Слепой мир (джен)

С высоты смотровой площадки Сухаревой башни, словно с высоты птичьего полёта, открывался вид на бескрайний ковёр крыш. Воздух пропитался ароматом сирени, а лёгкий ветерок доносил до слуха едва слышимый гул города, затерявшийся где-то внизу. Голуби, взмывающие ввысь, тянули взгляд к голубому небу. Такому высокому, бескрайнему, непостижимому.

Петя упёрся руками в балюстраду, которой была обнесена площадка, потянувшись выше, к облакам. От открывавшейся картины захватывало дух и приятно щемило в груди. Он с упоением вдыхал свежий весенний воздух и не мог надышаться. Тянуло не то петь, не то просто кричать от избытка чувств. Казалось, ничто не могло омрачить этот прекрасный вечер.

— Петя!

Юноша вздрогнул от неожиданности. Рука предательски соскользнула, и он отклонился назад, больно стукнувшись затылком при падении. Главное, что не вперёд. А то осталась бы от него одна лепёшка.

— Петя! — снова требовательно позвал звонкий девичий голосок. — Ты чего здесь разлёгся?

Марго нависла над ним, уперев руки в бока. Она недовольно хмурилась, как никогда напоминая отца. Только злость на её прекрасном личике вызывала больше умиление, чем страх, который одним своим взглядом внушал Яков Вилимович. У Пети по спине пробежали мурашки, когда он вспомнил строгое лицо учителя.

— Что молчишь? Язык прикусил?

— Отдохнуть прилёг, — просто ответил Петя, не став спорить.

И даже не соврал. Он совершенно выбился из сил, чувствуя себя так, словно его переехала телега. В последнее время Петя ощущал себя так всякий раз после непродолжительных занятий.

— Нашел время! — возмутилась Марго. — Тебе папенька что сказал? В магии практиковаться. А не ворон считать.

— Я всего на минутку, — обиженно протянул Петя, поднявшись. — А вы чего пришли? Никак соскучились? — он широко улыбнулся, заглянув Марго в глаза, но она возмущённо отвернулась, пряча румянец.

— Дурак! — она сложила руки на груди и вскинула подбородок. — Чем языком болтать, лучше помоги книгу с полки достать, пока Кубик библиотеку не уничтожил.

Возмутиться относительно наказа учителя он не успел. Словно в подтверждение её слов со стороны лестницы послышался грохот. Переглянувшись, они поспешили вернуться в учебную комнату, опасаясь за сохранность книг и самого Кубика.

— Ну где вы ходите? Я почти дотянулся! — радостно оповестил жестяной друг, стоило им показаться на входе.

Петя не сдержал удивлённо вздоха. Помещение выглядело так, словно по нему прошло стадо слонов. Книги усеяли пол, оставив свои привычные места; листы с записями разлетелись, и уже нельзя было угадать, откуда они выпали. Сам Кубик повис на книжной полке, почти под самым потолком.

— Их сиятельство вернётся, гневаться будет, — волшебный шар не упустил возможности вставить пять копеек, но был привычно проигнорирован.

Пока Марго заливисто смеялась, отпуская колкие фразы, Петя взобрался на лестницу. Когда после долгих часов занятий он не получил хоть какого-нибудь результата и решил ненадолго отлучиться, чтобы подышать свежим воздухом, Кубик с Марго вышивали крестиком. Или квадратиком. Зачем им внезапно понадобилась книга? Яков Вилимович ведь запретил её брать. И как можно было за такой короткий промежуток времени устроить беспорядок? Раздумывая об этом, Петя добрался до нужной полки и подхватил Кубика на руки.

— Петенька, — ласково позвала Марго, придерживая лестницу, — захвати ещё книжечку. Она там... Между арифметикой и толстой книгой с заклинаниями.

— Яков Вилимович велел...

— Я достану, — радостно перебил его Кубик, быстро схватив за корешок указанную книгу.

Любопытство взяло верх, и Петя, балансируя на тонкой ступеньке с Кубиком на плечах, открыл её.

— Это учебник этикета? — искренне изумился он, потеряв равновесие.

Глухой удар книги о пол заглушил вскрик Марго, попытавшейся удержать лестницу. Шар накрыл сферическую голову щупальцами. Кубик ухватился металлическими клешнями за Петину одежду, а Петя, взмахнув руками, словно птица, успел вцепиться в полку.

— Ты с дуба рухнул? — с волнением в голосе возмутилась Марго. — Немедленно спускайся, болван. Пока не убился.

— То залезь, то спустить. Вы бы определились, Марго, — вздохнул в ответ Петя, но всё же поспешил оказаться на твёрдой поверхности. — Зачем Якову Вилимовичу понадобилось учебник по этикету прятать? — он опустил Кубика и подал ей упавшую книгу.

— Папенька просил убраться на столе, а я забыла. Вот он в наказание и припрятал, — Марго звучала виновато и даже позволила себе на мгновение смущённо опустить глаза в пол.

— Гневаться их сиятельство будет, — наставительно заметил волшебный шар, и Кубик тут же накрыл его медным тазом:

— Не каркай, Сферический!

— Петенька, — свела брови домиком Марго и жалобно заглянула ему в глаза, — а Петенька. Мы с Кубиком совсем немного книжечку почитаем, а как папенька вернётся, ты ее обратно уберешь. Инно и не брали.

— Негоже это: учителя обманывать, — нахмурился юноша.

— Разве это обман? — хмыкнула Марго. — Ложь — это намеренное искажение истины. А мы просто ничего говорить не будем. Значит, и не обманем.

Петя собрался возразить. Даже рот открыл и наставительно поднял указательный палец, но устоять перед просящим взглядом не смог. Махнул рукой, не согласившись, но и не отказавшись. Марго радостно взвизгнула и, мимолётно сжав его в объятиях, забралась в кресло, подтянув к себе на колени Кубика. Раскрыла книгу и что-то негромко принялась объяснять другу. У Пети в груди мёдом разлилось тёплое чувство, возникавшее всякий раз, как Марго радовалась. Ему нравились все её улыбки. Даже саркастичные. Они заставляли его покрываться румянцем, над которым Яков Вилимович по-доброму посмеивался.

Ощутив внезапный прилив сил, он, словно окрылённый, вернулся к занятиям. Устроившись за столом, Петя открыл книгу и вновь прочитал о заклинании «Третьего Ока», которому его взялся учить Яков Вилимович. Бросив короткий взгляд на довольных Марго и Кубика, Петя сам не сдержал улыбки. Рады они, значит, рад и он. Даже вину на себя возьмёт, если учитель узнает о книге. Или Петя сам расскажет, не выдержав мук совести.

Он встряхнул головой, устремив взгляд на страницу. Ему нужно было сосредоточиться. Яков Вилимович, дав наставления, отбыл по срочным делам ещё два дня назад и по возвращении ждал от Пети результата, которого у него не было. Точнее, он так думал, потому что никаких чётких указаний учитель не давал. Даже самому себе Петя не признавался в том, что просто хочет заслужить похвалу. Юноша глубоко вдохнул и выдохнул, собираясь с мыслями. А еще не хотел разочаровывать учителя, возложившего на него надежды. И если быть честным, то даже боялся.

Петя был безмерно благодарен Якову Вилимовичу за вновь обретенное чувство семейного тепла. Иной раз он опасался даже сделать лишний вздох, чтобы случайно всё не испортить. Или не сдуть волшебный морок, окутавший его. Петя боялся, что в один миг хрупкое, как крыло бабочки, счастье расколется, вновь оставив его одного. Но он также понимал, что являлся для Брюса всего лишь учеником. Преемником знаний. А так как Яков Вилимович был человеком честным и благородным, он считал своим долгом так или иначе обеспечивать ученика, и ни о каком другом, тёплом, отношении к нему речи идти не могло.

Петя посмотрел в окно, за которым ворковали на ветке горлицы. Он был многим обязан Якову Вилимовичу, который после случившегося с Вьёлет Визардом взял его в ученики. Пете это до сих пор казалось волшебным сном. На каникулы он приезжал в поместье Брюса, часто оставался в башне, ходил с Марго на ярмарки. Яков Вилимович был очень добр, терпелив и относился к Пете ничуть не хуже, чем к собственной дочери. Иногда так и тянуло назвать его отцом, но Петя сам пугался собственных мыслей и как-то вечером даже стукнулся головой о стол, чтобы выбить из неё всякий вздор. Яков Вилимович, ставший невольным свидетелем этой сцены, отчего-то перепугался и лично решил убедиться в отсутствии шишки, которую он, по его мнению, должен был себе набить.

Его руки, такие большие и сильные, касались так мягко и бережно, что Петя почувствовал резкий приступ сожаления, когда учитель, убедившись в целости его бедовой головы, потрепал по волосам и отстранился. Марго звонко рассмеялась над чем-то сказанным Кубиком, и Петя вынырнул из своих мыслей. Он постучал себе по макушке, надеясь выбить все ненужные мысли, и плотно завязал платком глаза. Заклинание имело два свойства: позволяло видеть в темноте, как при дневном свете, и сквозь преграды. Петя уже научился смотреть ночью, а сквозь преграды никак не получалось. Стоило плотной темноте встать перед взором, он почувствовал себя неуютно. Другие органы чувств напряглись, и слух, казалось, улавливал даже шум крыльев горлиц за окном. Ища опору в пространстве, Петя вцепился в край стола, отчётливо ощущая шероховатость древесины. Он глубоко вдохнул и выдохнул, сосредоточившись на ощущениях внутри себя.

Петя представил, как в районе груди надувался шар. С каждым вдохом он насыщался энергией, разрастаясь всё больше и больше. Губы зашевелились, нашёптывая заученные слова. Нити энергии змейками расползались по всему телу, словно пуская разряды тока и вызывая щекотку. Сила призывно заколола кончики пальцев, и Петя невольно сцепил руки в замок, опасаясь, что она выйдет наружу. Он постарался закольцевать её внутри себя и насытить заветные слова.

— Магия — это работа сознанием, — раздались в голове наставления Якова Вилимовича. — Мы используем его как инструмент, чтобы материализовать то, что нам нужно. В этом и заключается магия.

Петя постарался сосредоточиться на воспоминаниях. Заставил глубокий и успокаивающий голос учителя звучать в сознании, направлять потоки энергии в нужное русло. Он уже чувствовал их. Робких и дрожащих, потому что Петя, как ни запрещал себе, продолжал глубоко в душе бояться. Не то неудачи, не то собственной силы. Она приятно жгла изнутри, казалось, нашёптывала о его могуществе, откровенно пьянила. Петя боялся искушения. Боялся стать похожим на Вьёлет Визарда.

Едва заметные пульсирующие ниточки очертаний окружающих предметов проступили сквозь плотную тьму повязки. Вопреки расползавшемуся внутри жару, тело пробил озноб. Ему с трудом удавалось удерживать действие заклинания: силы покидали его слишком быстро. Но это был хоть какой-то результат.

В дверь заколотили. Петя испуганно вздрогнул, мгновенно потеряв концентрацию, и поднял веки, встретившись с темнотой. Он скинул повязку, невольно зажмурившись от дневного света, больно резанувшего по глазам. Перед ним заплясали мушки, но Петя заставил себя вернуть предметам четкость.

— Может, посыльный? — наивно предположила Марго, неосознанно вжавшись в спинку кресла, и крепче прижала к себе Кубика.

Петя окинул её оценивающим взглядом. Она тоже насторожилась, хотя особых поводов для этого не было.

— Не будем открывать, как велел Яков Вилимович, — решил он. — Если это посыльный, он решит, что никого нет, и уйдет. Не шумите, — добавил Петя, и Марго согласно кивнула, на всякий случай зажав Кубику рот ладошкой.

Они затаились. Казалось, даже задержали дыхание, словно неизвестный за дверью мог услышать его. Никто из них не знал, чего именно испугался, но интуиция кричала об опасности. Предположения их подтвердились в тот момент, когда дверь внизу с оглушительным грохотом, очевидно, была сбита с петель. Тяжелые шаги раздались на лестнице, и Петя, чувствуя бешеные удары собственного сердца, закрыл собой подскочившую на ноги Марго.

— Может, это слон? — нервно хохотнул Кубик, притаившись за ногой Пети.

Вопрос остался проигнорирован. Слишком сильно необъяснимый страх сковал сознание и тело, чтобы воспринимать что-то кроме отдававшегося в ушах звука шагов. Петя чувствовал дрожь, охватившую Марго, и тщетно пытался скрыть собственную. Ноги словно онемели, отказываясь двигаться, и сразу стало ясно, что это был не страх, а колдовство. Вспомнив заклинание, Петя смог увидеть тонкие нити энергии, которые спеленали их. Скоропея была у Якова Вилимовича, поэтому он даже не стал пытаться снять чужое заклятие. Только зря потратит силы. Из орудий защиты у них остались лишь сабли и палаши, висевшие на стене. Совершенно бесполезные против колдуна.

— На башне же защита. Как он смог пройти? — на грани слышимости прошептала Марго, видимо, тоже осознав бедственность их положения.

Ответить Петя не успел. В комнату шагнул мужчина в расшитом золотыми нитями красном камзоле, помахивая тростью, блеснувшей рубиновым глазом. Тёмные волосы до плеч причудливо вились, почему-то напоминая змей. Незнакомец обжёг их презрительным взглядом, ясно дав понять, что они для него не больше, чем букашки. Жалкие и бесполезные. Марго испуганно вжала голову в плечи, опустив глаза и крепче сжав ткань Петиного кафтана. Больше пошевелиться она не могла. Казалось, даже дышать с каждой минутой становилось труднее. Петя, наоборот, впился в колдуна пронзительным взглядом, показывая, что просто не сдастся. Незнакомец только насмешливо фыркнул.

— Ты кто такой? — первым нарушил тишину Кубик, вскочив перед ними, и нахально уставился на колдуна. Тот иронично вскинул бровь, но более никаких эмоций не выказал.

— Граф Огюст Сен-Моран, — соизволил представиться он так, словно делал им одолжение, и окинул кабинет незаинтересованным взглядом.

— Что вам нужно? — нахмурившись, выпалил Петя, не сводя с колдуна напряжённого взгляда.

Он понимал, что тот пришёл не с добрыми намерениями, а значит, нужно попытаться обезопасить хотя бы Марго. Яков Вилимович доверил ему самое дорогое — дочь. И Петя не имел права его подвести. А ещё он знал, что сам не переживёт, если с Марго что-то случится. Без скоропеи Петя был почти бессилен. Но как-то Яков Вилимович разрушил заклинание, не прибегая к помощи магического артефакта. Петя, ставший невольным свидетелем этого, оказался так восхищён, что отложил в памяти каждое слово, каждое мимолётное движение, сделанное учителем. И сейчас пытался совершить невозможное: мысленно порвать обездвижившие их нити. Было глупо думать, что граф не заметит таких наглых и грубых действий, но попытаться стоило. И Петя даже смог нащупать невидимые путы, когда Сен-Моран внезапно заговорил:

— Хотел узнать, понравилось ли Брюсу у меня в гостях, — язвительно протянул он, растянув губы в едкой ухмылке и в упор посмотрев на них. Петя почувствовал, как встали дыбом волосы, но медленно прожигать нити не перестал. — Только беда в том, что его никто не приглашал!

Марго пискнула и зажмурилась, когда почти нечеловеческий рык эхом разнёсся по коридорам башни, и громыхнула по деревянному полу трость, грозясь его проломить. Петя чудом не потерял ощущение струны меж пальцев, которую он старательно истощал собственной силой.

— Ему также не позволялось трогать моих зверушек, — значительно сдержаннее продолжил граф, но с лица его не сходила кровожадная гримаса. — Мне бы хотелось побеседовать с их сиятельством графом Брюсом и разрешить это досадное недоразумение, — голос опасно понизился, и граф Сен-Моран блеснул своим оскалом прямо перед их лицами.

— Папеньки нет дома, — срывающимся от страха голосом пролепетала Марго, — зайдите через несколько дней. Возможно, застанете его.

Граф Сен-Моран недоуменно изогнул бровь, а потом театрально рассмеялся, запрокинув голову. Волны волос его от этого забавно дёргались. Нельзя было понять, настоящий ли это смех или он просто играл с ними в «кошки-мышки», но Петя мысленно хвалил Марго, удачно тянувшую так необходимое ему время, и молился Богу, чтобы у него всё получилось. Пусть граф потешается. Желательно как можно дольше.

— Ваш папенька меня ждать не стал. Вломился без предупреждения. Запер двери, покалечил зверушек, — колдун скривился от воспоминаний. — Но он отдаст мне ключ, если захочет вернуть своих зверушек в целости и сохранности. Сен-Моран вновь оскалился и недобро посмотрел на них. Когда улыбка исчезла, его бледное, как у мертвеца, лицо стало ещё страшнее. Петя сдержался, чтобы не вздрогнуть и не отвести собственного взгляда. Но горло внезапно сдавило невидимой силой, перекрыв дыхание, и на некоторое время перед глазами все помутнело.

— Ты что творишь? — завопил молчавший до этого Кубик и внезапно прыгнул с книжной полки прямо на голову графу, остервенело вцепившись ему в волосы. — Получишь сейчас, слон недоделанный!

— Молодец, Кубик! — воскликнула Марго. — Так его!

Пока Сен-Моран выпендривался, Кубик, как и Петя, времени зря не терял. Пользуясь тем, что про него забыли, он забрался повыше, чтобы в необходимый момент иметь возможность атаковать и выиграть друзьям время для побега. Петя временами поражался его находчивости и смелости. У Кубика не было выдающегося ума или силы, но у него была душа. Чистая и искренняя. А это важнее всего.

— Ах ты! Железка! — рычал граф, беспокойно мечась по комнате в попытках избавиться от клешней, тянувших его за кудри.

Кубик откровенно веселился, изображая скакуна на лошади и не собираясь слезать. Он хохотал, дёргал пряди и кричал: «Но, лошадка!» У колдуна от напряжения даже выступил пот и порозовело белое лицо, а на макушке обещала появиться шишка, потому что сбить Кубика собственной тростью не вышло. Петя успел разделаться с последними нитями как раз вовремя: Сен-Моран, наконец, избавился от «надоедливой жестяной банки» с помощью магии. Кубик под громкий вскрик Марго врезался в стену и рассыпался на запчасти. Граф, обнаружив, что они смогли освободиться, пришёл в ещё большее бешенство.

Петя не уловил это в его поведении, а почувствовал. И этой безумной волны опасности, на миг окатившей его с головой, хватило, чтобы крикнуть Марго: «Беги!» и с голыми руками броситься на графа, надеясь дать ей время уйти. Очередной вскрик Марго огласил башню, заставив Петю прийти в себя. Первым, что он почувствовал, была охватившая тело боль. Почти животный инстинкт защищать вынудил его открыть глаза, и Петя обнаружил себя лежащим у стены в ворохе книг. Любое движение походило на пытку. Казалось, что все кости были сломаны, ограничивая движения.

— Не подходи! — истерично взвизгнула Марго, и Петя сквозь пелену перед глазами увидел, как она отползала от Сен-Морана, параллельно отбиваясь попадавшими под руку вещами.

Вспыхнувший гнев затмил боль, позволив медленно подняться. В сознании прозвучал голос Якова Вилимовича, который как-то сказал: «В первую очередь силу должно черпать в себе самом». Это наставление способствовало внезапному духовному подъему, и Петя, цепляясь за стену, встал на ноги. Сен-Моран уже преодолел сопротивление Марго и схватил её за руку, очевидно, собираясь уйти в волшебный мир. Петя отдалённо подумал о том, почему граф не использовал портал раньше, пока не вспомнил, что защита на башне не пустила бы магическое вторжение снаружи. Но войти через дверь колдуну ничего не помешало.

Сознание всё ещё было затуманено, поэтому соображал Петя плохо. Действовал на инстинктах. Злость кипела в нём, бурлила, почти выплёскивалась из краёв его внутреннего котла. О том, что величайшим врагом магии является импульсивный человек, он помнил, но подчинить духу эту часть своего существа не мог. Им двигало лишь одно желание — защитить Марго. Любой ценой. Оно затмило здравый смысл, и даже привычный страх собственной силы не смог пробиться к нему.

Заклинаний он почти не знал, а воспользоваться магией интуитивно мешало отсутствие скоропеи, поэтому в ход пошли привычные и известные людям методы. От его удара о стену упали не только книги, но и оружие, висевшее там же. Ближе всего оказалась рукоять сабли, которую Петя усилием воли заставил себя сжать в руке. Тело слушалось плохо, словно принадлежало не ему, но он старательно игнорировал этот факт, сосредоточившись на эмоциях. Краем сознания Петя понимал, что до сих пор держится только благодаря им.

Казалось, что время текло медленно, как улитка, но на самом деле всё случилось за считанные мгновения. Замахнувшись саблей, Петя отчаянно рванул наперерез Сен-Морану и не просто сумел застать его врасплох, но и ранить. Остриё полоснуло вдоль плеча, оставив слабую рану и заставив выпустить из хватки Марго.

— Щенок! — прорычал граф, зажав рану, и Петя почувствовал, как невидимая сила буквально вдавила его в пол, не позволяя шевелиться.

Оглушительно закричала Марго и, глотая слёзы, бросилась на Сен-Морана, в бессилии заколотив его кулачками. Петя хотел снова приказать ей бежать, но не мог даже вдохнуть. Граф даже не обратил на неё внимания, отмахнувшись, как от надоедливой мухи. Невидимая сила отбросила Марго в сторону, к счастью, не слишком сильно: она не потеряла сознание. Но так и осталась лежать на полу безвольной куклой, тихо рыдая. Сил, чтобы подняться, у неё не осталось. От этой сцены Петю накрыла очередная вспышка ярости, граничившая с ненавистью. И этого эмоционального всплеска почти хватило, чтобы вновь оказать сопротивление, когда Сен-Моран взмахнул здоровой рукой, и незримая сила резко вздёрнула Петю, заставив зависнуть на уровне лица графа.

— Невоспитанные у Брюса зверушки, — злобно оскалившись, прорычал он и заглянул Пете в глаза. — Раз он не научил тебя, что бросать вызов тому, кто сильнее тебя, безрассудно, это сделаю я.

Волна чужой силы прошибла до самых костей, и его словно начали выворачивать наизнанку. Но из-за давления на шею Петя даже не смог вскрикнуть от боли. Взгляд Сен-Морана внезапно показался ему резким и острым, как нож. Смотреть ему в глаза стало физически больно, но Петя с ужасом осознал, что не может отвернуться или зажмуриться. Он остервенело забился в хватке, как птаха, тщетно пытаясь высвободиться. Граф безумно рассмеялся, и его дьявольский смех загремел со всех сторон, пробиваясь в самое сознание. Отчаянный крик Марго стал последним, что услышал Петя, прежде чем окружающий мир померк.

В себя Петя пришёл резко. Будто кто-то бесцеремонно выдернул его из небытия. Сначала пришла боль. Она обрушилась на него подобно камнепаду: удары приходились на отдельные части тела, пока не слились в одну сплошную тупую боль. Поверхность, на которой он лежал, была твёрдой и холодной. Что-то острое неприятно упиралось в лопатку, и Петя был вынужден пошевелиться, чтобы избавиться хотя бы от одного неприятного ощущения. Одновременно с этим движением накрыли воспоминания, и он сел одним рывком, чувствуя, как медленно охватывает паника. Перед глазами всё ещё стояла плотная темнота, и как Петя не моргал, ничего увидеть не смог. Разве может где-то быть настолько непроглядная тьма?

— Марго? — попытался позвать он, но вышел только непонятный хрип.

Горло саднило и неприятно ныло. Страх скользкой змеёй парализовал, подобно яду. Петя судорожно втянул носом воздух, пытаясь восстановить сбившееся дыхание и не дать панике окончательно себя захватить. Больше кричать он не стал, решив попытаться выяснить, где находился, на ощупь. Петя осторожно обвёл ладонями пространство вокруг, наткнувшись на неровный каменный пол. Не зная точной высоты потолка, подниматься на ноги Петя не стал, встав на четвереньки. Он дополз до ближайшей стены. Она была влажной, местами покрытой мягким мхом и глубокими трещинами, напоминавшими морщины на лице древнего старца. Пришедшая на ум догадка ужаснула.

— Здесь кто-нибудь есть?

Голос эхом отразился от стен, подтвердив её.

— Марго? Марго, отзовитесь?

Успокоить панику во второй раз было труднее. Дыхание сбилось, и Пете мерещилось, что его вновь душат невидимые руки Сен-Морана, но сознание он, вопреки собственным ожиданиям, не потерял. Упёрся рукой в шершавую стену, пытаясь взять контроль над сознанием. Мысли о Марго позволили немного прийти в себя. Ему нужно было срочно найти её, если она была в этой же пещере. Борясь с внутренним ужасом, Петя попытался воспользоваться заклинанием «Третьего Ока», чтобы пробиться сквозь темноту, но как он ни бился, а дрожащее очертания окружающей обстановки не проявилось. Либо пространство вокруг было заколдовано и не допускало магического вмешательства, либо... Петя боялся даже думать об этом, но всё указывало на то, что он просто ослеп. Заклинание не поможет ему, потому что преградой было не чужое волшебство, а в принципе отсутствие зрения.

Осознание так сильно ударило по его духу, что Петя на мгновение почувствовал, как у него опустились руки. Минутная слабость, которую он заставил себя побороть. Ему нужно выбраться и убедиться, что с Марго всё в порядке. Времени жалеть себя у него не было. Успокоившись настолько, насколько это вообще было возможно в сложившейся ситуации, Петя попытался найти выход хотя бы из грота, в котором находился. И, двигаясь вдоль стены, ему даже удалось это сделать. Покинув один грот через широкий проход, Петя обнаружил ещё один. Он был узким и склизким, словно покрытым какой-то жижей, поэтому ему удалось достаточно легко протиснуться по нему и наткнуться на тупик. Потом ещё один. И ещё. Петя потерял счёт тоннелям, бездумно блуждая кругами. Один. В полной тишине. Ничего вокруг не издавало звуков. Даже подводных источников в пещере не было, а пить хотелось сильно. Всё тело болело, замедляя движения, и отказывались держать ноги. Петя постоянно спотыкался и запинался, пока окончательно не упал без сил. Тело отказывалось двигаться, но внутри Петя отчаянно протестовал. Стиснув до скрипа зубы, он боролся с самим собой, пытаясь встать. Руки бессмысленно шарили по каменному полу, и ладони усеяли мелкие противные царапины. Магия внутри отзывалась на эмоции, пульсировала, напоминая, что готова помочь. И Петя поддался. Нити энергии сплелись в плотный клубок в районе груди. Он рос, питаемый искрами ненависти к Сен-Морану, нагревался, почти раскалялся, словно мог выжечь его изнутри. Петя дождался, когда жар станет совсем невыносим, и выпустил сгусток в ближайшую стену.

Пещера содрогнулась от удара. Его засыпало каменной крошкой, и Петя успел пожалеть о собственной импульсивности. Он с трудом подполз к стене, пошатываясь, поднялся на ноги, ощупывая причинённый ей ущерб, и волна отчаянья захлестнула его с головой. Жалкая вмятина, не приблизившая его к выходу. Петя сжал кулаки, чувствуя отрезвляющую боль израненных ладоней. Под кожей, видимо, застряли каменные осколки, но он испытывал почти садистское удовольствие от их покалывания. Кулак ударил в стену. Ещё раз. Костяшки в кровь. Сбить до самого мяса. В месиво, в крошево. Уже не важно. Разжечь внутри эмоции. Превратить их в оружие. Он уже не чувствовал боли. Она слилась в одно сплошное ощущение, больше не воспринимаясь мозгом. Петя желал лишь одного: выбраться и найти Марго. Он был так сосредоточен, что не услышал знакомый злорадный смех, донёсшийся словно со всех сторон.

— Как же благородно. Глупо, но благородно. Вижу ученика Брюса, — язвительно протянул Сен-Моран, остановившись, по ощущениям Пети, в паре шагов от него.

Он успел только подумать о том, чтобы напасть, а невидимая сила уже сдавила шею, подвесив его в воздухе.

— Даже не думай, щенок, — прорычал Сен-Моран, и насмешка в его голосе мгновенно сменилась опасной злостью, но он быстро вернул над собой контроль. — Зря стараешься. Тебе не выбраться отсюда. Тем более в таком состоянии.

— Их сиятельства придут за мной, — настойчиво прохрипел Петя, честно пытаясь оставаться в сознании. Искренний хохот Сен-Морана больно ударил по ушам и душе.

— Бедный, бедный мальчик, — притворно ласково протянул он, прерываясь на смех, и потрепал по щеке, отчего Петю чуть не вывернуло наизнанку. — Такой доверчивый, что мне тебя даже жаль. Но кто-то должен сказать тебе правду.

Петя не видел его лица, но в голосе его не было и намёка на насмешку. Сен-Моран говорил серьёзно, и от этого у него внутри всё стянуло в тугой узел.

— Сирота вроде тебя Брюсу без надобности. Я бросил тебя здесь, надеясь заманить его в ловушку, но прошло уже два дня, а Брюс так и не появился. Надо было всё же брать девчонку. За ней бы он явился как миленький. Ты же, — граф с притворной лаской погладил его по голове, заставив Петю дёрнуться от отвращения, — всего лишь ученик колдуна. Брюс найдёт себе нового, если пожелает. Но что-то мне подсказывает, он рад был избавиться от лишнего рта, поэтому я даже оказал ему услугу.

Сен-Моран противно захихикал, вызвав новую волну ненависти, но выжать из неё энергии Петя был уже не в силах.

— Ты лжёшь!

— Зачем мне это? Ты бесполезен. Считай это жестом доброй воли. Я лишил тебя зрения, но при этом открыл глаза. Как иронично, — засмеялся он над собственной шуткой. — К тому же, ты сам знаешь, что я говорю правду. Можешь продолжать свои жалкие попытки. За ними забавно наблюдать. Но знай, Петя, что теперь ты — вечный пленник моих пещер. Корм для зверушек.

Сен-Моран исчез так же внезапно, как и появился, будто растворившись в собственном хохоте. Если бы не саднящее горло, Петя принял его за галлюцинацию. Он пытался заставить себя не верить. Не мог граф говорить правду. Но его слова, эхом отдававшиеся в голове, так точно совпадали с его собственными мыслями, что сомнений не осталось. Силы покинули его так стремительно, что Петя просто упал на пол безвольной куклой. Ему не выбраться отсюда. И никто не придет его спасать. Холод каменного пола бегал по нему мурашками, медленно пробираясь под кожу: в самое сердце. Ноги и руки успели замёрзнуть, и Петя уже не чувствовал их. Он вообще не ощущал ничего, кроме всепоглощающей пустоты.

Ни обиды, ни ненависти к Брюсу Петя не испытывал. Как он мог? Яков Вилимович подарил ему утерянное когда-то ощущение семейного тепла, дал почувствовать себя любимым и нужным. И пусть всё было лишь иллюзией, Петя всё равно был ему благодарен за эти моменты. В душе он и сам знал, что сиротка и вправду был не нужен такому человеку, как Яков Вилимович. Просто у учителя большое и доброе сердце. Он дал ему шанс.

Острая боль пронзила сердце, заставив Петю буквально задохнуться. Слёзы водопадом хлынули из глаз, обжигая ледяные щёки. Крик отчаянья и безысходности вырвался из груди, эхом разлетевшись по пещере. Больно. Очень больно, когда от души отрывают кусок. Словно собака, вцепившаяся острыми клыками в мясо, рвёт его на части, терзает. И хочется, чтобы всё прекратилось. Исчезло. Оборвалось. Может, даже вместе с жизнью, чтобы больше не чувствовать. Умирать Петя не хотел. Он любил эту жизнь со всеми радостями и невзгодами, но смысл в ней пропал так внезапно, что

Петя оказался просто не готов.

Он слышал нарастающий вокруг шорох.

— Петя? — голос громом отдался в стенах пещеры.

Юноша резко распахнул глаза, не сразу сообразив, почему перед ними плотная темнота. Он решил, что потерял сознание, и ему померещился голос учителя. Петя невольно всхлипнул, когда заледеневшее воспоминание острой иглой вошло в уже почти остывшее сердце.

— Петя?

Он вздрогнул.

— Ваше сиятельство? — дрожащим шёпотом инстинктивно отозвался юноша, не веря своим ушам.

Петя подумал о том, что даже будь голос учителя реальным, тот не услышит его, а на большее у него не было сил. Шаги, приближавшиеся к нему, заставили усомниться в собственном здравомыслии.

— Петя! Мальчик мой!

Учитель, замерший неподалёку, звучал обеспокоенно, но облегчение человека, сбросившего с плеч тяжёлый валун, давивший его к земле, пробилось едва заметной интонацией.

— Яков Вилимович? — на грани слышимости прошептал Петя, тщетно попытавшись хотя бы повернуть голову на звук.

— Это правда вы?

— Правда, — подтвердил учитель, попытавшись добавить в голос смешок, но тот вышел слишком напряжённым. — Нет, не двигайся.

Петя почувствовал, как что-то холодное и противное коснулось его ладони, заставив вздрогнуть.

— Яков Вилимович, — испуганный вздох эхом отдался от стен. Петя удержался от позорного вскрика только потому, что у него не было на это сил.

— Всё хорошо. Оставайся на месте.

Спокойный, но властный голос учителя не оставил места неповиновению. Петя судорожно вздохнул, пытаясь усмирить взволнованное сердце, удары которого, казалось, было слышно по всей пещере. Он кожей чувствовал, как нечто копошится вокруг него.

— Кто это? — испуганно пробормотал Петя, с трудом сев и прижав руки к груди.

— Ничего не бойся, — приказал Яков Вилимович.

Сказать было легче, чем сделать. Раздались неразборчивые шорохи, шипение, едва слышимый звук рассекаемого саблей воздуха. Слух обострился. Петя позорно сжался, стараясь казаться меньше. Пространство вокруг него скреблось, копошилось, царапало кожу тысячами маленьких лапок. И чем дольше это продолжалось, тем скорее Петя понимал, о каких зверушках говорил Сен-Моран. Многоножки. Он видел их в книге Якова Вилимовича, когда заглянул в кабинет, но учителя не застал. Увесистый фолиант неловко громоздился на столе, привлекая к себе внимание габаритами и раскрытыми страницами, на которых змеями извивались незнакомые, но понятные Пете буквы. Зачарованный текст не спас тайные знания от юного колдуна и его неуёмного любопытства.

Черные, как ночь, кривые и нескладные, слепленные из самой тьмы и кусков падали. Вокруг него ползали эти отвратительные создания, касались его своими холодными хитиновыми телами, щёлкали ядовитыми коготками. Он — добыча. Один укус, и его парализованное тело станет обедом для пещерных тварей, как и предрекал Сен-Моран.

— Петя, немедленно уходи! — приказал Яков Вилимович. — Скоропея тебя выведет. Возвращайся в башню.

Он почувствовал, как скользнула на запястье родная змейка. Знакомое чувство воодушевления, какое охватывало его всякий раз, когда собственная его магия отзывалась на магию артефакта, дрожью пробежало вдоль позвоночника, и не так сильно стало ломить тело.

— Петр! — сквозь металлический лязг рявкнул Яков Вилимович. — Ослушания не потерплю! Высеку! Убирайся немедля!

Брюс и не подозревал, насколько эффективна оказалась его напускная строгость. Не знал, как сильно ученик боялся его гнева, его разочарования. Петя мгновенно сорвался с места, ведомый Скоропеей в кромешной темноте. Пространство вокруг отвратительно шуршало, скреблось, шевелилось, плотно укрытое хитиновыми тварями, укрывшими собой каменные стены.

Напряжённый до предела тем, чтобы не упускать магический след скоропеи и не спотыкаться на каждом шагу, измотанный борьбой с всепоглощающим ужасом, Петя уловил то, что не мог услышать Яков Вилимович, разящий многоногих чудищ, с невообразимой для их габаритов ловкостью бросавшихся на него: почти неразличимый хлопок, с которым сопровождалось закрытие портала. Сен-Моран был где-то рядом. Петя не мог видеть его, но в отсутствие зрения усилились другие органы чувств. Он кожей ощущал присутствие темного мага, слышал тихую, словно кошачью, поступь, даже каблуки туфель не стучали по каменному полу, нос его улавливал тонкий запах металла. Ледяной страх сковал тело, и испуганной птицей замерло в груди сердце. Петя резко затормозил, чуть не упав. Страх за жизнь Якова Вилимовича пересилил страх его гнева. Он не заметил, как ладно легли на язык заученные слова заклинания, и не задумался, как смог так четко видеть наступление Сен-Морана, замахивавшегося саблей за спиной его учителя. Чистая ненависть разрослась в нем деревом, и кончики пальцев, казалось, окрасились ей, когда из них вылетели огненные искры, выбив оружие из рук колдуна.

— Яков Вилимович, берегитесь!

Из всех своих птичьих сил Петя с диким воплем бросился на мага, навалившись всем телом, прижал к полу, словно взбесившийся зверёк, и с удовольствием бы укусил его, но посчитал это ниже своего достоинства. Он сделал ровно противоположное тому, что приказал учитель, и думал о том, что Сен-Моран всё же прав. Петя не достоин быть учеником Якова Вилимовича.

— Гадкий щенок, — выплюнул Сен-Моран, и в этот раз уже реальные руки сжали его тонкую шею, перекрыв кислород. — Нашел, кого защищать! Брюсу плевать на тебя. Ты умрёшь зазря, глупое дитя.

— Яков Вилимович великий человек, — прохрипел Петя, отчаянно вцепившись в широкие ладони, тщетно пытаясь выбраться из силков, — он так много сделал для меня, что и умереть за него не жаль.

Внезапно гулкое эхо удара, глухое и страшное, отскочило от стен пещеры, и хватка на шее Пети ослабла. Пальцы Сен-Морана разжались. Петя рухнул на камень, хрипя и давясь долгожданным воздухом. Концентрация пропала, а вместе с ней рассеялось и заклинание. Мир снова обратился непроглядной тьмой. Зато звуки будто взорвались вокруг, оглушив на несколько мгновений, прежде чем Петя различил задушенный хрип Сен-Морана и ровный, вкрадчивый голос Якова Вилимовича, врезавшийся прямо в сознание и замораживающий сердце. Он не видел учителя, не сразу разобрал слова, но интонация и тембр говорили сами за себя, буквально кричали о том, что колдун в ярости. Испугавшись, словно младенец, Петя инстинктивно забился в первую попавшуюся щель, затаив дыхание. Сердце колотилось так сильно, что грозилось вот-вот замереть навсегда.

Тем временем твердые, как сталь, пальцы Якова Вилимовича сжимали горло самого Сен-Морана, вдавив того в каменную стену. В мерцающем свете Скоропеи Брюс походил на высеченного из камня голема. Безжалостного и беспощадного, призванного только для того, чтобы исполнить свой долг. Лицо его застыло ужасной маской, потеряло эмоции, и только глаза горели истинной ненавистью, на которую, казалось, не мог быть способен светлый колдун. Огюст знал, что Брюс был весьма великодушен к своим врагам, но в этот момент видел в его глазах свою погибель. Он перешёл черту, покусился на самое дорогое, что имел Чародей равновесия: детей.

Забери Сен-Моран девчонку, Брюс даже церемониться бы не стал. Смёл не только пещеру со зверушками, а уничтожил бы весь его жалкий мирок. Каким же идиотом он был, когда помыслил, что может бросить вызов Брюсу. Многоножки кружили вокруг, клацали ядовитыми жвалами, обеспокоенно скребли лапками по стенам, но ни к ним, ни к мальчишке не приближались, напуганные силой Брюса. Прикажи Сен-Моран им напасть, они бы незамедлительно бросились, только для этого сам он должен был перестать трястись, точно заяц.

— Привязанность и сентиментальность твои — слабости, Брюс? — вопреки страху и здравому смыслу злорадствовал Огюст, оскалившись, точно гиена. — Не боишься, что однажды они погубят тебя?

Он так просто не сдастся. Кем Брюс себя возомнил, чтобы так нагло врываться в его мир, запирать его многоножек, его творения, всего лишь кормившихся в других измерениях. Кто давал ему право так с ним обращаться? Ведь Сен-Моран был справедлив, когда забрал мальчишку, намереваясь обменять его на свободу своих питомцев. Подумаешь, на людей нападали. Им надо чем-то питаться. А человеческий страх — настоящий деликатес. Многоножки, отзываясь на волю хозяина, снова зашевелились, поползли из щелей, с потолка, сгущаясь в живую, шелестящую стену позади Пети. Мальчишка довольно смел, им не удастся вдоволь насладиться его ужасом, но он обессилен и слеп, а значит, защититься не сможет.

— Отпусти моих созданий! Сними печать! И я, быть может, позволю твоему щенку уползти живым.

Если Сен-Моран ожидал, что Брюс впадет в неистовство и хотя бы на мгновение потеряет бдительность, чтобы суметь высвободиться, то он просчитался. Яков Вилимович даже не пошевелился. Просто поднял руку, и пространство за ним сжалось, смялось, как лист бумаги. Многоножки, окружившие Петю, буквально растворились вслед за разорвавшейся с визгом материей.

— Неприятно, — голос Брюса был спокоен, — когда твоего воспитанника душат у тебя за спиной. Это признак плохого тона, Сен-Моран.

— Неприятно, когда всякие белые маги без приглашения лезут в твой дом и устанавливают там свои порядки, — прорычал Огюст.

И в следующую секунду пожалел об этом, разом растеряв весь запал, когда в глазах Брюса, холодных, словно лёд, он увидел не просто вспышку ненависти. Бесконечность. Бесконечную, неумолимую решимость. Неожиданная волна силы прокатилась по пещере, казалось, буквально выбив из него дух.

— Слушай, погань, — негромко произнёс Яков Вилимович, и Огюст исступлённо забился в его хватке, чувствуя, что широкая ладонь на горле с каждой секундой сжимается всё сильнее, — и внемли. Слова мои в башку свою бестолковую вбей, пока я сам этого не сделал. Ежели ещё раз на дитя моё покуситься посмеешь... Ежели хоть тень твоя, хоть мысль коснётся их... Нет, я не убью тебя, Сен-Моран. Смерть — это милосердие. Я заставлю тебя страдать. Отниму то, что так дорого твоему сердцу: силу. Заточу в этой пещере вместе с приспешниками твоими. Оторву от самой тени, из которой энергию черпаешь. Ты будешь жаждать забвения, как путник в пустыне жаждет воду. И не получишь его. Никогда. Брюс отпустил его, и Сен-Моран осел на пол, привалившись к стене, точно кукла. Почти бессознательное тело сразу же окружили омерзительные твари, тем не менее питавшие искреннюю привязанность к своему создателю.

— Этот бой за тобой, Брюс, — прохрипел вслед тёмный колдун, пронзив его злобным взглядом. — Но мы ещё встретимся.

— Молись всем тёмным силам, которым ты служишь, чтобы больше не встречаться со мной, — бросил он. — В следующий раз я не буду к тебе столь милостив.

Он не слушал проклятия, которые бросил ему в спину тёмный колдун, прежде чем разогнать своих тварей и исчезнуть, Яков Вилимович искал Петю. Тот сидел, забившись в каменную нишу, казалось, даже боясь вздохнуть. Брюс опустился на одно колено и заглянул внутрь, развеяв темноту светом Скоропеи.

— Всё закончилось, можешь выбираться, — позвал он, но Петя, к его удивлению, только сильнее вжался в стену. — Пётр, это я, — снова попытался Яков Вилимович, что, казалось, напугало мальчика ещё больше.

— Ваше сиятельство, покорно прошу п-простить меня, — внезапно залепетал Петя хриплым дрожащим голосом. — Я не хотел ослушаться, право слово, но Сен-Моран собирался напасть со спины, и я... Я так испугался за вас, что не смог простой сбежать, — он не удержался от позорного всхлипа, и первая горькая слеза скатилась по щеке.

— Полноте, Петя, я не сержусь, — изумился Брюс, совершенно не понимая, что творилось с учеником.

Тот был совсем ещё ребёнком, и пусть держался молодцом, случившееся не могло не оставить свой отпечаток. Возможно, Петя просто испугался. Он собирался было опустить руку мальчику на плечо, дабы успокоить, но тот неожиданно отпрянул в ожидании удара, приложившись затылком об острые камни, и ему пришлось отступить. Предположение о том, что происходило в голове ребенка, наконец, дозрело и до его сознания, поразив до глубины души.

— Петя, да разве я бил тебя когда?

Ответа не последовало, и Якову Вилимовичу пришлось сменить тактику. Он, конечно, знал о чересчур уж трепетном отношении ученика к собственной персоне, но даже и не представлял, как сильно, оказывается, зависим Петя от его слова. Бедный мальчик, осиротевший по воле злого рока, долгое время был лишён простого семейного счастья, а когда судьба смилостивилась, то пристроила его к Брюсу, не шибко умевшему общаться с детьми помимо родной дочери. Он знал, что Петя ощущал себя пятым колесом у телеги, боялся лишний раз чихнуть, чтобы не вылететь пинком под зад из Башни, и вообще крайне осторожничал в его присутствии, словно Яков монстром каким был. Только правда заключалась в том, что Брюс не собирался Петю прогонять. Ни за чих, ни за сломанные магические артефакты, ни за ослушание, ни за ложь. Он прикипел к нему, как к сыну, и просто не знал, как ещё подступиться, чтобы мальчик перестал дрожать в его присутствии.

— Голубчик, что же ты? — Брюс смягчил голос, какой использовал, чтобы успокоить Марго. — Испугал я тебя? Не глупи, вылезай, чай, не обижу. Маргоша, наверное, извелась вся, ожидая нас.

— Вы не сердитесь на меня? — с ноткой сомнения уточнил Петя, устремив на него рассеянный взгляд побелевших глаз. Он едва ли знал, где находится лицо учителя, и ориентировался на слух, но довольно точно определил направление.

— Сержусь, — коротко улыбнулся Брюс и всё аккуратно ухватил его за руку, вытащив из укрытия. — За ослушание — сержусь. За глупость — тоже. А за то, что меня защищал, благодарен. Только не делай так больше. Коли повелеваю уйти — уходи. Силы моей хватит, а вот душевного покоя — нет, коли ученик мой под ударом.

Он потрепал замершего перед ним Петю по спутанным волосам и, не сдержав чувств, порывисто заключил в объятия. Облегчённый вздох против воли вырвался из груди. Ослабла внутри пружина, натянувшаяся, когда по возвращении Брюс обнаружил в доме погром и зарёванную дочь. Его едва не хватил удар. А потом в груди заклокотала такая злоба, что пришлось приложить немалые усилия, дабы сдержать себя в руках и успокоить Марго, никак не перестававшую лить слёзы по «Петеньке». И пары часов не прошло, как Брюс отправился в междумирье, облюбованное Сен-Мораном. Скоропея безошибочно указывала путь к юному колдуну.

— Напугал ты меня, Петя.

— Простите, — он был готов расплакаться от облегчения, прижимаясь к твёрдой ткани такого родного учительского кафтана.

— Ты ни в чём не виноват.

— Я думал, вы не придёте за мной.

Удивлённый, Брюс взял его за плечи, слегка отстранив от себя, и попытался заглянуть в глаза, но вовремя себя осадил и просто заговорил:

— Это тебе Сен-Моран сказал? И ты повёлся на такую откровенную глупость, Петя? Али ты мысль допускал, что он может быть прав?

Петя не ответил, по привычке стыдливо склонив голову, что было яснее любых слов.

— Господи, мальчик мой! — он с толикой отчаяния вновь прижал его к себе. — Ну как ты мог ему поверить? Я люблю тебя, слышишь? Как сына люблю! Я никогда тебя не брошу, обязательно приду на помощь.

— Я тоже люблю вас, ваше сиятельство, — пробормотал Петя, вжимаясь лицом в плечо учителя.

— Никогда не верь всяким подлецам. Они всегда пытаются ослабить твой дух. Ты — мой ученик. Я взял тебя под своё крыло. Значит, отвечаю за тебя перед Господом и перед Государем. Обидеть тебя — всё равно что обидеть меня. А обижать меня, как ты сегодня видел, — занятие не из разумных.

Взмыла вверх светящимся обручем Скоропея, Брюс крепче обхватил ученика, и в следующее мгновение они уже стояли посреди комнаты Сухаревой башни, а на них с радостным визгом повисли Марго и Кубик.

— Петенька, родной! — пронзительный, сдавленный от ужаса крик Марго разрезал тишину, и в следующую секунду Петя был стиснут в объятиях так, что хрустнули рёбра. — Дурак! Напугал меня! Теперь ты должен мне два платья!

— Оба без перьев? — улыбнулся Петя, на ощупь найдя ее плечи, чтобы обнять в ответ, и спросил уже серьезно: — Как вы? Сильно ушиблись?

— В порядке я, — шмыгнула носом Марго. — Ты сам как?

— Он в порядке, — тихо сказал Яков Вилимович, и голос его приятно обволакивал, словно пуховое одеяло. — Цел. По большей части.

— Папенька, о чем ты? — Марго оторвалась от Пети, её глаза, полные слёз, вопросительно посмотрели сначала на него, а потом снова на бледное, испачканное лицо Пети. Она заметила остекленевший, невидящий взгляд и не смогла сдержать испуганного вскрика: — Как же? Петенька?

— Всё поправимо, — успокоил Яков Вилимович и в эмоциональном порыве сгреб их в объятия.

Ночь укрыла округу, заняли свои места постовые, зажгли в Сухаревой башне свечи. С одной из таких Яков Вилимович замер у приоткрытой двери, побоявшись потревожить идиллию. Петя лежал на своей кровати, пристроив голову у Марго на коленях и слепо уставившись в пространство перед собой, сидел на спинке кровати, как курочка на жёрдочке, Кубик. Даже шар был там и не отпускал привычные язвительные комментарии, а рассказывал о волшебных мирах и показывал растения и обитателей. Марго лениво поглаживала Петю по голове, как кошку, а он довольно улыбался, явно наслаждаясь мимолётной ласковостью юной графини.

От открывшейся картины у Брюса приятно защемило в груди. Его маленькая, но такая любимая семья была вместе и, наконец, в безопасности. Если бы не бинты, полностью закрывавшие израненные руки Пети, и не многочисленные синяки, сплошь и рядом покрывавшие обоих детей, он испытывал бы полное душевное равновесие. Увы. Злость на самого себя едва заметно бурлила внутри: не уберёг, не защитил единственное дорогое ему. Но глупо было сокрушаться о случившемся, следовало думать о том, чтобы впредь подобного не случалось, и залечить раны прошедшего. Как физические, так и душевные.

— Не скучаете? — бодро потренировался он, шагнув в комнату.

— Нет, папенька, — отозвалась Марго, а Петя подорвался с её колен, как ошпаренный, и чуть не упал, не заметив края кровати. — Шарик нам про подводный мир рассказывал.

— Жуткое место, — встрял Кубик. — Упадешь — и всё, считай, пропал. Будешь на дне валяться, ржаветь, как старый корабль.

— Просто вы с Марго плавать не умеете, — по-доброму усмехнулся Петя, не увидев, как девочка сложила руки на груди и показала ему язык. — Мне кажется, там должно быть очень красиво.

— Вот и посмотришь завтра, — обрадовал Яков Вилимович. — Дочка, уступишь мне место?

Марго послушно переместилась к изголовью, освободив ему пространство рядом с Петей. Кубик перебрался к ней на колени, также заинтересованный действиями Якова Вилимовича. Петя заволновался, напрягся, сжав в руках одеяло, и выжидающе посмотрел, как он думал, на учителя. В действительности же чуть левее него.

— Расслабься, — негромко попросил он, тщательно следя за интонацией, и мягко накрыл его ладошку своей, отцепляя от ткани. — Не пугайся, это не больно.

— Это точно не навсегда?

— Я бы не стал тебя обманывать. Доверься мне, Петя. Закрой глаза.

— Я верю вам, ваше сиятельство, — отчеканил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

В следующее мгновение широкие ладони учителя накрыли его глаза, и Петя против воли ухватился за руку Марго, почему-то оказавшуюся в поле его досягаемости. По телу мгновенно распространилось приятное, дурманящее разум тепло. Скользнула на запястье Скоропея. Некоторое время ничего не происходило. Только тело внезапно охватила такая слабость, что он завалился в неопределенную сторону, оказавшись прижатым к чему-то мягкому и тёплому. И было так хорошо, уютно. Петя чувствовал себя в полной безопасности, слушая неясный убаюкивающий ритмичный стук. Знакомая широкая ладонь опустилась на макушку, перебирая волосы, и будь Петя котом, обязательно бы заурчал от удовольствия. А потом грудная клетка учителя содрогнулась от негромкого смеха, хихикнула Марго, и он тут же подорвался с места, испугавшись собственной наглости.

— Открой глаза, — разрешил Яков Вилимович. — Только медленно.

Петя, затаив дыхание, повиновался. Он приподнял веки. И его ослепило светом, в котором плыли цветные круги. Но постепенно белое пятно сгустилось, насытилось красками и превратилось в очертания комнаты. Тёмные пятна обратились в книжный шкаф, окно, обрадованные лица Марго и Кубика. Всё ещё казалось размытым, как сквозь мутное стекло.

И тогда из этого размытого мира прямо перед ним выплыло самое чёткое, самое ясное изображение: спокойное лицо Якова Вилимовича Брюса. Усталое. С глубокими тенями под глазами, в которых, однако, светились облегчение и бесконечная, молчаливая радость.

— Вижу, — прошептал Петя, и голос его снова дрогнул. — Яков Вилимович, я вижу.

Радость, переполнившую его, сдержать не получилось, и Петя бросился учителю на шею, позабыв и о трепете, и о стеснении, о правилах этикета. С другой стороны к боку его прижалась Марго, и пристроился рядом Кубик.

— Вы меня до удара доведёте, голубчики, — усмехнулся Яков Вилимович, умудрившись захватить всех в объятия.

За окошком горлица в гнезде накрыла крыльями ещё слепых своих птенцов, неуклюже шевелившихся под её мягким боком.