Слово о студенте (джен)

Ноябрь страдал биполярным расстройством: то жарил похлеще июля, то плевался мокрым снегом, поэтому Ярослав Королёв, жевавший шаурму у ворот родного педагогического университета, думал о том, что попади он в сказку «Двенадцать месяцев», начистил бы одному конкретному месяцу рожу, чтобы определился наконец с погодой. Солнце лучи свои, как иголки, с садистским наслаждением втыкало ему в глаза, пока знойный ветер сушил онемевшие и покрасневшие пальцы, остервенело сжимавшие обед, за который он мог и убить.

Студенческая жизнь его была бедна, тяжела, а потому незавидна. Из общаги Ярослава выгнали ещё на первом курсе после небольшого пожара, который вообще-то устроила прикормленная им крыса, и коробки категорически запрещённой «живой воды», которую под его кроватью припрятал на предстоящую вечеринку лучший друг. Ярослав не сильно огорчился, уверенный, что шокированная до глубины своей прогнившей душонки коменда, на голову которой спасённый и выкормленный им грач Аркадий сбросил банановую кожуру, стоила того, чтобы ближайшие несколько дней ночевать на автобусной остановке.

Совмещать учебу с подработками, чтобы позволить себе снимать хотя бы комнату, делом оказалось непростым и выматывающим. Ярик, будучи малым отчаянным, даже подумывал отчислиться ко всем псам и рвануть домой. Отучиться там в колледже годик-другой и честно отправиться на местный завод, а не вероломно тащиться против бурного течения судьбы и лепить из себя невесть кого. Останавливало его только то, что у отца до конца жизни появится повод для насмешек, а труды Мальвины Аркадьевны окажутся напрасными.

Он никогда не мечтал быть учителем, тем более филологом. И слова-то такого класса до восьмого не знал. Был как все: бил крапиву палкой, из которой потом стрелял, как из пистолета, гоняясь по детской площадке средь развешанного на сушку белья, пугал голубей рогаткой, по гаражам прыгал, девчонок за косички дёргал, домашку через раз делал. Учителя никогда на него внимания не обращали: хулиган он и в Африке хулиган. Директриса только матери мозги клевала, что сын у нее смышлёный, только больно безответственный, что могло помешать ему успешно сдать экзамены, на которые Ярик положил то, что писал на доске с тремя ошибками. Та руками разводила, смотрела грустно, отцу жаловалась, но ремень пусть и мотивировал, ответственности не прививал.

А потом пришла Мальвина Аркадьевна, и Ярик впервые узнал, что в школе у них есть библиотека. Молоденькая, а оттого воодушевленная и полная ещё энтузиазма менять мир к лучшему, преподавательница литературы вызвала движение внутренних его тектонических плит, казалось, давно прибитых титановыми гвоздями и неспособных даже на жалкие колебания. Мальвина Аркадьевна не умела кричать, но в классе у неё стояла тишина, по первости пугавшая других преподавателей. Никак убили неопытную Мальвиночку. Она не напоминала о важности экзаменов, ни коим образом не высказывалась относительно их умственных способностей, которые, по мнению остальных учителей, отсутствовали в зачатке. Вместо этого Мальвина Аркадьевна сыпала такими фактами из жизни поэтов и писателей, что Лешка Лось, отпускавший непристойные шутки степени достаточной, чтобы матерая их математичка, теорему Пифагора ещё динозаврам объяснявшая, краснела, как помидор, спешно записывал за ней с приоткрытым от удивления ртом.

Она умела заинтересовать. Даже самый маленький рассказ Чехова препарировала, как лягушку, раскладывала на составляющие, анализировала буквально каждое слово, находя такие смыслы, о которых человек плоский, наподобие кольчатого червя, никогда бы не подумал. Мальвину Аркадьевну любила вся начальная школа, посещавшая организованный ей театральный кружок. Она обожала их не меньше, умудряясь с каждым найти общий язык. Именно Мальвина Аркадьевна взрастила на грубой почве его души цветочные ростки. Показала ему мир с другой стороны. Нереальной, выдуманной, но так точно отражавшей действительность и чувства, наполнявшие его.

С её лёгкой подачи экзамены были сданы всеми и довольно успешно, а Ярик впервые начал представлять себя на работе. Сначала собственная фигура за учительским столом вызвала внутреннее отторжение. Но чем чаще он помогал Мальвине Аркадьевне со школьными постановками, получив кличку Артемон и насмешки типа «Тили-тили тесто, жених и невеста», тем чаще Ярик представлял себя на её месте. Конечно, сюсюкаться с малышами, как она, он бы никогда не смог, но остальное взаимодействие было довольно занимательным. Может, только потому, что Мальвина Аркадьевна порхала рядом с улыбкой, а может, ему тоже хотелось стать для кого-то маяком в штормовую ночь, путеводителем, наставником.

Отец, конечно, благородных порывов сына не разделил. Они даже немного повздорили с ним, вызвав недовольство матери, вполне довольной его решением. Впрочем, препятствовать поступлению никто не собирался, как и переезду в соседний город. Папа разве что бросил насмешливое: «До встречи», пропитанное его уверенностью в том, что Ярик довольно быстро бросит навязчивую затею, ударившую в горячую юношескую голову. Ярослав, чувствуя себя обиженным ребенком, решил, что поступит и закончит учиться чисто из принципа.

А ещё ради Мальвины Аркадьевны, которая никогда теперь не узнает о цветочном поле, которое усеяло его внутренний мир благодаря ей.

— О, Ярик! — обрадовано пробасил знакомый голос, и на плечо опустилась тяжёлая рука. — Ты чего тут торчишь?

Обернувшись, Ярослав никого не увидел, подумав, что словил галлюцинацию, а потом опустил взгляд и имел честь лицезреть широкую улыбку Никиты Стрижа, одногруппника и лучшего друга. Бликовала на солнце лысая его макушка, и ветер трепал полы расстёгнутой куртки, зато шею венчал шерстяной шарф, обвивший горло оборота в три или четыре. Однозначно работа Евы. Подмышкой он тащил стремянку, оставшаяся часть которой волочилась по земле.

Главный контингент филологического факультета, тем более в педагогическом, составляли преимущественно особи женского пола, если не брать в расчет педагогический состав, столпами которого выступали сразу два доктора филологических наук и один кандидат. Среди же студентов мужчин насчитывалось человек пять с половиной, которая по документам числилась, а по факту появлялась в лучшем случае к экзаменам, в худшем — к пересдачам. На всем третьем курсе, состоявшем из трёх групп, Ярослав с Никитой были единственными представителями сильного пола, когда речь заходила о необходимости перетащить бюст Пушкина или поднять стулья. В отношении учебы гранит они и не грызли, и килограммами его не жали.

Стрижа на филологический и вовсе обманом заманила, как он выражался, ведьма. Придя подавать документы на факультет физической культуры, он был околдован рыжеволосой незнакомкой, принимавшей абитуриентов за соседним столом, куда его потянула невидимая сила. Магнетизм в действии. Рыжая чертовка хлопнула длинными ресницами, прошептала заклинание на старославянском, и околдованный Никита, намеревавшийся оставить свой телефон и адрес ресторана, вместо этого заполнил подсунутые легкой рукой с длинными, словно у хищника красными ногтями, явно вырвавшими из груди не одно сердце, все необходимые бланки. А когда морок спал, он уже числился в списке бюджетников факультета, далёкого от физических нагрузок. Впрочем, впервые переступив порог аудитории, пропахшей утонченными ароматами духов, и заплутав взглядом среди юбок, обтягивающих брюк и каблуков, переводиться уже не захотел. Наметанным глазом вычислил среди крашеных бестий своего человека и приветственно пожал руку, обзаведясь верным товарищем на этом тяжёлом поприще.

— Зачет автоматом приснился. Решил, что это знак. Так спешил, что пропуск забыл, — Ярик откусил кусок побольше, чувствуя, как стекает по пальцам тёплый кетчуп. — Жду, пока охранник перекурить пойдет.

— Надеюсь, сон вещий, — хохотнул Ник и бессовестно выхватил у него остатки шаурмы, уронив лестницу, удачно ударившую друга по пальцам. — Меня там рядом не было?

— Не было, что б тебя на пересдачу отправили, — морщась от боли в пришибленных пальцах, отозвался Ярослав.

— Только в твоей теплой компании. Спасибо за обед, — под гневным взглядом, которым Ярик пытался заставить его подавиться, Стриж довольно заглотил остатки шаурмы, как пеликан добычу.

— Тебя Ева вообще не кормит, — фыркнул он. — Ты как с таким аппетитом на физкультурника поступать собирался, обжора?

Один кросс — и жиров как не бывало, — ничуть не смутился Ник, достал из кармана ключи и вытащил из машины, стоявшей прямо у ворот, упаковку влажных салфеток, бросив другу. — И встречный вопрос: Василиса тебя совсем не кормит?

— Она к пересдаче готовится. Забыл, что ли: её Черноух на летней сессии завалил и на всё лето в отпуск укатил.

— И как ты ему только морду не набил?

— Ему от Дрозда досталось будь здоров, — усмехнулся Ярик, метко забросив салфетки обратно на пассажирское сиденье. — А ты чего со стремянкой носишься? Мышцы качаешь?

— Если бы, — скорчил мученическое выражение Стриж, заблокировав машину. — Кстати, можешь больше не мёрзнуть. Хватай другой конец, и потащили.

Ярик последовал указаниям, и они совершенно беспрепятственно проникли в университет, благополучно миновав хмурого охранника, потому что на входе незадачливых носильщиков встретил не менее хмурый куратор, с которым бравый страж порядка, очевидно, дел иметь не хотел.

— Стриж, тебя как за смертью посылать. Ты стремянку из школы нес или с завода, где ее изготовили?

— Чего за мной посылать: я сам пришел, — брякнул Ярослав, обратив на себя внимание. — Здрасть, Константин Сергеевич.

— И правда, что это я, — в той же манере ответил преподаватель, придержав им дверь на лестницу. — Что привело ваше высокоблагородие в наше скромное заведение?

— Пришел продлить визу в страну «Студенчество», а то депортируют.

— Что же вы, Ярослав, не предупредили о своем визите? Мы бы хоть подготовились.

— Да я смотрю, вы и так начали.

— Сегодня вечер поэзии, — пояснил Никита, прервав обычный обмен вежливостями.

— И утром из главного корпуса нам сообщили, что мы должны подготовить актовый зал вчера до двенадцати, — проворчал Дрозд, впуская их в этот самый зал, где подготовка шла полным ходом: Вика фотографировалась с бюстом Есенина, Ева сюсюкалась с бездомным котом, который с завидной регулярностью пробирался в здание через пожарный выход и окна первого этажа, представители студсовета дрались за коробки с аппаратурой.

— Почему ещё не начали? — рявкнул Константин Сергеевич, и Ярослав чуть не выронил стремянку от неожиданности. Он и забыл, что с братом его девушки шутки плохи.

С приходом Дрозда дело пошло быстрее. Ярослав, выяснив, что в университет он приехал весьма удачно: пары отменили по случаю мероприятия, а их группу впрягли готовить зал, с радостью взялся помогать. Они с Никитой таскали стулья с первого этажа, пока Ева, чмокнув Стрижа в нос и собрав свои черные, как вороново крыло, волосы в пучок, принялась убирать хлам со сцены. Вика, сестрица её, недовольно тряхнула белой гривой, когда Константин Сергеевич попросил перестать домогаться бюст Есенина, и с недовольной мордашкой взялась за украшение сцены декоративными цветами, коробки с которыми ранее притащил из кладовки Ярослав. Сам Дрозд скрупулёзно распутывал провода, которые Лёва, паренёк с факультета информационных технологий, сосланный к ним в средневековье за грехи никому неизвестные, честно пытался подключить к проектору так, чтобы его не ударило током.

В отличие от других корпусов, филфак вместе с историками был удостоен особой милости обитать в бывшем поместье дворянина, которое являлось памятником культурного наследия. Коридоры были украшены лепниной, пары проходили в комнатах бывшей прислуги, а деревянные окна и чугунные лестницы отдавали дань старине. Хогвартс покажется не таким путанным и древним, как их корпус, в котором на кафедру русского языка можно попасть тремя путями из разных концов здания, а в подвале, где располагался спортзал, по слухам, жило не одно приведение. Студенты по-своему любили и оберегали атмосферу прошлого, чувствуя в ней особую связь с давно ушедшей эпохой, которую им предстояло сохранить и передать потомкам.

Инновационное оборудование историческое здание категорически отвергало. Оно протестующе скрипело и плевалось целыми кусками штукатурки всякий раз, как в нем пытались что-то изменить. Доски висели не интерактивные, а обычные, зелёные. В единственном компьютерном классе допотопные компьютеры ломались систематически, почти по расписанию, а перебои с электричеством стали такой обыденностью, что аудитории, вопреки правилам пожарной безопасности, обогатились подсвечниками, как настоящими, так и родственниками их более безопасными, электрическими.

Отправиться в их корпус, чтобы подготовить аппаратуру к мероприятию, у факультета будущих айтишников считалось позорным наказанием, хуже смертной казни. И простую эту истину знали все, потому и гадали, чем щуплый, очкастый Лёва заслужил такое наказание. У него уже почти получилось подсоединить страшные, обмотанные местами изолентой провода, которые не то мыши погрызли, не то голодные студенты, когда на пороге, как черт из табакерки, материализовалась декан.

— Где ламбрекены?

От громкого вскрика, полного ужаса, вздрогнул, казалось, даже бюст Есенина. Захлопнулась открытая форточка, прищемив хвост незадачливому призраку несостоявшегося писателя, который с особым удовольствием отбивал створкой назойливый монотонный ритм. Никита не удержал жертву их грузоперевозок, стул, который они несколькими минутами ранее спустили с лестницы, невольно выбрав своей мишенью преподавательницу истории русского языка, которая не то прокляла их на древнерусском, не то выругалась на нем. Груда обломков, оставшихся от несчастной мебели, рухнула Ярославу на многострадальную ногу. Тот прикусил язык, чтобы не взвыть раненым волком, и схватился за отбитую конечность, не удержав равновесие, в связи с чем потерпел крушение в бравые ряды ещё целых стульев, некоторые из которых после встречи с ним тоже стали инвалидами. Отвлёкшись на грохот, Вика резко обернулась, совершив страшнейшую в своей жизни ошибку: стальные клешни ножниц сошлись не на полоске скотча, а на её пальце. Крик боли всё же огласил актовый зал, и Ева, бросившаяся на помощь сестре, запнулась о вылизывавшего до блеска свой хвост кота. Никита, ринувшись ловить возлюбленную, запнулся о провода, распластавшись на полу как раз в том месте, куда со сцены неаккуратно брякнулась девушка, вполне удачно приземлившись ему на спину. Незадачливого Лёву вместе с Дроздом прошибло электрическим разрядом, и в зале угрожающе моргнул свет.

— Немедленно повесить ламбрекены! — смерив лампы грозным взглядом, приказала декан и, не дожидаясь вопросов, ушла в небытие, откуда появилась несколькими минутами ранее.

Призрак, переждав пробравшую его нервную дрожь, вызвавшую очередной скачок электрического напряжения, поплыл следом, сбросив со шкафов у входа несколько книг и хлопнув дверью.

— Да чтоб ей из ректората позвонили, — пробурчал Никита, уверенный, что его позвоночник придется собирать по косточкам.

— К-кажется, проводку к-коротнуло, — проблеял Лёва, у которого дымилась голова. Буквально.

— Стриж, Королев! Немедленно за ламбрекенами! — отмер Дрозд, выглядя до смешного испуганно.

— Он не хочет спорить с женщиной, которая может лишить его премии, — шепотом поделилась Ева с Никитой, обхватив его за шею, вместо того чтобы слезть с его многострадальной спины.

— Из этой премии он должен оплатить мне новый маникюр, — с едва заметными слезами в голосе заметила Вика, продемонстрировав им окровавленный палец с обломанным накладным ногтем.

— Его премии хватит только на дорогу до университета, — прихромал к ним Ярослав и, потирая ушибленное колено, плюхнулся на сцену. — Чтоб я ещё хоть раз сюда приехал...

— Виктория, моей премии хватит на полноценный поход в салон красоты, — неожиданно вклинился Дрозд, заставив их небольшую компанию неосознанно вздрогнуть. — Но вам, к счастью, это совершенно не нужно.

— Подхалим, — буркнул Королёв, впервые радуясь, что Василиса — сестра Дрозда, иначе бы он всерьез опасался, как бы преподаватель её не увел.

— Настоящий мужчина, — осадила Вика, показав ему язык, чем заставила Ярослава сморщиться, словно изюм. — Константин Сергеевич, мне срочно нужна помощь, — она драматично прижала запястье ко лбу, вытянув окровавленную руку вперёд. — Вокруг столько заразы.

— И одну именуют Ярославом, — ехидно заметила Ева, убедившись, что сестре не угрожала смерть от потери крови, пока Никита благородно отряхивал её черные брюки от пыли, сам извалявшись на грязном полу до состояния поросёнка.

— Мне вызвать скорую? — любезно поинтересовался Дрозд, окинув остальных студентов оценивающим взглядом, и, несмотря на игривый тон, вполне серьезно принялся осматривать пострадавшую руку.

Дрозд при всей неприглядности своей репутации вниманием студенток обделён не был. Молодой, красивый, всегда готовый помочь, он просто не мог не цеплять взгляды юных девиц. Правда, после первого же экзамена Дрозд взращивал к себе если не ненависть, то неприязнь уж точно. Милый педагог становился настоящим монстром, безжалостно выгоняя при одной мысли о списывании и не делая поблажек во время ответов. Ни слёзы, ни крашеные ресницы, ни короткие юбки не трогали его холодное сердце, поэтому на пересдачу очередь к нему выстраивалась побольше, чем к педиатру по осени. Принципиального Константина Сергеевича романы со студентками не интересовали, что ко второму году обучения доходило даже до самых непонятливых. Впрочем, это обстоятельство совершенно не препятствовало обращению к Дрозду за помощью. Он никогда не отказывал. Объяснял темы, помогал с написанием исследовательских и курсовых, проверял доклады и договаривался с особо сварливыми коллегами о пересдачах. За это старшие курсы его уважали.

— Уверена, если меня поцелует прекрасный принц, то все пройдет, — весело заявила Вика, ожидая его ответа.

Дрозд нравился ей как преподаватель и куратор, не больше, поэтому она позволяла себе подобные шуточки, всегда с интересом наблюдая за его реакцией. Своеобразная игра в шахматы, правила которой были понятны только ей и Константину Сергеевичу.

— Дураков, готовых целовать лягушку, нет, — отрапортовал Ярослав, схлопотав затрещину от Евы.

— Зато есть дураки, до сих пор не отправившиеся за ламбрекенами, — осадил Дрозд. — А ваш рыцарь, Виктория, я уверен, уже мчит на своем белом коне, потому что нельзя проскакать мимо такой красавицы. И в его отсутствие я готов оказать вам любую посильную помощь, если, конечно, Ева будет любезна принести аптечку.

— Опять выкрутились.

— Заметь, не без труда, — ответил он, что звучало как похвала, заставившая Вику против воли зардеться.

— Константин Сергеевич, а что за ламбрекены? — полюбопытствовал Ярослав, дождавшись паузы в разговоре.

Ему тащиться за неизвестными ламбрекенами, которые с равным успехом могли быть как элементом декора, так и оружием массового поражения, Королёву было откровенно лень. Как, впрочем, в принципе заниматься украшением зала. Он планировал посидеть и поседеть на лекциях, полакомиться сосиской в тесте из столовой и с чистой совестью забыть про универ до самых экзаменов. Внезапный же интерактив совершенно не вписывался в картину его жизни.

— Ламбрекены — это, — начал было Дрозд, автоматически переключившись в режим лектора, параллельно бинтуя пострадавший палец студентки, но дальше начала определения продвинуться не успел.

С дикими визгом "Тоне-е-ем!" в актовый зал ввалилась растрёпанная завидущая кафедры, выглядевшая так, будто корабль её уже давно потерпел крушение, и последние годы она выживала на необитаемом острове, сражаясь с абитуриентами за последний кокос. Волосы спутались до состояния вороньего гнезда, шаль висела на одном плече, собрав грязь со всего университета, на ноге красовалась только одна красная туфелька на шпильке, а вторую та сжимала в руке.

Преподавательница находилась на грани истерики, поэтому потребовалась не одна минута, чтобы вычленить причину паники, после чего Дрозд буквально схватился за сердце и, казалось, даже поседел. Крыша в аудитории, помнившая, наверное, ещё Петра I, окончательно сдала позиции, в связи с чем драгоценные "Грамматики" и словари времён царя Гороха, за которые Дрозд буквально дрался с руководством, когда те попытались утилизировать их, заливало плотным потоком воды. Константин Сергеевич трясся над этими древними фолиантами похлеще, чем мать над ребенком, поэтому для студентов не стало сюрпризом, что преподаватель тут же всё бросил, кинувшись спасать столпы лингвистики.

Декан вошла в положение, опасаясь, что потеря древних книг станет причиной потерь и среди педагогического состава. С Дрозда станется уволиться, потому как кроме словарей и грамматик ничего более не держало его в университете. Преподавание, возможно, приносило ему некоторое удовольствие, но этого, очевидно, было недостаточно, чтобы удержать одного из лучших педагогов.

— Найдите ламбрекены! — последнее, что прокричал им Константин Сергеевич, скрывшись на лестнице.

— Что это такое? — кричали они ему вслед, оставшись неуслышанными.

Королёв и Стриж переглянулись и едва не кинулись следом, словно ученики, наставника которых бурным течением несло прямо к водопаду, а он просил их спасти мир вместо того, чтобы объяснить, как именно. Теперь они были просто обязаны выполнить его последнюю волю, чтобы Дрозд не получил по шапке от декана, а они от самого Дрозда.

— "Да что такое ламбрекены?! Вскричал Ярослав, воздев руки к небу, и голос его эхом разнёсся на тысячи километров, к сожалению, так и не достигнув ушей знающего", — с ехидцей прокомментировала Ева, представив себя летописцем, и с трудом подняла жирного рыжего кота, пошатнувшись.

Хвостатый издал утробное "мяу" и забавно задрыгал короткими и тонкими, как спички, лапками, казавшимися нелепыми и чужеродными на фоне круглого, словно слепленного ребенком из пластилина, туловища. Не кот, а ожившая поделка из ясельной группы, нашедшая пристанище в таком же детском саду, именуемом университетом. В сущности, всё те же разномастные: капризные, робкие, неуклюжие и совершенно несамостоятельные дети, которые играли во взрослых. И преподаватели, как воспитатели, смотрели на них, качали головами, закатывали глаза, недовольно цокали, но верили, что однажды они вырастут великими людьми.

— Ева, съешь яблоко и прикуси язык, — злобно рыкнул Ярослав, и под носом у него тут же оказался кулак Никиты, советовавший заткнуться ему самому.

— Ответы — они как коты: гуляют сами по себе, но в библиотеке их точно можно приручить, — невпопад заметила Вика, отвлёкшись на селфи с украшенной сценой, а они коротко переглянулись, осенённые одной гениальной идеей на два крошечных мозга.

Позднее, прокручивая в голове события прошедшего дня, Ярик думал о том, что именно с похода в библиотеку всё пошло не по плану. По крайней мере, не по их. А что там было в задумках судьбы, никому знать не дано, как бы сильно Королёв не мечтал заглянуть в её ежедневник и скорректировать некоторые пункты, по его мнению, требовавшие доработки или конкретного пересмотра на всеобщем заседании небесной канцелярии, которая была некомпетентна не только в вопросах погоды, но и предсказаниях.

— Ярик, какой словарь откроем: Шанского или Фасмера? — Стриж продемонстрировал ему два огромных тома, умудряясь удерживать по одному в каждой ручище без особого труда.

— Никакой. Они этимологические, — автоматически отозвался Королёв, шаривший на соседней полке.

Старинные, покрытые вековым слоем бесценные фолианты рассыпались у него прямо в руках вместо того, чтобы дать определение одного несчастного термина. К счастью, библиотекарь, злобная старушка, скрюченная, как коряга, оказывала посильную помощь всем пострадавшим от наводнения, плавая на парте и вылавливая, словно Мазай зайцев, книги, и потому не давила на них своей мрачной аурой.

— И что? Словарь он и в Африке словарь, — отмахнулся Стриж.

— Околотень ты, Ник, — пародируя Константина Сергеевича, усмехнулся Королев. — Дрозд нам весь первый курс, как попугай, объяснял, что они разные. В твоих — происхождение слов. А нам нужно значение узнать, которые в толковых словарях написаны.

— Так бы и сказал, что Даль нужен или Ушаков. Обзываться необязательно.

Призрак, сидевший на шкафу, с интересом наблюдал за поисками, периодически сбрасывая книги с полок и перекладывая словари с места на место. Кот Стамеска устроился рядом, свесив длинный хвост, лениво покачивая им и поглядывая одним прищуренным глазом за бессмысленными стараниями двуногих. Толстая и пушистая тушка его полностью скрыла под собой толковый словарь Ушакова, который с рвением гончих разыскивали студенты, успев параллельно перечитать «Преступление и наказание» и прийти к мысли о том, что декан тоже в каком-то роде старуха. Никаких теорий о разделении людей у них не было, равно как и желания иметь дело с неизвестными ламбрекенами. Топоров в университете не водилось, а идти на декана со шваброй было крайне неудачной затеей, обещавшей им не ссылку в Сибирь, а высылку из вуза в принципе. Стриж, вытащив очередную книгу, вдохнул слой пыли и громко чихнул, спугнув кота.

— Нашёл! — вскричал Никита, грубо согнав Стамеску, спрыгнувшего с насиженного места на плечи Ярику, едва не свалив того на пол.

— Дай сюда! — Ярослав деликатно, словно гранату, выудил пухлый том из рук друга и рухнул на ближайшую стопку книг, пытаясь отыскать заветную словарную статью, Никита нетерпеливо вился вокруг, заглядывая в книгу через плечо. — Так, ламентация... Ламповщица... — бормотал он, водя пальцем вдоль столбиков слов.

Призрак, заинтересованно склонившись над другим его плечом, дунул, перелистнув разом несколько страниц. Они одновременно выругались, сетуя на сквозняк, и прижали листы в четыре руки. Лампы предупреждающе моргнули и потухли, но студенты вновь блеснули эрудицией только после того, как с потолка сорвались первые капли, стукнув Стрижа по лысой макушке и плюнув на пожелтевшие страницы, отчего на тех спешно поплыли печатные слова. Ярик, раздраженно рыкнув, отодвинул книгу в сторону и зажег фонарик на телефоне. Никита сместился следом, спугнув призрака и придавив хвост Стамеске.

— Ламбрекен, — зачитал он. — Мужского рода, от французского… Деревянная резьба на выступах крыш, над дверями и окнами.

— Она хочет, чтобы мы резьбой по дереву занялись? — возмутился Ярик.

— Тут несколько значений, — успокоил его Никита. — Вырезки из материи, служащие для украшения дверных и оконных амбразур. Что такое амбразура?

Они вновь зашуршали страницами.

— Отверстие в крепостной стене или вращающейся башне военного корабля для стрельбы из орудий, — продекламировал Королёв. — Или отверстие в стене для окна или двери. Тебе какое значение больше нравится? — с ехидцей полюбопытствовал он.

— Кто вообще пишет словарь так, что в процессе изучения нужен ещё один, — поддержал Стриж.

— Ник, — прервал его Ярослав, и по интонации тот понял, что друг испытывал эмоцию среднюю между весельем и раздражением. — Дрозд сообщение прислал.

«Ярослав, ламбрекены — это горизонтальные шторные драпировки. Их крепят в верхней части проёма окна или двери, а также украшают портал театральной сцены. Они у завхоза Аполлинария Акакиевича. Начинайте вешать, я присоединюсь позже. С уважением, Дрозд К. С.»

— Он бы ещё печать деканата приложил, — проворчал Ярик на излишний официоз.

— Драпировка? Тряпка, что ли?! — возмутился Никита. — Я-то думал, это что-то мощное, типа противогаза или огнетушителя. А это просто тряпка!

— Тряпка — это твои плавки с тигром, которые Ева подарила. А ламбрекены спасут наши задницы от гнева декана и инфаркта Дрозда, — резонно заметил Ярик. — Узнать бы, где искать несчастного Аполлинария Акакиевича.

— Надеюсь, не Башмачкина. Это же надо так ненавидеть собственного ребёнка.

— Я тоже думаю, что тебе стоит обсудить этот вопрос с мамой.

Никита медленно поднял голову, не моргая уставившись на него, отчего неожиданно приобрёл сходство с исполинским козодоем. Ярик выдавил кривую улыбку и сорвался с места на доли секунд быстрее друга, которому сильно уступал и в скорости, и в выносливости. Тот нагнал его довольно быстро, прописав несколько профилактических подзатыльников, после чего они рассредоточились по корпусу, разыскивая уже Аполлинария Акакиевича. Встретились на том же месте.

— Нашёл? — осведомился Ярик, привалившись к стене, и тяжело дышал, как загнанная гончая.

— Ни в столовой, ни на чердаке.

— У консьержки и на улице тоже. В раздевалке, которая в подвале, смотрел?

— Там только первокурсник плакал, — отрапортовал Никита.

— Чего он плакал?

— Не сдал зачёт по древнерусскому.

— Логично, — кивнул Ярослав. — Я бы тоже плакал.

Телефон Ярослава пиликнул, оповещая о пришедшем сообщении, и тот вновь выругался, показав другу экран, на котором высветилось новое сообщение от Константина Сергеевича.

«Аполлинарий Акакиевич чаще всего сидит в подсобке под лестницей».

— Я ему на экзамене так же отвечать буду. Отрывками.

Табличка на двери сообщала: «Завхоз. Вход строго по пропускам и в бахилах». Сама дверь была заперта, а на полу красовалась лужа, в которой, как в зеркале, Никита рассматривал своё отражение. Стучали долго и самозабвенно. Сбив кулаки, вооружились металлическим ведром и шваброй, которую Ярик использовал в качестве барабанной палочки, а потом биты. Приходила и кричала на них преподаватель старославянского, верещала консьержка, истошно мяукал Стамеска, о которого Ярослав постоянно запинался. Завхоз оставался глух и нем, наверное, ел. Открыл только после того, как отчаявшийся Никита начал биться о дверь головой.

— Ламбрекены? — переспросил Аполлинарий Акакиевич, мужик с лицом, изрезанным морщинами, сидевший за поломанной партой и пивший чай из кружки с отбитой ручкой. Радио с шипением проигрывало «Шансон». Он прищурился и надолго задумался, словно они просили у него секретный чертёж адронного коллайдера. — Какие?

— У вас их что, много? — разозлился Ярослав.

— Которые вешают, — нетерпеливо пояснил Стриж, боясь, что старик тоже не знает значение слова.

— Все ламбрекены вешают, — философски заметил завхоз. — Иначе какой смысл?

Ярослав схватился за голову, чувствуя, как зашкаливает абсурдность ситуации.

— В другом корпусе спросите. У нас такого нету.

У Ярослава дёрнулся глаз.

— В каком другом?

— В главном. На четвёртом этаже. В кабинете завхоза. Он на больничном. Третью неделю.

— А ключи? — с надеждой спросил Стриж.

— А ключи у него.

Они с Ярославом одновременно тяжело вздохнули, подумав о том, чтобы уже просто сбежать из этого цирка. Пусть акробаты, жонглёры и укротители тигров дальше веселят публику, пока главные клоуны отправятся в ближайшую столовую, чтобы отведать горячего супа.

— Но, — завхоз многозначительно поднял палец, — можете в шкафу поискать. Вон там. Может, что другое найдёте.

Он кивнул на огромный шкаф, подпиравший потолок.

— А ключ?

— А шкаф не запирается. Чай не золото храним.

Искомое обнаружилось и на удивление быстро. Красная бархатная ткань с золотой вышивкой в цвет штор покоилась в одной из коробок, куда улёгся Стамеска. Ярик поднял кота, пока друг, как иллюзионист из рукава, тащил оттуда бесконечную, казалось, драпировку, обматывая свободный конец вокруг себя, чтобы не класть на грязный пол. К тому моменту, как показался второй конец, Стриж напоминал гусеницу в коконе, готовившуюся вот-вот превратиться в бабочку. На редкость уродливую и накачанную. Наверное, в лысого мотылька. Выглядели ламбрекены так, словно шил их безрукий пьяный портной.

— А, так вы про эти тряпки, — посветлел лицом Аполлинарий Акакиевич и шумно отхлебнул чай. — Так бы сразу и сказали. А то «ламбрекены, ламбрекены». Я уж испужался, что новую форму отчетности придумали.

Студенты смерили старика раздраженными взглядами, но промолчали, потащив бесценный груз в актовый зал.

— Больше похоже на портьеры из публичного дома XIX века, — констатировала Ева, придирчиво осмотрев шторы.

— А ты там часто бываешь? — не удержался от шпильки вымотанный Королёв, и Стриж даже не попытался его припугнуть: вытянулся на стульях и задремал.

Ламбрекены оказались длиннющими, пыльными и пахли нафталином так, что Стамеска, единственный раз в жизни проявивший интерес к текстилю, чихнул и ушёл обиженно драть кресло в фойе.

— Давай, лезь, — скомандовала Вика, устанавливая стремянку.

Ярослав покосился на конструкцию, не вызывавшую доверия. Одна ножка была короче другой, ступеньки блестели от масляной краски, а на верхней площадке явно когда— то стояла нога Есенина.

— Чего я? Сама лезь. Ты легче. А я подстрахую.

— Что, прости? — удивлённо вскинула брови Вика.

Ярослав, вцепившись в несчастные ламбрекены, кровавым фонтаном струившиеся по ступеням и тянувшиеся до самого первого ряда, где покоилась похрапывавшая тушка Никиты, медленно двигался к вершине Эвереста, проклиная тот момент, когда в его дурную голову взбрела идея поучиться один денёк. Чувствуя себя эквилибристом-недоучкой, он вскарабкался на последнюю ступеньку, покачнулся, запустив завод по изготовлению кирпичей, но устоял. Вспомнив не то молитву, не то притчу на старославянском, мысленно принялся декламировать её, пока дрожавшие руки честно пытались нащупать крючки для крепления.

— Вика, ты держишь? — шумно сглотнув, осведомился он.

— Ага, — утвердительно отозвалась она, одну руку устроив на ножке стремянки, а второй делала селфи.

Ярослав прицепил один конец к карнизу и начал расправлять складки, пытаясь придать бархату благородный вид. Ткань пылила, лезла в нос, кисти били по лицу.

— Ну и гадость, — чихнул он, теряя равновесие ровно настолько, чтобы качнуться, но удержаться.

Стамеска, до этого момента мирно дремавший на сцене, открыл один глаз. Перед его носом соблазнительно раскачивался огромный бархатный питон. Зрачки резко расширились, затопив зелёную радужку. Уши инстинктивно прижались к голове, корпусом он вжался в пол, одновременно с тем, как напряглись задние ноги. Выждав для верности несколько мгновений, Стамеска остервенело набросился на добычу, явно помня о том, что он прямой потомок тигра. Вцепившись в ткань всеми лапами, Стамеска качнулся в одну, затем в другую сторону, и лестница под Королёвым, заходив ходуном, с оглушительным грохотом, смешавшимся с криком Вики, пала смертью храбрых, чудом не зашибив студентку.

Ярослав даже вскрикнуть не успел, повиснув на карнизе, а вокруг него, словно живая змея, обвилась добыча Стамески, по которой он продолжал карабкаться, как по стволу дерева.

— Достоевский меня зашиби! — выругался подскочивший Никита, одновременно с тем, как в зал неспеша вошёл довольный Дрозд, в моменте решивший, что глаза его обманывают.

— Константин Сергеевич, спасите! — взмолился Ярослав, чувствуя, как по нему ползёт жирное пушистое чудовище, возомнившее себя королём саванны.

— Ипатьевская летопись!

— Он запутался! — доложил подбежавшему преподавателю Никита, пытавшийся поставить лестницу.

— Ярослав или ламбрекен? — уточнил Дрозд, с ужасом наблюдая, как над ним, точно маятник Фуко, раскачивался студент верхом на бархатной тряпке и обезумевшим котом.

— Оба! — рявкнул Стриж, безуспешно пытаясь водрузить стремянку на место, но та, словно обидевшись на весь белый свет, норовила заехать ему то по колену, то по лысине.

Ярослав тем временем совершал сложные акробатические упражнения, пытаясь одной ногой отцепить от себя кота, а второй нащупать хоть какую-то опору. Стамеска, окончательно войдя в образ саблезубого тигра, вцепился в штанину и, подтягиваясь на когтях, полз вверх по Королёву, как альпинист по отвесной стене.

— Никита, я завещаю тебе конспекты по фонетике! Константин Сергеевич, передайте Василисе, что я люблю её и пусть не плачет над моей могилой, — горланил он.

— Закрой пасть!

— Ярослав, держитесь! — крикнул Дрозд, принимая, видимо, единственно верное в этой ситуации решение: он рванул к стремянке, намереваясь лично водрузить её на место и совершить восхождение на Эверест под названием «спасение утопающего». — Виктория, прекратите снимать!

Но судьба, как известно, та ещё шутница. Никита с той же мыслью бросился с лестницей ему навстречу и столкнулся бы с Дроздом, не упади раньше, запутавшись ногой в ткани.

— Берегитесь! — заорал Никита, распластавшись на полу, но было поздно.

Константин Сергеевич, человек энциклопедического ума и несгибаемых принципов, обладал одним уязвимым местом — головой. Именно в неё с хирургической точностью и прилетела алюминиевая конструкция. Раздался звук, который можно было бы описать как «бамц», если бы студенты филфака не придумали для него более точное определение — «звук лопающейся надежды педагогического состава».

Дрозд охнул, схватился за голову и медленно осел на пол прямо в позе мыслителя Родена, только с более осоловелым выражением лица. На лбу его стремительно набухала шишка размером с куриное яйцо, а в глазах читался немой вопрос ко Вселенной: «За какие грехи?» Оглушающая тишина пробежала по актовому залу, прежде чем рядом с грохотом приземлился Ярослав.

— Он жив? — первая отмерла Ева.

— Проверь пульс, — поторопила Вика, тем не менее не выпустив телефон.

— У него глаз дёргается, — заметил Никита, наклонившись над преподавателем. — Это хороший знак?

— Это значит, что он вспоминает ругательства на древнерусском, — просипел Ярослав, пытаясь выбраться из-под ламбрекена, повисшего у него на голове, как волосы Рапунцель, и цеплялся за ушибленную руку.

— Я увольняюсь, — простонал Дрозд, разлепив глаза.

— А как же мы? — жалобно спросила Вика.

— А вы мне уже осточертели.

— А ламбрекены? — уточнил Стриж.

— Сжечь на ритуальном костре! — вскричал Ярослав.

«МЯУ!»

Все они одновременно посмотрели вверх, где под самым потолком раскачивался на шторах Стамеска.