Слово о студенте (джен)

Было холодно. Окна отсутствовали, но ощутимый сквозняк пробирал до костей. Раздражающе, как в фильмах ужасов, мигала с тихим треском одна из ламп, отчего в коридоре стоял нагнетающий полумрак. Одновременно с ней задёргался и глаз Ярика. Он некстати подумал о том, что окон не было как раз потому, что тяжесть атмосферы толкала на отчаянные поступки, а так как единственный выход был заблокирован плотной очередью из калек, видимо, случались прецеденты. Болезные выглядели вполне мирно, сидя на стульчиках и печально вздыхая, а те, кто мог, стоя вдоль стен. Но первое впечатление было обманчиво. Стоило только попытаться прошмыгнуть в кабинет без очереди, как калеки превращались в титанов, а костыли и увесистые гипсы в оружие, которым они безжалостно разили глотнувших бессмертия.

Ярослав зябко поёжился, собравшись обхватить себя руками, чтобы хоть немного согреться, но плечо пронзило острой болью. С губ слетело тихое ругательство, а в лоб прилетел ощутимый щелбан.

— За что?! — возмутился он, рефлекторно потерев ладонью ушибленное место.

— За великий и могучий, — припечатал Константин Сергеевич, весьма заботливо накинув на него свой пиджак, пока сам прижимал к голове пакет со льдом, знатно подпортивший его прическу.

— А сами-то, — пробурчал Ярослав, припомнив недавнее сквернословие со стороны преподавателя, и тут же зашипел от прилетевшего подзатыльника.

Он насупился, но плотнее закутался в пожертвованный элемент одежды. Собственная толстовка уже не спасала от холода, а ветровку его буквально заставили сдать в гардероб. Уборщица сторожевым псом оскалила вставные зубы, просканировала его душу через толстые линзы очков и весьма недвусмысленно наставила на него на манер ружья свою швабру, грозясь жестокой расправой за нахождение в медицинском учреждении в верхней одежде. За такой грех у неё, очевидно, был приготовлен отдельный котёл в аду. Ярослав подумал, что с такой уборщицей никакая охрана с камерами не нужна. Она уложит любого, кто посмеет ступить на вымытый пол без бахил, и лучше металлодетектора обнаружит запрещённое. Ещё и сиреной подработать сможет, потому что от её пронзительного с дребезжащей хрипотцой голоса у Ярослава несколько минут звенело в ушах. Универсальный сотрудник, работающий на общественное благо, а не за деньги.

Дверь одного из кабинетов распахнулась, выпустив вместе с хромым парнем поток знойного весеннего ветра, и с грохотом, от которого задрожали стены и треснула на полу очередная плитка, захлопнулась. Бедняга даже не вздрогнул, обречённо смотря на зажатую в руке бумажку. Поднял голову, растерянно заозиравшись по сторонам. В глазах его плескалось вселенское отчаянье, которое сейчас испытывал и сам Ярослав. Он лишь надеялся на то, что товарищ по несчастью ищет не окна, иначе это будет значить, что всё потеряно. Парня выручила пробегавшая мимо медсестра, указав номер рентген-кабинета и уточнив этаж, отчего хромой невольно покачнулся и не упал только благодаря поддержавшей его стене. Королёв посочувствовал бедолаге. Он стал типичным героем математической задачки, которому требовалось подняться из пункта А, второго этажа, в пункт Б, на пятый, при условии сломанных лифта и ноги. Вопрос задачки становился не просто ребром, а риторическим. Ярослав, по математике имевший хилую тройку, решить её был не в силах.

Ярик, покосившись на непроницаемое лицо преподавателя, горестно вздохнул, выпустив в атмосферу вместе с воздухом пар, на который тот удивлённо взглянул. Он поискал взглядом термометр. Прищурился, пытаясь определить температуру хотя бы приблизительно. Быстро сдался. Мысленно решив, что пора бы заглянуть к окулисту, подошёл ближе. Удивился, как когда к нему на зачёт заглянул Наполеон, который осмотрелся, извинился и ушёл.

После этого Константин зачёты на этаже истфака не принимал. И как сейчас думал, что не помешает зайти на чай к психиатру или на худой конец психологу, потому что как он ни всматривался, а ртутный столбик показывал двадцать градусов тепла. Только вот деления там начинались не с минус тридцати, а почему-то с плюс десяти. И шли ровно до ста. Бред. Если примерно представить, где находится ноль градусов, то температура в помещении была ниже, чем на улице.

Дрозд нахмурился и размашистым шагом вернулся к Ярославу. Порывисто стянул с себя шарф и обмотал его вокруг шеи студента, оставив только глаза и вихрастую макушку. На филфаке и так парней нет, а такими темпами они последних потеряют.

— Сколько? — поинтересовался Ярослав, и толстая вязь шарфа приглушила его голос.

— Холоднее необходимого.

Ярик собирался было уточнить, но вся очередь отвлеклась на очередную медсестричку, что чересчур уж громко позвала кого-то погреться в морг. "Холоднее необходимого", — мысленно согласился Ярослав, решив, что иней на листьях стоящего в углу фикуса ему мерещится.

Он вновь тяжело вздохнул и бессовестно привалился к боку куратора, чтобы позлить. Константин Сергеевич сам был виноват в своем несчастье. Сидел бы сейчас в теплой квартире, попивая чаёк с эклерами под бубнеж телевизора, но был вынужден прозябать с ним в травматологии. И ведь никто его нянчиться с Яриком не заставлял. Почти. Даже, наоборот, клятвенно убеждали, что он цел и невредим. По крайней мере, физически, потому что психически здоровым студент по определению быть не может. Но Дрозд был то ли беспросветно глуп, то ли чересчур умен, потому что под смех одногруппников, игнорируя выкрики: «Спасите! Помогите! Похищают!» — затолкал Ярослава в машину и привез в поликлинику.

— Константин Сергеевич, вот вам заняться вообще нечем?

— А ты за мой досуг не беспокойся, — и бровью не повёл преподаватель. — Лучше думай, как задолженность по моему предмету с одной рукой закрывать будешь. Если, конечно, — он ехидно прищурился, — не хочешь нас покинуть.

— А вы спите и видите, как меня отчисляют, — не остался в долгу Ярик. — Вы за мою успеваемость не беспокойтесь. Лучше думайте, что мы Василисе скажем, — отбил он.

Лицо Дрозда пошло рябью, как водная гладь, в которую с моста бросили бетонную плиту. Рожу его на мгновение так перекосило, будто он разом заглотил несколько лимонов или сел на что-то острое. Ярик не сдержался, загоготал гусём, чуть не клюнув носом пол. Младшую сестру Константин Сергеевич искренне любил, но ее отношения с шалопаем Ярославом не одобрял. Пусть и не препятствовал. Пока Ярик не оказывал пагубного влияния на умницу Василису, в кавалере своем души не чаявшую, он был готов мириться. Но вот объясняться перед ней за казус, привлекший к травме её обожаемого, честно опасался. Сестрёнка была вспыльчива и скора на расправу, поэтому Константин страшился получить туфлей по лицу раньше, чем успеет издать хотя бы звук. А с Ярика станется подлить масла в огонь и свалить на него вину.

Но вообще преподавателей Ярослав уважал и никогда не дерзил. Константин Сергеевич Дрозд был исключением.

О нем на филфаке ходили легенды. И не столько о том, что он был самым молодым педагогом, сколько о его скверном характере: принципиальный, дотошный, хоть окна в аудитории открывай, въедливый, как червь, и совершенно непредсказуемый. Обычно спокойного и веселого, его тем не менее было легко разозлить и невозможно успокоить. Ходили слухи, как после экзамена Константина Сергеевича на другой факультет сбежала половина курса, как он бросался в студента из окна цветочными горшками, как пришел на лекцию с молотком, как мстил коллеге, когда тот нелестно высказался о написанной им статье. Его боялись, считали психом, потому что скучно учиться, когда нет адекватного психа, которым и первокурсников шугнуть не жалко.

Но подобное панибратское обращение Ярослав позволял себе далеко не потому, что в силу неуемного своего характера не мог спокойно сосуществовать рядом с таким удачным человеческим экземпляром, над которым и пошутить не грех. Над юродивыми глумиться всегда грех. Да и Дрозд, если углубиться в сущность мироздания, ни психом, ни законченным козлом, коих среди преподавателей хватало, хоть лужайку в университете делай, чтобы травку на перемене пощипать могли, не был. Наоборот, более здравомыслящего и понимающего педагога во всем вузе не сыскать. Половина курса перевелась потому, что изначально была зачислена не на тот факультет, и пока Дрозд не вмешался, деканаты ошибку признавать отказывались. Цветами бросался, чтобы отпугнуть бросившуюся на Ярослава собаку. И подобных подробностей было не счесть, но правда скучна и однообразна. Сплетня же мотивирует посетить учебное заведение, поднимает настроение и моральный дух. Поэтому Константин Сергеевич и не рвался избавляться от слухов. Он их только множил. Причем в геометрической прогрессии.

Пиликнул, оповещая о пришедшем сообщении, телефон куратора. Ярослав понимал, что перекрывает своей тушкой доступ к карману, но он даже не подумал пошевелиться. Дрозд пробормотал что-то похожее на «паршивец» и, извернувшись, вытащил телефон, показав студенту присланную фотографию.

С экрана ему во все тридцать два лучезарно улыбался лучший друг Никита. Бритую голову его скрывала красная тряпка, волнами струясь по плечам на манер волос. На заднем плане стелился актовый зал, и хохочущая Ева с накидкой из такой же ткани держала стремянку, на верхушку которой взгромоздилась её сестра Вика. Она, балансируя на цыпочках и в молитвенном жесте возведя руки к потолку, пыталась стащить рыжего кота, безвольной сарделькой повисшего на шторе.

— Напишите Нику, что не похож, — правильно поняв посыл изображения, пробурчал Ярослав под смешки куратора, спрятав зарумянившиеся от смущения щеки в шарф.

Дрозд вскинул брови и пожал плечами:

— Как по мне, один в один.

Ярослав показательно отвернулся, демонстрируя обиду. Сегодня он в очередной раз убедился, как важно уметь правильно формулировать и высказывать свои мысли. Вселенная явно неправильно поняла его запрос — не идти на словообразование. Он грезил об отмене пары, а не собирался срывать ее самостоятельно. Королев виноватым себя не считал. Он всего лишь стал жертвой обстоятельств и собственной необразованности.

— Каждый уважающий себя филолог должен знать значение заимствованных слов, — поддел Дрозд.

— Чего же вы тогда "геридон" в библиотеку кинулись искать, — съязвил Ярослав, предварительно прикрыв затылок. — На нем с основания института бюст Пушкина в коридоре стоит.

— Ты сейчас договоришься.

Ярик благоразумно захлопнул рот. Не стоило злить человека, который мог рисовать в его зачетке. Сессия поджидала за углом с топором в руках, а он не Раскольников, из теорий у него только предмет "теория языка".

Ярослав откинулся на стуле, стукнувшись головой о стену. Звук вышел подозрительно глухим, словно мозг его был на этаже естественно-научного факультета, законсервированный в формалине, среди других таких же мозгов. Иначе он не объяснит, как докатился до жизни такой.

— Ярик! — окликнул знакомый голосок, эхом промчавшийся по коридору и засевший в пустой головёшке.

Глупая довольная улыбка мгновенно прилипла к лицу, сделав его похожим на душевнобольного. А стоило Василисе материализоваться рядом и пахнуть на него своими карамельными духами, как кукуха его, разом парализованная, упала головой вниз, на добрый метр уйдя в землю. Нежные женские руки мягко обхватили за щеки, осматривая и ощупывая, чтобы убедиться в отсутствии повреждений оболочки внешней, весьма недурной, стоит заметить, и оценить степень повреждений небогатой внутренней составляющей. Крупицы мозга, не успевшие ещё вытечь, получили внеочередную встряску, лишь чудом не выпав из черепной коробки, а теперь были окончательно обезврежены поцелуем в лоб. Ярослав, банально замлев, подался вперёд, желая продлить прикосновение, но Василиса отстранилась, и он неловко ткнулся ей в грудь. Сама она никак не отреагировала, только инстинктивно прижала крепче к себе, как мать ребенка, зато Константин Сергеевич выпучил глаза, словно был близок к инфаркту, чуть не выронил пакет со льдом, пошел от злости красными пятнами и поперхнулся воздухом от возмущения, но оттащить наглого Ярослава не успел. Сестрица состроила страшную физиономию, заставив его отшатнуться, и ткнула пальцем в грудь.

— Вы что, совсем? Один к сессии готовиться не захотел, другой её принимать? Убиться решили?

— Василёк, не кипишуй, — вяло запротестовал Ярослав, затерявшись в аромате её духов. — Маленькая неприятность.

— Не такая уж и маленькая: метр восемьдесят, — буркнул Константин Сергеевич, вновь обратив на себя внимание сестрицы.

— Чья бы корова мычала, а ваша молчала, — не остался в долгу Ярик.

— Я вам сейчас обоим языки поотрываю, — рявкнула Василиса, разом утихомирив их. — Какого лешего вы устроили? Я сижу, готовлюсь, а тут мне звонит Ева и говорит, что мои парень и брат в травматологии. Что я должна была подумать?

— Что сделала неверный выбор? — пробурчал Константин, увернувшись от разящего поджопника. — Василиса Дрозд, соблюдайте субординацию! — безрезультатно попытался вразумить он сестру, только усугубив свое положение.

— Я сто раз говорила не лезть в мою личную жизнь!

— Не сто, не преувеличивай! Раз шестьдесят только!

— Ты сейчас за свою литоту ответишь, пародия на богатыря!

Как бы Ярик не наслаждался Василисой в гневе, сразу терявшей маску холодности и высокомерия, которые он по первости высмеивал чисто из принципа, после получив такой эмоциональный удар, что несколько дней ходил пришибленным щенком, но преподаватель получал незаслуженно.

— Василёк, не кипишуй, — повторил он, поймав её за подол пальто, даже не желая знать, как она сумела пройти мимо гардероба, не попав под прицел бдительной уборщицы, и мягко, но настойчиво потянул на себя. — Братец твой совершенно не виноват.

— А кто тогда? Ты? — она, удобно устроившись у него на коленке, пристально заглянула в глаза, и Ярослав подумал о том, что однажды этот взгляд будет устанавливать в классе гробовую тишину.

— Вообще-то, — протянул он с долей смущения и бросил взгляд на поджавшего губы Константина Сергеевича, ища поддержки.

— Ламбрекены, — бесстрастно закончил Дрозд и, довольно грубо стащив сестру на соседний стул, уселся с другой стороны от Ярослава.

Он бы предпочел устроиться между ними, чтобы сестрица так откровенно не липла к раздолбаю Королеву, но тогда им будет неудобно его слушать. А услышать всё с самого начала да из первых уст ему очень уж хотелось.

Ноябрь страдал биполярным расстройством: то жарил похлеще июля, то плевался мокрым снегом, поэтому Ярослав Королёв, жевавший шаурму у ворот родного педагогического университета, думал о том, что попади он в сказку «Двенадцать месяцев», начистил бы одному конкретному месяцу рожу, чтобы определился наконец с погодой. Солнце лучи свои, как иголки, с садистским наслаждением втыкало ему в глаза, пока знойный ветер сушил онемевшие и покрасневшие пальцы, остервенело сжимавшие обед, за который он мог и убить.

Студенческая жизнь его была бедна, тяжела, а потому незавидна. Из общаги Ярослава выгнали ещё на первом курсе после небольшого пожара, который вообще-то устроила прикормленная им крыса, и коробки категорически запрещённой «живой воды», которую под его кроватью припрятал на предстоящую вечеринку лучший друг. Ярослав не сильно огорчился, уверенный, что шокированная до глубины своей прогнившей душонки коменда, на голову которой спасённый и выкормленный им грач Аркадий сбросил банановую кожуру, стоила того, чтобы ближайшие несколько дней ночевать на автобусной остановке.

Совмещать учебу с подработками, чтобы позволить себе снимать хотя бы комнату, делом оказалось непростым и выматывающим. Ярик, будучи малым отчаянным, даже подумывал отчислиться ко всем псам и рвануть домой. Отучиться там в колледже годик-другой и честно отправиться на местный завод, а не вероломно тащиться против бурного течения судьбы и лепить из себя невесть кого. Останавливало его только то, что у отца до конца жизни появится повод для насмешек, а труды Мальвины Аркадьевны окажутся напрасными.

Он никогда не мечтал быть учителем, тем более филологом. И слова-то такого класса до восьмого не знал. Был как все: бил крапиву палкой, из которой потом стрелял, как из пистолета, гоняясь по детской площадке средь развешанного на сушку белья, пугал голубей рогаткой, по гаражам прыгал, девчонок за косички дёргал, домашку через раз делал. Учителя никогда на него внимания не обращали: хулиган он и в Африке хулиган. Директриса только матери мозги клевала, что сын у нее смышлёный, только больно безответственный, что могло помешать ему успешно сдать экзамены, на которые Ярик положил то, что писал на доске с тремя ошибками. Та руками разводила, смотрела грустно, отцу жаловалась, но ремень пусть и мотивировал, ответственности не прививал.

А потом пришла Мальвина Аркадьевна, и Ярик впервые узнал, что в школе у них есть библиотека. Молоденькая, а оттого воодушевленная и полная ещё энтузиазма менять мир к лучшему, преподавательница литературы вызвала движение внутренних его тектонических плит, казалось, давно прибитых титановыми гвоздями и неспособных даже на жалкие колебания. Мальвина Аркадьевна не умела кричать, но в классе у неё стояла тишина, по первости пугавшая других преподавателей. Никак убили неопытную Мальвиночку. Она не напоминала о важности экзаменов, ни коим образом не высказывалась относительно их умственных способностей, которые, по мнению остальных учителей, отсутствовали в зачатке. Вместо этого Мальвина Аркадьевна сыпала такими фактами из жизни поэтов и писателей, что Лешка Лось, отпускавший непристойные шутки степени достаточной, чтобы матерая их математичка, теорему Пифагора ещё динозаврам объяснявшая, краснела, как помидор, спешно записывал за ней с приоткрытым от удивления ртом.

Она умела заинтересовать. Даже самый маленький рассказ Чехова препарировала, как лягушку, раскладывала на составляющие, анализировала буквально каждое слово, находя такие смыслы, о которых человек плоский, наподобие кольчатого червя, никогда бы не подумал. Мальвину Аркадьевну любила вся начальная школа, посещавшая организованный ей театральный кружок. Она обожала их не меньше, умудряясь с каждым найти общий язык. Именно Мальвина Аркадьевна взрастила на грубой почве его души цветочные ростки. Показала ему мир с другой стороны. Нереальной, выдуманной, но так точно отражавшей действительность и чувства, наполнявшие его.

С её лёгкой подачи экзамены были сданы всеми и довольно успешно, а Ярик впервые начал представлять себя на работе. Сначала собственная фигура за учительским столом вызвала внутреннее отторжение. Но чем чаще он помогал Мальвине Аркадьевне со школьными постановками, получив кличку Артемон и насмешки типа «Тили-тили тесто, жених и невеста», тем чаще Ярик представлял себя на её месте. Конечно, сюсюкаться с малышами, как она, он бы никогда не смог, но остальное взаимодействие было довольно занимательным. Может, только потому, что Мальвина Аркадьевна порхала рядом с улыбкой, а может, ему тоже хотелось стать для кого-то маяком в штормовую ночь, путеводителем, наставником.

Отец, конечно, благородных порывов сына не разделил. Они даже немного повздорили с ним, вызвав недовольство матери, вполне довольной его решением. Впрочем, препятствовать поступлению никто не собирался, как и переезду в соседний город. Папа разве что бросил насмешливое: «До встречи», пропитанное его уверенностью в том, что Ярик довольно быстро бросит навязчивую затею, ударившую в горячую юношескую голову. Ярослав, чувствуя себя обиженным ребенком, решил, что поступит и закончит учиться чисто из принципа.

А ещё ради Мальвины Аркадьевны, которая никогда теперь не узнает о цветочном поле, которое усеяло его внутренний мир благодаря ей.

— О, Ярик! — обрадовано пробасил знакомый голос, и на плечо опустилась тяжёлая рука. — Ты чего тут торчишь?

Обернувшись, Ярослав никого не увидел, подумав, что словил галлюцинацию, а потом опустил взгляд и имел честь лицезреть широкую улыбку Никиты Стрижа, одногруппника и лучшего друга. Бликовала на солнце лысая его макушка, и ветер трепал полы расстёгнутой куртки, зато шею венчал шерстяной шарф, обвивший горло оборота в три или четыре. Однозначно работа Евы. Подмышкой он тащил стремянку, оставшаяся часть которой волочилась по земле.

Главный контингент филологического факультета, тем более в педагогическом, составляли преимущественно особи женского пола, если не брать в расчет педагогический состав, столпами которого выступали сразу два доктора филологических наук и один кандидат. Среди же студентов мужчин насчитывалось человек пять с половиной, которая по документам числилась, а по факту появлялась в лучшем случае к экзаменам, в худшем — к пересдачам. На всем третьем курсе, состоявшем из трёх групп, Ярослав с Никитой были единственными представителями сильного пола, когда речь заходила о необходимости перетащить бюст Пушкина или поднять стулья. В отношении учебы гранит они и не грызли, и килограммами его не жали.

Стрижа на филологический и вовсе обманом заманила, как он выражался, ведьма. Придя подавать документы на факультет физической культуры, он был околдован рыжеволосой незнакомкой, принимавшей абитуриентов за соседним столом, куда его потянула невидимая сила. Магнетизм в действии. Рыжая чертовка хлопнула длинными ресницами, прошептала заклинание на старославянском, и околдованный Никита, намеревавшийся оставить свой телефон и адрес ресторана, вместо этого заполнил подсунутые легкой рукой с длинными, словно у хищника красными ногтями, явно вырвавшими из груди не одно сердце, все необходимые бланки. А когда морок спал, он уже числился в списке бюджетников факультета, далёкого от физических нагрузок. Впрочем, впервые переступив порог аудитории, пропахшей утонченными ароматами духов, и заплутав взглядом среди юбок, обтягивающих брюк и каблуков, переводиться уже не захотел. Наметанным глазом вычислил среди крашеных бестий своего человека и приветственно пожал руку, обзаведясь верным товарищем на этом тяжёлом поприще.

— Зачет автоматом приснился. Решил, что это знак. Так спешил, что пропуск забыл, — Ярик откусил кусок побольше, чувствуя, как стекает по пальцам тёплый кетчуп. — Жду, пока охранник перекурить пойдет.

— Надеюсь, сон вещий, — хохотнул Ник и бессовестно выхватил у него остатки шаурмы, уронив лестницу, удачно ударившую друга по пальцам. — Меня там рядом не было?

— Не было, что б тебя на пересдачу отправили, — морщась от боли в пришибленных пальцах, отозвался Ярослав.

— Только в твоей теплой компании. Спасибо за обед, — под гневным взглядом, которым Ярик пытался заставить его подавиться, Стриж довольно заглотил остатки шаурмы, как пеликан добычу.

— Тебя Ева вообще не кормит, — фыркнул он. — Ты как с таким аппетитом на физкультурника поступать собирался, обжора?

Один кросс — и жиров как не бывало, — ничуть не смутился Ник, достал из кармана ключи и вытащил из машины, стоявшей прямо у ворот, упаковку влажных салфеток, бросив другу. — И встречный вопрос: Василиса тебя совсем не кормит?

— Она к пересдаче готовится. Забыл, что ли: её Черноух на летней сессии завалил и на всё лето в отпуск укатил.

— И как ты ему только морду не набил?

— Ему от Дрозда досталось будь здоров, — усмехнулся Ярик, метко забросив салфетки обратно на пассажирское сиденье. — А ты чего со стремянкой носишься? Мышцы качаешь?

— Если бы, — скорчил мученическое выражение Стриж, заблокировав машину. — Кстати, можешь больше не мёрзнуть. Хватай другой конец, и потащили.

Ярик последовал указаниям, и они совершенно беспрепятственно проникли в университет, благополучно миновав хмурого охранника, потому что на входе незадачливых носильщиков встретил не менее хмурый куратор, с которым бравый страж порядка, очевидно, дел иметь не хотел.

— Стриж, тебя как за смертью посылать. Ты стремянку из школы нес или с завода, где ее изготовили?

— Чего за мной посылать: я сам пришел, — брякнул Ярослав, обратив на себя внимание. — Здрасть, Константин Сергеевич.

— И правда, что это я, — в той же манере ответил преподаватель, придержав им дверь на лестницу. — Что привело ваше высокоблагородие в наше скромное заведение?

— Пришел продлить визу в страну «Студенчество», а то депортируют.

— Что же вы, Ярослав, не предупредили о своем визите? Мы бы хоть подготовились.

— Да я смотрю, вы и так начали.

— Сегодня вечер поэзии, — пояснил Никита, прервав обычный обмен вежливостями.

— И утром из главного корпуса нам сообщили, что мы должны подготовить актовый зал вчера до двенадцати, — проворчал Дрозд, впуская их в этот самый зал, где подготовка шла полным ходом: Вика фотографировалась с бюстом Есенина, Ева сюсюкалась с бездомным котом, который с завидной регулярностью пробирался в здание через пожарный выход и окна первого этажа, представители студсовета дрались за коробки с аппаратурой.

— Почему ещё не начали? — рявкнул Константин Сергеевич, и Ярослав чуть не выронил стремянку от неожиданности. Он и забыл, что с братом его девушки шутки плохи.

С приходом Дрозда дело пошло быстрее. Ярослав, выяснив, что в университет он приехал весьма удачно: пары отменили по случаю мероприятия, а их группу впрягли готовить зал, с радостью взялся помогать. Они с Никитой таскали стулья с первого этажа, пока Ева, чмокнув Стрижа в нос и собрав свои черные, как вороново крыло, волосы в пучок, принялась убирать хлам со сцены. Вика, сестрица её, недовольно тряхнула белой гривой, когда Константин Сергеевич попросил перестать домогаться бюст Есенина, и с недовольной мордашкой взялась за украшение сцены декоративными цветами, коробки с которыми ранее притащил из кладовки Ярослав. Сам Дрозд скрупулёзно распутывал провода, которые Лёва, паренёк с факультета информационных технологий, сосланный к ним в средневековье за грехи никому неизвестные, честно пытался подключить к проектору так, чтобы его не ударило током.

В отличие от других корпусов, филфак вместе с историками был удостоен особой милости обитать в бывшем поместье дворянина, которое являлось памятником культурного наследия. Коридоры были украшены лепниной, пары проходили в комнатах бывшей прислуги, а деревянные окна и чугунные лестницы отдавали дань старине. Хогвартс покажется не таким путанным и древним, как их корпус, в котором на кафедру русского языка можно попасть тремя путями из разных концов здания, а в подвале, где располагался спортзал, по слухам, жило не одно приведение. Студенты по-своему любили и оберегали атмосферу прошлого, чувствуя в ней особую связь с давно ушедшей эпохой, которую им предстояло сохранить и передать потомкам.

Инновационное оборудование историческое здание категорически отвергало. Оно протестующе скрипело и плевалось целыми кусками штукатурки всякий раз, как в нем пытались что-то изменить. Доски висели не интерактивные, а обычные, зелёные. В единственном компьютерном классе допотопные компьютеры ломались систематически, почти по расписанию, а перебои с электричеством стали такой обыденностью, что аудитории, вопреки правилам пожарной безопасности, обогатились подсвечниками, как настоящими, так и родственниками их более безопасными, электрическими.

Отправиться в их корпус, чтобы подготовить аппаратуру к мероприятию, у факультета будущих айтишников считалось позорным наказанием, хуже смертной казни. И простую эту истину знали все, потому и гадали, чем щуплый, очкастый Лёва заслужил такое наказание. У него уже почти получилось подсоединить страшные, обмотанные местами изолентой провода, которые не то мыши погрызли, не то голодные студенты, когда на пороге, как черт из табакерки, материализовалась декан.

— Где ламбрекены?

От громкого вскрика, полного ужаса, вздрогнул, казалось, даже бюст Есенина. Захлопнулась открытая форточка, прищемив хвост незадачливому призраку несостоявшегося писателя, который с особым удовольствием отбивал створкой назойливый монотонный ритм. Никита не удержал жертву их грузоперевозок, стул, который они несколькими минутами ранее спустили с лестницы, невольно выбрав своей мишенью преподавательницу истории русского языка, которая не то прокляла их на древнерусском, не то выругалась на нем. Груда обломков, оставшихся от несчастной мебели, рухнула Ярославу на многострадальную ногу. Тот прикусил язык, чтобы не взвыть раненым волком, и схватился за отбитую конечность, не удержав равновесие, в связи с чем потерпел крушение в бравые ряды ещё целых стульев, некоторые из которых после встречи с ним тоже стали инвалидами. Отвлёкшись на грохот, Вика резко обернулась, совершив страшнейшую в своей жизни ошибку: стальные клешни ножниц сошлись не на полоске скотча, а на её пальце. Крик боли всё же огласил актовый зал, и Ева, бросившаяся на помощь сестре, запнулась о вылизывавшего до блеска свой хвост кота. Никита, ринувшись ловить возлюбленную, запнулся о провода, распластавшись на полу как раз в том месте, куда со сцены неаккуратно брякнулась девушка, вполне удачно приземлившись ему на спину. Незадачливого Лёву вместе с Дроздом прошибло электрическим разрядом, и в зале угрожающе моргнул свет.

— Немедленно повесить ламбрекены! — смерив лампы грозным взглядом, приказала декан и, не дожидаясь вопросов, ушла в небытие, откуда появилась несколькими минутами ранее.

Призрак, переждав пробравшую его нервную дрожь, вызвавшую очередной скачок электрического напряжения, поплыл следом, сбросив со шкафов у входа несколько книг и хлопнув дверью.

— Да чтоб ей из ректората позвонили, — пробурчал Никита, уверенный, что его позвоночник придется собирать по косточкам.

— К-кажется, проводку к-коротнуло, — проблеял Лёва, у которого дымилась голова. Буквально.

— Стриж, Королев! Немедленно за ламбрекенами! — отмер Дрозд, выглядя до смешного испуганно.

— Он не хочет спорить с женщиной, которая может лишить его премии, — шепотом поделилась Ева с Никитой, обхватив его за шею, вместо того чтобы слезть с его многострадальной спины.

— Из этой премии он должен оплатить мне новый маникюр, — с едва заметными слезами в голосе заметила Вика, продемонстрировав им окровавленный палец с обломанным накладным ногтем.

— Его премии хватит только на дорогу до университета, — прихромал к ним Ярослав и, потирая ушибленное колено, плюхнулся на сцену. — Чтоб я ещё хоть раз сюда приехал...

— Виктория, моей премии хватит на полноценный поход в салон красоты, — неожиданно вклинился Дрозд, заставив их небольшую компанию неосознанно вздрогнуть. — Но вам, к счастью, это совершенно не нужно.

— Подхалим, — буркнул Королёв, впервые радуясь, что Василиса — сестра Дрозда, иначе бы он всерьез опасался, как бы преподаватель её не увел.

— Настоящий мужчина, — осадила Вика, показав ему язык, чем заставила Ярослава сморщиться, словно изюм. — Константин Сергеевич, мне срочно нужна помощь, — она драматично прижала запястье ко лбу, вытянув окровавленную руку вперёд. — Вокруг столько заразы.

— И одну именуют Ярославом, — ехидно заметила Ева, убедившись, что сестре не угрожала смерть от потери крови, пока Никита благородно отряхивал её черные брюки от пыли, сам извалявшись на грязном полу до состояния поросёнка.

— Мне вызвать скорую? — любезно поинтересовался Дрозд, окинув остальных студентов оценивающим взглядом, и, несмотря на игривый тон, вполне серьезно принялся осматривать пострадавшую руку.

Дрозд при всей неприглядности своей репутации вниманием студенток обделён не был. Молодой, красивый, всегда готовый помочь, он просто не мог не цеплять взгляды юных девиц. Правда, после первого же экзамена Дрозд взращивал к себе если не ненависть, то неприязнь уж точно. Милый педагог становился настоящим монстром, безжалостно выгоняя при одной мысли о списывании и не делая поблажек во время ответов. Ни слёзы, ни крашеные ресницы, ни короткие юбки не трогали его холодное сердце, поэтому на пересдачу очередь к нему выстраивалась побольше, чем к педиатру по осени. Принципиального Константина Сергеевича романы со студентками не интересовали, что ко второму году обучения доходило даже до самых непонятливых. Впрочем, это обстоятельство совершенно не препятствовало обращению к Дрозду за помощью. Он никогда не отказывал. Объяснял темы, помогал с написанием исследовательских и курсовых, проверял доклады и договаривался с особо сварливыми коллегами о пересдачах. За это старшие курсы его уважали.

— Уверена, если меня поцелует прекрасный принц, то все пройдет, — весело заявила Вика, ожидая его ответа.

Дрозд нравился ей как преподаватель и куратор, не больше, поэтому она позволяла себе подобные шуточки, всегда с интересом наблюдая за его реакцией. Своеобразная игра в шахматы, правила которой были понятны только ей и Константину Сергеевичу.

— Дураков, готовых целовать лягушку, нет, — отрапортовал Ярослав, схлопотав затрещину от Евы.

— Зато есть дураки, до сих пор не отправившиеся за ламбрекенами, — осадил Дрозд. — А ваш рыцарь, Виктория, я уверен, уже мчит на своем белом коне, потому что нельзя проскакать мимо такой красавицы. И в его отсутствие я готов оказать вам любую посильную помощь, если, конечно, Ева будет любезна принести аптечку.

— Опять выкрутились.

— Заметь, не без труда, — ответил он, что звучало как похвала, заставившая Вику против воли зардеться.

— Константин Сергеевич, а что за ламбрекены? — полюбопытствовал Ярослав, дождавшись паузы в разговоре.

Ему тащиться за неизвестными ламбрекенами, которые с равным успехом могли быть как элементом декора, так и оружием массового поражения, Королёву было откровенно лень. Как, впрочем, в принципе заниматься украшением зала. Он планировал посидеть и поседеть на лекциях, полакомиться сосиской в тесте из столовой и с чистой совестью забыть про универ до самых экзаменов. Внезапный же интерактив совершенно не вписывался в картину его жизни.

— Ламбрекены — это, — начал было Дрозд, автоматически переключившись в режим лектора, параллельно бинтуя пострадавший палец студентки, но дальше начала определения продвинуться не успел.

С дикими визгом "Тоне-е-ем!" в актовый зал ввалилась растрёпанная завидущая кафедры, выглядевшая так, будто корабль её уже давно потерпел крушение, и последние годы она выживала на необитаемом острове, сражаясь с абитуриентами за последний кокос. Волосы спутались до состояния вороньего гнезда, шаль висела на одном плече, собрав грязь со всего университета, на ноге красовалась только одна красная туфелька на шпильке, а вторую та сжимала в руке.

Преподавательница находилась на грани истерики, поэтому потребовалась не одна минута, чтобы вычленить причину паники, после чего Дрозд буквально схватился за сердце и, казалось, даже поседел. Крыша в аудитории, помнившая, наверное, ещё Петра I, окончательно сдала позиции, в связи с чем драгоценные "Грамматики" и словари времён царя Гороха, за которые Дрозд буквально дрался с руководством, когда те попытались утилизировать их, заливало плотным потоком воды. Константин Сергеевич трясся над этими древними фолиантами похлеще, чем мать над ребенком, поэтому для студентов не стало сюрпризом, что преподаватель тут же всё бросил, кинувшись спасать столпы лингвистики.

Декан вошла в положение, опасаясь, что потеря древних книг станет причиной потерь и среди педагогического состава. С Дрозда станется уволиться, потому как кроме словарей и грамматик ничего более не держало его в университете. Преподавание, возможно, приносило ему некоторое удовольствие, но этого, очевидно, было недостаточно, чтобы удержать одного из лучших педагогов.

— Найдите ламбрекены! — последнее, что прокричал им Константин Сергеевич, скрывшись на лестнице.

— Что это такое? — кричали они ему вслед, оставшись неуслышанными.

Королёв и Стриж переглянулись и едва не кинулись следом, словно ученики, наставника которых бурным течением несло прямо к водопаду, а он просил их спасти мир вместо того, чтобы объяснить, как именно. Теперь они были просто обязаны выполнить его последнюю волю, чтобы Дрозд не получил по шапке от декана, а они от самого Дрозда.

— "Да что такое ламбрекены?! Вскричал Ярослав, воздев руки к небу, и голос его эхом разнёсся на тысячи километров, к сожалению, так и не достигнув ушей знающего", — с ехидцей прокомментировала Ева, представив себя летописцем, и с трудом подняла жирного рыжего кота, пошатнувшись.

Хвостатый издал утробное "мяу" и забавно задрыгал короткими и тонкими, как спички, лапками, казавшимися нелепыми и чужеродными на фоне круглого, словно слепленного ребенком из пластилина, туловища. Не кот, а ожившая поделка из ясельной группы, нашедшая пристанище в таком же детском саду, именуемом университетом. В сущности, всё те же разномастные: капризные, робкие, неуклюжие и совершенно несамостоятельные дети, которые играли во взрослых. И преподаватели, как воспитатели, смотрели на них, качали головами, закатывали глаза, недовольно цокали, но верили, что однажды они вырастут великими людьми.

— Ева, съешь яблоко и прикуси язык, — злобно рыкнул Ярослав, и под носом у него тут же оказался кулак Никиты, советовавший заткнуться ему самому.

— Ответы — они как коты: гуляют сами по себе, но в библиотеке их точно можно приручить, — невпопад заметила Вика, отвлёкшись на селфи с украшенной сценой, а они коротко переглянулись, осенённые одной гениальной идеей на два крошечных мозга.

Позднее, прокручивая в голове события прошедшего дня, Ярик думал о том, что именно с похода в библиотеку всё пошло не по плану. По крайней мере, не по их. А что там было в задумках судьбы, никому знать не дано, как бы сильно Королёв не мечтал заглянуть в её ежедневник и скорректировать некоторые пункты, по его мнению, требовавшие доработки или конкретного пересмотра на всеобщем заседании небесной канцелярии, которая была некомпетентна не только в вопросах погоды, но и предсказаниях.

— Ярик, какой словарь откроем: Шанского или Фасмера? — Стриж продемонстрировал ему два огромных тома, умудряясь удерживать по одному в каждой ручище без особого труда.

— Никакой. Они этимологические, — автоматически отозвался Королёв, шаривший на соседней полке.

Старинные, покрытые вековым слоем бесценные фолианты рассыпались у него прямо в руках вместо того, чтобы дать определение одного несчастного термина. К счастью, библиотекарь, злобная старушка, скрюченная, как коряга, оказывала посильную помощь всем пострадавшим от наводнения, плавая на парте и вылавливая, словно Мазай зайцев, книги, и потому не давила на них своей мрачной аурой.

— И что? Словарь он и в Африке словарь, — отмахнулся Стриж.

— Околотень ты, Ник, — пародируя Константина Сергеевича, усмехнулся Королев. — Дрозд нам весь первый курс, как попугай, объяснял, что они разные. В твоих — происхождение слов. А нам нужно значение узнать, которые в толковых словарях написаны.

— Так бы и сказал, что Даль нужен или Ушаков. Обзываться необязательно.

Призрак, сидевший на шкафу, с интересом наблюдал за поисками, периодически сбрасывая книги с полок и перекладывая словари с места на место. Кот Стамеска устроился рядом, свесив длинный хвост, лениво покачивая им и поглядывая одним прищуренным глазом за бессмысленными стараниями двуногих. Толстая и пушистая тушка его полностью скрыла под собой толковый словарь Ушакова, который с рвением гончих разыскивали студенты, успев параллельно перечитать «Преступление и наказание» и прийти к мысли о том, что декан тоже в каком-то роде старуха. Никаких теорий о разделении людей у них не было, равно как и желания иметь дело с неизвестными ламбрекенами. Топоров в университете не водилось, а идти на декана со шваброй было крайне неудачной затеей, обещавшей им не ссылку в Сибирь, а высылку из вуза в принципе. Стриж, вытащив очередную книгу, вдохнул слой пыли и громко чихнул, спугнув кота.

— Нашёл! — вскричал Никита, грубо согнав Стамеску, спрыгнувшего с насиженного места на плечи Ярику, едва не свалив того на пол.

— Дай сюда! — Ярослав деликатно, словно гранату, выудил пухлый том из рук друга и рухнул на ближайшую стопку книг, пытаясь отыскать заветную словарную статью, Никита нетерпеливо вился вокруг, заглядывая в книгу через плечо. — Так, ламентация... Ламповщица... — бормотал он, водя пальцем вдоль столбиков слов.

Призрак, заинтересованно склонившись над другим его плечом, дунул, перелистнув разом несколько страниц. Они одновременно выругались, сетуя на сквозняк, и прижали листы в четыре руки. Лампы предупреждающе моргнули и потухли, но студенты вновь блеснули эрудицией только после того, как с потолка сорвались первые капли, стукнув Стрижа по лысой макушке и плюнув на пожелтевшие страницы, отчего на тех спешно поплыли печатные слова. Ярик, раздраженно рыкнув, отодвинул книгу в сторону и зажег фонарик на телефоне. Никита сместился следом, спугнув призрака и придавив хвост Стамеске.

— Ламбрекен, — зачитал он. — Мужского рода, от французского… Деревянная резьба на выступах крыш, над дверями и окнами.

— Она хочет, чтобы мы резьбой по дереву занялись? — возмутился Ярик.

— Тут несколько значений, — успокоил его Никита. — Вырезки из материи, служащие для украшения дверных и оконных амбразур. Что такое амбразура?

Они вновь зашуршали страницами.

— Отверстие в крепостной стене или вращающейся башне военного корабля для стрельбы из орудий, — продекламировал Королёв. — Или отверстие в стене для окна или двери. Тебе какое значение больше нравится? — с ехидцей полюбопытствовал он.

— Кто вообще пишет словарь так, что в процессе изучения нужен ещё один, — поддержал Стриж.

— Ник, — прервал его Ярослав, и по интонации тот понял, что друг испытывал эмоцию среднюю между весельем и раздражением. — Дрозд сообщение прислал.

«Ярослав, ламбрекены — это горизонтальные шторные драпировки. Их крепят в верхней части проёма окна или двери, а также украшают портал театральной сцены. Они у завхоза Аполлинария Акакиевича. Начинайте вешать, я присоединюсь позже. С уважением, Дрозд К. С.»

— Он бы ещё печать деканата приложил, — проворчал Ярик на излишний официоз.

— Драпировка? Тряпка, что ли?! — возмутился Никита. — Я-то думал, это что-то мощное, типа противогаза или огнетушителя. А это просто тряпка!

— Тряпка — это твои плавки с тигром, которые Ева подарила. А ламбрекены спасут наши задницы от гнева декана и инфаркта Дрозда, — резонно заметил Ярик. — Узнать бы, где искать несчастного Аполлинария Акакиевича.

— Надеюсь, не Башмачкина. Это же надо так ненавидеть собственного ребёнка.

— Я тоже думаю, что тебе стоит обсудить этот вопрос с мамой.

Никита медленно поднял голову, не моргая уставившись на него, отчего неожиданно приобрёл сходство с исполинским козодоем. Ярик выдавил кривую улыбку и сорвался с места на доли секунд быстрее друга, которому сильно уступал и в скорости, и в выносливости. Тот нагнал его довольно быстро, прописав несколько профилактических подзатыльников, после чего они рассредоточились по корпусу, разыскивая уже Аполлинария Акакиевича. Встретились на том же месте.

— Нашёл? — осведомился Ярик, привалившись к стене, и тяжело дышал, как загнанная гончая.

— Ни в столовой, ни на чердаке.

— У консьержки и на улице тоже. В раздевалке, которая в подвале, смотрел?

— Там только первокурсник плакал, — отрапортовал Никита.

— Чего он плакал?

— Не сдал зачёт по древнерусскому.

— Логично, — кивнул Ярослав. — Я бы тоже плакал.

Телефон Ярослава пиликнул, оповещая о пришедшем сообщении, и тот вновь выругался, показав другу экран, на котором высветилось новое сообщение от Константина Сергеевича.

«Аполлинарий Акакиевич чаще всего сидит в подсобке под лестницей».

— Я ему на экзамене так же отвечать буду. Отрывками.

Табличка на двери сообщала: «Завхоз. Вход строго по пропускам и в бахилах». Сама дверь была заперта, а на полу красовалась лужа, в которой, как в зеркале, Никита рассматривал своё отражение. Стучали долго и самозабвенно. Сбив кулаки, вооружились металлическим ведром и шваброй, которую Ярик использовал в качестве барабанной палочки, а потом биты. Приходила и кричала на них преподаватель старославянского, верещала консьержка, истошно мяукал Стамеска, о которого Ярослав постоянно запинался. Завхоз оставался глух и нем, наверное, ел. Открыл только после того, как отчаявшийся Никита начал биться о дверь головой.

— Ламбрекены? — переспросил Аполлинарий Акакиевич, мужик с лицом, изрезанным морщинами, сидевший за поломанной партой и пивший чай из кружки с отбитой ручкой. Радио с шипением проигрывало «Шансон». Он прищурился и надолго задумался, словно они просили у него секретный чертёж адронного коллайдера. — Какие?

— У вас их что, много? — разозлился Ярослав.

— Которые вешают, — нетерпеливо пояснил Стриж, боясь, что старик тоже не знает значение слова.

— Все ламбрекены вешают, — философски заметил завхоз. — Иначе какой смысл?

Ярослав схватился за голову, чувствуя, как зашкаливает абсурдность ситуации.

— В другом корпусе спросите. У нас такого нету.

У Ярослава дёрнулся глаз.

— В каком другом?

— В главном. На четвёртом этаже. В кабинете завхоза. Он на больничном. Третью неделю.

— А ключи? — с надеждой спросил Стриж.

— А ключи у него.

Они с Ярославом одновременно тяжело вздохнули, подумав о том, чтобы уже просто сбежать из этого цирка. Пусть акробаты, жонглёры и укротители тигров дальше веселят публику, пока главные клоуны отправятся в ближайшую столовую, чтобы отведать горячего супа.

— Но, — завхоз многозначительно поднял палец, — можете в шкафу поискать. Вон там. Может, что другое найдёте.

Он кивнул на огромный шкаф, подпиравший потолок.

— А ключ?

— А шкаф не запирается. Чай не золото храним.

Искомое обнаружилось и на удивление быстро. Красная бархатная ткань с золотой вышивкой в цвет штор покоилась в одной из коробок, куда улёгся Стамеска. Ярик поднял кота, пока друг, как иллюзионист из рукава, тащил оттуда бесконечную, казалось, драпировку, обматывая свободный конец вокруг себя, чтобы не класть на грязный пол. К тому моменту, как показался второй конец, Стриж напоминал гусеницу в коконе, готовившуюся вот-вот превратиться в бабочку. На редкость уродливую и накачанную. Наверное, в лысого мотылька. Выглядели ламбрекены так, словно шил их безрукий пьяный портной.

— А, так вы про эти тряпки, — посветлел лицом Аполлинарий Акакиевич и шумно отхлебнул чай. — Так бы сразу и сказали. А то «ламбрекены, ламбрекены». Я уж испужался, что новую форму отчетности придумали.

Студенты смерили старика раздраженными взглядами, но промолчали, потащив бесценный груз в актовый зал.

— Больше похоже на портьеры из публичного дома XIX века, — констатировала Ева, придирчиво осмотрев шторы.

— А ты там часто бываешь? — не удержался от шпильки вымотанный Королёв, и Стриж даже не попытался его припугнуть: вытянулся на стульях и задремал.

Ламбрекены оказались длиннющими, пыльными и пахли нафталином так, что Стамеска, единственный раз в жизни проявивший интерес к текстилю, чихнул и ушёл обиженно драть кресло в фойе.

— Давай, лезь, — скомандовала Вика, устанавливая стремянку.

Ярослав покосился на конструкцию, не вызывавшую доверия. Одна ножка была короче другой, ступеньки блестели от масляной краски, а на верхней площадке явно когда— то стояла нога Есенина.

— Чего я? Сама лезь. Ты легче. А я подстрахую.

— Что, прости? — удивлённо вскинула брови Вика.

Ярослав, вцепившись в несчастные ламбрекены, кровавым фонтаном струившиеся по ступеням и тянувшиеся до самого первого ряда, где покоилась похрапывавшая тушка Никиты, медленно двигался к вершине Эвереста, проклиная тот момент, когда в его дурную голову взбрела идея поучиться один денёк. Чувствуя себя эквилибристом-недоучкой, он вскарабкался на последнюю ступеньку, покачнулся, запустив завод по изготовлению кирпичей, но устоял. Вспомнив не то молитву, не то притчу на старославянском, мысленно принялся декламировать её, пока дрожавшие руки честно пытались нащупать крючки для крепления.

— Вика, ты держишь? — шумно сглотнув, осведомился он.

— Ага, — утвердительно отозвалась она, одну руку устроив на ножке стремянки, а второй делала селфи.

Ярослав прицепил один конец к карнизу и начал расправлять складки, пытаясь придать бархату благородный вид. Ткань пылила, лезла в нос, кисти били по лицу.

— Ну и гадость, — чихнул он, теряя равновесие ровно настолько, чтобы качнуться, но удержаться.

Стамеска, до этого момента мирно дремавший на сцене, открыл один глаз. Перед его носом соблазнительно раскачивался огромный бархатный питон. Зрачки резко расширились, затопив зелёную радужку. Уши инстинктивно прижались к голове, корпусом он вжался в пол, одновременно с тем, как напряглись задние ноги. Выждав для верности несколько мгновений, Стамеска остервенело набросился на добычу, явно помня о том, что он прямой потомок тигра. Вцепившись в ткань всеми лапами, Стамеска качнулся в одну, затем в другую сторону, и лестница под Королёвым, заходив ходуном, с оглушительным грохотом, смешавшимся с криком Вики, пала смертью храбрых, чудом не зашибив студентку.

Ярослав даже вскрикнуть не успел, повиснув на карнизе, а вокруг него, словно живая змея, обвилась добыча Стамески, по которой он продолжал карабкаться, как по стволу дерева.

— Достоевский меня зашиби! — выругался подскочивший Никита, одновременно с тем, как в зал неспеша вошёл довольный Дрозд, в моменте решивший, что глаза его обманывают.

— Константин Сергеевич, спасите! — взмолился Ярослав, чувствуя, как по нему ползёт жирное пушистое чудовище, возомнившее себя королём саванны.

— Ипатьевская летопись!

— Он запутался! — доложил подбежавшему преподавателю Никита, пытавшийся поставить лестницу.

— Ярослав или ламбрекен? — уточнил Дрозд, с ужасом наблюдая, как над ним, точно маятник Фуко, раскачивался студент верхом на бархатной тряпке и обезумевшим котом.

— Оба! — рявкнул Стриж, безуспешно пытаясь водрузить стремянку на место, но та, словно обидевшись на весь белый свет, норовила заехать ему то по колену, то по лысине.

Ярослав тем временем совершал сложные акробатические упражнения, пытаясь одной ногой отцепить от себя кота, а второй нащупать хоть какую-то опору. Стамеска, окончательно войдя в образ саблезубого тигра, вцепился в штанину и, подтягиваясь на когтях, полз вверх по Королёву, как альпинист по отвесной стене.

— Никита, я завещаю тебе конспекты по фонетике! Константин Сергеевич, передайте Василисе, что я люблю её и пусть не плачет над моей могилой, — горланил он.

— Закрой пасть!

— Ярослав, держитесь! — крикнул Дрозд, принимая, видимо, единственно верное в этой ситуации решение: он рванул к стремянке, намереваясь лично водрузить её на место и совершить восхождение на Эверест под названием «спасение утопающего». — Виктория, прекратите снимать!

Но судьба, как известно, та ещё шутница. Никита с той же мыслью бросился с лестницей ему навстречу и столкнулся бы с Дроздом, не упади раньше, запутавшись ногой в ткани.

— Берегитесь! — заорал Никита, распластавшись на полу, но было поздно.

Константин Сергеевич, человек энциклопедического ума и несгибаемых принципов, обладал одним уязвимым местом — головой. Именно в неё с хирургической точностью и прилетела алюминиевая конструкция. Раздался звук, который можно было бы описать как «бамц», если бы студенты филфака не придумали для него более точное определение — «звук лопающейся надежды педагогического состава».

Дрозд охнул, схватился за голову и медленно осел на пол прямо в позе мыслителя Родена, только с более осоловелым выражением лица. На лбу его стремительно набухала шишка размером с куриное яйцо, а в глазах читался немой вопрос ко Вселенной: «За какие грехи?» Оглушающая тишина пробежала по актовому залу, прежде чем рядом с грохотом приземлился Ярослав.

— Он жив? — первая отмерла Ева.

— Проверь пульс, — поторопила Вика, тем не менее не выпустив телефон.

— У него глаз дёргается, — заметил Никита, наклонившись над преподавателем. — Это хороший знак?

— Это значит, что он вспоминает ругательства на древнерусском, — просипел Ярослав, пытаясь выбраться из-под ламбрекена, повисшего у него на голове, как волосы Рапунцель, и цеплялся за ушибленную руку.

— Я увольняюсь, — простонал Дрозд, разлепив глаза.

— А как же мы? — жалобно спросила Вика.

— А вы мне уже осточертели.

— А ламбрекены? — уточнил Стриж.

— Сжечь на ритуальном костре! — вскричал Ярослав.

«МЯУ!»

Все они одновременно посмотрели вверх, где под самым потолком раскачивался на шторах Стамеска.

— Ну вот как-то так всё и было, — скомкано закончил Ярослав, неловко потерев затылок.

Воцарилась гробовая тишина, прерываемая только недовольным бубнежом старушки, которая, сложив руки в молитвенном жесте, очевидно, наводила порчу на понос.

— Вась? — осторожно позвал Константин Сергеевич. — Ты чего молчишь?

— Слова подбираю.

— Какие?

— Цензурные!

Одновременно с разъярённым рыком Ярик вскинул руки вверх, напоминая о том, что он раненый, и Василисе пришлось перенаправить гнев на старшего брата, которого не спасала от кары ушибленная голова. Василиса и так была уверена, что у него с ней проблемы. У него и её молодого человека.

Она одним резким движением схватила Константина за рубашку на груди, сумев только сжать ту в кулаке, потому что даже просто приблизить лицо брата к себе у нее не хватило бы сил. Василиса сама подалась к нему, едва различимо зарычав. Дрозд удивлённо вскинул брови, отцепил руку сестры и грубо дёрнул за нее, усадив взбешенную девушку на свободный стул. Теперь он навис над ней, угрожающе шепча в самое ухо, отчего Василиса корчила такие недовольные мины, что Ярослав инстинктивно отодвинулся подальше, не желая попасть под горячую руку раздраконенного Константина Сергеевича. Брат и сестра стоили друг друга, поэтому в праведном гневе были один страшнее другой. И только Василисе удавалось доводить Дрозда до ручки, когда безграничное его, казалось, терпение пораженно распахивало глаза, крутило пальцем у виска и спешно покидало Константина Сергеевича, который расходился не на шутку.

Но Василису суровый настрой брата не пронял. Она вскочила с места, раздражённо выдернула руку и, стукнув его по плечу, собралась было вновь что-то втолковать, когда её прервал скрипучий голос старушки, сидевшей напротив:

— Девушка, имейте совесть! Это общественное место! Говорите громче, ничего же не слышно.

— И бейте активнее, я снимаю, — поддержал рядом мужчина с двумя загипсованными руками, которыми он тем не менее умудрялся удерживать телефон, включая камеру носом.

Ярослав подумал, если Василиса не успокоится, его ожидает схожая участь, поэтому стоило поинтересоваться у бедолаги, на какие курсы он ходил, чтобы добиться такого мастерства. Впрочем, расправа закончилась, толком не начавшись. Дрозды пошипели друг на друга чисто для приличия и быстро успокоились, не найдя достойной причины для конфликта. Никто ведь по итогу не был виноват в том, что Стамеска опрокинул лестницу.

— Мне пора, — внезапно оповестила Василиса, взглянув на время. — Не хочу опоздать на пересдачу.

Она порывисто встала, оправив полы пальто, и наклонилась к нему, приникнув губами к щеке. Слетела недавняя холодность, оставив лишь карамельную нежность и мягкость рук, обнявших его. Ярослав охотно уткнулся носом ей в ключицы, позабыв обо всём на свете, поэтому чуть не упустил момент, когда она попыталась отстраниться.

— Ты бросишь меня одного? — вцепившись в её запястье, шёпотом возмутился он, покосившись на всех любопытных, навостривших уши.

— Почему? С Костей, — припечатала Вася. — Я бы с радостью осталась и подержала тебя за ручку, но придется потерпеть моего брата. Если, конечно, не хочешь, чтобы меня отчислили.

— Василёк, пожалуйста.

— Прости, — с искренним раскаянием выдавила она, прижавшись к нему.

— Предательница, — пробурчал для приличия Ярослав, обхватив её здоровой рукой и грустно спрятав лицо на плече, пропахшим любимым фруктовым гелем.

— И я тебя люблю, — отозвалась Василиса, потрепав по голове. — Подбрось его до дома, как закончите, — бросила напоследок брату.

— Я в такси не нанимался!

— Кось, — прощебетала Вася, состроив грустные глаза, и Дрозд сдался, отмахнувшись.

Она обрадованно хлопнула в ладоши и, стремительно обняв его в знак благодарности, упорхнула так же стремительно, как появилась, махнув на прощание рукой. Ярославу показалось, что в коридоре с её уходом потемнело и похолодало. Он снова остался один на один с преподавателем, скучающе уткнувшимся в телефон, что было Ярославу на руку: Дрозд не мог заметить его нервозности.

Королёв не переносил больницы. Он не мог назвать причину неприязни, но неприятного опыта ему хватало. Начиная от бегемотоподобной медсестры с далеко посаженными глазами и ослепляюще красной помадой из детского сада, которая прививки делала так, что синяк не сходил несколько недель, а страх перед иголками преследовал её пациентов по сей день, и оканчивая заключением в хирургии со сломанной ногой, где морально убивала атмосфера и сновали хмурые медсестры. По этой причине Ярослав старался избегать медицинских учреждений, а если и попадал, то с недавнего времени у него появилась моральная поддержка в лице Василисы, которая ничего не боялась, но которую боялись все. Он уже успел привыкнуть, что рядом с ней мог давать слабину, поэтому сейчас чувствовал себя растерянным и беспомощным.

Показывать слабость Константину Сергеевичу Ярослав желанием не горел. Бросив очередной короткий взгляд на преподавателя, занятого перепиской, он крепче сцепил зубы, мысленно твердя, что ведёт себя глупо. Здоровая рука автоматически зашарила по карманам брюк в поисках телефона, который остался в аудитории. Раздражение прокатилось по всему телу нервным импульсом. В нем неожиданно взыграло острое недовольство, оставшееся со времён подросткового бунта. Оно периодически напоминало Ярославу о том, что его паспортный возраст не соответствовал психологическому. Желание встать и просто уйти, заявив, что в няньках он не нуждался, было столь сильным, что Ярослав даже выполнил первый пункт: пружинисто вскочил на ноги.

— Кулер в конце коридора, не убейтесь по дороге, — заметил Дрозд, даже не взглянув на него, и его спокойная интонация неожиданно остудила пыл.

Коротко кивнув, Ярослав и вправду последовал к кулеру, злясь на себя за секундную слабость и обжигающую волну стыда, пёкшую щёки, словно он снова был пятилеткой, которого пристыдила за капризы в магазине неизвестная тётка. Будь у него телефон, он бы просто попросил Никиту подбросить его до дома, чтобы спровадить излишне ответственного куратора и сбежать из поликлиники. Но фортуна его, очевидно, уехала в отпуск на острова, не оставив возможности с ней связаться, поэтому Ярослав был вынужден выпить воды и послушно вернуться в очередь на эшафот.

Будь они с Константином Сергеевичем только студентом и преподавателем, он бы давно отвязался от него. Или даже не оказался в такой ситуации, потому что любой другой на месте Дрозда просто вызвал бы скорую, не став сильно беспокоиться о дальнейшей судьбе рядового участника учебного процесса, которых по всему университету было как мух. Но Константин Сергеевич, чтобы не думал о Ярославе, смирился с мыслью о том, что он может стать частью семьи. Подобная перспектива едва ли доставляла ему сильную радость, но Дрозд уважал выбор сестры, для которой желал только лучшего, да и сам Королёв был не худшим вариантом. Безответственное отношение к учёбе не могло не напрягать, но пока он с вниманием относился ко всему, что касалось Василисы, этот факт Константином Сергеевичем игнорировался.

В попытке унять нахлынувшее волнение Ярослав занялся тем, что умел лучше всего: читать. Поликлиники хороши тем, что стены их всегда увешаны информационными досками, плакатами, сертификатами. Стенд о профилактике гриппа и ОРВИ Королёв поглощал строчка за строчкой с особым вниманием и воодушевлением, словно детектив, где вот-вот должны были раскрыть убийцу, которым выступал глава вирусной группировки, и поэтому не замечал, что Дрозд тоже следил за ним краем глаза.

Глубоко внутри Константин Сергеевич допускал предательскую мысль о том, что Ярослав был ему по душе. Разгильдяй, конечно, но это с лихвой компенсировали смелость, находчивость, доброжелательность, а главное — любовь к Василисе. Пусть Королёв хоть дважды будет отчислен и пойдет мести улицы — пока он делал его сестру счастливой, Дрозда устраивал.

И им двоим явно не стоило знать, что они виделись ему детсадовцами, игравшими в семью, когда малыши заявляют родителям, что отныне они муж и жена, и демонстрируют игрушку в качестве ребёнка, а потом моделируют поведение взрослых. Только Василисе с Ярославом не пять, и ему не стоит удивляться, когда они предоставят ему вполне реального ребенка.

— Ярослав, сделайте лицо попроще: не на казнь ведут. До пересдачи ещё несколько месяцев.

— Ещё неизвестно, для кого пересдача станет казнью, когда я начну доказывать, что «Колобок» — это сентиментализм, а «Репка» — футуризм, — съязвил Ярик, растерянный из-за того, что был бессовестно пойман на волнении.

— Не сомневаюсь, — отбил Дрозд, показательно проигнорировав дерзость, от чего Ярослав смутился ещё сильнее. — Едва ли я когда-нибудь смогу забыть изобретенные вами склонения существительных. Первое — когда вы склоняетесь перед моей мудростью. Второе — когда склоняетесь к мысли, что надо было учить. Третье — когда ваша голова склоняется на парту от безысходности. А есть ещё нулевое — это когда вы не склоняетесь ни к чему, кроме двойки.

— Вы что, за мной записывали?

— Конечно! Иначе где мне брать анекдоты на заседание кафедры?

Ярослав хотел было обидеться, но хлопнула дверь кабинета, выпустив очередного бедолагу на костылях и запустив другого, чуть не сбившего дверной косяк, и он с ужасом осознал, что дальше его очередь.

— Как думаешь, насколько мы с Василисой близки? — отвлёк его Константин Сергеевич.

— Думаю, очень близки, раз она предпочла жить с вами, а не с родителями.

— И как много она мне доверяет?

— К чему вы?

— К тому, что временами ты бываешь жутким трусом, — не сдержал усмешки Дрозд. — Готовность защищать её от вооруженных гопников несколько не котируется с дрожащими коленями и обмороком при сдаче крови. Тебе не кажется?

На губах преподавателя играла доброжелательная улыбка, и потому пронзительный взгляд казался неестественным, чужеродным, вызывая иррациональное чувство страха. Ярослав невольно подобрался. Внутренности сжались в тугой узел. Отошли на второй план тревоги о предстоящей встречи с врачом, потому что в голове у него набатом стучала только одна мысль: «Что он за человек?»

— Константин Сергеевич, вот вам заняться нечем? — выдавил Королёв, выдерживая моральный напор. — Чего вы со мной возитесь?

— Настоящий педагог, в первую очередь, небезразличен к своим ученикам, — миролюбиво отозвался Дрозд, позволив на мгновение стать улыбке шире, словно он был доволен диалогом, но Ярослав не позволил себе расслабиться. — В моём случае, к студентам.

— Если бы упал Никита, вы бы повели себя так же?

— Нет, — честно признал он. — Вызвал бы скорую и отправил тебя в качестве сопровождения. Скажу больше, будь у меня сегодня занятия, с тобой поступил бы аналогично. Или просто попросил Никиту отвезти тебя в травмпункт и проследить за тем, чтобы тебе оказали помощь.

— И почему повезли сами? — не унимался Ярослав.

Константин Сергеевич был для него открытой книгой, только на древнерусском. Как филолог он временами улавливал смысл написанного и при особенном упорстве даже мог растолковать сложные части, но в остальном совершенно педагога не понимал. Несколько лет назад, в самом начале обучения, с Дроздом он взаимодействовал, как с любым другим преподавателем, с той лишь разницей, что его пары Королев не пропускал и заваливал вопросами, оспаривавшими почти каждое сказанное слово. И дело было не в неприязни, а в том, что Константин Сергеевич не только знал свой предмет, но и с готовностью делился знаниями: отвечал на все глупости, всерьез рассматривал предложенные гипотезы и поддерживал размышления. Ярославу нравился такой подход к обучению, поэтому он старался взять от немногочисленных лекций и практических занятий по максимуму. Не так много преподавателей находили ответы на абсолютно всё, что спрашивал Королёв.

Но что-то неуловимо изменилось, когда он начал встречаться с Василисой, оказавшейся сестрой Дрозда. И на первый взгляд общение их осталось прежним, и в то же время Ярославу казалось, что внимание к нему стало пристальнее. Он словно шел по тонкой доске над пропастью, может, по острию ножа, где любое неловкое движение могло стать последним. Был ли Константин Сергеевич против их отношений? Присматривался ли к нему или просто выжидал момента, чтобы избавить сестру от нежеланного общения?

Ярослав понимал его.

— Потому что ты теперь небезразличен мне чуть больше остальных.

Ярослав вздрогнул, когда на плечо его опустилась крепкая рука, и затравленно посмотрел на преподавателя. Горло сдавил спазм — голос прозвучал сдавленно и хрипло:

— Что изменилось?

— Ты стал частью семьи. Беспокоиться о родственниках сильнее, чем о студентах, обычное для меня дело. На экзамене, конечно, тебе это не поможет, но вне учебного процесса, — Дрозд выдержал паузу, не позволяя ему разорвать зрительный контакт, — я всегда готов вам помочь.

Ярославу показалось, что на висках у него выступит холодный пот. Он морально не был готов к тому, что на него возложат такую ответственность, пусть и осознавал её неизбежность.

— Вы не торопите события? Я вашу сестру под венец пока не веду, — напомнил он, надеясь, что его нервозность не сильно бросалась в глаза.

— Это вопрос времени, — отмахнулся Дрозд, наконец отстранившись, отчего Ярослав испытал двоякие чувства.

— Вы так уверены?

— А ты сомневаешься?

Ярослав неопределенно пожал плечами, стараясь не показать, что Дрозд попал в точку, но очередной проницательный взгляд не дал ему обмануться.

— Удивлен, что вы нет, — сдался он. — Посмотрите на нас. Она умница, отличница, правильная до зубовного скрежета. Богиня! И я — бомжарик, буквально подобранный ею на остановке. Что вообще можно было найти во мне?

— То, чего, очевидно, нет у многих других. Искренность.

— Чушь! — выплюнул он. — Она не компенсирует безалаберность, безответственность и разгильдяйство.

— Это синонимы, — фыркнул Дрозд и продолжил со странной грустью, заставив Ярослава заинтересованно скосить на него глаза:

— Василиса, признаться честно, росла в моей тени. Родители были слишком заняты развитием моих способностей и совершенно не замечали её. А я понял это, когда было уже слишком поздно. Вася, страдавшая от дефицита внимания, замкнулась в себе, страдала от синдрома отличника, который возник из-за постоянного желания показать родителям, что она не хуже. Василиса общалась со всеми, но друзей у неё не было, только знакомые, которые извлекали выгоду из общения с ней. Все свободное время уходило на учёбу. Когда она перевелась в выпускных классах и переехала ко мне, я очень волновался. Она не вылезала из учебников. Даже в соцсетях не сидела, а беспрерывно что-то читала, учила, как одержимая. Её ничего не интересовало. Я боялся, как она отреагирует, если сдаст не на высший балл. Это очень страшно...

— Но сейчас всё не так плохо, — здраво заметил Ярослав. — Нет, она все ещё зависает над учебниками, но мы часто смотрим фильмы, ходим по выставкам и экскурсиям, Ева вытаскивает ее гулять.

— Догадайся, кто стал причиной этих изменений, — не без издёвки отозвался Дрозд.

— А я здесь при чём?!

— Да при том, Ярослав, — уже на грани терпения ответил он, — ты даёшь ей то, чего она так хотела: неограниченную любовь и внимание. Да, ваши взгляды на жизнь, увлечения и характеры разнятся, но пока ты делаешь её центром своего мира, ничего больше не имеет значения.

— Теперь я ещё сильнее боюсь всё испортить, — пробурчал Ярослав, в полной мере осознав масштаб.

— Только попробуй...

Королёв серьёзно кивнул. То, что звучало как шутка, таковой не являлось, и он это понимал. Как и то, что сам никогда подобного не допустит. В одном Константин Сергеевич был прав: Ярослав любил Василису. Просто и безоговорочно.

— Она любит тебя, — обронил Константин Сергеевич, вернув внимание телефону. — Ты важен ей. Значит, важен мне.

Цинично. Зато честно и без прикрас. И очень близко к его собственной позиции. Если Василиса дорожит братом, Ярослав тоже не будет им пренебрегать. Может, в этом и заключается суть семьи: стать единым целым, чтобы сохранить то, что ценно больше всего. Будь то человек, мировоззрение, чувство... Ярославу казалось: в этом есть смысл.

Дверь кабинета вновь захлопнулась от невидимого сквозняка, мгновенно вернув его к делам насущным. Она разом превратилась для него дверью в преисподнюю, понять бы ещё, за какие грехи. Ярослав неосознанно вцепился здоровой рукой в сиденье и сделал вид, что колени у него трясутся от холода.

— Ярослав, вас будто к доске вызывают, а вы не выучили не только стих, но и своё имя, — подколол Дрозд, не оставив без внимания его состояние.

Ярослав непроизвольно отметил, что преподаватель снова перешёл на «вы». Переход на «ты» он пропустил.

— Думаю, не завещать ли вам свои конспекты по диалектологии, — не отказался он от ответной «шпильки», чувствуя, что привычный диалог немного разряжал атмосферу.

Дрозд, отметив внешнюю бледность студента, ничего не сказал. Молча поднялся и приглашающе распахнул дверь, не давая трусливому студенту более возможности тянуть время.

Ярослав дёрнул уголком губ:

— Вас Василиса попросила присмотреть. Вы присмотрели. Я жив, здоров, рука относительно цела. Можете быть свободны.

— Так вот как поют трусливые зайцы, — протянул Дрозд, и лицо приняло раздражающе насмешливое выражение, отчего Королев успел мысленно ударить себя по голове молотком. — То есть, по-вашему, Ярослав, педагог — это человек, который выполняет инструкцию и сбегает по щелчку таймера? Так вы будете со своими учениками? Звонок прозвенел, и дальше сами по себе?

— Нет, конечно! Педагог он педагог все время: и днём, и ночью, и зимой, и летом. Как ни пытайся отвертеться, но даже на отдыхе педагогом быть не перестанешь. Нам препод по педагогике говорит, что это не профессия, а сущность человека.

— Правильно говорит. Быть педагогом и быть человеком, которому заплатили за проведение часов, — это две разные профессии, которые почему-то называют одним словом.

Он сделал паузу, выдержав её ровно настолько, чтобы Ярослав успел обрадоваться незапланированной лекции, которая отсрочит пытку, и продолжил:

— Если врач просто выпишет рецепт и скажет «следующий», он формально прав. Но ты же не пойдёшь к такому второй раз. Потому что ты для него — строчка в журнале. Так и с нами.

— Вы себя сравниваете с врачом? — Ярослав не удержался от усмешки. — Ну, на лекциях вы иногда и вправду такое лечите.

— Педагог — это не тот, кто учит не спать на парах, — пропустил Дрозд насмешку. — Это тот, кому не всё равно, что с тобой, когда ты выходишь из аудитории. И да, — он вздохнул, — это невыгодно. Неэффективно. Нас за это не повышают и премий не дают. Но если я смотрю на студента и вижу не очередную оценку в зачётке, а того, кто будет спорить с моей сестрой, чья очередь мыть посуду, — я не смогу просто закрыть глаза.

Ярослав чувствовал себя героем комедии Чехова, где все диалоги напоминают жуткий сюр, потому что персонажи говорят каждый своё, не слыша друг друга. Но он Константина Сергеевича отдаленно, но понимал. И думал о том, что в одном брат и сестра Дрозд были похожи: упрямством и ответственностью.

В кабинете пахло хлоркой и безнадегой. И Ярослав понял почему, когда увидел травматолога: лысого здоровяка под два метра с рыжей бородой, больше похожего на бандита. Он был весел и доволен, как объевшийся сметаной кот, в то время как Ярослав потерял дар речи и безвольной куклой осел на предложенный стул, борясь с детским желанием схватить Константина Сергеевича за край пиджака и не отпускать дальше чем на метр, чтобы в случае нападения врача преподаватель мог его защитить.

Дрозд, словно прочитав его мысли, отдал врачу снимок, который студент мял в руках, и замер у него за спиной, не то отрезая пути к побегу, не то в качестве моральной поддержки.

— Ерунда! Сейчас вправим! — неуместно радостно объявил травматолог, принявшись готовить анестезию, и Константин Сергеевич спешно придержал студента за здоровое плечо, когда тот не по-рыцарски начал терять сознание.

— Нашатырь!

— Хилые нынче студенты, — басисто усмехнулись над ухом, когда Ярослав, морщась от резкого запаха, медленно начал приходить в себя.

— Переволновался, пока ламбрекены искал, — безуспешно оправдал его Дрозд, крепко держа за плечо, и похлопал по щекам.

— Я б тоже переволновался, — хохотнул травматолог. — Искать то, не знаю что. Ярик, ты нормально? Не тошнит? Он точно головой не бился? — поинтересовался уже у Дрозда.

— В прошлом семестре на экзамене по словообразованию об парту и месяц назад об дверной косяк в аудитории, — судорожно припомнил он. — Некоторые преподаватели утверждают, что его в детстве уронили, но достоверной информации у меня нет.

Травматолог его внимательно выслушал, задумался ненадолго, анализируя полученную информацию, даже кивнул каким-то своим мыслям, прежде чем глаза его удивлённо распахнулись. Он спешно поправился, активно завращав головой из стороны в сторону:

— Да я не об этом. При падении с лестницы студент головой не ударялся? Вдруг сотрясение!

— Да в норме я, — раздражённо прервал их Ярослав, чувствуя, что абсурд близок к тому, чтобы пробить крышу адекватности, о которой и так говорить не приходилось. — Душно просто...

И Дрозд, и врач смерили его недоверчивыми взглядами, высказывая очевидное сомнение в правдивости заявленного утверждения, но спорить никто не стал, потому что в приоткрывшуюся дверь сначала ввалилась половина чьего-то тела с загипсованными ногами, которую быстро уволокли обратно в лучших традициях фильмов ужасов: под нечеловеческие завывания хриплого старческого голоса: «Прокляну!» И только после в кабинет, как ни в чем не бывало, юркнула миловидная медсестра с мультяшными жирафиками на белой шапочке и улыбчиво приветствовала собравшихся.

— Что там? — несолидно забеспокоился травматолог, кивнув в сторону выхода. — Мне кажется, или стреляли? Опять та старушка с ружьём?

— Кто-то без очереди хотел зайти, — беспечно пожала плечами девушка.

Ярослав мысленно спроецировал Аустерлицкое сражение из «Войны и мира» на коридор поликлиники и ужаснулся.

— Надо поторопиться, пока они опять не начали штурмовать мой кабинет, — проворчал врач, всерьез засуетившись, и вернулся к приготовлениям.

— Константин Сергеевич, могу я попросить вас о двух вещах, — зачастил Ярослав, стоило им ненадолго остаться без лишних глаз.

— Если собрались завещать мне конспекты по диалектологии, то они мне без надобности. И передавать Василисе предсмертные признания в любви я тоже не собираюсь.

— Обещайте, что никогда и никому не расскажете о сегодняшнем дне, и вообще сделаете вид, будто он почудился вам в лихорадочном бреду, — перебил его студент, не сводя остервенелого взгляда с мельтешившего в руках медсестры шприца, — и постойте рядом, хотя бы пока анестезию делать будут.

— Обещаю, — клятвенно заверил Дрозд, добавив полушепотом, потому что к ним приблизился врач, — а отойти дальше, чем на пару шагов, я не смогу физически.

Ярослав резко обернулся на него, вопросительно вскинув брови, а после проследил за взглядом преподавателя, чей рукав рубашки он от страха стиснул в кулаке до побеления костяшек. Ему морально трудно пришлось заставить себя разжать пальцы и вцепиться уже в собственное колено, пытаясь успокоиться.

Оставшись в одной футболке, Ярослав в полной мере ощутил, как холодно было в кабинете. Он и так подрагивал от волнения, а теперь тело и вовсе сотрясала крупная дрожь, как от озноба. Константин Сергеевич, до этого безучастно стоявший рядом, чуть не заходя за плечо, чтобы быть в поле зрения студента, всерьёз забеспокоился. От Василисы он, конечно, знал, что возлюбленный её тот ещё трус в отношении любого рода медицинских манипуляций, но не предполагал, что настолько.

Не став дожидаться, пока студент вновь покажет им чудеса эквилибристики, упав в обморок, Дрозд шагнул ближе и опустил ладонь на холодное плечо, надеясь, что тактильная поддержка поможет Ярославу.

— Ярик, расслабься, — как можно тише попросил он, вновь перейдя на неформальное обращение, — если ты сейчас здесь Богу ласты вернёшь, Василиса меня следом отправит.

— Я спокоен, — напряжённо отозвался Ярослав, снова инстинктивно ухватившись за спасительный рукав, маячивший на периферии.

Лучше бы, конечно, нежную ручку Василисы, с бархатной ладошкой, тонкими пальчиками и острыми ноготками. Но наставник тоже подойдёт.

— Так спокойны, что испуганные вибрации, посылаемые вашим телом, скорее всего, довели до паники местных сейсмологов и растрясли последние кости сидящих в коридоре ваших товарищей по несчастью.

— Во загнул! — искренне восхитился Ярослав и сразу же сцепил зубы, пережидая неприятные ощущения.

Игла ужалила в плечо неожиданно глубоко, но боль оказалась терпимой. Только рука Константина Сергеевича крепче сжала плечо.

— Подождём немного, — раздражающе радостно оповестил травматолог, хлопнув Ярослава широкой ладонью по лопаткам, заставив того выпрямиться и испуганно напрячься в ожидании боли в пострадавшей руке, но той, к счастью, не последовало. — Расслабься, студент. Без руки не останешься.

— Когда он так говорит, я только больше напрягаюсь, — пробурчал Ярослав.

— Я тоже, — поддержал Дрозд.

Королёв усмехнулся, чувствуя, как рука постепенно превращалась в желе: холодное, чужеродное и совершенно бесчувственное, что не могло не радовать. Перестав испытывать боль, он позволил себе облегчённо выдохнуть, пусть предстоящая процедура не переставала вызывать опасения, и пик напряжения пришелся на момент возвращения травматолога в сопровождении улыбчивой медсестры.

— Фиксируйте, — проинструктировал он, после чего через подмышку его протянули полотенце, а медвежьи руки обхватили предплечье и плечо пациента, выглядя пугающе большими.

— Константин Сергеевич, — взволнованно позвал Ярослав, чувствуя, что к горлу подкатывает настоящая паника.

— Я здесь, — буднично отозвался Дрозд, замерев напротив, чтобы не мешать медикам. — Просто дыши и смотри на меня.

— Прямо как на лекции, — нервно фыркнул Ярослав, ощущая, что руку его согнули в локте и постепенно отводили в сторону.

— Скорее на практическом, — поддержал светскую беседу Константин Сергеевич, стараясь удерживать зрительный контакт и не позволять себе любопытно скосить глаза. — Я вопрос, а в ответ только шумное дыхание и выпученные глаза, словно на старославянском спросил.

Травматолог между тем продолжал колдовать над рукой, и Ярослав, пристально наблюдавший за мимикой преподавателя в попытке отвлечься, заметил, как тот подобрался, усилив нараставшую внутреннюю тревогу. Но не успел он и рта раскрыть, как раздался противный щелчок, словно кто-то откусил морковь или наступил на сухую ветку. Кратковременная вспышка боли выбила из него шумный выдох скорее от неожиданности, но после Ярослав почувствовал одурманивающее облегчение, как физическое, так и моральное.

— Шевелится? — впервые за день серьезно поинтересовался травматолог, и Королев утвердительно кивнул, подвигав рукой. — Отлично! — обрадовался врач, замахнувшись, чтобы хлопнуть его по плечу, отчего испуганно дернулся не только студент, но и Дрозд, отчего мужчина басисто рассмеялся, всё-таки одобрительно похлопав студента по голове, как собаку.

В следующий момент Ярослав осознал себя в холле, где уборщица постучала ему шваброй вдоль хребта, напомнив снять бахилы. Одну руку ему заботливо запеленали в повязку, во вторую всучили повторный снимок рентгена и лист с рекомендациями, нацарапанными на обглоданной бумажке мёртвым языком. Вместо головы у него, по ощущениям, был чугунный котелок, а по венам циркулировал расплавленный свинец, отчего тело его, подчиняя закону гравитации, заманчиво тянуло к полу.

— Да стойте же вы прямо.

Если бы не крепкое плечо куратора, Ярослав давно бы растянулся на отполированной до блеска кошачьих зубов плитке. На то, чтобы стянуть бахилы и забросить их в урну, ушли последние силы. Ярослав, державшийся за стену, опасно покачнулся и упёрся лбом в любезно подставленное плечо нынешнего преподавателя и, по всей видимости, будущего шурина. Существовать стало чуть легче: пропал назойливый гул в ушах и вернулось ощущение пространства. На затылок приятной тяжестью опустилась теплая рука, на мгновение вернув его в далёкое, казалось, детство, когда маленьким он сидел у отца на руках, оставшееся где-то на окраине родной деревни. Ностальгия, воткнувшая осиновый кол ему прямо в сердце, резко сменилась убаюкивающим чувством заботы и семейного тепла.

Ярослав горько усмехнулся, подумав, что немного завидует Василисе, имевшей крепкое плечо, которого ему самому временами так не хватало.

— Теперь до экзаменов точно не приду, — усмехнулся Королёв, словно по щелчку вернув себе равновесие физическое и моральное. — Находиться на территории вуза опасно для жизни.

— Только потому, что там учатся недотёпы вроде вас со Стрижом, — так же быстро переключился на привычную манеру общения Константин Сергеевич, запахнув пальто и натянув кожаные перчатки. — Скольких преподавателей вы зашибете лестницей, прежде чем успокоитесь?

Они шагнули на крыльцо, с достоинством встретив порыв ледяного осеннего ветра, заглушившего своим гулом все звуки.

— Спасибо.

— Обращайся.