Остров таких далеких сокровищ! (джен)

Дождь прекратился только под утро.

Серые тучи, ещё накануне затягивавшие небо сплошной свинцовой пеленой, разорвались над морем, и в прорехи хлынул бледный, ещё робкий майский свет.

Капли всё ещё срывались с карнизов и листьев плюща, обвивавшего стены «Адмирала Бенбоу», но ветер уже стих, и воздух за окном стоял прозрачный, промытый, пахнущий мокрой землёй, солью и чем-то сладким — возможно, зацветающим шиповником на прибрежных скалах.

В таверне было тихо.

Капитан спал — или не спал, но в его комнате царила такая же гробовая тишина, как и накануне вечером, когда Элуис прислушивалась к его шагам. Джим посапывал на своей кровати, раскинувшись звездой и свесив одну ногу с одеяла. Мать, утомлённая вчерашним беспокойством, ещё не просыпалась и дверь в её комнату была закрыта

Элуис открыла глаза ровно в тот час, когда за окном начинала сереть муть, предшествующая рассвету. Она всегда просыпалась рано — эта привычка осталась от отца, который говорил: «Море не ждёт сонь, Элу. Если хочешь стать моряком, научись вставать раньше чаек».

Она бесшумно оделась — накинула рубаху и красный жилет поверх неё. Натянула штаны и сапоги, начищенные перед выходом до возможного только блеска. Волосы, ещё влажные после умывания, она затянула в тугой узел на затылке и прихватила с кухонной полки плетёную корзинку — большую, с откинутой крышкой, которую сплёл для неё несколько лет назад старый рыбак Джефферс, царствие ему небесное.

Тихо, стараясь не скрипеть ступеньками, она спустилась вниз, прошла через пустой зал (там всё ещё пахло ромом, табаком и вчерашним ливнем), откинула засов и выскользнула на улицу.

Утро встретило её прохладой и щебетом птиц.

Тропинка от таверны вилась вниз, к деревне, которая пряталась у подножия утёса, словно жмурясь от морского ветра. Блэк-Хилл — так называлось это место — был небольшим, с десяток домиков, пара лавок, кузница, маленькая гавань, где стояли рыбацкие шхуны да изредка бросали якорь торговые барки, идущие вдоль берега. Элуис знала здесь каждую тропинку, каждую дверь, каждую собаку по кличке

Она любила эти спуски к деревне. Особенно когда над головой уже чистое небо, а внизу ещё лежат туманы, и море кажется молочным, почти нереальным.

В такие дни Элуис шла не быстро, размахивая корзиной и чуть ли не подпрыгивая на каждом шагу — хотелось напевать какой нибудь весёлый мотив, и она действительно мычала себе под нос какую то морскую песенку, подслушанную у моряков что заходят в Адмирал Бенбоу каждый вечер

«Давным-давно по морям ходил

Корабль по имени «Billy O’Tea»

Ветер швырял его носом вниз,

Давай, парни, навались! Хей!

Скоро приплывёт Веллерман,

Принесет ром, чай, сахар нам,

Когда — нибудь, покончив с китом,

Мы в гавань свою пойдём, Хэй!»

На каждом "хэй" Элуис взмахивала корзиной и залихватски отбивала ритм ногой об пыльную землю

В деревне жизнь кипела, несмотря на ранний час.

— Элуис Хокинс! — окликнул её мясник, толстый краснолицый мистер Грейвз, когда она завернула за угол его лавки. — Уже на ногах, бой-девка? Спинным мозгом чую, тебе нужна баранья лопатка или рёбрышки. Тощие вы с матерью, тощие, как сельди в засоле!

— Лопатку, мистер Грейвз, пожалуйста! — улыбнулась Элуис — И пару сосисок для Джима. Он у нас в последнее время просит мясное к завтраку.

— Растёт парень, — одобрительно кивнул мясник, заворачивая покупку в промасленную бумагу. — Надо кормить. А как ваш новый постоялец? Слышал я, кто-то вчера к вам пожаловал, прямо под грозой?

Элуис насторожилась — слухи в Блэк-Хилле распространялись быстрее, чем пожар на корабле.

— Откуда вы знаете, мистер Грейвз?

— А то мы глухие? — мясник хохотнул, подмигнув. — У нас на берегу всякий скрип весла слышен за милю. И потом, твоя матушка вчера вечером забегала к аптекарю за настойкой от живота — ну и обмолвилась, что, мол, поселился у них кто-то важный.

— Не то чтобы важный, — осторожно ответила Элуис, пряча сверток в корзину. — Просто моряк. Старый, грузный, много пьёт... Заплатил золотыми гинеями!

— Золотыми! — мистер Грейвз присвистнул и почесал затылок кровавым пальцем. — Ну-ну. Смотрите, не впутайтесь в историю, Элуис. От старых моряков, которые платят золотом за простой постой, добра не жди. Помяни моё слово.

Она не стала спорить. Поблагодарила, расплатилась несколькими фратингами, купила ещё хлеба у пекаря миссис Дей, горшок мёда у пасечника Старка (тот сломал себе два зуба, выдергивая застрявшую в ладони пчелиную иглу, и жаловался на судьбу не меньше четверти часа), и уже собралась идти обратно, когда её окликнула жена кузнеца, молодая черноволосая Дженни

— Элуис! Ты ж слыхала? Говорят, в Ливерпуле стояла французская каперская шхуна — взяли три английских брига, пока адмиралы в Лондоне чаи распивали.

— Война всегда была выгодна каперам, — ответила Элуис, закидывая на плечо потяжелевшую корзину. — Море не меняется, Дженни!

— Ох, умная ты не по годам, — вздохнула та. — Ступай, ступай. Передавай матушке привет.

— Передам, Дженни

На обратном пути Элуис свернула с тропы.

Она сделала это не потому, что торопилась домой, — просто не могла пройти мимо. Как всегда, когда погода была ясной, она спускалась к берегу — туда, где серая галька сменялась мягким песком, где волны набегали на берег неспешно, лениво, будто сытые коты, и где открывался вид на бухту.

Море лежало перед ней — спокойное после бури, с мелкой рябью, в которой искрилось солнце. Вдалеке, у самого горизонта, шли два торговых корабля: один — грузный, пузатый, с низкими бортами, наверняка шёл из Вест-Индии с сахаром и ромом; второй — стройный, быстроходный, с косыми латинскими парусами, — мог быть и военным, и разбойником, кто их разберёт на таком расстоянии

Элуис смотрела на них, и в груди у неё разгорался знакомый, давний огонь.

«Отец смотрел бы на эти корабли и называл бы их по именам. Знать бы мне, как он это делал...»

Она вздохнула, то ли мечтательно, то ли печально, уже собираясь повернуть обратно, когда заметила на берегу две знакомые фигуры.

Стадо овец рассыпалось по склону, как серые пушистые камни. Рядом с ними стоял Уильям Браерс — старый фермер с лицом, изрезанным морщинами глубже, чем любые карты, которые она когда-либо видела. Он опирался на кривой посох и внимательно следил, чтобы ни одна овца не забрела к обрыву. Рядом с ним, присев на корточки, возился его внук — Томми Браерс, худенький, зеленоглазый мальчишка лет тринадцати, с вечно взлохмаченными русыми волосами и одетый всегда в одну и ту же не по размеру большую штопанную рубашку

На руках у Томми сидел необычный зверь. Маленький, пятнистый, с большими ушами и длинными лапами, которые никак не хотели складываться в удобную позу. Котёнок. Но не простой — детёныш сервала, дикой пятнистой кошки, которую не сыщешь в здешних лесах даже под пытками.

— Элуис! — Томми заметил её первым и вскочил на ноги так резко, что котёнок возмущённо пискнул и вцепился когтями ему в рубаху. — Элуис, гляди, кого нам привезли!

— Здравствуй Томми.

Элуис улыбнулась

— Здравствуйте, мистер Браерс. — Она подошла ближе, разглядывая пятнистое чудо

— Откуда такое сокровище?

— Моряк один, из Бристоля, — проворчал Уильям Браерс, поправляя шапку. — Притащил из-за моря, а куда девать — не знает. Вот и пристроил нам. Говорит, что в Африке таких кошек... ну, сервалов, что ли... держат вместо охотничьих собак. А этот, — он кивнул на котёнка, — вообще ручной. Приставучий, как репей.

— Он ласковый, — подтвердил Томми, и в доказательство почесал котёнка за ухом. Тот тут же громко заурчал, выгнул спину и прищурил золотистые глаза. — Мы его назвали Скелетом. Потому что он всё время находит кости и таскает. А еще худенький, так что ребра прут наружу, хоть ест как лошадь!

— Оригинально — Элуис засмеялась

Томми подошёл ближе, и котёнок, заметив новое лицо, вдруг напрягся, потянул носом воздух — и в следующий миг выскользнул из рук мальчика, приземлился на песок и потрусил прямо к ногам Элуис.

— О, смотри! — засмеялся Томми. — Ты ему понравилась!

Скелет начал тереться о её сапоги, издавая звуки, похожие на треск маленького мотора. Он вилял хвостом, терся мордой о шнуровку, потом вдруг встал на задние лапы и упёрся передними в её колено, требуя внимания

— Он всегда такой, — сказал Томми с лёгкой ревностью. — Я его молоком пою, рыбой кормлю, а он к другим лезет, как угорелый.

— Может быть, он чувствует родственную душу? — Элуис присела и протянула руку. Котёнок тут же вцепился в неё, но не больно — скорее игриво, и принялся лизать её пальцы шершавым, как наждак, языком. — Или просто знает, что я иногда приношу ему мясо.

— Ага! — Томми подозрительно сузил глаза. — Так это ты его подкармливаешь! А я думал, он просто толстеет от любви к жизни.

— Томми, не отвлекайся, — хмуро окликнул внука Уильям Браерс. Старик подошёл ближе, опираясь на посох, и окинул Элуис внимательным, цепким взглядом.

— А ты, девонька, что-то сегодня рано. Обычно ты сюда бегаешь, когда у вас в таверне тихо.

— Всё тихо, мистер Браерс! — заверила Элуис, продолжая чесать урчащего Скелета за ухом. — А рано — потому что постоялец у нас появился. Вчера, под дождём пришёл. С большим сундуком.

— Постоялец? — Томми оживился. — В «Адмирале Бенбоу»? Ого! И часто к вам такие заходят? А он пират? А у него есть шпага? А татуировки?

— Томми, не приставай к девушке, — одёрнул его дед, но сам тоже явно заинтересовался. — И что за человек? Откуда?

— Не знаю, — честно призналась Элуис. — Похож на моряка — старого, обветренного, он пахнет ромом и порохом. Попросил называть его просто Капитаном И заплатил... золотом. Несколько гиней, даже не торгуясь.

Уильям Браерс нахмурился, его губы под седыми усами сжались в тонкую нитку.

— Золотом, говоришь? — переспросил он медленно. — И не торгуясь? Странный постоялец. Моряки, которые приходят в глухую таверну на утёсе под дождём и платят золотом, они... — Он замолчал, подбирая слово. — Они либо боятся кого-то, либо бегут. И то и другое не сулит добра тем, кто даёт им кров.

— Дед, ты вечно всё усложняешь, — Томми закатил глаза. — Может, он просто богатый старый капитан, который хочет покоя?

— В Блэк-Хилле? — старик усмехнулся в усы. — Для покоя есть Ливерпуль, Бат, Лондон в конце концов. Сюда едут те, кто не хочет, чтобы их нашли.

— А может, его ищет тот самый одноногий моряк, которого он боится? — вырвалось у Элуис прежде, чем она успела подумать.

И осеклась.

Томми уставился на неё с открытым ртом. Уильям Браерс медленно перевёл взгляд с её лица на море, потом обратно.

— Какой ещё одноногий моряк? — спросил старик — Откуда ты про это знаешь, Элуис Хокинс?

— Это... — она запнулась. — Капитан сам сказал. Велел мне следить за бухтой и за дорогой. И если появится моряк на одной ноге — сразу сказать ему.

Призналась Элуис

Наступила тишина. Даже Скелет перестал урчать и замер, прижав уши, будто почувствовал напряжение.

Уильям Браерс вздохнул, тяжело, по-стариковски, и покачал головой.

— Бережёного Бог бережёт, девонька. Ты умная, но ты молодая. А старые морские тайны — они как ржавчина: въедаются в душу и не отпускают. Будь осторожна. И если что — беги сразу к нам, на ферму. У нас ружья есть и погреба глубокие.

— Дед, ты чего? — Томми выглядел одновременно испуганным и восхищённым. — Прямо как в книжке про пиратов!

— Жизнь страшнее книжек, внук, — буркнул старик и повернулся к овцам, давая понять, что разговор окончен.

Элуис поднялась, отряхнула колени. Скелет снова потёрся о её ноги и издал требовательный писк.

— В следующий раз принесу тебе рыбы, — пообещала она котёнку. Тот, будто поняв, довольно взмахнул хвостом и трусцой побежал обратно к Томми.

— Передавай привет матери, — бросил Уильям Браерс, не оборачиваясь.

— Передам. Спасибо, мистер Браерс. Пока, Томми!

— Пока, Элуис! — крикнул мальчишка. — Заходи ещё! Скелет будет скучать!

Она быстро зашагала вверх по тропе, корзина оттягивала плечо, но на душе было странно светло — несмотря на мрачные предчувствия старого фермера. Море, утро, разговор с хорошими людьми, тёплый комок шерсти, который тёрся о сапоги...

И всё же где-то на краю сознания засела тревога. И слова Капитана она никак не моглавыкинуть из головы.

Она ускорила шаг, и запела песню, желая отвлечься

Строчки все той же веселой мелодии зазвенели над утёсом

«Пара недель вдали от земли,

Вот прямо по курсу — правильный кит

Парней зовёт на борт капитан:

«Возьмём на буксир кита!» Хух!

Скоро приплывёт Веллерман,

Подкинет ром, чай, сахар нам,

Когда — нибудь, покончив с китом,

Мы в гавань свою пойдём, Хей!»

«Адмирал Бенбоу» ждал её на вершине утёса, с закрытыми ставнями и дымком из трубы. И в этом доме — где пахло ромом и тайной — её ждал день, полный новых забот, новых разговоров и, возможно, новых опасностей.

Элуис переступила порог «Адмирала Бенбоу» с корзиной, полной свежих припасов. За её спиной хлопнула дверь, отрезая уличной шум и крики чаек.

Внутри таверна уже жила своей размеренной жизнью. Мать, уже вставшая с чайками, стояла за барным столиком — деревянной стойкой из тёмного дуба, где в ряд выстроились бутылки с ромом, джином и дешёвым портвейном. Она расставляла глиняные тарелки, протирала стаканы куском льняной ткани и что-то тихо напевала себе под нос

Джим крутился рядом. Семилетний мальчуган в застиранной рубашке, перепачканной мукой и чем-то ещё, стоял на табурете и пытался дотянуться до верхней полки, где лежали салфетки.

— Элуис! — Джим заметил сестру первым, спрыгнул с табурета и бросился к ней, едва не опрокинув стопку тарелок. — Ты та-ак долго! Я уже хотел идти тебя искать!

— А кто бы тогда помогал маме? — Элуис поставила корзину на стол. — Ты, я смотрю, уже настоящий помощник.

— Я тарелки доставал! — гордо заявил Джим. — И чуть-чуть не разбил.

— Мама бы не обрадывалась — усмехнулась Элуис и повернулась к матери. — Я купила баранину, хлеб, мёд. Миссис Дей сказала, что у неё свежая сдоба будет только к вечеру, но она принесёт сама, если мы не против.

— Добрая женщина, — кивнула Мария Хокинс, принимаясь разбирать покупки. Она бросила быстрый взгляд на дочь, заметив на её лице задумчивое выражение. — Что-то случилось в деревне?

— Нет, мама. Всё хорошо. — Элуис не хотела рассказывать про предостережения старого Браерса — не сейчас, не при Джиме. — Просто... погода наладилась. Торговые корабли в бухте. Я засмотрелась.

— Раз так, — Мария достала из-под стойки ведро и тряпку, — тогда, будь добра, вымой пол. Наверху и в зале. Вчерашний дождь натащил грязи, а постоялец наш...

Она не закончила, но Элуис поняла. Капитан уже успел наследить в комнате. Вчера, когда она относила ему чистые простыни, на полу темнели пятна, похожие на грязевые разводы, а один угол был залит чем-то липким и сладковато пахнущим — разлитым ромом, конечно.

— Сделаю, — Элуис взяла ведро, налила тёплой воды из чана у печи, добавила щепотку золы и кусок хозяйственного мыла. — Джим, поможешь?

— Ага! — мальчик уже хватался за вторую тряпку, готовый к бою с грязью.

Она начала с зала — пол здесь был дубовым, тёмным от времени, с глубокими трещинами, в которых застревали крошки и песок. Элуис налегала на тряпку с яростным усердием — не потому, что грязь была такой уж страшной, а потому, что работа помогала не думать. Не думать о словах старого Уильяма, о золотых монетах, о странном страхе, который она заметила в глазах Капитана, когда он говорил про одноногого моряка.

«Либо боятся кого-то, либо бегут.... Бегут, бегут бегут»

Она вела тряпкой по доскам, и доски постепенно темнели, становясь влажными, чистыми. Джим ползал рядом на четвереньках, усердно вытирая пыль под стульями, и время от времени напевал песенку, которую сочинял сам — бессмысленную, как все детские песенки.

Когда зал был готов, Элуис поднялась на второй этаж.

Она вымыла площадку у лестницы, потом коридор. Дошла до двери в комнату Капитана, и остановилась, замерев

Дверь была закрыта. Не заперта — щеколда не задвинута, видно, что просто притворена. Но из-за неё не доносилось ни звука. Ни шагов, ни кашля, ни храпа. Тишина стояла такая плотная, что казалось — если приложить ухо к щели, можно услышать, как в сундуке перекатываются золотые монеты.

Элуис прислушалась. Ничего.

Она уже хотела отойти, когда тряпка в её руке соскользнула и шлёпнула по полу громче, чем она рассчитывала. Элуис замерла.

Из-за двери не раздалось ни звука.

— Спит, — прошептала она себе под нос, чувствуя, как напряжение в плечах чуть ослабевает. — Или притворяется...

Она быстро закончила с полом на втором этаже и спустилась вниз, где Джим уже успел нацедить себе кружку молока и сидел за столиком, болтая ногами.

— Ты быстрее всех моешь полы на свете, Элуис! — объявил он с пафосом, достойным лондонского актёра. — Мама говорит, что у тебя руки золотые.

— Мама преувеличивает, — ответила Элуис в том же тоне, выжимая тряпку. — Но благодарю, мистер Хокинс младший

--

День потянулся длинный, полный привычной работы.

Элуис сбегала к колодцу три раза — сначала за водой для готовки, потом для стирки, потом просто потому, что мать сказала: «Элу, у нас в бочке почти пусто, принеси ещё, пока солнце не село». Она носила воду в тяжёлых деревянных вёдрах, сцепив руки в замок, чтобы не натирать ладони — мозоли и так были старыми, как отцовский ремень, но новые появлялись каждый день.

Потом была стирка. Она стояла у корыта, наклонившись, тёрла рубахи Джима (вечно в чернилах и траве), фартуки матери, свои собственные мужские сорочки, которые уже выцвели до неопределённого серого цвета. Мыльная вода пенилась, пальцы краснели, спина ныла, но она не жаловалась

— Джим, не лезь под руки, а то намокнешь!

Осадила она брата который с интересом наблюдал за стиркой то и дело вытягивая вперед голову с любопытством глядя на пенещуюся воду

Потом Элуис помогала матери на кухне. Чистила картофель, резала лук (и плакала, и ругалась, и снова плакала), жарила баранину на сале, замешивала тесто для пудинга. Джим вертелся рядом, подавая ей ложки, соль, перец, и один раз умудрился опрокинуть миску с мукой — сначала испугался, потом расхохотался, глядя на своё белое лицо в белой рубахе.

— Ты как привидение, — сказала Элуис, вытирая его щёки. — Пугало бы постояльцев — и рассмеялась звонко

— А он вообще выходит из комнаты? — спросил Джим шёпотом, косясь на потолок.

— Выходит. К обеду и ужину

Уверенно сказала Элуис

— А чего он прячется?

— Не знаю, Джимми. Может быть, он не любит людей — предположила она

На обед Капитан спустился. Тяжело ступая, опираясь на перила, он прошествовал к своему столику в углу, сел, ни с кем не поздоровавшись, и уставился в одну точку на стене

Элуис подала ему тарелку с мясом и хлебом. Он отодвинул еду, подвинул к себе бутылку рома, отхлебнул прямо из горла и только потом, словно спохватившись, отломил кусок хлеба и сунул в рот, не жуя.

— Плохо готовите, — буркнул он, но тарелку не вернул.

Элуис насупилась и промолчала.

«Сам поди и котлеты поджарить не смог бы, а нашу еду ругает»

Негодующе подумала она

За ужином повторилось то же самое. Капитан выпил полбутылки, съел три ложки похлёбки, выругался на погоду и снова ушёл к себе.

— Он что, вообще не ест? — шёпотом спросил Джим, когда скрип шагов затих наверху.

— Пьёт больше, чем ест, — тихо ответила Мария — Доведись такому пить месяц-другой — и от него останется одна тень.

Элуис ничего не сказала.

--

К вечеру она выскользнула из таверны.

Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в цвета ржавчины и старой меди. Ветер стих совсем, и море лежало гладкое, как отполированная сталь, с редкими прожилками золота на гребнях волн.

Элуис спустилась по тропе к берегу — не в деревню, а в другую сторону, где скалы вздымались уступами, образуя небольшие бухты и гроты. Она любила это место. Здесь никто не ходил, кроме пастухов, и можно было побыть одной и послушать музыку волн и ветра

Но сегодня она была не одна.

Вдалеке, на вершине самого высокого утёса, она заметила фигуру. Крупную, грузную, в синем сюртуке и треуголке.

Не трудно было узнать Капитана

Он взбирался по скалам с трудом, хватаясь за выступы, тяжело дыша и иногда останавливаясь. Но упрямо лез вверх, туда, откуда открывался вид на весь Бристольский залив — от мыса Сент-Дэвидс до далёких огней прибрежных деревень.

Элуис спряталась за выступом скалы и стала наблюдать.

Капитан наконец добрался до вершины, выпрямился, достал из-за пазухи старую подзорную трубу — медную, потёртую, с трещиной на корпусе, заклеенной сургучом. Он поднёс её к глазу и замер.

Он смотрел долго. Водил трубой по горизонту, останавливался на каждом пятнышке, каждом парусе, каждому силуэту чайки вдали. Иногда он опускал трубу, тер глаза и снова поднимал.

Элуис смотрела на него и чувствовала, как в груди растёт холодок. Не страх — скорее недоумение. Что можно разглядеть в сумерках? Кого он боится? Чего ждёт?

И тут Капитан резко опустил трубу и повернул голову прямо в её сторону.

— Выходи, — рявкнул он. — Вижу тебя, паршивка.

Элуис помедлила, потом вышла из-за скалы, стараясь держаться прямо. Она подошла ближе, но не слишком — на случай, если старик разозлится

— Следишь за мной? — спросил он, прищурившись.

— Нет, капитан. Гуляла. И увидела вас. — честно ответила она

Он хмыкнул, не то поверив, не то нет, и снова поднёс трубу к глазу.

— Кто-нибудь меня спрашивал? — спросил он, не оборачиваясь. — Искал?

— Нет, — ответила Элуис прямо — Никто не приходил.

— А... — он запнулся, словно слово застряло у него в горле. — А одноногого моряка не видела? В бухте? В деревне?

— Нет, капитан. Никого с одной ногой. — серьезно сказала та

Капитан опустил трубу и медленно выдохнул. В этом выдохе Элуис почудилось облегчение — такое сильное, почти осязаемое, будто он сбросил с плеч тяжёлый мешок.

— Хорошо, — сказал он, уже спокойнее. — Хорошо. Ступай, девка. И помни: если увидишь — сразу мне.

Он отвернулся к морю, и Элуис поняла, что разговор окончен. Она пошла обратно, обернулась только раз: Капитан стоял на утёсе, подсвеченный заходящим солнцем, и смотрел на море, как будто ждал, что из воды вот-вот поднимется сам Нептун со своим трезубцем.

«Чего он так боится?» — думала Элуис, спускаясь к таверне. «И почему одноногий моряк внушает ему такой ужас?»

Она не знала ответа. Но тревожно чувствовала — узнает. Рано или поздно ответ придет к ней

--

С заходом солнца в «Адмирал Бенбоу» потянулись люди. Сначала двое рыбаков с соседней бухты — мокрые, пахнущие солью и рыбой, они заказали по кружке эля и тихо переговаривались о ценах на треску. Потом пришли трое матросов с торгового судна «Морская Звезда», стоявшего на якоре внизу, в бухте — шумные, громкоголосые, они стучали кружками, кричали тосты и спорили о том, какая шлюха в Бристоле красивее.

Потом подтянулись деревенские: кузнец Генри, его жена Дженни, старый аптекарь Доббс, пришедший за своим вечерним портвейном, и ещё несколько знакомых лиц.

Элуис едва успевала.

Она носилась между столиками, принимая заказы, подливая эль, подогревая похлёбку. Она ставила перед посетителями глиняные миски с тушёной бараниной, бросала на стол ломти хлеба, наливала ром — и вела себя непринужденно и вдумчиво одновременно — умные глаза её улыбались посетителям не жеманно и игриво, а вежливо и спокойно

— Хокинс, два стакана рома и похлёбку!

— Да, мистер Генри!

— Три порции супа, живо, Элуис!

— Так точно сэр!

Матросы с «Морской Звезды» смеялись над её мелкими шутками непринужденно и весело, аптекарь Доббс улыбался её вежливым замечаниям — девушка умела к каждому найти подход

С пьяными у неё получалось легко. Элуис знала секрет: с пьяным нельзя спорить, нельзя дразнить, но можно вовремя пошутить или перевести разговор на другую тему. Она улыбалась, кивала, иногда поддакивала, а иногда тихо и незаметно убирала со стола лишние бутылки, чтобы кто-нибудь не хватил лишку.

Сейчас, однако, всё шло не по плану.

Капитан спустился вниз около восьми вечера. Он был уже пьян — не так, как днём, а тяжело, свирепо. Глаза его налились кровью, движения стали резкими, а голос — громким, рокочущим, как прибой перед бурей.

— Рому! — рявкнул он, не садясь. — Целую бутылку! Живо!

Элуис принесла бутылку. Капитан выхватил её, откупорил зубами и сделал долгий жадный глоток.

Первое время он сидел тихо. Забился в свой угол, смотрел в кружку, не поднимая глаз. Посетители привыкли к нему и перестали обращать внимание.

А потом он начал петь.

Сначала тихо, бормоча себе под нос, а потом нарочито громче.

— Пятнадцать человек на сундук мертвеца,

Йо-хо-хо, и бутылка рома!

Песня была старой, морской. Элуис слышала её раньше — от отца, от матросов, которые заходили в таверну. Но в исполнении Капитана она звучала иначе. Зловеще. Как похоронный марш, который поют живые для уже мёртвых.

— Пей, и дьявол тебя доведет до конца!

Йо-хо-хо, и бутылка рома!

И на последнем "хо" его голос сорвался и стал хриплым словно он поперхнулся собственными словами

— Капитан, — тихо сказала Элуис, подходя к его столику. — Может быть, вам поднять в комнату? Там тише, и вы сможете отдохнуть...

Начала она тихо и ненавязчиво

— Заткнись, девка! — рявкнул он, ударив кулаком по столу так, что Элуис чуть не подпрыгнула на месте — Я здесь пою! Я здесь капитан! Все будут петь со мной!

И он затянул снова, уже во весь голос, тряся седой косой:

— Пятнадцать человек на сундук мертвеца!

Йо-хо-хо, и бутылка рома!

Рыбаки переглянулись и начали потихоньку собираться. Матросы с «Морской Звезды» сначала подхватили — двое даже попытались подпевать, — но когда Капитан вскочил, опрокинул стул и заорал: «Почему не поёте нормально, шлюхины дети? Пойте, или я вам глотки перережу!», они тоже решили, что с них довольно.

Элуис попыталась успокоить его:

— Капитан, пожалуйста, люди уходят. Если вы будете так кричать, у нас не останется посетителей...

— А мне плевать на твоих посетителей! — заорал он, размахивая бутылкой. — Плевал на них! Плевал на всех! Я не боюсь никого! Пусть приходят! Пусть все приходят — и одноногие, и хромые, и сам дьявол с рогами!

— Йо-хо-хо!..

Он снова запел, дико вращая глазами. Но его уже почти никто не слушал. Зал пустел. Рыбаки не задерживаясь ушли, матросы покинули свои столы, кузнец с женой тоже поспешили к выходу, бормоча что-то о «неприятном типе».

Мария Хокинс стояла за стойкой, бледная, сжав губы. Джим выглядывал из-за её спины, прижимая к груди игрушку

Элуис смотрела на Капитана, который остался один в огромном пустом зале, продолжая петь свою жуткую песню.

— Пятнадцать человек на сундук мертвеца...

Она чувствовала, как в груди разрастается холод. И где-то в глубине души ей показалось — только на миг, — что за окном, в темноте, кто-то стоит и смотрит на таверну красным, немигающим глазом. Сердце её сжалось болезненно сильно и удар его отразился в горле

Но когда она обернулась, за окном была только ночь.

Пустая, чёрная, молчаливая.