Без масок (джен)

На крыше было до того тихо, что это резало по нервам — как будто кто‑то выкрутил звук на ноль, оставив только этот противный скрип металлической лестницы. Флэш замер, переводя дух. Он столько раз поднимался сюда с парнями после уроков, что мог бы пройти этот путь с закрытыми глазами и под любую песню из плейлиста: три скрипучих ступеньки под «Smells Like Teen Spirit», потом пауза на выдох, и дальше — под какой‑нибудь трек Arctic Monkeys. Но сегодня не было ни ребят, ни музыки, ни даже привычного гомона старшеклассников с их сигаретами и дурацкими шутками про учителей. Только тишина.

Флэш осторожно ступил на крышу. Поверхность была шероховатой, под ногами хрустело — камешки, засохшие листья, фольга. Он поднял обёртку, машинально разгладил. Turkey & Swiss Cheese. Сэндвич из столовой, который никто в здравом уме есть не станет. Рядом валялась пустая банка MTN DEW и пара смятых листов — похоже, кто‑то пытался делать домашку, но быстро сдался. Он пнул один носком кроссовка — лист развернулся, обнажая обрывки математического уравнения. Каракули, перечёркнутые несколько раз, и рожица с высунутым языком.

Взгляд упал на край крыши. Там, у самого ограждения, кто‑то нацарапал гвоздём или ключом три буквы: «M.Z.R.»⁽¹⁾. Флэш задумался. Может, инициалы? Или какой‑то код? Послание инопланетянам? Он провёл пальцем по царапинам — они были свежими, краска вокруг слегка осыпалась. Рядом кто‑то добавил стрелку, указывающую на восток, и маленькую надпись: «Next stop: college?». Флэш хмыкнул. Сарказм чистой воды. Как будто кто‑то хотел сказать: «Да, конечно, колледж. Прямо отсюда, с крыши. Просто оттолкнись посильнее — и вуаля, ты уже на лекции по экономике в Принстоне».

Флэш подошёл к ограждению и опёрся на него локтями, глядя вниз. Там кипела обычная школьная жизнь — как всегда, будто по одному и тому же сценарию. Футболисты в сине‑золотых куртках (цвета школы, конечно — чтобы все точно знали, кто тут герой дня) хлопали друг друга по спине с таким видом, будто только что выиграли чемпионат мира. Пара девчонок в джинсовых куртках и с толстыми учебниками по алгебре перешёптывались, поглядывая на часы — наверняка обсуждали, сколько ещё минут осталось до свободы. Кто‑то бежал на урок, опаздывая, размахивая рюкзаком. Кто‑то стоял у входа, оживлённо жестикулируя и что‑то доказывая собеседнику — может, спорил, кто круче: Тейлор Свифт или Билли Айлиш. А пара подростков у фонтанчика смеялась, толкаясь и брызгая друг в друга водой — будто им не 15 лет, а пять. Флэш смотрел на это и думал: всё это похоже на старую кассету VHS. Картинка чуть размыта, цвета выцвели, но ты всё равно узнаёшь каждую сцену. И знаешь, что будет дальше.

Где‑то рядом каркнула ворона, взмахнула крыльями и перелетела с одной антенны на другую. Флэш проследил за ней взглядом — птица сделала широкий круг над крышей, будто проверяя границы своей территории, и уселась на край вентиляционной шахты, настороженно склонив голову. Флэш проследил за ней взглядом.

Флэш снова посмотрел вдаль — на Нью‑Йорк, который жил своей жизнью, не замечая его маленьких, но таких огромных проблем. Город раскинулся перед ним во всей своей будничной красоте. Бесконечные ряды домов разной высоты — то строгие стеклянные башни, сверкающие на солнце, то уютные кирпичные здания с пожарными лестницами, цепляющимися за фасады, как металлические паучьи лапы.

Вдоль улицы ехали машины — минивэны с наклейками спортивных команд (наверняка «Львы Восточного Квинса» или что‑то в этом духе), жёлтые такси, пара велосипедов с сумками, болтающимися на багажниках. Гудели клаксоны — нетерпеливо, но без злобы, мигали светофоры, меняя цвета в своём вечном ритме. По тротуару шли люди — каждый со своей историей. Где‑то вдалеке слышался гул метро, приглушённый расстоянием, и редкие звуки сирен, которые быстро затихали. Над головой проплывали облака, то закрывая солнце, то открывая его снова — и тогда всё вокруг становилось ярче: блестели лобовые стёкла машин, вспыхивали бликами витрины, золотились листья клёнов вдоль тротуара.

Флэш глубоко вдохнул. Город жил, двигался, шумел — и в этом было что‑то удивительно успокаивающее. Нью-Йорк не остановился из‑за его проблем. Он просто продолжал быть. И, может быть, это значило, что и Флэш тоже может продолжать — шаг за шагом, день за днём.

Томпсон взглянул на телефон. Экран погас, отражая небо и верхушки зданий. В этом маленьком зеркале мир выглядел чуть более упорядоченным, чем на самом деле: линии чёткие, перспектива ясная, никаких сомнений. Флэш провёл пальцем по стеклу, разблокировал его и нашёл в контактах номер отца. Пальцы всё ещё дрожали, но уже чуть меньше — как будто город внизу, со всеми своими гудками, светофорами и спешащими людьми, передал ему частичку своей неумолимой инерции.

Флэш нажал кнопку вызова и поднёс телефон к уху, прислушиваясь к гудкам. Один гудок. Два. Каждый из них отдавался в висках, будто отсчитывая последние секунды перед прыжком. Третий гудок. Четвёртый. Флэш сжал телефон крепче. На пятом гудке в трубке раздался недовольный голос — резкий, будто Харрисон отвлёкся от чего‑то важного:

— Алло?

Флэш на мгновение застыл. Всё заготовленное тут же вылетело из головы, а вместо уверенности снова накатила волна тревоги. Он сглотнул, чувствуя, как телефон чуть не выскользнул из вспотевшей ладони. Пальцы стали липкими — то ли от пота, то ли от шоколадного батончика, который он запихнул в рот по дороге в школу. Пальцы стали липкими — то ли от пота, то ли от шоколадного батончика, который Флэш отобрал у жирного друга Паркера.

Сейчас это показалось почти унизительным. В груди что‑то сжалось — не от высоты, а от внезапной ясности: у Питера, несмотря на все насмешки, были друзья. Пусть не самые популярные, пусть такие же «неудачники» — но они были.

Флэш невольно вспомнил, как видел их вчера у автоматов с газировкой. Нед размахивал руками и что‑то оживлённо объяснял, тыча пальцем в экран своего телефона — наверное, какую‑то новую игру или мем, который он только что откопал. Питер стоял рядом, слегка наклонившись к экрану, и смеялся — по‑настоящему, запрокидывая голову, с этим своим характерным фыркающим звуком, который всегда бесил Флэша. А Мишель Джонс прислонилась к стене, скрестив руки на груди, и смотрела на них с этой своей полуулыбкой — будто знала какой‑то секрет, но не собиралась его выдавать. Потом она что‑то бросила — коротко, саркастично, — и все трое снова расхохотались.

А у Флэша? У него были люди вокруг — те, кто хлопал его по плечу, выкрикивал его имя на матчах, просил передать сигарету за углом школы. Но попробуй позвать кого‑то просто посидеть после уроков, поговорить не о футболе и не о вечеринке у Лиз Тумс… Никто не придёт. Потому что они не друзья. Они — аудитория. Его фан‑клуб.

Ветер усилился, зашевелил волосы, зашуршал смятой обёрткой от сэндвича у ног. Где‑то внизу загудел школьный автобус, и этот звук вернул Флэша в реальность. Он глубоко вдохнул, наполняя лёгкие прохладным воздухом, и выдохнул:

— Пап, это я, Юджин, — произнёс Флэш чуть громче, чем нужно, будто пытаясь перекричать собственный страх. — Всё нормально. Просто… хотел поговорить.

— А, привет, наследничек! — наигранно радостно отозвался Харрисон, растягивая слова так, будто произносил заготовленную реплику в рекламном ролике. А потом отец вдруг совсем другим тоном, по‑настоящему ласковым, сказал:— Подожди секунду, малыш.

Целую секунду Флэш позволил себе помечтать, что это было адресовано ему — по‑настоящему. Что отец говорит так с ним, а не просто машинально, по привычке, уцелевшей где‑то в глубинах памяти. Так отец называл его… когда? В детстве, наверное. Когда Флэш ещё верил, что папа может починить всё на свете — и сломанную машинку, и разбитую коленку, и даже страх темноты. Он даже успел представить, как отец отворачивается от всего остального мира — от новой жены, от Джесси, от своих дел — и смотрит только на сына. Как будто он, Юджин, всё ещё самый важный человек в его жизни.

Но тут же, словно в насмешку, из трубки донёсся звонкий детский смех — беззаботный, какой бывает только у тех, кто ещё не знает, что мир может быть жёстким. И ещё какие‑то звуки: возня, писк, восторженное «Папочка, смотри!».

Флэш замер, будто кто‑то нажал на паузу. Джесси. Новая дочь отца от новой жены. Пятилетняя, кудрявая, с веснушками, которые Харрисон называл «поцелуями солнца». Теперь, слушая её звонкий смех в трубке, Флэш представил, как она сидит там, у отца на коленях или стоит рядом, тянет его за рукав, показывает какой‑нибудь свой очередной шедевр: улитку на листе или цветок одуванчика, уже наполовину опавший, но всё равно самый красивый. И Харрисон смотрит — внимательно, с улыбкой, кивает, восхищается, говорит что‑то тёплое.

Флэш услышал, как отец, приглушив микрофон, говорит:

— Джесси, солнышко, дай папе две минутки, хорошо? Мы же договаривались: когда папа на телефоне, мы не мешаем.

Голос Харрисона звучал мягко — так, как он никогда не говорил с Флэшем. Не с раздражением, не с усталостью, а с терпеливой нежностью, будто объяснял что‑то очень важное маленькому человеку, которого искренне любит.

Флэш невольно задержал дыхание, вслушиваясь в звуки на заднем плане. Джесси на мгновение затихла — он почти видел, как сестра насупилась, надула губы, переминаясь с ноги на ногу. Потом раздался её голос — обиженный, но всё равно звонкий:

— Но, папочка, я только хотела показать тебе мою коллекцию! У меня теперь целых семь камушков! И один — с дырочкой, как бусина!

Харрисон тихо рассмеялся — этот звук резанул Флэша, как что‑то слишком яркое и чужое. Смех был таким лёгким, таким настоящим — будто отец не просто выдавил вежливую улыбку, а действительно нашёл ситуацию забавной и милой.

— Конечно, солнышко, я посмотрю. Обещаю. Но сначала мне нужно закончить разговор с… с Юджином.

Пауза перед «Юджином» ударила сильнее, чем любое прямое оскорбление. Она длилась всего долю секунды — может, даже меньше, — но растянулась в сознании Флэша на целую вечность. В этой паузе уместилось всё: и то, как отец когда‑то без малейших колебаний называл его «сынок» или «мой мальчик», и то, как теперь ему пришлось на мгновение замереть, подбирать слова, будто перелистывать в уме список контактов: «Кто это? Ах да, Юджин. Старший сын».

Флэш буквально увидел этот момент: отец держит телефон у уха, на лице — лёгкое замешательство, брови чуть сходятся, губы сжимаются в тонкую линию на долю секунды. А потом — щелчок: он вспоминает. «Ах да, это же Юджин». И произносит имя — чётко, аккуратно, как будто ставит печать на официальном документе. Будто Флэш какой‑то коллега по работе или дальний родственник, который позвонил уточнить детали встречи. Не «Флэш» — прозвище, которое прилипло к нему ещё в начальной школе и которое отец когда‑то произносил с гордостью: «Мой Флэш, самый быстрый в классе!». Не «сынок», не «дружище», не «мой мальчик» — ничего из того, что когда‑то делало их связь особенной, личной, только их.

— Ладно, — вздохнула Джесси, и Флэш почти увидел, как она неохотно отходит на пару шагов, прижимая к груди свою драгоценную коробочку с камушками. — Но ты точно посмотришь потом?

— Точно‑точно, — заверил отец. — Даю слово. А ты пока можешь разложить их на столе и придумать каждому имя. Как тебе?

— О! — восторженно выдохнула Джесси. — Я назову самый большой «Король Камушек», а тот, что с дырочкой… «Волшебная Бусина»!

Отец снова заговорил в трубку, и голос его мгновенно изменился — стал чуть более деловым, чуть более отстранённым. Будто кто‑то невидимый щёлкнул переключателем: только что он был «папочкой» для Джесси, а теперь превратился в человека, который вежливо, но твёрдо хочет завершить разговор.

— Извини, Юджин. Так что ты хотел?

Флэш сглотнул, переваривая эту перемену. Она поразила его не грубостью — в голосе отца не было раздражения, — а именно этой безупречной вежливостью, от которой внутри всё сжалось. В голосе отца не осталось ни следа той теплоты, с которой он только что разговаривал с Джесси. Исчезли мягкие интонации, лёгкая хрипотца, которая появлялась, когда Харрисон был по‑настоящему вовлечён в разговор. Будто Харрисон переключился с режима «отец» на режим «знакомый, с которым нужно обсудить вопрос по делу». В интонации читалось: «Я готов выслушать, но у меня мало времени».

Томпсон представил, как отец сидит там — выпрямившись, возможно, даже откинувшись на спинку кресла, с телефоном у уха и лёгкой полуулыбкой, которую Флэш видел на деловых встречах. Не та улыбка, что появлялась, когда они в детстве играли в баскетбол во дворе и он впервые забросил мяч в кольцо. Не та, что была, когда отец учил его завязывать галстук на свадьбу кузины. А другая — дежурная, нейтральная, будто вырезанная из набора стандартных реакций взрослого человека.

«Так что ты хотел?» — прозвучало так, словно за этим последует: «У меня через десять минут звонок с коллегами» или «Джесси ждёт, пока я закончу». И самое обидное — это не было грубостью. Отец не кричал, не обрывал его, не говорил: «Давай быстрее». Он был вежлив. Слишком вежлив.

Ветер на крыше усилился, зашуршал обрывком бумаги у ног. Флэш проследил за ним взглядом — клочок метался из стороны в сторону, гонимый порывами, не в силах остановиться. Как и его мысли.

Томпсон глубоко вдохнул, пытаясь унять странное чувство — смесь обиды, ностальгии и какой‑то стыдливой тоски. Вдох получился рваным, прерывистым — не как обычно, а так, словно он только что пробежал стометровку на время и теперь пытается восстановить дыхание. Но дело было не в физической нагрузке. Дело было в том, что внутри всё сжалось в тугой узел, который не получалось развязать одним усилием воли.

— Опять это началось… с мамой, — пробормотал Флэш, запинаясь на каждом слове.

— Что началось? — не понял Харрисон, а в его голосе прозвучала не просто растерянность — а та особая, чуть раздражённая интонация человека, который пытается ухватить ускользающую нить разговора, но всё время промахивается.

На мгновение Флэш был разочарован — в груди что‑то неприятно ёкнуло, будто он сделал шаг в пустоту, ожидая опоры, а её не оказалось. Но тут же одёрнул себя: а какой, собственно, контекст он дал? Всего четыре слова, а дальше пусть сам додумывает.

Роуз могла приняться за любое дело, и почти всегда оно выглядело странным при ближайшем рассмотрении. Предсказуемой её точно не назовёшь. Флэш помнил, как пару лет назад мама вдруг решила возродить семейные традиции — не какие‑то абстрактные, а те, что привезли из Гватемалы её бабушка и дедушка. Это было как вспышка: она заговорила про Dia de los Muertos, и принялась объяснять, что это вовсе не страшно, а очень красиво. Алтари с бархатцами, сахарные черепа, свечи...Она рисовала эскизы, раскладывала фотографии, гуглила рецепты pan de muerto. В какой‑то момент Флэш даже испугался, что скоро в гостиной появится настоящий алтарь, а он будет обязан выучить пять поколений предков по материнской линии. А потом — бац! — всё прекратилось. Эскизы исчезли, разговоры смолкли. Мама снова стала «обычной» — по крайней мере, на какое‑то время.

— Ну… в общем, она опять плачет, — пробормотал Флэш, чувствуя, как краснеют уши.

— А‑а… — протянул Харрисон. Пауза между слогами вышла чуть длиннее, чем нужно, и в ней уместилось всё его замешательство — словно он поймал мяч, брошенный слишком резко, и теперь судорожно соображал, что с ним делать. — Ты за неё волнуешься?

Вопрос прозвучал… не то чтобы равнодушно — скорее механически, будто Харрисон задал его по привычке, между делом, между глотком кофе и ответом на электронное письмо. Флэш почти услышал, как где‑то на заднем плане звякнул сигнал нового сообщения в почте, а отец машинально потянулся к клавиатуре. Не потому, что Харрисон плохой — просто он уже не в центре их жизни. Он теперь где‑то на периферии, как старый друг, с которым изредка созваниваются.

— Да, она опять такая же, как тогда, — кивнул Флэш. — Даже… хуже.

Слова вырвались сами — он будто подлил масла в огонь, намеренно преувеличил, чтобы отец наконец почувствовал всю серьёзность ситуации. В глубине души Флэш знал: это неправда. Ничего не могло быть хуже того раза.

— Ну, и что ты будешь делать? — спросил Харрисон, сделав глоток чая.

Вопрос ударил по мозгу, как неожиданный щелчок по лбу: чёткий, звонкий и совершенно несвоевременный. Флэш даже дар речи потерял — не потому, что был в шоке, а потому, что эта мысль ему в голову просто не приходила. Делать? Ему?

В прошлый раз Флэш ничего не делал. Ну, то есть совсем. Даже не пытался. Просто наблюдал за происходящим с видом человека, который случайно оказался в центре чужой драмы. И, как показала практика, такой подход к решению проблем оказался… не самым эффективным. Это «ничего» оказалось настолько масштабным, настолько всеобъемлющим, что даже заслужило место в его личном рейтинге худших идей.

Флэш рассчитывал на классический сценарий: он сообщает тревожные новости, отец хмурится, говорит «разберёмся», берёт трубку, звонит кому‑то, раздаёт распоряжения — и всё волшебным образом налаживается. Как в старые времена. Или хотя бы просто приезжает и что‑то делает. Хоть что‑нибудь. Главное, чтобы кто‑то взял на себя эту тяжесть, эту ответственность, эту бесконечную череду «а что, если…».

Вместо этого — тишина на том конце провода и едва слышный звон ложки о чашку. Харрисон, видимо, помешивал сахар в чае, спокойно, размеренно, как будто обсуждал прогноз погоды.

— Я… — Флэш запнулся. Слова застряли в горле, как застряла вся эта ситуация — без выхода, без подсказки, без того, кто скажет: «Всё будет хорошо, я разберусь». — Я не знаю, что делать. Я думал, ты… подскажешь. Или… приедешь. Это очень серьезно.

— Серьёзно, серьёзно, — рассеянно отозвался Харрисон и снова отхлебнул. — Но, знаешь, в жизни много чего бывает. Ты же не хочешь превратиться в тревожного паникёра, да? — он усмехнулся, будто только что выдал гениальную шутку. — Может, просто дать ей передохнуть? День-два — и всё наладится. Как в прошлый раз. Или позапрошлый. Или… сколько их там уже было?

— В прошлый раз вызывали скорую, — тихо напомнил Флэш.

Его голос дрогнул на последнем слове, и он тут же мысленно одёрнул себя: «Не ной. Это не поможет».

— Да‑да, помню, — Харрисон махнул рукой — Флэш почти увидел этот жест: небрежный, чуть снисходительный, будто отец отмахивался от назойливой мухи. — Но сейчас‑то, думаю, всё иначе. Ты просто слишком близко к сердцу принимаешь. Это хорошо, конечно, заботливый сын и всё такое… Но не надо из мухи слона делать, ладно? Просто… ну, будь рядом. Или позвони подруге мамы. Или… да мало ли что. Ты сообразишь. Ты у меня умный.

Отец говорил быстро, чуть ли не скороговоркой — так заполняют паузы, пока ждут, когда собеседник наконец поймёт намёк и сам завершит разговор. В трубке послышался шорох бумаги: Харрисон, видимо, уже вернулся к своим документам, перекладывал листы, мысленно переходил к следующему пункту дня.

Флэш сжал телефон. «Будь рядом». Как будто это решение всех проблем. Как будто его присутствие могло волшебным образом выдернуть маму из той тёмной ямы, куда она снова сползала. «Позвони подруге мамы». Да, конечно. Он уже звонил. Трижды. И каждый раз слышал одно и то же: «Ой, милый, я сейчас так занята… Перезвоню позже».

— Пап, — Флэш тяжело вздохнул, понимая, что изначально идея была обречена на провал. — Мама плачет всё время. Она как будто из реальности выпадает. Ты же помнишь тот день? Когда я звонил тебе, а маму увезла скорая…

— Помню, конечно, — отозвался Харрисон, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которую Флэш слишком хорошо знал: лёгкая, чуть отстранённая. — Но, знаешь, стресс — это сейчас у всех. В Америке половина людей на антидепрессантах, и ничего, живут. Тут все иногда выпадают из реальности. Посмотришь на Уолл‑стрит в час пик — так там половина людей будто в трансе. Главное — позитивный настрой. Может, ей попробовать йогу? Или там, медитацию?

Флэш стиснул зубы. Отец что, издевается над ним? Может, в идеальном мирке Харрисона всё выглядит не так уж и плохо? Там, где его особняк в Сил-Харбор⁽²⁾, с видом на заповедник Акейдия⁽³⁾ — сосны до неба, скалы у океана, утренний туман над озёрами… Флэш мог это представить с закрытыми глазами. Ирония судьбы: он знал отцовский новый мир лучше, чем тот знал его собственный.

Вот Харрисон в твидовом пиджаке (настоящий джентльмен Новой Англии, не хватает только охотничьей собаки) стоит у панорамного окна с чашкой свежесваренного кофе — наверняка из зёрен особой обжарки, которые доставляют раз в месяц из Портленда. За спиной смеётся Джесси, размахивая рисунком с радугой и домиком: «Папочка, смотри, я нарисовала нас!». На рисунке они оба улыбаются, и даже солнце выглядит так, будто его одобрили в журнале Architectural Digest.

За окном — настоящий открыточный пейзаж, будто кто‑то специально его сконструировал для рекламы «правильной жизни». Серо‑зелёные сосны, склоняющиеся под ветром у края обрыва — достаточно живописные, чтобы повесить фото на стену, но не настолько дикие, чтобы в них заблудиться; скалы, изрезанные временем и солёными штормами, с которых открывается вид на Атлантику — идеально для утренних медитаций и селфи с подписью «Наедине с природой». Туман, ползущий над гладью Орлиного озера, — такой плотный, что кажется, будто вода и небо слились воедино, и это, конечно, «так поэтично», как любит говорить новая миссис Томпсон. Тропы заповедника петляют среди валунов и черничников, где Харрисон, наверное, гуляет с Джесси по выходным, учит её различать следы белок и слушать крики чаек — а заодно объясняет, что папочка много работает, чтобы у них был этот дом и эти виды.

А ещё — запах: хвоя, йод океана, дым от камина, который топят по вечерам, даже если не холодно, просто «для атмосферы». По субботам, Флэш знал, там пахнет имбирным печеньем — Джесси обожает помогать на кухне, хоть и рассыпает муку по всему столу.

В этом мире всё было на своих местах. Солнце вставало над горой Кадиллак — первой точкой в США, где можно увидеть рассвет с октября по март. Соседи — состоятельные, но ненавязчивые: профессор из Бостона, бывшая балерина, пара финансистов из Нью‑Йорка, купивших дом «для душевного покоя». По вечерам они иногда собираются на террасе Харрисона — вино, сыр, разговоры о том, как хорошо, что они «уехали от городской суеты», и как важно «сохранять баланс».

И в этом идеальном кадре депрессия Роуз выглядела чем‑то далёким, почти нереальным. Это просто строчка в длинной цепочке «проблем прошлого», которую Харрисон давно закрыл и убрал в архив, рядом с документами о разводе.

— Пап, это не просто стресс, — голос Флэша дрожал от сдерживаемых эмоций, — ты вообще понимаешь, о чём я говорю? Это не «она просто устала» и не «ей надо отдохнуть». Я боюсь повторения того дня со скорой.

В трубке повисла короткая пауза, а потом Харрисон вздохнул — не тяжело, не раздражённо, а так, будто пытался подобрать слова для ребёнка, который никак не может понять простую истину.

— Послушай, Юджин, — начал он терпеливо, — я же не говорю, что это не важно. Но у меня сейчас другая ответственность. Джесси нуждается во мне здесь и сейчас, а твоя мама… она же не в критическом состоянии сейчас, верно? Просто сложный период.

Флэш стиснул телефон так, что экран чуть не треснул. Сложный период. Как будто депрессия — это не то, из‑за чего вызывают скорую, а просто неделя плохой погоды. Сложный период. Звучало так безобидно — будто мама просто устала после шопинга в торговом центре или расстроилась из‑за отменённого свидания. Как будто это что‑то, что можно вылечить горячим шоколадом и серией любимого сериала. Как будто три недели неподвижности, молчания и слёз — это просто… пауза. Передышка.

— Но… — Харрисон сделал паузу, будто совершал подвиг, — я могу заказать ей цветы. С открыткой.

— Пап, — голос Флэша прозвучал тише, чем он хотел, — ты правда думаешь, что маме помогут цветы?

Харрисон на мгновение замолчал — ровно настолько, чтобы Флэш успел понадеяться, что отец наконец поймёт. Но вместо этого послышался звук клавиатуры: Харрисон, видимо, уже вбивал адрес доставки в приложении.

— Ну, — продолжил он бодро, — цветы — это же жест, Юджин. Символ заботы. Видишь ли, иногда важнее не что ты делаешь, а как это выглядит. Я вот вчера провёл с Джесси целый час — учил её завязывать шнурки. Она так гордилась, когда у неё получилось! И знаешь, это было не столько про шнурки, сколько про… про связь, про внимание. Вот и цветы — это про то же самое.

Ветер с Гудзона швырнул Флэшу в лицо прядь волос, зашумел в вентиляционной решётке на крыше школы. Где‑то внизу загудел клаксон, засмеялись прохожие. Жизнь шла своим чередом, а он стоял здесь, на краю города, и понимал: отец никогда по‑настоящему не поймёт, что значит бояться за самого близкого человека — и не иметь возможности ему помочь.

В трубке послышался довольный вздох Харрисона — как будто он только что решил мировую проблему, а не предложил абсурдное решение.

— Вот и отлично! — воскликнул он. — Я знал, что мы найдём выход. Ты у меня умный парень, Юджин. Просто иногда слишком серьёзно всё воспринимаешь.

Флэш невольно скривился. Слишком серьёзно. Как будто это какой‑то недостаток — переживать за маму, которая смотрит в одну точку. Как будто «не воспринимать всё слишком серьёзно» — это волшебная формула, которой можно вылечить депрессию, оплатить счета за скорую помощь и вернуть в дом ощущение нормальной жизни.

Харрисон, похоже, даже не замечал, как нелепо звучат его слова рядом с реальностью Флэша: с тем страхом, который он чувствовал, когда мама плакала, с беспомощностью, с которой он смотрел, как она забывает как работает кофемашина, с одиночеством, которое накрывало его каждый вечер, когда Флэш возвращался домой и видел Роуз всё в той же позе, в какой оставил утром.

— Понимаешь, — продолжал Харрисон, и в его голосе звучало искреннее убеждение человека, который нашёл универсальный ключ ко всем проблемам, — когда ты сосредоточен на чём‑то важном, на цели, всё остальное отходит на второй план. Вот Мисси, например: она сначала переживала из‑за результатов SATАкадемический оценочный тест (Scholastic Assessment Test) — стандартизированный экзамен для поступления в американские вузы., а потом начала работать над эссе — и всё, стресс как рукой сняло! Ей просто нужно было занять голову делом. И тебе тоже.

Флэш закрыл глаза. Занять голову делом. Как будто его тревога — это скука, которую можно прогнать, найдя себе хобби. Как будто если он начнёт заполнять анкеты в университеты или писать эссе о том, почему мечтает учиться в Гарварде, то перестанет замечать, что мама всё реже улыбается, всё дольше молчит, всё чаще смотрит в окно так, будто там — единственный мир, который она ещё понимает.

— А я ведь тебе говорил, что Мисси пришло письмо из Гарварда? — спохватился Харрисон с энтузиазмом человека, только что обнаружившего в кармане выигрышный лотерейный билет. — Представляешь? Прямо в День святого Валентина — как знак судьбы, правда?

Флэш закатил глаза так сильно, что почти увидел собственный мозг. О да, Мисси и Гарвард. Он уже знал эту историю наизусть — вплоть до того, как Мисси уронила конверт, когда открывала, и как её руки дрожали, пока она читала первые строки. Харрисон рассказывал это раз пять, каждый раз добавляя новые детали: в первый раз — просто факт; во второй — про День святого Валентина; в третий — про то, как они всей семьёй пошли отмечать в ресторан с видом на океан; в четвёртый — про слёзы радости новой жены; в пятый — про то, что декан лично позвонил и похвалил эссе Мисси. Харрисон проживал её с таким воодушевлением, будто лично выбил место для падчерицы в альма‑матер американской мечты.

— …а её эссе, — Харрисон понизил голос, как будто делился государственной тайной, — было про волонтёрство в приюте для животных. Представь! Она полгода ходила туда после школы, фотографировала котят для сайта приюта — и вот, пожалуйста, Гарвард оценил. Видишь, Юджин, когда делаешь что‑то от души, мир откликается. Может, и тебе стоит подумать о чём‑то подобном? Начать волонтёрить, написать эссе… Или хотя бы просто написать Мисси? Она сказала, что готова помочь тебе с подачей документов. Просто напиши ей — она ответит, даст пару советов.

Флэш представил эту переписку.

«Привет, Мисси, я твой сводный брат, которого твой папа почти забыл. Можешь подсказать, как попасть в Гарвард, пока моя мама пытается не сойти с ума?»

Мисси, для которой самой большой проблемой в жизни был выбор между сумочкой от Prada и Gucci (и то только потому, что обе идеально подходили к новому пальто), явно его юмор не оценит. Конечно, полгода волонтёрства. Или три визита по часу, зато с правильной фотохроникой и чеком на круглую сумму, который «случайно» оказался в бюджете приюта вовремя подачи документов. Мисси попала в Гарвард не из‑за котят. А благодаря папе, который устроил Мисси в приют на три фотосессии, пожертвовал полмиллиона на факультет компьютерных наук и познакомил её с деканом на яхте своего друга — члена совета попечителей.

И самое ироничное — они оба это понимали. Харрисон, рассказывая про котят, наверняка мысленно прикидывал, сколько ещё таких историй нужно сочинить, чтобы сохранить иллюзию «заслуг, а не связей». А Мисси, вероятно, даже верила в свою самоотверженность — ведь она действительно провела целых сорок минут в приюте, пока её фото добавляли в портфолио.

— Пап, — перебил он, стараясь говорить ровно, — спасибо, но…

— Нет‑нет, послушай! — Харрисон явно вошёл в раж. — Это же не просто университет. Это Гарвард. Там учатся будущие президенты, лауреаты Нобелевки, основатели стартапов с миллиардными оценками. Ты только подумай: ты мог бы гулять по тем же коридорам, что и Марк Цукерберг! А потом, — Харрисон набирал обороты, — ты попадёшь в клуб предпринимателей. Сделаешь стартап. Может, про экологию — сейчас это в тренде. Или про искусственный интеллект. Кстати, — опомнился отец, щёлкнув пальцами, — я тебе говорил, что вложился в проект Дэнни? Я ничего не понимаю в этой айти‑сфере, но он был так убедителен на презентации — с этими его слайдами, графиками роста в 3 000 % и фразой «Это следующий Uber, Харрисон!» — что пришлось проспонсировать. В Нью‑Йорке у него встреча с каким‑то гуру из Силиконовой долины — тот обещал дать контакты в Stark Industries. Могли бы вместе погулять. Это будет полезно для твоего развития. Может, даже возьмёт тебя в команду — на позицию младшего аналитика или что‑то в этом роде. Вы же всё‑таки братья.

Флэш подавил тяжёлый вздох. Братья. Как будто тот факт, что Харрисон женился на матери Дэнни и Мисси, сделал Флэша их братом. Как будто три неловких ужина в году, пара дежурных «как дела?» на Рождество и фото для семейного альбома — это и есть родство.

Дэнни был не «братом» — он был ходячим воплощением калифорнийского стартап‑менталитета: худи с логотипом несуществующего приложения, кроссовки за 400 долларов, которые удобнее тапочек, и манера говорить так, будто каждое его слово записывают для подкаста «Как я заработал первый миллион до 25». Его «стартапы» существовали в основном в виде презентаций с красивыми графиками (нарисованными дизайнером за пару сотен долларов), а «инновации» сводились к переделке чужих идей с добавлением модного слова «‑ify» в названии. Дэнни мог три часа распинаться про «революционный алгоритм анализа», но при этом не написать ни строчки кода. Зато мастерски умел рассказывать инвесторам, как «через полгода мы выйдем на глобальный рынок», — и Харрисон, очарованный этой энергией, снова и снова выписывал чеки. Дэнни открыто смотрел на Флэша как на человека из другого эволюционного этапа — того, кто ещё не понял, что главное в жизни:иметь папу, который верит в «инновации», даже если не понимает, что это значит, и готов вложить пару сотен тысяч в идею, которая, скорее всего, умрёт через полгода, оставив после себя только мерч с логотипом и пост в LinkedIn: «Горжусь, что был частью этого пути!»

Флэш почувствовал, как его накатывает волна раздражения — сначала где‑то в груди, будто тяжёлый горячий ком, который медленно поднимается к горлу. Он сжал телефон в руке так, что костяшки побелели, и на секунду ему показалось, будто аппарат вот‑вот треснет пополам — так же легко, как рассыпается на части его терпение. Раздражение нарастало постепенно, но неумолимо — как давление в закупоренной бутылке газировки, которую слишком сильно встряхнули. Сначала это было просто покалывание в затылке: лёгкое, почти незаметное, но уже неприятное. Дыхание стало чуть более частым, а в висках застучала тупая пульсация.

Джесси, Мисси, Дэнни и Юджин. То, как человек произносит ваше имя, многое говорит о его отношении к вам. Джесси, Мисси, Дэнни — это звучало ласково. Мягко, по‑домашнему, потому что Харрисон любил их. А потом… «Юджин». Просто «Юджин». Без долгих гласных, без нежности, без восторга.

Джесси, Мисси, Дэнни и Юджин.

Флэш был уверен, что именно в такой последовательности их упомянут в завещании Харрисона. Он мысленно поставил рядом с каждым именем процентное соотношение отцовской любви: у Джесси — 35 %, у Мисси — 30 %, у Дэнни — 25 %, а у него — оставшиеся 10 %. И то, наверное, из‑за формальности. Он почти видел, как Харрисон диктует адвокату эти цифры, будто распределяет акции семейного бизнеса.

Так какого чёрта Флэш слушает эти слюнявые байки Харрисона про его супердетей?

Сколько там отец отводил на их разговор? Две минуты. Что ж, они давно вышли за лимит. Флэш усмехнулся про себя. Две минуты — ровно столько Харрисон считал достаточным, чтобы уделить время сыну. Стандартная порция отцовского внимания: пара дежурных вопросов, пара напутствий, пара комплиментов в стиле «ты умный парень» — и отбой. Ровно до следующего формального звонка.

А сейчас разговор уже шёл минут пять, и Харрисон всё ещё увлечённо рассказывал про успехи их домашнего Илона Маска:

— …и представь, инвестор уже готов подписать контракт! Конечно, я дал несколько советов Дэнни, подсказал пару контактов — в конце концов, семья должна помогать друг другу…

— Пап, — перебил Флэш, — да пошёл ты.

Слова сорвались с губ резко, неожиданно даже для него самого. Флэш на секунду замер, будто не веря, что произнёс это вслух. Он даже слегка отвёл телефон от уха, как будто это могло отменить сказанное.

— Что ты сказал? — донёсся из телефона голос Харрисона, непривычно тихий. В нём не было гнева — пока что нет. Только шок.

Флэш усмехнулся — коротко, нервно.

— Я сказал: да пошёл ты, — повторил он, и на этот раз слова прозвучали легче. — Хватит. Я больше не буду… — Томпсон запнулся, подыскивая слова, — …не буду расчитывать на тебя. Мы с мамой справимся сами. Без тебя. Как и всегда справлялись.

Флэш, не дожидаясь реакции Харрисона, нажал «отбой». Что ж, глупо было ожидать помощи от Томпсона‑старшего. Как будто в один прекрасный день он вдруг очнётся и скажет: «О, боже, я же отец! Где мой сын? Надо срочно дать ему денег, обнять, спросить, как дела!» — да, именно так всё и должно было случиться. В сказке. В какой‑нибудь милой семейной драме с хэппи‑эндом. Но не в реальной жизни.

Флэш сам справится. Томпсон должен вытащить маму — и он вытащит. Потому что обложаться нельзя. Никак. Ни под каким соусом. Ни из‑за папиной холодности, ни из‑за того, что страховка покрывает не всё, ни даже из‑за дурацкого детского страха, который иногда подкатывает по ночам.

Ничего. Флэш уже взрослый. Ему почти шестнадцать. Почти взрослый человек с почти взрослой жизнью.

Флэш уже умеет водить машину — ну, почти умеет. То есть он точно знает, где педаль газа, а где тормоз (в теории), и однажды даже проехал по пустынной парковке целых двадцать метров, пока инструктор не схватился за сердце и не велел ему «больше не трогать педали, ради всего святого». Флэш пробовал травку — один раз, на вечеринке у какого‑то парня, чьего имени уже не помнит. И это было… ну, скажем так, познавательно. Он полчаса восхищался текстурой стены, а потом решил, что пицца — величайшее изобретение человечества. А в летнем языковом лагере в Барселоне Флэш не только целовался с той немкой — её звали Ханна, и она говорила по‑испански лучше, чем он, что было обидно, но справедливо. Нет, они зашли куда дальше поцелуев — и это случилось на пляже после вечеринки, под шум волн и далёкие крики чаек, пока остальные ребята ещё танцевали под портативную колонку у костра. Теперь он мог с важным видом говорить друзьям: «Да, было дело… в Барселоне», — и многозначительно замолкать, позволяя их воображению дорисовать детали.

В общем, Флэш не какой‑то там наивный ребёнок, который верит в добрых отцов и волшебные решения. Он — человек с опытом. С багажом жизненных уроков. С пониманием, что рассчитывать можно только на себя.

Флэш повторял это про себя как мантру. Но где‑то глубоко внутри нарастала холодная, липкая тревога. Да, Флэш умеет водить машину (почти). Да, он целовался с Ханной в Барселоне (и даже больше). Да, Флэш взрослый — почти шестнадцать! Но что это значит перед лицом маминой болезни?

Флэш в ярости швыряет телефон об стену вентиляционной шахты.

«Бах!» — раздаётся глухой удар. Телефон отскакивает, как будто даже не обиделся на такое обращение, и, кувыркаясь, летит в сторону — прямо в пустоту крыши. Он прокатывается по шероховатому бетону, подскакивает на неровностях и замирает у самого парапета, в каких‑то сантиметрах от края. Ещё чуть‑чуть — и полетел бы вниз, на асфальт, где гудят машины и спешат по своим делам люди, понятия не имеющие о его семейной драме. Парень делает шаг к телефону, но вдруг замирает.

Потому что на крыше Флэш Томпсон был не один.

1) загадка от меня

Вернуться к тексту

2) Деревня расположена на юго-восточной части острова Маунт-Дезерт, в округе Ханкок. Долгое время Сил-Харбор был излюбленным местом для летнего отдыха известных семей — например, Рокфеллеров (у Дэвида Рокфеллера здесь была усадьба). Позже здесь обзавелись летними домами Марта Стюарт и Дик Вольф (создатель франшизы «Закон и порядок»).

Вернуться к тексту

3) Национальный парк Акейдия (англ. Acadia National Park[2]) — национальный парк США, включающий большую часть острова Маунт-Дезерти прилегающие малые острова вблизи атлантического побережья штата Мэн

Вернуться к тексту