Нейтири: Первая песнь (гет)

Часть первая: Точка сборки

Первая абсолютная истина, которую Нейтири усвоила о мироздании, была проста и не подлежала обжалованию: мир находится внизу.

Не в абстрактном, философском смысле, который любят обсуждать старики у вечернего костра, глядя на угли так, будто видят там нечто большее, чем просто тлеющую древесину. Нет. В самом что ни на есть буквальном. Потому что первые месяцы своей жизни она провела, путешествуя по вселенной на четырёх точках опоры — на руках матери, на руках отца, на руках Нгуро, который, судя по всему, в какой-то момент принял молчаливое и никем не оспоренное решение считать её частью своей личной ответственности перед Эйвой. Он появлялся с регулярностью, которой позавидовал бы восход Полифема, и с тем же неоспоримым постоянством. С этой высоты — чуть больше двух метров над землёй — мир был именно таким: внизу. Корни. Мох. Земля. Утоптанная поколениями пяток площадка внутреннего двора. Всё это богатство простиралось там, далеко под бесполезными пока ногами, которые ещё не умели делать с этим миром ничего, кроме как бессмысленно болтаться в воздухе, вызывая у их владелицы приступы глухого раздражения.

Ноги подвели Нейтири в самом начале. Это было первым в её жизни предательством, и она восприняла его близко к сердцу.

Это было обидно и чудовищно несправедливо — главным образом потому, что руки, в отличие от этих бесполезных отростков снизу, уже давно функционировали как надо. Хватали. Тянули. Отпускали. Снова хватали, часто с удвоенной силой, демонстрируя раннюю, почти пугающую целеустремлённость. Первым объектом, который Нейтири захватила осознанно, руководствуясь не младенческим рефлексом, а холодным тактическим расчётом, была коса отца.

Эйтукан наклонился над ней однажды утром — солнце только начало цедить свой свет сквозь биолюминесцентные наросты на стенах, окрашивая всё в бледно-зелёный и розовый. На его лице застыло то самое выражение тихого, беспомощного счастья, которое появлялось у него каждый раз, когда он смотрел на своих детей. Он был абсолютно уверен, что никто этого не замечает. Замечали все. Даже дети, которые ещё не умели говорить, как-то по-особенному на него смотрели в ответ. Нейтири, не тратя драгоценного времени на раздумья о субординации, вцепилась в его косу обеими руками — маленькими, но на редкость сильными — и потянула с такой сосредоточенной, почти торжественной целеустремлённостью, что Эйтукан вскрикнул. Тихо. Сдержанно. Как подобает вождю, который не имеет права орать благим матом только потому, что его собственная дочь решила проверить его скальп на прочность. Он потом три дня ходил с чуть растрёпанной причёской, и коса за левым ухом топорщилась под неестественным углом, но он никому не признавался в причине, отделываясь невразумительным мычанием.

Нгуро, разумеется, заметил. Нгуро замечал всё, что касалось этой семьи. У него был особый нюх на чужие секреты.

Он подошёл к Эйтукану ближе к полудню, когда вождь стоял у края центральной площадки и смотрел вниз, на лес, с видом человека, который обдумывает судьбы мира. На самом деле он просто наслаждался минутой тишины, но Нгуро было не провести.

— Вождь, — сказал он, и в его голосе звучало то особенное, сухое, как старая кора, веселье, которое он копил годами, — с твоей косой что-то не так.

Эйтукан даже не обернулся. Он слишком хорошо знал этот голос.

— Ветер, — коротко бросил он, надеясь, что лаконичность сойдёт за уверенность.

— Да, — легко, даже радостно согласился Нгуро, устраиваясь рядом и свешивая ноги с края площадки. — Маленький такой ветер. Очень локальный. С очень сильными руками и полным отсутствием уважения к авторитетам. Я такого ветра знаю. Она сегодня утром пыталась съесть ягоду, которую я ей дал, вместе с моими пальцами.

Эйтукан промолчал. Что тут скажешь? Ветер был неопровержим.

Но ноги — проклятые ноги — подводили с завидным постоянством. Нейтири пыталась встать примерно с того момента, как ей стукнуло семь месяцев. Это было рано — обычно дети Оматикайя обретали вертикальную устойчивость к девяти-десяти месяцам, да и то не все, и то с перерывами на раздумья. Но Нейтири, судя по всему, не знала этой статистики и не считала нужным подчинять свои планы каким-то там общепринятым срокам. Она упиралась руками в мягкий, пружинящий мох, с усилием поднимала зад, обнаруживала, что ноги предательски отказываются держать вес, и выражала по этому поводу всё, что думала о несовершенстве мироздания. Громко. Подробно. С использованием всех доступных голосовых связок. И без малейшего стеснения.

— Она злится, — говорил Эйтукан Мо'ат, когда крики достигали особой, вибрирующей интенсивности, от которой на соседних ветках начинали нервно перепархивать птицы-глашатаи.

— Она учится, — отвечала Мо'ат, не отрываясь от своих занятий. Она толкла в ступке какие-то сушёные коренья, и мерный стук пестика был единственным ритмичным звуком в этом хаосе. — Злость — это её метод. Её топливо. Не мешай.

— Это твой метод, — не удержался Эйтукан.

Мо'ат остановилась. Пестик замер в воздухе. Она медленно, очень медленно подняла глаза на мужа. Взгляд был спокойным, но Эйтукан знал это спокойствие. Так затихает вода в озере перед тем, как оттуда вынырнет та-нети.

— Что-то не так с моим методом? — спросила она голосом, который не предвещал ничего хорошего ни одному живому существу в радиусе слышимости.

Эйтукан, будучи не только вождём, но и человеком, который прожил с Мо'ат достаточно долго, чтобы научиться читать знаки, обнаружил внезапную, срочную и не терпящую отлагательств необходимость быть где-нибудь в другом месте. Желательно — на другом конце Дом-Древа. Ещё лучше — на земле, проверять силки.

И всё же она своего добилась. К восьми месяцам Нейтири стояла. Неуверенно, широко расставив ноги, всем своим видом напоминая маленького, но очень решительного воина, который только что сошёл с лодки после долгого плавания и ещё не привык к твёрдой земле. Она держалась за корень или за чью-нибудь руку — мёртвой хваткой, оставляющей синяки, — но стояла. К девяти — делала первые шаги, которые больше походили на управляемое падение вперёд. К десяти — ходила, всё ещё пошатываясь, но уже с тем особым упрямством во взгляде, которое говорило: «Я иду, и горе тому, кто встанет у меня на пути». К одиннадцати месяцам она бежала по корням Дом-Древа с такой скоростью и с таким полным, абсолютным, головокружительным отсутствием страха, что Мо'ат, будучи цакрем и женщиной, повидавшей многое, на секунду ощутила, как у неё седеет душа. Ей пришлось приставить к дочери двух молодых женщин из клана, чьей единственной, официально утверждённой задачей было не давать ребёнку упасть насмерть.

Задача оказалась непростой. Женщины менялись каждые три дня, выходя на смену с лицами воинов, идущих в заведомо проигрышный бой. Нейтири воспринимала их не как защиту, а как досадное препятствие, которое нужно обогнуть, обмануть или просто перерасти.

Часть вторая: Внутреннее устройство рая

Дом-Древо внутри было не просто жилищем. Это был организм. Живой, дышащий, постоянно меняющийся лабиринт, который не укладывался ни в какие описания, доступные тому, кто никогда не просыпался под его сводами.

Попробуем так, хотя любая попытка обречена на провал. Представьте лес. Не просто лес, а самую его сердцевину — густую, древнюю, где деревья стоят так плотно, что между ними едва проходит свет, где каждый ствол помнит времена, когда по земле ещё ходили другие существа. Теперь представьте, что этот лес каким-то непостижимым образом оказался внутри одного-единственного дерева. Что все эти стволы — на самом деле корни, гигантские, узловатые, выросшие из одного основания и переплетающиеся, расходящиеся, сталкивающиеся, снова переплетающиеся на сотнях метров головокружительной высоты. Что между ними — не пустота и не воздух, а обжитое, знакомое до последней трещинки пространство: настилы из плотно подогнанных досок, мостики, раскачивающиеся на ветру, верёвочные лестницы, пахнущие смолой и временем, переходы, проложенные там, где нога сама просит опоры.

В развилках, там, где корень расходился натрое, образуя естественную чашу, ютились камеры и залы. Большие, где собирался весь клан, и маленькие, интимные, где помещалась только одна семья и очаг. Всё это жило, дышало, реагировало на мир снаружи. В сухое время года, когда воздух становился прозрачным и звенящим, корни светились ярче, их биолюминесценция была почти ослепительной, и по ночам казалось, что Дом-Древо объято холодным, зелёным огнём. В сезон дождей стены темнели, набухали от влаги, становились мягче, и по ним, по специальным желобкам, бежала вода — чистая, холодная, собирающаяся в небольших углублениях-чашах, выдолбленных временем. Из этих чаш пили все: дети, забегавшие в камеру, чтобы утолить жажду после беготни, птицы, безбоязненно садившиеся на край, и даже старый Нгуро, который утверждал, что вода из чаши у восточной стены лечит его больные суставы лучше всяких отваров. Мо'ат говорила, что это самовнушение. Нгуро говорил, что даже если и так — ему не жалко.

Добавьте запах. Это не просто «пахнет деревом». Это симфония. Смола, выступившая каплей на сломе ветки, — густая, янтарная, пахнущая вечностью. Влажный, прохладный мох, в который так приятно зарыться лицом. Дым костров — не едкий, а какой-то уютный, домашний, пропитавший собой все вещи. И под всем этим — глубокий, ни с чем не сравнимый запах самого дерева, его плоти, его сока. Его не описать словами, но любой Оматикайя узнает его с закрытыми глазами из тысячи других. Запах дома.

Добавьте звук. Шум жизни, который никогда не прекращается, но к которому привыкаешь так, что тишина снаружи кажется оглушительной. Голоса. Смех, доносящийся откуда-то сверху. Плач младенца, тут же сменяющийся успокаивающим воркованием матери. Пение — кто-то точит нож, и ритмичный шорох камня о металл сливается с мелодией, которую точащий мурлычет себе под нос. Вся эта какофония накладывается на тихий, почти инфразвуковой гул самого Дом-Древа. Его слышно только в самые тихие часы, перед рассветом, когда даже ночные охотники возвращаются домой. И только тем, кто знает, как слушать. Кто вырос здесь.

Вот в этом мире — вертикальном, многослойном, пахнущем смолой и дымом — Нейтири начала ходить. И бегать. И, что стало настоящей проблемой, — лазить.

Корни Дом-Древа были созданы для лазания. По крайней мере, именно так решила Нейтири, и любые альтернативные мнения, включая мнение матери, отца, Тейки и всех предков вместе взятых, не принимались к рассмотрению. Корни шли горизонтально, уходя вдаль ровными, широкими дорогами. Вертикально — взмывая вверх, как колонны. Под разными, самыми немыслимыми углами, пересекаясь и создавая головоломки. Одни были гладкими, отполированными тысячами прикосновений, и покрытыми мягким, скользким мхом. Другие — шершавыми, с глубокими, тёплыми бороздами, в которые так удобно, так идеально ставить маленькую, ещё не огрубевшую ногу. Третьи были тонкими, как верёвки, и раскачивались под весом, заставляя сердце ухать в пятки — Нейтири это особенно нравилось. Четвёртые — широкими, как главная площадь, и на них при желании можно было лечь, раскинув руки, и смотреть в потолок, где в просветах между ветвями угадывалось небо.

Нейтири пробовала всё. У неё не было чувства самосохранения. У неё было чувство исследователя, а это, как известно, прямая противоположность.

Мо'ат, обнаружив однажды свою годовалую дочь сидящей на корне в трёх метрах над землёй — та сидела, свесив ноги, и с интересом, чисто научным интересом, смотрела вниз, явно прикидывая траекторию и скорость падения, — провела примерно одно мгновение в состоянии чистого, незамутнённого, леденящего душу ужаса. Это был тот особый вид ужаса, когда время замедляется, а в голове проносится вся жизнь, от первого танца у костра до вот этого самого момента. Она справилась с собой быстрее, чем за одно биение сердца. Взяла эмоции в кулак и приняла единственное практичное решение, которое пришло ей в голову: Нейтири нужен наставник. Не нянька — ребёнок уже ясно дал понять, что нянек она воспринимает как декорации, как часть пейзажа, которую можно обойти, перелезть или игнорировать. Наставник. Тот, чей авторитет она признает. Тот, кого она будет слушать.

Это был очень короткий список. В нём было ровно одно имя. Сильванин.

Часть третья: Девочка, которая помнила

Сильванин Мари'тет в свои четыре года была существом до странности завершённым.

В отличие от Нейтири — которая с первых своих самостоятельных шагов производила впечатление чего-то динамического, взрывного, вечно меняющегося, как пламя на ветру, — Сильванин казалась уже законченной формой. Как будто Великая Мать создала её сразу взрослой, с уже устоявшимся внутренним миром, и просто поместила в маленькое тело, которому оставалось лишь дорасти до нужного размера, как новой коже — натянуться на каркас. Она была серьёзной. Не угрюмой и не мрачной — у неё было прекрасное, тонкое чувство юмора, которое проявлялось в самые неожиданные моменты, как цветок, вдруг выросший в трещине старого корня, и тем сильнее оно било в цель. Но серьёзной. Сосредоточенной. Обдуманной. Такой, что в разговоре с ней взрослые иногда ловили себя на неприятном, сковывающем ощущении, что она знает что-то, что ты ещё даже не начал обдумывать.

Мо'ат это видела и знала, что это значит. Она знала с того самого момента, как приняла роды и, ещё не перерезав пуповину, поймала взгляд новорождённой. Это был не мутный, расфокусированный взгляд младенца. Это был взгляд человека, который только что вернулся откуда-то очень издалека и ещё не забыл дорогу.

Сильванин была рождена цакрем. Это не пророчество, не метафора и не громкое заявление. Это просто наблюдение. Как некоторые дети рождены воинами: у них в крови — осанка, взгляд, то, как они оценивают пространство и людей вокруг, как они держат игрушечный лук — сразу правильно, интуитивно. В Сильванин с рождения было это: она слышала Эйву. Не так, как слышали другие — фоново, как тихую музыку, которую замечаешь, только когда она внезапно останавливается и мир становится пустым. Нет. Она слышала её ясно, постоянно, отчётливо, как кто-то слышит биение собственного сердца в момент абсолютной тишины. Это не делало её отстранённой от мира. Это просто делало её мир на один голос богаче.

И это, конечно, создавало свои сложности в обычных, бытовых вопросах.

— Сильванин, — говорила Мо'ат, заглядывая в камеру, где дочь сидела, скрестив ноги, и смотрела на стену с таким видом, будто читала там увлекательную историю, — ты поела?

— Эйва говорит, что к вечеру будет дождь, — отвечала Сильванин, не поворачивая головы. Голос у неё был тихий и какой-то... обволакивающий, как шёпот листьев.

— Хорошо. Это полезная информация. Я тоже чувствую влагу в воздухе. Но я спросила, поела ли ты?

— С юга. Он придёт с юга, не с востока, как обычно. И будет долгим. Три дня, может, четыре. Потом придёт похолодание. — Она нахмурилась, к чему-то прислушиваясь. — Охотникам у южных болот нужно быть осторожнее. Там будет скользко.

— Сильванин, — Мо'ат присела рядом и заглянула ей в лицо.

— Что? — Сильванин наконец моргнула и вернулась в реальность. Взгляд стал осмысленным, но всё ещё немного рассеянным.

— Ты. Поела? Я оставила тебе лепёшку и ягоды. Они всё ещё здесь.

Сильванин опустила глаза на нетронутую еду, стоящую у её колена. На её лице отразилось искреннее, почти комичное удивление.

— А, — сказала она. — Нет. Я забыла. Извини.

Это было типично. Её тело было здесь, а сознание гуляло где-то в корневой сети, в потоках энергии, в шёпоте духов предков.

Зато с Нейтири у неё с самого начала установился особый контакт. Возможно, потому, что Нейтири, в отличие от всех остальных, не принимала призрачность и отстранённость старшей сестры как данность, как что-то, с чем нужно смириться. Она систематически, упорно и изобретательно нарушала её личное пространство, влезая на руки, когда Сильванин пыталась медитировать, дёргая за косы, когда та задумывалась, это, судя по всему, был семейный метод привлечения внимания, или просто приходя туда, где сидела Сильванин, и молча, плюхаясь рядом всем своим небольшим, но уже ощутимым весом. Она садилась так близко, что их плечи соприкасались, и смотрела перед собой с тем выражением, которое говорило: «Я буду здесь. Я часть твоего пространства. Ты можешь делать вид, что я мешаю, но мы обе знаем, что это не так».

Сильванин, как правило, продолжала делать то, что делала. Медитировала. Плела бусины на нитке. Слушала ветер. Но проходило пять минут, десять — и её рука сама по себе, будто подчиняясь команде, которую мозг ещё не осознал, находила маленькую, тёплую, часто испачканную в чём-то ладошку сестры. Находила и тихо держала её. Без слов. Просто как точку опоры.

Вот именно этого Нейтири и добивалась. Это было единственное разрешение, которое ей было нужно.

Часть четвёртая: Урок первый, или Анатомия поворота

Когда Мо'ат объявила Сильванин, что та отныне будет учить Нейтири ходить по корням, та отнеслась к этому с той абсолютной, всепоглощающей серьёзностью, с которой она относилась ко всему, что попадало в сферу её ответственности. Для неё не было «важных» и «неважных» дел. Было «порученное» и «непорученное». Порученное нужно было сделать так, как будто от этого зависит равновесие мира. Потому что, возможно, так и было. Кто она такая, чтобы судить о замыслах Эйвы?

— Хорошо, — сказала она, выслушав мать. Она сидела на своей любимой подстилке, перебирая пальцами гладкие, отполированные рекой камешки, которые помогают ей сосредоточиться. — Я составлю план.

— План? — переспросила Мо'ат, и её бровь чуть изогнулась. Обычно обучение ходьбе по корням происходило естественно — дети смотрели на старших и повторяли. Никаких планов.

— Да. Структура и последовательность. — Сильванин отложила камешки и посмотрела на мать ясным, строгим взглядом. — Сначала нижние корни — они широкие, как площадь, и находятся невысоко. Там почти невозможно упасть, даже если специально пытаться. Мы пройдём их все, вдоль и поперёк, пока она не будет знать каждую трещину. Потом средние — они уже, и там есть первые настоящие повороты и уклоны. Это потребует координации. И только потом, когда она будет готова, — верхние. Переход на каждый следующий уровень только после полного освоения предыдущего.

Она замолчала, обдумывая что-то.

— И нельзя торопиться, — добавила она веско. — Торопиться — значит пропускать. Пропускать — значит не заметить опасность. А на верхних корнях это смертельно.

— Прекрасно, — сказала Мо'ат, с трудом сдерживая улыбку. В свои четыре года её старшая дочь рассуждала как лучшие наставники клана. Это пугало и восхищало одновременно.

— Нейтири будет торопиться, — продолжила Сильванин с интонацией человека, который уже видит все последствия, все возможные ветви ближайшего будущего, и ни одна из них не выглядит простой. — Она всегда торопится. Она думает ногами, а голову подключает, только когда уже упала. Это её ритм.

— Это правда, — согласилась Мо'ат. — Чистая правда.

— Я буду её останавливать, — твёрдо сказала Сильванин. — И объяснять.

— Удачи, — сказала Мо'ат совершенно искренне, и в её голосе не было ни капли иронии. Только глубокое, материнское понимание того, с чем столкнётся её старшая дочь.

Первый урок состоялся на следующее утро. Сильванин выбрала время намеренно, проведя накануне вечером целый час в наблюдениях за жизнью клана, чтобы понять, когда на корнях меньше всего помех. Ранний рассвет — то самое время, когда лес ещё не до конца стряхнул с себя ночную прохладу, когда взрослые охотники уже ушли, растворяясь в тумане, старики ещё спали, а дети, освобождённые от утренних обязанностей, занимались кто чем. Корни были почти пусты. Воздух был свеж и густ, как родниковая вода. Меньше народу — меньше отвлекающих факторов. Она продумывала каждую деталь. Это было в её природе.

Нейтири не думала о деталях. Нейтири была стихией.

Нейтири, едва увидев перед собой величественный, как спина леоноптерикса, нижний корень — широкий, в два обхвата взрослого мужчины, идущий горизонтально примерно в метре над землёй, поросший по краям мягким, светящимся мхом, — издала торжествующий вопль. Она вырвала свою ладошку из руки сестры, подпрыгнула, уцепилась за край обеими руками, подтянулась с неожиданной для её возраста силой, закинула ногу и через секунду уже стояла на корне. И немедленно побежала.

Это был не бег. Это был полёт. Маленькие пятки замелькали по коре.

— Нейтири! — окликнула Сильванин, оставшись стоять на земле. Её голос был спокоен, но в нём звякнул металл.

— Смотри! — крикнула Нейтири, не оборачиваясь. Её коса развевалась за спиной. — Смотри, как я умею! Я лечу!

— Я вижу. Очень впечатляюще. Не—

— Смотри, я ещё быстрее могу! Смотри!

— Нейтири, там впереди поворот. Плавный, но...

Корень делал изгиб. Не резкий, не опасный — плавная, естественная дуга, огибающая другой корень. Но Нейтири, двигавшаяся с тем чистым, незамутнённым энтузиазмом, который не имеет ничего общего с осторожностью, очевидно не знала о нём. Или знала, но в её картине мира повороты существовали для того, чтобы их преодолевать на максимальной скорости. Она не вписалась. Нога зацепилась за небольшой нарост коры. Центр тяжести, и так смещённый вперёд, ушёл ещё дальше.

Она не упала в пропасть — корень шёл над другим, более толстым корнем, и она рухнула на него плашмя, всем телом, проехавшись голыми коленями по шершавой коре. Раздался характерный звук — тот самый глухой, шлепающий удар, за которым всегда следует тишина. Во всех мирах, на всех языках и у всех видов этот звук означает одно и то же: «это было больно, и сейчас начнётся ор».

Секунда тишины. Нейтири лежала на корне лицом вниз, переваривая произошедшее. В её голове сталкивались два импульса: «бежать дальше» и «осознать боль».

Потом — крик. Пронзительный, обиженный, возмущённый крик существа, которое столкнулось с несовершенством физических законов.

Сильванин оказалась рядом немедленно. Она спрыгнула с земли на корень с той же ловкостью, с какой это делают все дети, выросшие в Дом-Древе, то есть не думая об этом совершенно, — подхватила сестру, перевернула её, осмотрела колени. Ссадины. Глубокие, с впившимися кусочками коры, но не опасные. Кровь выступила мелкими капельками. Мох вокруг ранки уже начал едва заметно пульсировать, реагируя на чужую боль.

— Ты упала, — констатировала Сильванин, и её голос был спокоен. В нём не было ни злорадства, ни жалости. Только констатация факта.

— Упала, — прохныкала Нейтири, размазывая по лицу слёзы и сопли. Губы у неё дрожали.

— Потому что ты бежала.

— Я... я хотела быстро.

— Там был поворот. Ты его не видела? Я предупреждала.

— Я видела! — Нейтири всхлипнула с особым, протестным надрывом. — Я его видела! Он был!

— Ты видела, — терпеливо, медленно, как будто объясняя прописную истину, сказала Сильванин, — и всё равно не замедлилась. Ты приняла решение не менять скорость. В этом причина падения. Не в повороте. В твоём выборе.

Нейтири замолчала. Колени саднило, пульсировало болью. Но что было хуже — её заставили думать. Это было обидно — не сама боль, а то, что сестра была права. Абсолютно, кристально, непробиваемо права. Это жгло сильнее любой ссадины.

— Мне больно, — тихо сказала Нейтири, потому что иногда, когда нечего возразить по существу, это помогает. Это последняя линия обороны.

— Я знаю, — сказала Сильванин, и в её голосе прорезалось что-то другое. Та особая нежность, которую она умела прятать за своей взрослой серьёзностью, как прячут мягкий мох под жёсткой корой. И которую Нейтири умела находить, как находят воду в пустыне. — Подожди. Не двигайся. Сейчас пройдёт.

Она достала из небольшой кожаной сумки, висевшей через плечо, несколько мясистых листьев па'листе. Сумка была с ней всегда, сколько Нейтири себя помнила, — потёртая, с вышивкой из бисера, которую сделала Мо'ат. В ней всегда лежало что-то нужное: то горсть орехов, то моток ниток, то целебные листья. Сильванин не выходила из дома без неё.

Она растёрла листья в пальцах, быстро, сноровисто, в мелкую влажную кашицу. Это были не те листья, что Тейка использовала для взрослых охотников — с сильным обезболиванием и запахом, от которого кружилась голова. Это были те, что помягче, что росли у восточной стены Дом-Древа, где было больше всего света. Мо'ат научила её различать их полгода назад, и Сильванин запомнила с первого раза. Она приложила прохладную массу к коленям сестры.

Нейтири дёрнулась, зашипела сквозь зубы — холодно, и немного щиплет, но тут же по коже начало разливаться онемение, и боль, острая, пульсирующая, начала отступать, превращаясь в тупое, терпимое напоминание.

— Откуда у тебя это? — спросила Нейтири, заворожённо глядя, как зелёная кашица темнеет на её коже. Слёзы высыхали на щеках, оставляя солоноватые дорожки.

— Взяла у мамы. Утром. На всякий случай. — Сильванин аккуратно прилепила последний кусочек листа.

— Ты знала, что я упаду?

Сильванин подняла на неё глаза. Спокойные, золотистые, глубокие, как вода в старом колодце.

— Нейтири, — сказала она мягко, но в этой мягкости была сталь абсолютной честности. — Ты всегда падаешь. Это не предсказание. Это закономерность. Я к ней подготовилась.

Нейтири открыла рот, чтобы возразить. Внутри у неё всё кипело. «Неправда! Я не всегда! Я умею!». Подумала. Закрыла рот. Обвела взглядом свои колени, потом — пройденный путь, который заканчивался так бесславно. Это было не просто справедливо. Это было убийственно точно.

— Это не значит, что я упала из-за того, что я плохо хожу! — нашлась она наконец, выбрав аргумент поубедительнее. — Я упала из-за поворота! Если бы его не было, я бы не упала! Я бы пробежала весь корень до конца!

— Поворот был там всегда, — спокойно парировала Сильванин, вытирая пальцы о кусочек мягкой коры. — Корень не вырос с утра. Ты его не знала. Или знала, но не считалась с ним. Вот это и есть то, чему ты должна учиться.

Она замолчала, давая словам осесть в голове сестры.

— Не ходить по корням — ты уже умеешь ходить. Твои ноги работают. Ты должна учиться знать, где ты идёшь. Знать пространство. Читать его. — Она обвела рукой вокруг себя. — Видишь? Ты не просто передвигаешь ногами. Ты находишься внутри карты. И ты должна знать каждый её кусочек.

Она сделала паузу, проверяя, слушает ли сестра. Нейтири слушала. Даже дышать перестала.

— Это разные вещи, — закончила Сильванин.

Нейтири смотрела на неё снизу вверх. В полтора года — возраст, в котором большинство детей всё ещё путают день и ночь, а понятие «завтра» является сугубо теоретическим, — она, конечно, не поняла всего этого в полной мере. Слова были сложными, смысл — ускользающим. Но что-то в тоне сестры, в её позе, в том, как она это сказала, задело что-то глубоко внутри неё. Какую-то струну, о существовании которой она сама не подозревала. Какой-то первый, смутный намёк на то, что мир устроен интереснее, чем просто «бежать быстро».

— Снова? — спросила она внезапно, вытирая нос тыльной стороной ладони.

— Что — снова? — не поняла Сильванин.

— Идти снова. — Нейтири решительно кивнула на тот же самый корень. В её глазах загорался знакомый, упрямый огонёк. — Только медленно. Как ты говоришь.

Сильванин посмотрела на неё. Оценила. Увидела, что это не бравада. Это решение. Тогда она — совсем немного, едва заметно, одними уголками губ — улыбнулась. Это была улыбка не веселья, а одобрения.

— Медленно, — согласилась она, вставая и отряхивая руки от остатков листьев. — И я иду рядом. На расстоянии вытянутой руки.

— Ты не будешь держать меня за руку? — в голосе Нейтири мелькнула тень неуверенности, которую она тут же попыталась спрятать.

— Ты не просила, — резонно заметила Сильванин.

Нейтири помолчала, борясь с собой. Просить о помощи было так же трудно, как признать поражение.

— Прошу, — выдавила она наконец. — Держи.

— Тогда держу, — просто сказала Сильванин, и её тёплая, чуть липкая от сока растений ладонь обхватила маленькие пальцы сестры.

Они пошли вместе. Медленно, как и договорились. Нейтири — с тем особым видом гипертрофированной сосредоточенности, который бывает у очень маленьких детей, когда они делают что-то, требующее всего их внимания без остатка. Её язык от усердия высунулся. Ноги, обутые в мягкие кожаные туфельки, ступали осторожно, пробуя кору. Сильванин шла рядом, не подсказывая, не предупреждая о каждом камешке, не дёргая. Она просто держала руку, создавая ту самую «точку опоры», и позволяла маленькой ноге самой найти нужную ширину шага, самой почувствовать, как меняется уклон, как напрягается кора перед поворотом.

У того самого поворота, у места своего падения, Нейтири замедлилась. Сама. Без напоминания. Её пальцы сильнее сжали руку сестры, а хвост нервно дёрнулся.

— Здесь, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Здесь он. Поворот.

— Да, — подтвердила Сильванин. — Ты его видишь.

Нейтири прошла поворот. Медленно. Она переставляла руки, держась за тонкую ветку, которая шла сверху как перила. Шаг. Ещё шаг. Перенести вес. Не смотреть вниз, смотреть туда, куда идёшь. Она миновала опасный участок, где корень сужался, и вышла на прямой отрезок.

С другой стороны она остановилась и, тяжело дыша от напряжения, обернулась назад. Посмотрела на пройденный путь — каких-то десять метров, которые только что казались ей целой вселенной.

— Я прошла, — выдохнула она. Голос дрожал от гордости.

— Прошла.

— Теперь быстро? — в голосе тут же зазвенела надежда.

Сильванин вздохнула. Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох, досчитала до трёх, как учила её мать, чтобы не сказать лишнего. Когда она их открыла, в них светилось бесконечное, вселенское терпение.

— Нет, — сказала она тоном, не допускающим возражений. — Ещё раз. Медленно. Потом ещё раз. Потом — может быть, только может быть — немного быстрее.

— Это долго! — возмутилась Нейтири. — Я уже прошла! Я уже умею!

— Ты умеешь идти медленно один раз, — терпеливо, как азбуку, повторила Сильванин. — Это не называется «уметь». Уметь — это идти много, много раз. И быстро, и в темноте, и когда устала так, что ноги не держат, и когда за тобой кто-то гонится. Уметь — это когда твоё тело идёт само, даже если твоя голова занята другим.

Нейтири нахмурилась, переваривая информацию.

— Кто будет за мной гнаться? — спросила она с ноткой подозрения.

— Это пример.

— Плохой пример. Пугающий. — Нейтири поёжилась, бросив взгляд в темноту между корнями.

— Лес полон вещей, которые быстрее тебя, — сказала Сильванин с той спокойной прямотой, которая у другого человека могла бы быть жестокостью, но у неё была просто честностью. Она никогда не считала, что от правды нужно прятаться. — Паллулкан. Нанторг. Взрослый икран на охоте. Лучше знать об этом сейчас, когда ты на нижних корнях, а не когда будет поздно.

Она сделала паузу, видя, как расширились глаза сестры.

— Но, — продолжила она чуть мягче, — зато ты можешь научиться быстрее их всех. Если будешь практиковаться. Правильно. А не просто бегать.

Нейтири переварила это. В её голове сталкивались страх перед паллулканом и азарт охотника. Азарт победил.

— Ещё раз, — сказала она и решительно развернулась к началу корня.

— Ещё раз, — согласилась Сильванин.

Часть пятая: Хроники верхнего яруса

Так проходили их утра. День за днём, рассвет за рассветом.

Каждое утро, пока воздух ещё был прохладен и свеж, пока взрослые были заняты своими бесконечными взрослыми делами — подготовкой к охоте, выделкой шкур, готовкой, советами, — пока лес за стенами Дом-Древа ещё только набирал свой дневной шум, две сестры выходили на корни. Это стало ритуалом. Таким же священным, как утренняя молитва.

Сначала были нижние корни. Широкие, надёжные, как спины старых друзей. Они были их классной комнатой. Нейтири прошла их все. Вдоль и поперёк. При свете дня и в густых сумерках, когда биолюминесценция мха была единственным источником света. Вперёд и назад, спиной вперёд и боком. С открытыми глазами и — это была идея самой Нейтири, которую Сильванин сочла опасной, но действенной — с закрытыми. Она хотела, чтобы ноги запомнили путь без помощи глаз. Чтобы они чувствовали.

Она падала ещё много раз. Сотни раз. С нижних корней падать было не страшно, но больно. Она разбивала колени, обдирала локти, один раз посадила себе огромную шишку на лбу, пытаясь пройти под низко свисающей веткой с закрытыми глазами. Но каждый раз вставала. Сильванин всегда была рядом с сумкой, полной листьев па'листе, и с неизменным спокойствием на лице.

Потом пришло время средних корней. Здесь всё было серьёзнее. Они были выше — три, четыре, пять метров над землёй. Падение отсюда уже не было просто «больно». Оно могло быть опасным. Корни были уже, часто вились, пересекались, требовали настоящей координации и баланса. Сильванин учила её не просто идти, а читать маршрут. «Видишь, этот корень уходит вверх, а тот вниз? — говорила она, рисуя пальцем в воздухе невидимую карту. — Если ты хочешь попасть к восточному источнику, ты должна выбрать верхний. Но он скользкий у развилки. Поэтому нужно перейти на нижний здесь, а здесь снова подняться. Поняла?».

Нейтири не просто поняла. Она влюбилась в эту логику. Это была игра. Головоломка. Она больше не просто шла — она прокладывала путь.

Сильванин, верная своему принципу, не делала скидок. Это было одним из её главных качеств как наставника: она не была ни жестокой, ни снисходительной. Она была просто... скалой. Она ждала. Когда Нейтири не могла пройти какой-то участок с первого, со второго, с пятого раза, она не вздыхала раздражённо, не говорила «как ты можешь этого не понимать?» и не подсказывала готовое решение. Она просто стояла рядом, иногда прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди, и ждала. Ждала, пока Нейтири сама — своим умом, своим телом — не найдёт способ. Это было мучительно. Это приводило Нейтири в ярость. Но именно это научило её думать.

Иногда это занимало пять минут. Иногда — всё утро. Однажды — это был особенно неприятный, коварный корень с предательским, почти незаметным обратным наклоном, который сбрасывал тебя в сторону, — это заняло три дня. Три долгих утра, полных глухих ударов, слёз злости и криков «Я НЕНАВИЖУ ЭТОТ КОРЕНЬ!». Сильванин просто стояла и ждала, пополняя запас листьев в сумке.

На третий день Нейтири наконец прошла его чисто. Нога сама нашла правильный угол, тело качнулось в противофазе, и она просто... перетекла через опасный участок. Она остановилась, не веря себе. А потом заорала. Это был не крик боли и не крик злости. Это был гортанный, дикий, ликующий вопль чистого счастья, который требовал выхода. Вопль, от которого с соседних веток сорвались птицы.

Сильванин отлепилась от стены. На её губах играла та самая редкая, едва заметная улыбка.

— Ты орёшь, как икран на гнезде, — заметила она. — Оглашаешь окрестности.

— Я прошла! — Нейтири развернулась к ней всем телом, сияя так, что, казалось, её собственное свечение на секунду стало ярче. — Три дня! Три дня! И я прошла!

— Да. Я считала. Двенадцать падений.

— Это хорошо? Скажи, что это хорошо! Я молодец?

Сильванин смотрела на неё, и в её взгляде было что-то тёплое, глубокое, чего она почти никогда не показывала.

— Ты упала двенадцать раз, — медленно сказала она, чеканя каждое слово. — И встала тринадцать. Последний раз — чтобы пройти. Это и значит молодец. Это единственное, что значит «молодец».

Нейтири зажмурилась от удовольствия. Похвала от Сильванин была редкой, как вода в пустыне. Именно потому она стоила больше, чем все восторженные крики всех остальных обитателей Дом-Древа вместе взятых.

— Теперь верхние? — тут же спросила она, предвкушая новую высоту. Её взгляд уже устремился вверх.

— Нет.

— Почему?! Я же прошла! Ты сама сказала!

— Потому что ты только что прошла средние, — отрезала Сильванин. — Ты прошла их один раз. Это случайность, а не умение. Иди снова.

— Но я уже...

— Нейтири.

— Что?

— Иди снова.

Нейтири уставилась на неё. Её ноздри раздувались, хвост хлестал по воздуху. Внутри боролись желание спорить и уважение к этому несокрушимому спокойствию.

— Ты очень упрямая, — сказала она наконец с некоторым восхищением, которое не смогла скрыть.

— Да, — согласилась Сильванин, кивая. — Это мой метод. Теперь иди.

Часть шестая: Зритель на галерее

Нгуро наблюдал за ними. Он делал это не специально. Просто так выходило, что его собственный утренний маршрут — от его камеры к источнику за целебной водой, в которую он свято верил, — пролегал мимо учебной трассы сестёр. И с каждым разом он всё чаще задерживался.

Он не был старым в том смысле, в каком старым бывает трухлявый пень. Он был старым, как старый лук — высушенный временем, твёрдый, сохранивший свою смертоносную силу, но уже не такой гибкий. У него были свои дела: старый охотник не переставал быть охотником от того, что состарился. Он ходил в лес регулярно, хотя уже не на крупную добычу — ноги были уже не те, да и глазомер чуть подводил. Но силки проверить, съедобных кореньев накопать, птицу подстрелить — это он мог. А мог бы и не ходить — клан заботился о стариках, — но без леса он начинал чахнуть.

Но всё чаще по утрам он приходил на нижние корни, устраивался в развилке, куда падал первый луч солнца, доставал из мешочка горсть сушёных ягод, которые ему тайком давала Тейка. «От болей в суставах, Нгуро, не ешь всё сразу», и просто смотрел. Маленький, сухонький, тихий, как мышь. Он смотрел, как две девочки — одна, как ожившая статуя, спокойная и собранная; другая, как ураган, быстрая и громкая, — ходят туда и обратно по переплетённым путям Дом-Древа.

Однажды к нему подсела Мо'ат. Она появилась неслышно — цакрем вообще умеют ходить бесшумно, даже по сухим веткам. Присела на корточки рядом, сложив руки на коленях, и тоже стала смотреть вниз.

Нейтири как раз проходила сложный участок. Три корня сходились в одной точке, как змеиный клубок. Один шёл вниз и на запад, к жилым камерам. Другой — вверх и на восток, к выходу наружу. Третий, самый узкий и крутой, уходил вертикально вверх, к смотровой площадке. Здесь нужно было выбрать путь, и выбор зависел от того, куда ты идёшь дальше, потому что перебраться с одного на другой в точке пересечения было уже невозможно.

Нейтири остановилась перед развилкой. Она больше не бежала сломя голову. Она замерла. Её хвост, выдававший все эмоции, завился вопросительным знаком. Она думала.

Потом она пошла. Не туда, куда ожидала Мо'ат — не по самому широкому и очевидному пути, ведущему к домам. Она выбрала третий — узкий, крутой, самый сложный. Тот, что вёл к свету, падающему сверху.

— Она выбирает высоту, — тихо прокомментировал Нгуро, разжёвывая ягоду. — Заметил за ней. Всегда, когда есть выбор, она идёт туда, где выше. Даже если это труднее.

— Да, — сказала Мо'ат, не сводя глаз с дочери. — Я тоже заметила. С самого первого дня.

— Это значит что-то? — Нгуро покосился на неё. — Ты же у нас цакрем. Растолкуй старику.

Мо'ат долго молчала, наблюдая, как Нейтири, цепляясь руками за малейшие выступы, карабкается по вертикальному корню. Мышцы на её маленьких ногах дрожали от напряжения, но она лезла.

— Это значит, — сказала она наконец, и её голос был тих, как шелест листьев, — что она хочет видеть больше. В ней есть жажда перспективы. Она не из тех, кто будет смотреть на мир с уровня земли. Ей нужно видеть горизонт.

Она сделала паузу, и её лицо стало чуть мрачнее.

— Это и великий дар, и страшная опасность, Нгуро. Всё зависит от того, что именно она увидит оттуда. И как она это истолкует.

Нгуро кивнул, дожёвывая ягоду. Он был старым воином и понимал это, как никто другой. Высота опьяняет. А опьянение лишает осторожности. Они оба смотрели, как Нейтири, пыхтя, добралась до маленькой площадки на вершине развилки. Она встала, отряхнула руки и замерла.

Отсюда был виден внутренний двор Дом-Древа — гигантское, гулкое пространство, где жизнь кипела, как в котле. Охотники, вернувшиеся с рассветной вылазки, сбрасывали добычу в общую кучу, и их голоса эхом разносились под сводами. Женщины обрабатывали шкуры, их ножи мелькали в воздухе, отражая свет. Дети, совсем ещё мелюзга, играли в салки, носясь между корнями. Старики сидели кружком и разговаривали о своём, тихо посмеиваясь. Обычная, шумная, тёплая жизнь клана.

Нейтири смотрела на неё сверху. Она стояла абсолютно неподвижно, и на её лице было выражение, которое в полтора года сложно было прочитать точно. Но Мо'ат, со своим опытом, прочитала его без труда. Это было выражение тихого, глубокого собственничества. «Вот оно. Всё это. Всё это — моё. И я его вижу».

— Нейтири! — голос Сильванин, оставшейся внизу, взлетел вверх. — Ты должна была идти к западному корню! Мы договаривались!

Нейтири вздрогнула, возвращаясь в реальность. Она посмотрела вниз на сестру.

— Я пошла выше! — крикнула она в ответ, и её голос звенел. — Так получилось!

— Я знаю! Но наш план был — западный!

— Отсюда лучше видно!

Сильванин помолчала, глядя на сестру снизу вверх. Со стороны могло показаться, что она разозлилась. Но Мо'ат, наблюдавшая за ними из своего укрытия, могла поклясться, что видела, как уголок рта её старшей дочери чуть дрогнул вверх. Это было восхищение. Нежелание, чтобы его заметили, но восхищение.

— Ладно, — крикнула Сильванин, сдаваясь. — Раз ты там уже. Но потом — к западному! Поняла?

— Потом! — легко, слишком легко согласилась Нейтири, и в её голосе звенело что-то такое, от чего Мо'ат поняла: «потом» — это очень растяжимое понятие.

Часть седьмая: Точка падения

Это случилось в один из тех дней, которые начинаются так хорошо, что сама Вселенная, кажется, решает восстановить баланс, устроив какую-нибудь гадость. День был прозрачный, с лёгким ветерком, который приносил запах далёких цветущих деревьев. Настроение у Нейтири было великолепное.

К тому времени ей уже стукнуло два года. Она изменилась за этот год так, как меняются только маленькие дети — не плавно, а скачками, словно каждые несколько недель кто-то невидимый заменял её на новую, улучшенную версию. Она уже хорошо говорила. Не просто «дай» и «пить», а строила сложные предложения, которые иногда ставили взрослых в тупик своей недетской логикой. Она знала имена большинства растений в нижнем ярусе — Мо'ат учила её каждый вечер, показывая гербарные образцы, и Нейтири запоминала их не по виду, а по запаху и на ощупь. Она знала всех в клане по именам, что для двухлетки было достижением. Но что более ценно — она знала характер каждого. У неё в голове была своя картотека. Кто даст ей кусок копчёного мяса тайком от матери, тётушка Пейя, добрая и рассеянная. Кто сделает вид, что не замечает, пока она лезет в запретное место, молодой охотник Тсу'тан, который сам в детстве был таким же. А кто немедленно, с преувеличенным усердием доложит Мо'ат, старая Ванья, которая считала дисциплину основой мироздания.

Последних Нейтири старалась избегать с ловкостью опытного дипломата. Завидев Ванью, она могла резко сменить маршрут, нырнуть под корень и затаиться, пока опасность не минует.

В тот день Сильванин болела. Ничего серьёзного — что-то схватило горло. Она проснулась с температурой и голосом, похожим на скрип старого дерева. Тейка, осмотрев её, приказала лежать в постели и пить горький, мутный отвар каждые два часа. Сильванин лежала на своей подстилке, укутанная в мягкую шкуру, и выражение у неё при этом было такое, каким оно бывает у людей, вынужденных бездействовать, когда мир вокруг требует их участия: выражение тихого, благородного достоинства, несправедливо попранного судьбой. Рядом стояла кружка с остывающим отваром.

Нейтири навестила её сразу после завтрака. Она ворвалась в камеру, как порыв ветра, но, увидев сестру, затихла. Она принесла подарок — один из геликорианов, маленький, ещё не до конца распустившийся бутон, который она нашла у южного корня, где было больше всего тепла.

— Это тебе, — сказала Нейтири, протягивая цветок на раскрытой ладони. — Чтобы ты выздоровела. Он красивый.

— Спасибо, — прошелестела Сильванин, беря цветок. Она посмотрела на него. Потом перевела взгляд на сестру. — Ты его сорвала?

— Да. Сама. Без ножа.

— Он был живой?

— Э... — Нейтири замялась, чувствуя подвох. — Он и сейчас живой. Смотри, какой яркий.

— Нейтири. Он был живой, когда ты его рвала?

Нейтири переступила с ноги на ногу. Врать сестре было бесполезно. Она видела насквозь.

— Немного, — призналась она, покаянно опуская голову. — Совсем чуть-чуть. Но он всё равно бы скоро завял! А так он у тебя. И он красивый. Разве нет?

— Живые вещи красивее, когда они живые, — сказала Сильванин тихо, но без осуждения. Она просто констатировала факт. — Особенно цветы. Когда они растут, они связаны с Эйвой. А когда их срывают, связь обрывается.

Нейтири переварила это. Потом подошла и села на край подстилки.

— Теперь он тоже живой, — сказала она упрямо, — просто... у тебя. Он будет с тобой связан. Это разве плохо?

Сильванин посмотрела на неё долгим взглядом. Потом на цветок. Потом снова на неё. И сменила тему. Она знала этот блеск в глазах сестры.

— Ты не пойдёшь сегодня на корни без меня, — сказала она, и это был не вопрос.

— Нет, конечно! — немедленно, слишком быстро и слишком громко ответила Нейтири, выпрямляя спину. — Как ты могла такое подумать?

— Нейтири.

— Что?

— Ты пойдёшь. — Это был ровный, лишённый эмоций голос пророка.

— Я не...

— Я вижу это по твоему хвосту, — перебила Сильванин. — Он уже смотрит в сторону выхода и нервно подрагивает. Он тебя выдаёт.

Нейтири резко обернулась, чтобы посмотреть на свой хвост, который действительно жил своей жизнью, изогнувшись в сторону дверного проёма. Она попыталась его утихомирить, но хвост не слушался. Это было форменное предательство.

— Ладно, допустим, — пробурчала она. — Я только на нижние. Чуть-чуть.

— Не ходи на верхние, — сказала Сильванин, и её голос стал жёстким, без тени улыбки. — Слышишь меня? Только нижние и средние. Ты их знаешь как свои пять пальцев. Там ты в безопасности.

— Я знаю всё, — возразила Нейтири с ноткой оскорблённой гордости.

— Ты не знаешь верхних достаточно хорошо, — отрезала Сильванин. — Мы были там всего несколько раз, и только по одному маршруту. Это лабиринт. Другой свет, другие расстояния. Там легко потеряться или оступиться. Обещай мне, что не пойдёшь наверх.

Нейтири посмотрела на неё. Потом на цветок, который Сильванин всё ещё держала в руке. Потом на выход из камеры, где солнечный свет рисовал золотые квадраты на полу.

— Обещаю, — сказала она серьёзно.

Сильванин кивнула и откинулась на подушку, успокоенная. Она умела распознавать ложь, но в этом «обещаю» её было немного. Самую малость.

— Будь осторожна, — сказала она, закрывая глаза. Отвар наконец начал действовать.

— Я всегда осторожна! — возмутилась Нейтири.

— Нейтири.

— Что?

— Ты никогда не бываешь осторожна. — Сильванин вздохнула, не открывая глаз. — Но ты всегда встаёшь. Это, наверное, лучше.

Нейтири честно — действительно честно — ходила по нижним и средним корням. Долго. Почти час. Она прошла все их маршруты, которые они с сестрой отрабатывали последние месяцы. Петлю у старого дупла. Переход «три ступени». «Дорогу великанов». Она прошла их легко, играючи, почти не думая. Её ноги уже знали эти пути лучше, чем голова. Они сами находили нужные выступы, сами распределяли вес. Это и называлось «уметь». Ей стало скучно.

Она остановилась на самом дальнем участке среднего яруса, где редко кто ходил. И подняла голову. Над ней начинались верхние корни. Там, где стволы Дом-Древа становились тоньше, изящнее, где они уже не были массивными колоннами, а превращались в кружево ветвей. Свет там был другим. Он не рассеивался мягко, как внизу, а бил резкими, живыми столбами, в которых танцевали мириады пыльцы и спор, создавая ощущение, что воздух там густой, золотой и волшебный.

Там было по-другому. Там было — Нейтири чувствовала это всем своим существом — больше. Больше пространства, больше воздуха, больше неба, просвечивающего сквозь листву.

Она пообещала Сильванин. Она помнила это. «Только нижние и средние». Но она также помнила точную формулировку. Сильванин не сказала: «не смотри на верхние». Она не сказала: «не думай о верхних». Она не сказала: «не подходи к началу подъёма». Это были пробелы в обещании. Лазейки. А двухлетний ребёнок, если у него есть характер, умеет находить такие лазейки с изобретательностью, которой позавидовал бы опытный крючкотвор из отдела контрактов RDA.

Нейтири начала подниматься. Сначала — осторожно, почти робко. Она поднималась по тому самому маршруту, который они учили. Здесь всё было знакомо, каждый сучок, каждая трещина в коре. Она шла уверенно, как по учебнику. Потом — там, где они были всего пару раз. Здесь пришлось идти медленнее, нащупывать опору ногой, прислушиваться к ощущениям. Потом она дошла до того места, где их уроки заканчивались, и остановилась.

Перед ней была нехоженая территория. Корень уходил вверх и вправо, скрываясь за завесой свисающего мха.

Она пошла туда.

Это было высоко. Намного выше, чем она когда-либо забиралась. Воздух здесь был другой — суше, прохладнее, он пах не дымом и едой, а смолой и небом. Она вышла на небольшой выступ, всего в полметра шириной, и ахнула.

Весь внутренний двор Дом-Древа был виден отсюда, как на ладони. Но сейчас, в это время дня, он был не таким, как всегда. Он был залит светом, и длинные тени от корней расчерчивали пространство, как гигантскую мандалу. Фигурки внизу были крошечными, как бусины на нитке её матери. Она могла разглядеть всё: вот Нгуро сидит на своём любимом месте. Вот Тсу'тан чистит свой лук. Вот тётушка Пейя развешивает шкуры.

Ветер здесь был настоящим. Он дышал в лицо, трепал её косу, забирался под одежду, охлаждая разгорячённую кожу. Нейтири стояла на корне шириной чуть больше её ладони, держась одной рукой за тонкую, гибкую ветку, и смотрела вниз. Мир лежал у её ног. Это было чувство абсолютной, головокружительной свободы. Это было прекрасно.

Это было также смертельно опасно.

Эти два факта — «прекрасно» и «опасно» — существовали в её сознании отдельно, не смешиваясь. Пока она не почувствовала, что ветка, за которую она держится, начинает поддаваться. Это была молодая, живая ветвь, полная сока. Она не была хрупкой. Она была гибкой. И под весом ребёнка она медленно, плавно согнулась, уходя из руки.

Нейтири рефлекторно разжала пальцы. И в тот же миг всем своим существом осознала, что корень под ногами, казавшийся широким и надёжным, пока она держалась, внезапно стал предательски узким. Она покачнулась. Сделала шаг назад, ища опоры. Нога нашла корень на сантиметр левее, чем нужно, и этот сантиметр решил всё. Пятка соскользнула с шершавой коры в пустоту.

Она начала падать.

Позже, прокручивая в памяти этот момент — а она возвращалась к нему сотни раз, — Нейтири всегда удивлялась одной вещи: она не закричала сразу. Первой реакцией был не страх. Это было удивление. Глубокое, искреннее, возмущённое удивление. Как будто мир нарушил какой-то негласный договор, о существовании которого она догадывалась, но была уверена, что он нерушим. «Ты не можешь упасть. Это неправильно. Мы так не договаривались».

Но мир не слушал.

Потом, когда она уже летела, кувыркаясь в воздухе, пришёл страх и вместе с ним — крик. Громкий. Отчаянный. Этот крик был не просто звуком. Это был сигнал бедствия, вложенный в самую громкую её частоту.

Падение с такой высоты должно было закончиться плохо. Но Дом-Древо — это не пропасть. Это многоуровневый лабиринт. Падение здесь — это не свободный полёт. Это череда жестоких столкновений. Первый корень, оказавшийся на её пути, был толстым и горизонтальным. Она врезалась в него бедром и плечом, и от удара у неё вышибло дух. Тело, срикошетив, полетело дальше. Следующий корень был уже — она попыталась за него ухватиться, но пальцы лишь скользнули по мху. Третий... третий она уже не видела.

На уровне четвёртого её поймали.

Эйтукан Мари'тет Амакан, вождь Оматикайя, не должен был быть внутри Дом-Древа в этот час. У него была встреча с разведчиками у западной границы, которую он уже дважды переносил. Но в последний момент его что-то задержало. Какая-то мысль, неясное чувство. Когда он услышал крик, он находился на центральной площади, обсуждая что-то с одним из старейшин.

Он узнал этот голос. Не умом — тот ещё не успел сработать. Он узнал его спинным мозгом, тем древним, звериным чутьём, которое просыпается только тогда, когда твоему детёнышу грозит смертельная опасность. Это была Нейтири. И это был не крик каприза. Это был крик падения. Он разворачивался и приближался.

Эйтукан побежал. Его тело среагировало раньше, чем он отдал себе приказ. Он был огромным. Самым большим На'ви в клане. Но при этом он был быстр, как пантера. Он знал Дом-Древо, как свои пять пальцев. Каждый выступ, каждую трещину. Он не бежал — он летел вверх. Прыжок на нижнюю ветку, отскок на среднюю, рывок на верхнюю. Мышцы взрывались усилием. Он слышал, как падает его дочь, и этот звук — шум рассекаемого воздуха, удары о корни — был страшнее всего, что он слышал в своей жизни, страшнее криков битвы и рёва танатора.

Он поймал её на четвёртом уровне. В последний момент. Она летела спиной вниз, и он подхватил её обеими руками, как подхватывают драгоценную ношу — одну ладонь под спину, другую под колени. Удар о его грудь был такой силы, что ему пришлось сделать шаг назад, чтобы не упасть самому. Но он устоял. Его ноги вросли в корень.

Она была в его руках. Живая. Тёплая. Целая. И орущая благим матом.

Он прижал её к груди, чувствуя, как бешено колотится его собственное сердце. Она продолжала кричать — теперь уже не от страха, а просто потому, что оказалась в безопасности, и это требовало немедленной, бурной разрядки.

— Тихо, — прохрипел Эйтукан, с трудом переводя дыхание. Пот заливал ему глаза.

Нейтири не замолчала. Она вцепилась в его ожерелье и рыдала.

— Тихо, — повторил он, уже мягче. — Всё. Ты у меня. Ты в порядке.

Это не помогло. Рыдания перешли в икоту.

— Нейтири. — Он чуть отстранил её, заставляя посмотреть на него. — Посмотри на меня. Быстро.

Она подняла заплаканные глаза. Он осмотрел её быстро, профессионально, как осматривают воина после боя. Руки-ноги целы? Целы. Синяки будут? Огромные. Кровь где? На коленях, из носа — ерунда. Голова? Сознание ясное, взгляд осмысленный. Жить будет.

— Где больно? — спросил он.

— Везде, — прошептала Нейтири дрожащими губами.

— Всё, что болит, может двигаться? Пошевели руками.

Она пошевелила.

— Ногами.

Пошевелила.

— Хвостом.

Хвост дёрнулся. Она поморщилась.

— Ну?

— Двигается, — призналась она, шмыгая носом. — Всё двигается.

— Значит, ничего не сломано. — Он снова прижал её к себе, на этот раз крепко, укрывая от всего мира. — Значит, ты живая.

— Живая, — мрачно подтвердила она. Её всё ещё трясло.

— Это хорошо.

— Больно. Очень.

— Знаю. Пройдёт.

Они замолчали. Вокруг уже начали собираться люди, привлечённые криком. Охотники, женщины. Кто-то ахал. Нгуро уже спешил к ним, перебираясь с ветки на ветку с прытью, неожиданной для его возраста. Но Эйтукан никого не замечал. Он смотрел только на дочь.

— Папа, — тихо позвала Нейтири.

— Что?

— Я не нарочно.

— Знаю, малышка.

— Я просто хотела посмотреть. Там наверху... так красиво.

— Знаю. — Он крепче прижал её к себе. — Я тоже поднимался туда, когда был маленьким.

Нейтири затихла. Всхлипы прекратились. Она подняла на него глаза.

— Ты? — переспросила она с искренним изумлением.

— Я.

— И упал?

— Нет. Я был осторожнее.

— Ни разу?

— Один раз. Почти так же, как ты.

— И кто тебя поймал?

Эйтукан усмехнулся и кивнул головой куда-то в сторону. Нейтири проследила за его взглядом и увидела Нгуро, который как раз, запыхавшись, приземлился на соседний корень. Он был бледен, как полотно.

— Нгуро? — выдохнула Нейтири. — Нгуро ловил тебя?

— Это было очень, очень давно, — сказал Эйтукан.

— Нет, подожди, — Нейтири даже забыла о боли. Шок отступил, уступая место любопытству. — Нгуро? Который каждое утро жалуется на спину? Который говорит, что его колени предсказывают дождь лучше Мо'ат? Который, когда садится, издаёт такой звук...

— Нейтири!

— Такой звук, как будто старое дерево треснуло?

— Нейтири, прояви уважение к старшим!

— Тот самый Нгуро ловил тебя? — закончила она, и в её глазах, ещё мокрых от слёз, заплясали бесенята.

Эйтукан вздохнул. Спорить с ней было бесполезно.

— Он был молодым воином, — сказал он с подчёркнутым достоинством. — И самым быстрым в клане.

Нейтири перевела изумлённый взгляд на Нгуро, который стоял, пытаясь отдышаться, и вид у него был самый что ни на есть стариковский. Она медленно переварила эту информацию. И вдруг, к полному изумлению отца, засмеялась. Тихо, с остановками на всхлипы, морщась от боли в ушибленных рёбрах, но засмеялась.

— Это смешно, — выдавила она. — Это очень смешно.

— Рад, что ты находишь это смешным, — сухо сказал Эйтукан, хотя в уголках его собственных глаз тоже что-то подозрительно блестело.

— Нет, правда. — Она вытерла лицо ладонью. — Нгуро — молодой воин. Быстрый. Ловит маленьких детей.

— Все были молодыми когда-то. Даже Нгуро.

— Нгуро?! — переспросила она с новым приступом смеха. — Ты уверен? Может, это был другой Нгуро?

— Всё, хватит, — Эйтукан начал спускаться вниз. — Тебе нужно к Тейке.

— Папа, — позвала она, когда они были уже почти у земли.

— Что?

— Ты боялся? Когда падал?

Он остановился на секунду, и его лицо стало серьёзным.

— Да, — сказал он честно.

— Сильно?

— Достаточно, чтобы запомнить на всю жизнь.

— А когда ты летел сюда ловить меня — тоже боялся?

Он посмотрел в её глаза — чистые, ждущие правды.

— Другой страх, — сказал он наконец.

— Какой?

Он задумался. Как объяснить это двухлетнему ребёнку? Как найти слова, которые будут и правдой, и не травмируют её ещё больше?

— Страх за себя и страх за того, кого любишь — это как два разных зверя. Они живут в разных местах, — медленно начал он. — Страх за себя — он громкий. Он кричит тебе в уши. Он толкает в спину. Он требует: беги, прячься, спасайся. Это инстинкт. А страх за другого... он тихий. Как шёпот. Он ничего не требует. Он просто берёт тебя за руку и ведёт. Туда, где ты нужен. И тебе не важно, что будет с тобой.

Нейтири молчала. Она смотрела на него, и в её голове медленно ворочались эти тяжёлые, странные слова. Они были слишком большими для неё. Как одежда взрослого. Но она чувствовала их вес. Их важность.

— Ты не сердишься? — спросила она, меняя тему.

— На что?

— Что я полезла наверх. Я обещала Сильванин не ходить.

— Ты нарушила обещание?

— Я... я нашла дыру в обещании, — тихо призналась она. — Она не сказала «не смотри». Она только сказала «не ходи».

Эйтукан вздохнул. Он начал спускаться по последней лестнице.

— Нейтири, — сказал он, — найти дыру в обещании и нарушить его — это одно и то же. Ты просто обманываешь не того, кому обещаешь, а себя. Обещание — это не просто слова. Это намерение. Ты поняла?

Она долго молчала, уткнувшись лицом в его плечо.

— Да, — прошептала она наконец. — Это одно и то же. Я поняла.

Часть восьмая: Тишина цакрем

Мо'ат не сказала ничего.

Это было страшнее всего. Страшнее падения. Страшнее крика. Эйтукан принёс Нейтири в их камеру, где Мо'ат сортировала травы, раскладывая их по маленьким глиняным горшочкам. Она подняла голову, когда они вошли, и её глаза — спокойные, глубокие, как омут, — скользнули по синякам на лице дочери, по разбитым коленям. Она пощупала рёбра, проверила суставы, заглянула в глаза. Убедилась, что кости целы. И ничего не сказала.

Она вернулась к своим травам. Её руки двигались ровно, методично. Она оторвала лишние стебельки и бросила их в корзину. Воздух в камере стал густым и вязким.

Нейтири сидела на подстилке, чувствуя себя так, будто её посадили на горячие угли. Тишина, исходившая от матери, была хуже любого крика. Нгуро однажды объяснил ей, что самое страшное — это когда человек, который имеет полное право говорить, молчит. Потому что тишина — это пустота, и твой собственный страх заполняет её самыми ужасными вещами.

— Мама, — не выдержала она, когда напряжение стало невыносимым. Голос её дрогнул. — Ты злишься?

Мо'ат отложила стебель. Она повернулась, подошла и присела перед дочерью на корточки. Их лица оказались на одном уровне. Глаза в глаза.

— Нет, — сказала она, и её голос был тих, как дуновение ветра. — Я не злюсь.

— Тогда почему ты молчишь? Это страшно, когда ты молчишь.

— Потому что я думаю, — ответила Мо'ат. — Я думаю о том, что ты сделала. Не о том, что ты упала. Упасть может каждый. Я думаю о том, что ты сделала до того, как упасть.

Нейтири сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Я нашла дыру в обещании, — прошептала она, повторяя свою вину. — Папа сказал, что это то же самое, что нарушить.

— Папа прав. Это правда. Но я думаю не об этом.

— А о чём?

Мо'ат посмотрела на неё так, будто видела насквозь — не её тело, а её душу, её будущее.

— Я думаю о том, — сказала она, тщательно подбирая слова, — что тебе всего два года. А ты уже поняла, что слова — это не просто звуки. Это оружие и щит. Ты пообещала — и сама же нашла способ сделать то, что хотела, не нарушив букву обещания. Ты перехитрила слова. Ты обыграла их.

Она замолчала, давая Нейтири время осмыслить.

— Это умно, — сказала она наконец. — Не по годам умно. И это пугает меня, Нейтири. Потому что ум без мудрости — это лезвие без рукояти. Он режет и того, кто его держит. Тот, кто не понимает правил, может нарушить их по глупости, случайно. С него и спрос другой. Но ты... ты понимаешь правила достаточно хорошо, чтобы их обходить. И если ты снова так сделаешь — это будет не ошибка. Это будет выбор. Намеренное зло. А это совсем другое.

Нейтири сидела, не шевелясь. Слёзы высохли. В груди разливался холод. Она не поняла и половины слов. Но смысл — суть — дошел до неё. Как ледяная вода. Она поняла, что это не просто наказание. Это посвящение. Ей только что сказали: «Ты слишком умна, чтобы быть глупой. С этого дня твоя ответственность больше, чем у других».

— Я не буду так больше, — сказала она твёрдо. — Обещаю. По-настоящему.

— Будешь, — мягко сказала Мо'ат, и её голос потеплел. — Ещё много раз. Потому что ты — это ты. Ты будешь ошибаться, искать пути, натыкаться на стены. Но с каждым разом ты будешь лучше понимать, что делаешь и чем за это платишь. И однажды ты сама остановишься на краю и решишь, стоит ли овчинка выделки.

Она легко, невесомо коснулась лба дочери кончиками пальцев.

— Но сегодня ты упала. И это было страшно. Но ты встала. И это уже твоя победа.

— Сильванин говорит то же самое, — прошептала Нейтири. — Что важно вставать.

— Сильванин очень мудрая. Слушай её.

— Вы всегда правы, — вздохнула Нейтири с облегчением. Гроза миновала.

Мо'ат усмехнулась и вернулась к своим травам.

— Нет. Не всегда. Но чаще, чем тебе сейчас кажется. А теперь иди к сестре. Она сходит с ума от беспокойства, но делает вид, что просто лечит горло.

— Она знает? — Нейтири замерла у входа.

— Весь клан знает, — сказала Мо'ат, не оборачиваясь. — Ты кричала громко. Очень громко. Я думаю, нас слышали даже в Небесных Горах.

Нейтири на секунду зажмурилась. Потом её лицо приняло совершенно неожиданное, лукавое выражение.

— Это была не паника, — сказала она. — Я направляла крик. Как папа учил. Чтобы меня услышали.

Мо'ат замерла. Её плечи дрогнули. А потом она засмеялась — тихо, не сдерживаясь, уткнувшись лицом в ладонь.

— Иди уже, — сказала она сквозь смех. — Иди к сестре. Непобедимый стратег.

Часть девятая: Разговор раненых

Сильванин лежала в той же позе, в которой Нейтири оставила её утром. Отвар был допит до дна, кружка стояла на полу. Её рука всё ещё сжимала тот самый геликориан, который ей принесла сестра. Цветок немного завял, его лепестки поникли, но всё ещё сохраняли свой синий, светящийся в полутьме цвет.

Нейтири вошла тихо, почти крадучись. Она села на пол у подстилки сестры, обхватив руками свои многострадальные колени.

Они молчали. Молчание было наполнено событиями дня.

— Ты упала, — сказала Сильванин. Она не спрашивала.

— Да.

— С верхних.

— Да.

— Ты обещала.

— Да.

Ещё одна пауза. Сильванин наконец повернула голову и посмотрела на сестру. Она увидела синяки, ссадины, разбитый локоть. Её лицо осталось бесстрастным, но зрачки чуть расширились.

— Сильно больно? — спросила она.

— Везде, — эхом отозвалась Нейтири.

— Папа поймал?

— Да. В самый последний момент.

— Это хорошо. — Сильванин выдохнула. — Очень хорошо.

— Да.

Снова пауза. Слышно было, как где-то далеко плачет ребёнок и мать поёт ему колыбельную.

— Там красиво? — вдруг спросила Сильванин тихо, почти шёпотом. — На самом верху?

Нейтири подняла на неё глаза. Она ожидала чего угодно — упрёков, нотации, осуждения. Но не этого. В глазах сестры горел чистый, искренний интерес. Вопрос человека, который сам никогда не полез бы туда без подготовки, но которому было мучительно интересно, каково это.

— Очень, — выдохнула Нейтири, и в её голосе зазвучало эхо пережитого восторга. — Там совсем по-другому. Воздух другой — он пахнет небом. Не дымом, не едой, а ветром и солнцем. И всё видно. Абсолютно всё. Весь двор как на ладони. Люди — маленькие, как бусины. И лес снаружи видно в просвет. Только маленький кусочек, но видно. Верхушки деревьев в тумане. Это самое красивое, что я видела.

Сильванин слушала. Она словно впитывала её слова.

— Оно стоило того? — спросила она наконец. — Учитывая всё?

Нейтири смотрела на свои разбитые колени, на синяк, расползавшийся по предплечью. Она думала. Не о себе. О том обещании.

— Нет, — сказала она наконец. Голос был тихий, но твёрдый. — Не стоило. Я обещала тебе. И я... это было неправильно.

Она помолчала и добавила уже тише:

— Но там было очень красиво.

Сильванин кивнула. Она приняла оба ответа. И раскаяние, и правду.

— Я буду здорова через три дня, — сказала она. — Тейка сказала, отвар сильный. Тогда пойдём вместе.

Нейтири уставилась на неё.

— Куда?

— На верхние корни. Ты покажешь мне то место, откуда видно лес. Я тоже хочу это увидеть.

— Ты... ты не сердишься? — голос Нейтири дрогнул.

Сильванин посмотрела на неё — тем своим взглядом, который был старше её самой на тысячу лет.

— Я всегда буду сердиться, когда ты делаешь глупые и опасные вещи, — сказала она спокойно. — Это часть моей работы. Это называется «бояться за тебя». Но я также всегда буду... — она запнулась, подбирая слово, — впечатлена. Тем, как ты встаёшь.

Она перевела взгляд на цветок в своей руке.

— Я сержусь, — сказала она, и в её голосе прорезалась усталость, — и я горжусь. Это очень неудобно — чувствовать сразу и то, и другое. Они как будто толкаются внутри.

Нейтири смотрела на неё, и в её груди разливалось тепло, которое было сильнее всякой боли.

— Папа тоже говорил про два чувства сразу, — сказала она.

— Взрослые вообще много говорят о сложных чувствах, — кивнула Сильванин. — Потому что вся их жизнь из них состоит.

— Это трудно?

— Очень. Но со временем привыкаешь.

Нейтири вздохнула и легла на подстилку рядом с сестрой, уставившись в потолок.

— Я не хочу быть взрослой, — заявила она. — Это звучит ужасно сложно.

Сильванин повернулась к ней. И снова — тот самый, редкий, едва заметный уголок рта, который стоил всех сокровищ мира.

— Ты будешь, — сказала она. — Но не завтра. А пока что ешь. Мама прислала копчёного леума.

Нейтири скосила глаза и увидела на полу, у изголовья Сильванин, аккуратный свёрток из листьев. Она развернула его и впилась зубами в сочное, пряное мясо. Вкус взорвался на языке, и она вдруг поняла, как дико голодна.

— Вкусно, — промычала она с набитым ртом.

— Да.

— Сильванин?

— Что?

— Завтра — снова на нижние корни?

Сильванин закрыла глаза и вздохнула с той глубиной, которая была доступна только ей.

— Послезавтра, — сказала она. — Завтра я ещё буду пить этот проклятый отвар.

— Он очень горький?

— Как корень тауна, смешанный с соком па'о.

— Мне жаль.

— Нет, не жаль, — возразила Сильванин, но беззлобно. — Ты сияешь от удовольствия, что тебе не надо его пить.

— Немного жаль! — запротестовала Нейтири. — Правда.

— Немного — да, — согласилась Сильванин. — Самую малость. А теперь ешь молча. Я хочу спать.

Часть десятая: Что бормочет ночь

Той ночью Нейтири не спала. Это случалось с ней нечасто — обычно она засыпала, едва коснувшись головой подушки, и спала без снов, как зверёк. Но сегодня тело ломило от ушибов, а в голове роились мысли, слишком громкие для сна.

Она лежала на своей подстилке, слушая ровное дыхание спящей рядом Сильванин. Та спала идеально — как и всё, что она делала, — ровно, спокойно, положив руку под щёку. На стенах камеры мерцали биолюминесцентные жилки, наполняя пространство мягким, зелёным, успокаивающим сиянием. Где-то далеко ухала ночная птица.

Нейтири думала. Она прокручивала в голове весь день, как бусины на нитке. Корень, который вдруг стал слишком узким. Вкус воздуха в тот момент, когда он из друга превратился в пустоту. Руки отца — огромные, несокрушимые, появившиеся из ниоткуда, как по волшебству.

Она думала о словах. Много слов было сказано сегодня. Слишком много для двух лет. «Страх — не враг, но он не должен командовать». «Обещание — это всё слово, даже если ты нашла в нём дыру». «Вставать — важнее, чем не падать». «Ум без мудрости — это лезвие без рукояти».

Эти слова лежали в её голове, как камни на дне ручья. Она ещё не могла их поднять и рассмотреть как следует. Но вода времени будет их обтачивать, пока они не станут гладкими и понятными.

И ещё одна мысль. Та, что не была сказана никем, но которую она прочувствовала сама, когда стояла там, наверху, под самым куполом Дом-Древа. Мысль, простая и огромная, как небо: мир большой. Бесконечно, пугающе большой. Больше, чем нижние корни. Больше, чем средние. Больше даже, чем верхние, с которых видно лес. За этим лесом есть ещё что-то. И ещё. И ещё.

И ей отчаянно, до дрожи в кончиках пальцев, хочется это увидеть. Не потому что дом плохой. Дом — лучший. Но потому что она была рождена смотреть вперёд. За горизонт.

Может быть, — думала она, проваливаясь наконец в тяжёлый, целительный сон, — может быть, так устроены все места. Ты думаешь, что стоишь на вершине и видишь всё. А потом поднимаешься ещё чуть-чуть — и оказывается, что за этим холмом был ещё один. И ещё. И нет этому конца.

Когда-нибудь она пойдёт туда. В этот большой мир. Найдёт его границы. Когда-нибудь. Но сначала — нижние корни. Средние. Верхние.

Сначала надо научиться уметь. По-настоящему уметь.

Её веки сомкнулись. Дыхание выровнялось.

В темноте Дом-Древа что-то тихо, почти неслышно пульсировало. Это была Эйва. Не голос, не слова. Просто присутствие. Тот самый фоновый шум вселенной, который можно услышать только в глубочайшей тишине, когда всё остальное замолкает.

Нейтири слышала его на границе сна и яви. И этот шум говорил ей: да. Просто «да». Не ответ на вопрос. А согласие со всем. С её характером, с её мечтами, с её падениями и взлётами. С её будущим.

Этого было достаточно.

Часть одиннадцатая: Три дня спустя

Через три дня Сильванин выздоровела. Тейка осмотрела её горло, пощупала железы, заставила открыть рот и сказать «а-а-а» — то есть издать тот гортанный звук, который у На'ви служит той же цели. Она хмыкнула, вытерла руки и объявила, что пациентка здорова и может идти на все четыре стороны, но с одним условием: не пить холодную воду ещё неделю. Иначе всё вернётся.

Сильванин пообещала. На этот раз — без лазеек.

Нейтири ждала её у входа в камеру Тейки. Она сидела на корне, болтала ногами и имела вид человека, чьё терпение висит на тончайшей, последней ниточке. За эти три дня её собственные синяки расцвели всеми оттенками фиолетового, жёлтого и зелёного, но чувствовала она себя прекрасно. Энергия распирала её.

— Она здорова? — спросила Нейтири, спрыгивая с корня, едва Тейка вышла.

— Здорова, — сказала Тейка. — А вот тебе, мелкая, не мешало бы ещё полежать. Синяк на плече до сих пор не прошёл.

— Я его не задеваю, — соврала Нейтири, машинально потирая плечо.

— Задеваешь. Я видела, как ты его трёшь. Каждый раз, когда думаешь, что никто не видит.

— Я проверяю, — с достоинством возразила Нейтири, — не меняет ли он цвет. Сегодня он интересного, болотного оттенка. Это красиво.

Тейка посмотрела на неё тем особым взглядом, которым смотрят на несносных, но любимых внуков.

— Идите уже, — махнула она рукой. — Обе. Но осторожно. Если я снова увижу вас здесь раньше времени...

— Мы всегда осторожны! — хором сказали сёстры.

Тейка закатила глаза и ушла, бормоча что-то о том, что эти дети сведут её в могилу раньше срока.

Они вышли на корни вместе. Утро было волшебное. Одно из тех, ради которых стоит жить. Туман ещё клубился в нижнем ярусе леса, и через просветы в корнях Дом-Древа он поднимался тонкими, призрачными белыми струями, словно само дерево курило гигантскую трубку. Солнце уже взошло достаточно высоко, чтобы окрасить верхние ветви в жидкое золото. Птицы заливались на все лады. Воздух пах влажным мхом, смолой и чем-то тонким, цветочным — это ночные цветы, закрываясь на рассвете, в последний момент выбрасывали в воздух самую сильную, самую сладкую волну аромата. Как прощальный поцелуй.

Нейтири остановилась у первого же корня и посмотрела вверх.

— Готова? — спросила Сильванин, вставая рядом.

— Давно, — выдохнула Нейтири.

— Тогда веди.

Нейтири обернулась с удивлением.

— Ты хочешь, чтобы я вела? Ты же старшая.

— Ты знаешь путь наверх лучше меня. — Сильванин смотрела на неё серьёзно и спокойно. — Ты была там одна. Это твой маршрут. Веди. Я буду следить. Если увижу опасность — скажу.

Нейтири посмотрела на сестру. Потом на верхние корни. Потом снова на сестру. В её груди что-то расправилось и запело. Ей доверяли. Ей давали ответственность.

— Хорошо, — сказала она, и её голос стал чуть ниже, серьёзнее. — Но идём медленно.

— Обязательно медленно. Я не хочу падать.

— Я буду предупреждать о каждом повороте. О каждом скользком месте.

— Я буду благодарна.

— И если тебе будет страшно — сразу говори.

— Я скажу.

Нейтири кивнула — коротко, по-взрослому, как кивают воины перед выходом на задание. И начала подниматься. Она шла медленно, намного медленнее, чем в тот, первый раз. Она проговаривала каждый шаг, как учила её Сильванин: «Здесь левая нога ищет выступ. Он есть, видишь? Вот он. Теперь правая. Здесь уклон, нужно наклонить корпус вперёд. Ветка, за которую я держусь, живая — не дёргай её, она пружинит».

Сильванин слушала и шла. Она была старшей, но сейчас она была ученицей. И это было правильно.

Они добрались до того самого места. До узкого корня, с которого всё началось. Обе остановились. В воздухе витал невысказанный вопрос.

— Здесь, — сказала Нейтири тихо. — Вот здесь я стояла.

Сильванин посмотрела на корень. Оценила его ширину, уклон. Потом посмотрела вниз, в головокружительную пропасть внутреннего двора.

— Высоко, — сказала она.

— Очень.

— Страшновато.

— Да. — Нейтири взяла её за руку и мягко потянула в сторону. — Но ты посмотри туда. Не вниз. Туда.

Она развернула сестру к просвету в стене Дом-Древа. К небольшому, в два метра шириной, разрыву в коре, через который был виден лес.

В это утро туман стелился по самым низам, и лес казался не бесконечным океаном зелени, а архипелагом. Верхушки деревьев, словно острова, плыли в белом, как молоко, тумане. Цвета были невероятные — не просто зелёные и синие, а бирюзовые, изумрудные, серебристые. Стая горных банши, крошечных с такого расстояния, прочертила небо, и их крики донеслись до них, как далёкая музыка. Споры, поднимаясь из тумана, медленно планировали вверх, в потоках тёплого воздуха, и казались живыми, разумными существами, танцующими свой рассветный танец.

Сильванин смотрела. Долго. Очень долго. Она почти не дышала.

— Теперь я понимаю, — прошептала она наконец.

— Красиво? — спросила Нейтири.

— Да. Но не только. Я понимаю, почему ты полезла. — Она повернулась к сестре. — Ты была права. Там действительно что-то есть. За этим. За всем этим. Огромный мир.

— Там весь лес, — кивнула Нейтири, радуясь, что её не осуждают, а понимают.

— Да. И нам туда пока рано.

— Я знаю. Я теперь знаю.

— Но мы пойдём, — сказала Сильванин, и это был не вопрос. Это было обещание. — Когда научимся уметь. По-настоящему.

Нейтири посмотрела на неё.

— А когда мы умеем достаточно? Как это узнать? Есть какой-то знак?

Сильванин задумалась. Она смотрела на лес, и ветер трепал её косу. Её профиль был чётким и строгим на фоне золотого неба.

— Думаю, — сказала она наконец, — достаточно — это не когда ты выучила все корни. И не когда ты умеешь ходить с закрытыми глазами.

— А что тогда?

— Достаточно — это когда ты точно знаешь, чего ты ещё не знаешь. — Она повернулась и посмотрела на сестру. — Пока ты думаешь, что знаешь всё, ты опасна для себя и для других. А когда ты видишь границы своего знания — ты можешь их раздвигать без риска сломать себе шею.

Нейтири обдумала это, нахмурившись.

— Значит, я должна знать, что я ничего не знаю?

— Нет. Ты должна знать разницу между тем, что ты знаешь, и тем, что тебе только кажется. Это самое трудное.

— Это какая-то очень странная мысль, — заключила Нейтири. — Голова сейчас лопнет.

— У всех лопается поначалу. Привыкнешь.

Они стояли рядом на огромной высоте, держась за руки — маленькие фигурки на фоне бесконечного леса. Пандора разворачивалась перед ними — живая, дышащая, опасная и прекрасная. Их мир. Который они только начинали учиться понимать.

В то утро Мо'ат, собирая травы у подножия Дом-Древа, вдруг остановилась. Она подняла голову и посмотрела вверх, туда, где в просвете между гигантскими ветвями угадывались два крошечных силуэта. Она долго смотрела на них, и на её губах играла тихая, понимающая улыбка.

Эйва не сказала ей ни слова. Ей и не нужно было. Она просто дала увидеть образ. Две фигуры на головокружительной высоте. Одна — порывистая и сильная — тянет другую вверх, показывая красоту мира. Другая — спокойная и мудрая — мягко придерживает первую за плечо, не давая упасть. «Обе нужны», — было в этом образе. «Обе. И так будет всегда».

Мо'ат кивнула, соглашаясь. Это и без всяких видений было ясно как день. Её дочери нашли друг друга. Остальное приложится.