Нейтири: Первая песнь (гет)

Пролог. Ночь, которая дышала

Пандора умирает каждую ночь.

Так говорят старики, и молодые обычно закатывают глаза — жёлтые, светящиеся в темноте глаза, созданные именно для таких ночей, — но старики правы, и молодые это знают. Просто признавать правоту стариков в молодости — всё равно что добровольно отдать кусок собственной свободы. Никто не отдаёт. Все проходят через это. Потом сами становятся стариками и говорят те же слова другим молодым, и колесо крутится дальше, ровно и неумолимо, как смена сезонов дождей.

Но вот что правда: чтобы понять, как умирает Пандора, нужно встретить ночь не в Дом-Древе. Не под защитой корней толщиной с горный хребет, не в тепле общих камер, где пахнет дымом, сушёными травами и спящими людьми. Нужно выйти туда — в самую сердцевину леса, туда, где темнота перестаёт быть отсутствием света и становится веществом. Плотным. Тёплым. Дышащим. Темнота Пандоры имеет вес — её чувствуешь кожей, как чувствуешь воду, когда входишь в ночную реку. Она обтекает тебя. Она принимает тебя в себя. И если стоять достаточно тихо и достаточно долго, начинаешь подозревать — сначала смутно, потом всё отчётливее, — что она тебя рассматривает.

Умирание начинается с цветов.

Огромные спиральные башни, которым люди со звёзд дали сухое имя Helicoradian, а На'ви зовут их куда честнее — «спящие великаны», — складываются с наступлением сумерек. Это не быстрый процесс. Геликорадиан высотой в три взрослых На'ви сворачивается почти час: розово-алая спираль медленно, виток за витком, уходит внутрь себя, и звук при этом — если прижаться ухом к стеблю, что делают все дети и почти никто из взрослых, — похож на долгий, очень довольный выдох. Как будто великан весь день держал спину прямо, а теперь наконец можно ссутулиться.

Потом складываются деревья-зеркала. Их листья, широкие и глянцевые, весь день ловят свет и разбрасывают его по подлеску серебряными пятнами, так что днём лес внизу похож на дно ручья в солнечный час. К ночи листья поворачиваются ребром, серебро гаснет — и лес разом теряет половину своего лица. Гаснут споры дневных мхов. Умолкают дневные птицы — не постепенно, а как-то вдруг, все сразу, словно кто-то невидимый поднял руку.

И на несколько мгновений — на десять ударов сердца, не больше — наступает то, что старики называют «щелью». Промежуток. Ни день, ни ночь. Лес молчит целиком, от корней до крон, и молчание это такое полное, что слышно, как течёт сок в ближайшем стволе.

А потом Пандора вспоминает, что смерть — это просто другое имя для сна, и загорается снова.

Но уже иначе.

Ночной свет Пандоры не похож на дневной, как дыхание спящего не похоже на дыхание бегущего. Люминесцентные мхи вспыхивают — сначала робко, отдельными точками, потом гуще, потом сплошными реками бледно-голубого и лилового огня, текущими по стволам и корням. Загораются нити в листьях папоротников — тонкие, как жилки на запястье. Загорается сама земля: под верхним слоем перегноя лежит грибница, огромная, старая, соединённая со всем на свете, и по ночам она светится сквозь почву мягким рассеянным светом, так что кажется, будто идёшь не по земле, а по низкому ночному небу, и звёзды у тебя под ногами.

И свет этот — живой в самом прямом смысле. Он пульсирует. Неровно, вразнобой, как дыхание, как сердце, — и если долго идти по ночному лесу, шаги сами собой подстраиваются под этот ритм, и через какое-то время ты уже не понимаешь, ты идёшь по лесу или лес идёт сквозь тебя.

Вот тогда — только тогда — приходит настоящая ночь Пандоры.

Не пустая. О нет. Набитая под завязку.

Где-то в кронах, в ста метрах над землёй, переговариваются ночные икраны — не горные баньши, чей крик распарывает небо над плавучими скалами, а их меньшие лесные родичи, которых старики зовут «голосами без тел». Имя точное: их никто никогда не видит. Они не летают в открытом небе — они скользят между ветвями на перепончатых крыльях, серые на сером, бесшумные, как мысль, и о том, что они вообще существуют, лес узнаёт только по их разговорам: тихий, вопросительный свист, похожий на звук ветра в расщелине скалы. Свист — пауза — ответный свист, чуть ниже тоном. О чём они говорят, не знает никто. Нгуро утверждал, что о погоде. «О чём ещё говорить каждую ночь тысячу лет подряд, — пояснял он. — Только о погоде. Всё остальное давно обсудили».

Внизу, по могучим корням, которые расходятся от Дом-Древа во все стороны, как реки от истока, ходят нантанги — шестилапые волки Пандоры, серые в темноте, оранжево-полосатые на рассвете. Ходят они особенной походкой — текучей, экономной, в которой нет ни одного лишнего движения, и слышны они не по шагам, а по дыханию: низкий, рокочущий звук, который молодые охотники принимают за рычание и хватаются за ножи, а старые знают как выражение вполне мирного удовольствия. Нантанг, которому хорошо, рокочет. Нантанг, который охотится, молчит. Это одна из первых вещей, которую узнаёт каждый ребёнок Оматикайя, и одна из самых полезных.

Но к самому Дом-Древу нантанги не подходят. Никогда. Они доходят до определённой черты — невидимой, но абсолютно точной, каждый раз одной и той же, — и поворачивают. Даже голодные. Даже в самую суровую засуху. Молодые охотники спорили, где именно проходит эта черта, и однажды даже разметили её камешками, и потом три ночи сидели в засаде, проверяя. Черта подтвердилась с точностью до шага.

Потому что здесь была территория Эйвы.

Оматикайя называли своё Дом-Древо — Кельутрал, но у этого конкретного дерева было ещё и собственное, интимное имя, которое произносили нечасто: Кеметово. Слово, которое на языке синего народа означает примерно следующее: «место, где небо касается земли и не стыдится этого». Перевод неточный — все переводы неточны, язык На'ви устроен так, что половина смысла живёт не в словах, а между ними, — но суть он передаёт. Потому что дерево было именно таким. Оно не росло вверх, как растут обычные деревья, из честолюбия и жажды света. Оно соединяло.

Его корни уходили в землю на триста метров — туда, в тёплую тьму, где начиналась нейронная сеть Эйвы, живая паутина планеты, пронизывающая Пандору от полюса до полюса, — и вплетались в неё так плотно, что уже нельзя было сказать, где кончается дерево и начинается всё остальное. Его крона поднималась выше облаков, в ту холодную, разреженную высь, где по ночам открывались кольца Полифема.

Полифем висел над Пандорой всегда — газовый гигант, вокруг которого она вращалась, полосатый, огромный, занимающий пол-неба, с вечным красным пятном шторма, похожим на прищуренный глаз. А кольца его перечёркивали горизонт широкой серебристо-белой полосой — как рубец. Как шрам на небе.

Старики рассказывали об этом так: давным-давно, когда мир был мягким и ещё не решил окончательно, каким ему быть, Полифем — Великий Спящий — попытался проглотить Пандору. Он был голоден, как голодно всё огромное, и Пандора была маленькой, тёплой и вкусно пахла жизнью. Но Эйва проснулась. Она не стала сражаться — Эйва никогда не сражается, это ниже её, — она просто связала его. Кольцами. И теперь он лежит, вечный пленник, обвившийся вокруг своей несостоявшейся добычи, и смотрит на неё своим красным глазом, и не может ничего.

Молодые воины на эту историю обычно отвечали: «Прекрасная история, дедушка. А теперь скажи, где завтра пойдёт стадо талиоангов, потому что это, при всём уважении, несколько срочнее».

Старики обижались. Не сильно и ненадолго — обида была частью ритуала, как и непочтительность молодых. Всё это было старо, как сам лес: молодёжь никогда не менялась. В этом, если подумать, и заключалась её главная надёжность.

В ту ночь — в ночь, которая войдёт в память Оматикайя под именем Тксон Атокирина'ай, «Ночь Крика Духов», и которую будут пересказывать у костров ещё три поколения спустя, каждый раз чуть иначе и каждый раз клянясь, что вот теперь-то рассказано точно, — Дом-Древо дышало тяжело.

Это не образ. Это было физически ощутимо, стоило поставить босую ступню на корень.

Само дерево — живое в той степени, которую трудно передать словами тому, кто не рос внутри него: не просто растение, а узел, сустав, нервное сплетение всей планетарной сети, — гудело. Тихо, на самой низкой ноте, которую не столько слышишь ушами, сколько ловишь ступнями, костями голени, чем-то за грудиной. Так гудит земля перед дальней грозой. Так гудит тетива большого лука за миг до выстрела — уже натянутая, ещё не отпущенная.

Корни под ногами вибрировали — мелко, почти неощутимо, но постоянно. Мох на стенах внутренних камер светился ярче обычного, и свет его был неровным: волны яркости пробегали по стенам, как рябь по воде, — вспышка, затухание, вспышка, — и в этом мерцании было что-то от поведения светлячков перед грозой, когда весь рой вдруг начинает мигать вразнобой, тревожно и бестолково, чуя перемену, которой ещё нет.

В разветвлениях огромных корней-контрфорсов, где обычно ночевал клан — дети во внутренних, самых тёплых развилках, старики поближе к проходам, где воздух свежее, — этой ночью не спал никто.

Все сидели. Все слушали.

Не разговаривали — то есть разговаривали, конечно, шёпотом, обрывками, как разговаривают люди, которые собрались не ради разговора: «слышишь?» — «слышу» — «дерево гудит» — «гудит, да» — «при Сильванин так не гудело» — «при Сильванин вообще было тихо, как в засаде» — «вот именно» — «что "вот именно"?» — «а то и "вот именно"». И снова тишина, и снова все слушают.

И все — старые и малые, воины и ткачихи, даже вечно невозмутимый Акван, хранитель огня, который однажды проспал землетрясение и гордился этим, — все то и дело поглядывали в одну сторону.

Туда, где за тонкой занавесью из плетёных корешков Мо'ат, тсахик клана Оматикайя, рожала своего второго ребёнка.

Снаружи, по счёту людей со звёзд, шёл 2137 год.

Оматикайя считали время иначе — оборотами лун, приходами дождей, тем, сколько раз зацветала Великая Гелика у восточной границы их земель. Если бы кто-нибудь сообщил им человеческую дату, они выслушали бы вежливо и пожали плечами. Число — это число. Числа не дышат, не пахнут и никого не рожают.

А ночь — ночь была живым существом.

И эта ночь была особенной.

Часть первая. Мужчина, который не боялся

Эйтукан те Ткака Мари'тет'итан — вождь Оматикайя, воин, чей рост составлял без малого три с половиной метра, чья коса была заплетена с перьями четырёх разных кланов в знак его крови и его союзов, и чьё имя произносили с почтением от Восточного моря до гор Аллелуйя, — сидел снаружи родильной камеры на корне и делал вид, что ему не страшно.

Получалось плохо.

Он сидел неправильно. Любой охотник это увидел бы сразу: спина слишком прямая, плечи слишком развёрнутые, руки лежат на коленях слишком симметрично. Так не сидят. Так изображают, что сидят. Живой человек, которому спокойно, сидит вкривь — привалившись, подобрав ногу, ковыряя от нечего делать кору. Эйтукан сидел, как сидит его собственное изваяние, если бы кому-нибудь пришло в голову такое изваяние вырезать. Кроме того, его хвост — а хвост На'ви выдаёт хозяина всегда, хвост врать не умеет, этому его никто не учил — его хвост мелко, нервно постукивал кончиком по корню. Тук. Тук. Тук-тук. Пауза, в течение которой Эйтукан, видимо, вспоминал, что вождям не положено. Тук.

Рядом с ним сидел Нгуро.

Нгуро был стар — так стар, что уже никто, включая его самого, не помнил точно, насколько. Его лицо было похоже на кору древнего дерева — не гладкую кору молодых стволов, а ту, глубокую, изрезанную, в которой каждая борозда что-то пережила. Он был охотником, пока руки позволяли натягивать лук, потом учителем охотников, потом просто Нгуро — должность, которой нет ни в одном перечне клановых ролей, но без которой не живёт ни один клан: старик, который сидит там, где происходит важное, говорит то, что никому не хочется слышать, и оказывается прав с частотой, которая давно перестала кого-либо удивлять и начала слегка раздражать.

Сейчас Нгуро сидел правильно — вкривь, привалившись к корню, вытянув одну ногу, — и смотрел на вождя с нескрываемым удовольствием человека, которому наконец-то показывают хорошее представление.

Некоторое время он молчал, наслаждаясь. Потом решил, что представление можно и улучшить.

— Ты сидишь так, — сказал Нгуро, — как будто у тебя под седалищем гнездо паука-лучника.

— Я сижу нормально, — сказал Эйтукан, не поворачивая головы.

— Нормально, — покладисто согласился Нгуро. — Для человека, у которого под седалищем гнездо паука-лучника. Для такого человека — образцово. Я бы даже сказал, мужественно.

Эйтукан медленно повернул голову и посмотрел на старика. Взгляд этот в своё время останавливал молодых воинов на полуслове и заставлял послов соседних кланов внезапно вспоминать о неотложных делах дома.

Нгуро выдержал его с выражением искреннего дружелюбия.

— Ты не мог бы пойти куда-нибудь? — спросил Эйтукан.

— Мог бы, — легко согласился Нгуро. — Я старый, но ходячий. Мог бы пойти к костру. Мог бы пойти спать. Мог бы пойти к реке и слушать лягушек — они сегодня, между прочим, поют что-то новое, я такого раньше не слышал. Много вариантов. — Он поудобнее устроил спину. — Но не пойду.

— Почему?

— Потому что твоя первая дочь тоже родилась ночью, и я сидел рядом с тобой, вот на этом самом корне, и ты сидел вот так же, как сейчас, только тогда у тебя ещё дёргалось левое ухо. Сейчас не дёргается. Растёшь. — Нгуро одобрительно кивнул. — И Сильванин выросла прекрасным ребёнком. Здоровым, быстрым и почти таким же упрямым, как её мать. Из этого я делаю вывод, что я — талисман. А талисманы со своих мест не уходят. Иначе какие же они талисманы.

— Талисман, — пробормотал Эйтукан, — обычно молчит.

— Распространённое заблуждение. — Нгуро поднял узловатый палец. — Плохой талисман молчит. Камень на шнурке — вот кто молчит, и много ли от него пользы? Хороший талисман говорит. Причём говорит именно то, чего вождю слышать не хочется. Это и делает его ценным. Всё, что тебе хочется слышать, тебе и так скажут — вон их сколько, желающих. — Он повёл подбородком в сторону тёмных ярусов, где сидел, не спя, весь клан. — А правду про гнездо паука-лучника — только я.

Эйтукан хотел ответить — у него даже было готово что-то достаточно ядовитое, что-то про стариков, которые путают мудрость с невыносимостью, — но не ответил.

Потому что из-за занавеси донёсся звук.

Занавесь была тонкой — плетёные корешки, сушёные листья, кое-где вплетены семена-погремушки, которые тихо шелестели от движения воздуха. Она не скрывала звуков и не была для этого предназначена. Она обозначала границу. По эту сторону — мир мужчин, ожидания и бессилия. По ту — мир, куда ему хода нет.

Звук был — не крик. Не стон. Что-то среднее и одновременно ни то, ни другое: низкий, ритмичный, протяжный звук, похожий на голос ветра в полых стволах мёртвого леса. Он поднимался, держался, опадал. Поднимался снова — чуть выше.

Мо'ат пела.

Она всегда пела сквозь боль. Всегда, сколько Эйтукан её знал: когда вправляли её сломанную в юности руку — пела; когда рожала Сильванин — пела; когда умирала её мать, старая тсахик, и Мо'ат трое суток сидела у её тела, проводя дух через все положенные врата, — пела, хрипло, на последнем дыхании, но пела. И это не было слабостью, как не является слабостью тетива, которая звенит под нагрузкой. Это было ремеслом. Тсахик, которая не умеет превратить собственную агонию в ритуал — в форму, в русло, в то, что можно вынести, — не готова проводить через агонию других. Так говорила её мать. Так, когда-нибудь, скажет своей дочери она.

Эйтукан закрыл глаза.

За занавесью была его жена. За занавесью происходило нечто, на что он — воин, победивший в стольких схватках, что перья на его косе уже не вмещали всех историй; охотник, однажды в одиночку, с одним ножом, остановивший молодого палулукана и до сих пор носящий на плече доказательство в виде четырёх параллельных шрамов, — не имел права смотреть.

Не потому что кто-то запрещал. Никто бы не посмел ему запрещать, и в этом-то и было дело: запрет держался не на чьей-то воле, а на чём-то куда более старом. Так было заведено до первых песен: рождение — территория женщин и Эйвы. Мужчина там лишний — не оскорбителен, не опасен, а просто лишний, как стрела в обряде исцеления, как крик в засаде. Есть места, где сила не нужна, и присутствие силы в таких местах — само по себе слабость.

Он мог только ждать.

Ждать он не умел. Это была, возможно, единственная вещь на свете, которую Эйтукан делать не умел совсем, — и, разумеется, именно её жизнь требовала от него чаще всего.

— Сильванин спит? — спросил он, просто чтобы произнести что-нибудь и услышать собственный голос — ровный ли.

Голос оказался почти ровный. Почти.

— Давно. — Нгуро кивнул в сторону ближней развилки корней, где, завёрнутая в мягкую шкуру, спала трёхлетняя Сильванин — первая дочь вождя и тсахик, будущая наследница, а пока просто очень маленькая девочка с очень большими жёлтыми глазами и косичками, в которые мать вплетала лепестки геликорадиана, потому что Сильванин требовала «как у мамы», а спорить с Сильванин было делом, которое даже вождь предпочитал делегировать. — Она сказала, что будет ждать сестру всю ночь. Стояла вот здесь, ноги расставила, руки скрестила — твоя поза, кстати, один в один, полюбовался бы, — и сказала: «Я. Буду. Ждать». Потом сказала, что, может быть, ненадолго приляжет, но глаза закрывать не будет. Потом сказала, что глаза закроет, но спать не будет. Потом захрапела.

— Она не храпит.

— Вождь. — Нгуро посмотрел на него с терпением, которое приберегают для очень медленных учеников. — Она храпит. Маленько, уютно, как детёныш нантанга, но храпит. Это не её вина и не её позор. Ты тоже храпишь. Твой отец храпел так, что с нижних ветвей снимались птицы. Это наследственное, как форма ушей. Против наследственности не пойдёшь.

— Я не...

Он не договорил.

Из-за занавеси пришёл звук, который оборвал его на полуслове — и оборвал бы, надо думать, кого угодно, включая саму Эйву, если бы у неё была привычка разговаривать вслух.

Песня Мо'ат — та низкая, мерная, идущая по кругу песня, к которой за ночь все успели привыкнуть, как привыкают к шуму дождя, — вдруг сломала свой круг. Голос пошёл вверх. Не сорвался — поднялся, взял высоту одним длинным усилием, как икран берёт восходящий поток, и на самом верху стал звуком, в котором больше не было ни слов, ни мелодии, а было что-то торжествующее и острое сразу, как наконечник стрелы, поймавший солнце.

И под этим голосом — из-под него, сквозь него — родился второй.

Тонкий. Высокий. Возмущённый и растерянный одновременно. Голос существа, которое только что имело всё — тепло, темноту, ровный стук материнского сердца над головой, весь свой маленький совершенный мир, — и вдруг было выдано, без предупреждения и без согласия, в холод, свет и невозможный простор.

Крик новорождённого.

Эйтукан открыл глаза.

Хвост его замер.

Нгуро улыбнулся — широко, всем лицом сразу, так что морщины его сложились в совершенно новый узор, которого Эйтукан, знавший это лицо сорок лет, ещё не видел.

— Вот, — сказал старик тихо. — Вот оно.

И в этот момент закричал лес.

Часть вторая. Крик

Нет, это не оборот речи. Не «лес словно бы закричал», не «казалось, сам лес…».

Лес — закричал. Буквально. Весь.

Началось с движения. Далеко, в полукилометре к востоку, в кронах прошла волна — так расходится вода, если бросить камень, только здесь камня не было, а вода была из листьев, и по ней от невидимого центра побежали круги. Верхний ярус леса качнулся — раз, другой, — и качание пошло к Дом-Древу, ускоряясь, и по мере приближения к нему добавился звук.

Не один голос. Сотни.

Птицы-глашатаи — те, кого На'ви зовут икрансисеи, «маленькие икраны с голосом», хотя на икранов они похожи не больше, чем ручей похож на море: летающие ящерки размером с предплечье, чешуя цвета молодой листвы, голоса скрипучие и бессовестные — все они, сколько их было на десять полётов стрелы вокруг, снялись со своих ночных мест одновременно.

Одновременно — вот что было неправильно. Икрансисеи никогда ничего не делают одновременно. Это самые бестолковые, самые несогласованные существа леса; их стаи — не стаи, а вечная перебранка; они снимаются с ветвей вразнобой, летят вразнобой и садятся вразнобой, попутно ругаясь. Каждый ребёнок Оматикайя знает: если икрансисеи взлетели все разом — беги. Пожар, оползень, палулукан. Разом их поднимает только ужас.

Но это не был ужас.

Облако зелёного и голубого поднялось над кронами — тысячи маленьких крыльев, освещённых снизу огнями леса, — и не бросилось прочь, как бросается от опасности, а закружилось. Над Дом-Древом. Широкой воронкой, живой спиралью, и крик их — резкий, скрипучий, лишённый всякой музыкальности — был при этом ритмичным. Волнами. Вдох — крик — тишина. Вдох — крик — тишина.

Внизу, у корней, весь клан поднял головы.

И кто-то — потом спорили, кто первый; Акван-хранитель огня утверждал, что он, но Акван много чего утверждал — кто-то сказал в тишину между волнами крика одно слово:

— Слушайте.

И они услышали.

Из-под крика икрансисеев, из-под шелеста тысяч крыльев, с юга — оттуда, где за лесом и рекой поднимались в ночное небо горы Аллелуйя, невозможные горы, отвязанные от земли, плывущие в вышине со своими водопадами, льющимися в пустоту, — с юга шёл звук.

Низкий. Ровный. Нарастающий. Похожий на ветер, но не ветер: у ветра нет ритма, а у этого звука ритм был — тяжёлый, мерный, двухтактный. Взмах. Взмах. Взмах.

А потом пришли икраны.

Не один. Не два — два икрана над Дом-Древом видели, случалось, охотники хвастались друг перед другом. Стая. Огромная, невозможная, такая, какой не помнили даже самые старые из живущих и о какой пели только самые старые из песен: горные баньши, десятки, может быть, сто — считать никто не догадался, все просто стояли, задрав головы, и смотрели, — шли с юга ровным строем, крыло к крылу, как воины перед битвой. Их крылья, каждое из которых могло накрыть тенью хижину, в ночном свете отливали синим и лиловым; воздух под их строем гудел и толкался вниз широкими тёплыми волнами, так что стоявшие на верхних ветвях чувствовали его лицом, как дыхание.

И каждый из них пел.

Не словами — икраны не знают слов и, по общему мнению стариков, невысокого мнения о самой идее. Но каждый издавал звук — низкий, вибрирующий, идущий, казалось, не из горла, а из всей грудной клетки сразу, — и звуки эти не сливались в шум. Они складывались. Один держал тон, другой ложился на него сверху, третий снизу, и всё вместе становилось тем, для чего в языке Оматикайя есть слово, а в языке людей со звёзд, говорят, нет: ирайо-ай, «звук, который больше своих голосов».

Это было пение. Хоровое, древнее, не слышанное никем из живущих — и мгновенно, до костей, узнаваемое каждым, кто его слышал, словно память о нём хранилась не в головах, а глубже.

Стая прошла прямо над Дом-Древом. Так низко, что те, кто стоял на верхних ветвях, видели глаза крайних икранов — жёлто-зелёные, огромные, скошенные вниз, на дерево, на людей, на светящуюся занавесь родильной камеры, — и клялись потом, что взгляды эти были не случайными. Что стая смотрела. И так низко, что молодой охотник Тан'се, стоявший выше всех, мог бы, вытянув руку, коснуться перепонки крайнего крыла — и не коснулся, и потом жалел об этом всю жизнь, и рассказывал об этом всю жизнь, и к старости в его рассказе он уже почти коснулся, самым кончиком пальца, и все ему великодушно верили.

Стая прошла — и пошла дальше, на север, не снижаясь и не сворачивая, и пение её стало удаляться, стихать, растворяться, пока не осталась одна нота, самая низкая, — а потом и она ушла за край слышимого, туда, где звуки продолжают жить, но уже не для ушей.

Последний крик стаи эхом прокатился по джунглям.

И лес ответил.

Не голосом. Светом. Все огни леса — люминесцентные грибы на стволах, споры мхов, реки грибницы под землёй, жилы в корнях, венцы папоротников, каждая светящаяся точка от горизонта до горизонта — вспыхнули разом. Одним тактом, одним ударом сердца, так ярко, что ночь на мгновение стала цветной: стали видны настоящие краски листвы, настоящая синева кожи, настоящее серебро занавеси, — как будто кто-то на секунду показал миру его дневное лицо, чтобы напомнить, что оно никуда не делось.

И погасло.

И стало темно — темнее, чем было, как всегда бывает темнее после вспышки.

И тихо.

Внизу, у корней, сто с лишним человек стояли не дыша. Наверху, в развилке, спала, посапывая, Сильванин, которая — единственная во всём клане — умудрилась проспать событие, о котором будут петь поколения, и которая впоследствии решительно отказывалась в это верить.

Нгуро молчал долго. Для Нгуро — беспрецедентно долго.

Потом сказал:

— Ну.

— Да, — сказал Эйтукан.

Помолчали ещё.

— Это был знак, — сказал Нгуро.

— Да.

— Хороший или плохой?

Эйтукан подумал. Он был вождём и привык, что от его ответов зависят решения, а от решений — жизни, и поэтому врать в ответах себе не позволял, даже в маленьких.

— Не знаю, — сказал он.

Нгуро удовлетворённо кивнул, как кивает учитель правильному ответу.

— Вот и я не знаю. А я, заметь, знаю почти всё. — Он поскрёб подбородок. — Думаю, это был знак «интересно». Есть знаки хорошие. Есть плохие. А есть — «интересно». Самый редкий род. Эйва даёт его, когда сама ещё смотрит, что получится.

— Прекрасно, — сказал Эйтукан без малейшего энтузиазма. — Всю жизнь мечтал, чтобы моего ребёнка Эйва встречала словом «посмотрим».

— Могло быть хуже, — утешил Нгуро. — Меня, по рассказам моей матери, при рождении никто вообще не встречал, кроме дождя. Дождь — тоже знак, между прочим. Знак того, что будет мокро. — Он вздохнул с видом человека, несущего своё бремя достойно. — И, заметь, всю жизнь так и было.

Часть третья. По ту сторону занавеси

Внутри родильной камеры пахло травами.

Если точнее — а Тейка, старшая повитуха Оматикайя, была из тех, кто ценит точность превыше поэзии, — пахло листьями па'листе, «смягчителя боли»: невзрачного кустарника с нижних ярусов, который весь год выглядит так, будто уже умер, а на деле просто бережёт силы для единственного дела, которое умеет лучше всех в лесу.

Листья па'листе, заваренные в горячей воде вместе с грибами-звездоцветами и тонкими стружками коры от нижних, самых старых корней Дом-Древа, дают напиток мутный, зеленовато-бурый, пахнущий одновременно дымом, мёдом и грозой. Вкус у него такой, что первые роженицы, попробовав, обычно спрашивают, нельзя ли просто потерпеть. Тейка на это отвечала одинаково, за сорок лет не сменив ни слова: «Можно. Терпи. Я подожду». Ждать приходилось недолго.

Боль напиток не убирал. Убирать боль полностью считалось делом не просто невозможным, но и неправильным — оскорбительным для Эйвы, которая не посылает боли без причины: боль родов — это плата, и это дверь, и это разговор, и глушить её совсем — всё равно что заткнуть уши, когда с тобой говорят о важном. Но па'листе делал её переносимой. Превращал стену в подъём. Крутой, длинный, выматывающий — но подъём, а на подъём можно взойти, если правильно дышать.

А чтобы правильно дышать, нужно петь. Поэтому напиток пили медленно, малыми глотками, с промежутками, и в промежутках пели, и одно поддерживало другое, как две руки, несущие одну ношу.

Мо'ат пела уже полночи.

Голос у неё был не красивый — не в том смысле, в каком красив голос ритуального певца, ровный и чистый, как натянутая нить. Голос Мо'ат ломался на верхах, уходил в хрипоту на низах, а иногда вдруг набирал откуда-то силу, которой в нём, по всем законам, быть не могло, — и вот тогда становилось слышно, что это за голос на самом деле. Это был голос настоящий. Голос человека, который поёт не для слушателей, а потому что пение — единственный оставшийся способ держать себя в руках, когда руки уже не слушаются.

Рядом с ней всю ночь была Тейка.

Тейка была маленькой по меркам На'ви — едва два с половиной метра, — сухой, как ветка дерева-жемчуга в засуху, и такой же несгибаемой. За свою жизнь она приняла столько детей, что давно перестала считать; на вопрос «сколько?» она отвечала «достаточно», а на уточнение «достаточно — это сколько?» — «достаточно, чтобы не отвечать на глупые вопросы». Руки её, тёмные, узловатые, со вздутыми венами, двигались с точностью и нежностью, которым позавидовал бы лучший лучник клана, — и она знала об этом, и не гордилась, потому что гордиться руками, по её мнению, было так же нелепо, как гордиться дождём: они просто делают своё дело.

Во время родов она почти не говорила. Слова у неё были короткие, редкие и всегда вовремя: «дышать». «Медленнее». «Вот так». «Хорошо». Иногда — просто ладонь на плечо, сухая, горячая, тяжёлая, и от этой ладони почему-то становилось можно то, что секунду назад было нельзя.

Была ещё Ней'ри — молодая ученица, двадцати лет, с быстрыми руками и лицом, на котором в ту ночь почти непрерывно жило выражение священного ужаса. Она не была плохой ученицей — она была хорошей ученицей: подавала, что нужно, грела воду, меняла мох, не путалась под ногами. Но это были её первые роды у тсахик — роды, при которых само дерево гудит и мох на стенах мерцает, как испуганный, — и она ещё не выработала главного навыка ремесла: делать что нужно, не думая о том, что происходит. Тейка на её лицо не сердилась. Тейка помнила своё лицо на своих первых родах — примерно шестьдесят лет назад — и знала: привычка выработается. Это вопрос времени и количества. Всё в этом ремесле — вопрос времени и количества, кроме того единственного, что вопрос дара; но дар у девочки был, Тейка видела это по рукам.

Теперь всё было кончено.

Пуповина — перерезана костяным ножом, который служил для этого шести поколениям и ни для чего больше не служил никогда. Послед — принят, завёрнут в широкий лист и отложен: на рассвете его закопают среди корней Дом-Древа, в том самом месте, где закапывают последы всех детей клана, чтобы первая плоть каждого рождённого сразу ушла в сеть, к Эйве, как задаток, как рукопожатие, как первое «я здесь». Горячая вода, чистый мох, ровное дыхание — всё сделано, всё по порядку, порядок соблюдён.

Мо'ат лежала на подстилке из родильного мха — особого вида, который растёт только в нескольких камерах Дом-Древа и нигде больше на всей Пандоре, мягче любой выделанной шкуры и тёплого на ощупь, как живое, — и держала на груди своего ребёнка.

Девочка.

Мо'ат знала это заранее — знала уже с месяц. Эйва сказала ей. Не словами, разумеется, — Эйва никогда не пользуется словами, слова для неё, надо полагать, слишком грубый инструмент, вроде попытки шить иглой из бревна, — а всем остальным: тем, как ребёнок поворачивался во чреве, всегда влево, всегда по ходу солнца; тем, какие сны стали приходить к Мо'ат — сны про воду и высоту, женские сны; тем, как реагировало на неё само Дом-Древо, чуть теплевшее под ладонью, когда она проходила мимо определённых корней. Эйва не говорит прямо. Эйва намекает. Но тсахик двадцать лет училась читать её намёки — так же, как охотник читает след на влажной земле: вот пятка, вот вес, вот направление, вот всё.

Девочка лежала у неё на груди — крошечная, тёмная, ещё влажная, завёрнутая в самый мягкий кусок шкуры, какой нашёлся, — и смотрела на мир.

Новорождённые На'ви не похожи на детёнышей большинства зверей Пандоры. Те приходят в мир либо совсем беспомощными — слепыми комками, которые неделями только едят и растут, — либо, наоборот, почти готовыми: детёныш талиоанга встаёт на все шесть ног через час после рождения, потому что стадо не ждёт. Дети На'ви — посередине. Они не умеют ничего, совсем ничего: ни ходить, ни держать голову, ни есть без помощи, ни, тем более, говорить.

Но они смотрят.

С первой минуты — смотрят. И это не расфокусированный, плавающий взгляд, о котором рассказывали те, кто видел детёнышей людей со звёзд. Это взгляд. Большие глаза — у взрослых они станут жёлтыми или жёлто-зелёными, а у этой девочки уже сейчас были тёмно-янтарными, цвета смолы старого дерева на просвет, — с вертикальным зрачком, который сужался и расширялся, пробуя свет, эти глаза смотрели на Мо'ат в упор. Долго. Не мигая. С выражением, которое трудно было назвать иначе, как оценивающим.

Это ты? — спрашивал этот взгляд. Без страха и без умиления, по существу. — Ты — моя мать? Так. Понятно. Смотрю на тебя. Запоминаю.

Мо'ат — тсахик Оматикайя, женщина, которая разговаривала с духами предков и не отводила глаз, — выдержала этот взгляд не сразу. Сначала засмеялась. Тихо, одним выдохом, от неожиданности.

— Ну, привет, — сказала она затем, тихо, на языке Оматикайя, который течёт мягче и круглее наречий большинства кланов, — недаром соседи дразнят их «поющими даже когда торгуются». — Ты долго добиралась.

Девочка не ответила — что было, учитывая обстоятельства, простительно. Она продолжала смотреть. Потом, не отрывая взгляда от материнского лица, издала крошечный звук — не крик и не плач, а что-то вроде короткого удивлённого выдоха: «хм». Как существо, которое сверило действительность со своими ожиданиями и обнаружило, что действительность несколько громче, ярче и холоднее, чем было обещано.

— Да, — серьёзно сказала Мо'ат. — Знаю. Мир — он такой. Громкий, яркий, и никто не спросил твоего согласия. — Она поправила край шкуры у крошечного подбородка. — Привыкнешь. Мы все привыкли. Некоторым даже нравится.

Тейка опустилась рядом на колени — сухо хрустнув суставами и проигнорировав этот хруст с достоинством, наработанным годами, — и провела свой осмотр. Руки её двигались по маленькому телу быстро и легко: спина, затылок, грудная клетка, суставы, ступни, пальцы — все восемь на руках, все восемь на ногах, — хвостик, ушки, короткая, влажная ещё косичка-нить на затылке, в которой спало, свернувшись, самое главное: живой отросток, цахейлу, будущая связь со всем миром.

— Здорова, — сказала Тейка своим обычным тоном — тоном человека, которому некогда быть сентиментальным, потому что сентиментальность отнимает время у дела. — Лёгкие сильные — слышала сама, весь клан слышал, пол-леса слышало. Спина ровная. Косичка живая, тёплая. Суставы мягкие, как надо. Хватка... — Тут Тейка сделала то, чего не делала почти никогда: запнулась. И приподняла бровь — на пол-ласки, что по её меркам равнялось бурному изумлению. — Хватка очень сильная. Она взяла мой палец и не отпускала, пока я осматривала ей ноги. Всё это время. Я уже прикидывала, не позвать ли твоего мужа — разжимать.

— Не стоило, — сказала Мо'ат. — Он бы не справился.

— Он останавливал палулукана.

— Палулукан не был его дочерью. — Мо'ат посмотрела на девочку, которая как раз в этот момент, словно услышав, сжала кулачки крепче. — Против дочери у него нет ни одного приёма. Проверено на старшей.

У стены тихо, сдавленно фыркнула Ней'ри — и тут же испуганно выпрямилась. Тейка, не оборачиваясь, сказала:

— Смеяться можно. Смех после родов полезен всем, включая учениц. Хихикать в кулак — нельзя. Хихиканье в кулак — признак того, что человек не уверен, имеет ли он право находиться в комнате. Ты имеешь. Ты сегодня работала хорошо.

Ней'ри посмотрела на старуху так, словно та вручила ей боевое перо.

И в этот момент снаружи донёсся звук.

Далёкий, нарастающий, идущий с юга — похожий на ветер, но с ритмом, которого у ветра не бывает.

Ней'ри вздрогнула и повернулась к стене камеры, словно могла увидеть сквозь неё. Тейка подняла голову и замерла — впервые за ночь замерла по-настоящему, всем телом.

Мо'ат не пошевелилась.

Она узнала звук сразу — и не удивилась. Она почти ждала. Потому что месяц назад, в том долгом ночном разговоре с Эйвой — разговоре без слов, на языке образов и ощущений, которому невозможно научить, можно только научиться, — среди всего прочего был один образ, который возвращался снова и снова, настойчиво, как возвращается волна.

Крылья.

Не чьи-то. Не икрана, не торука, ничьи. Просто крылья — огромные, распахнутые, заполняющие небо от края до края. И под ними — ощущение, которое Мо'ат потом долго не могла подобрать как назвать, пока не поняла, что подбирает не с той стороны: это было не её ощущение, а чужое, переданное ей взаймы. Ощущение существа, для которого высота — не страх, а дом.

Голоса икранов прошли над самым Дом-Древом — камера дрогнула, мох на стенах вспыхнул и заструился волнами света, — и стали удаляться.

Мо'ат посмотрела на дочь.

— Слышишь? — спросила она.

И девочка — которая только что была целиком поглощена изучением материнского лица — на мгновение отпустила её взглядом и повернула голову. Крошечный, неловкий, ещё не умелый поворот, стоивший ей, судя по сосредоточенному личику, огромных усилий, — в ту сторону, откуда шёл звук. Ноздри её едва заметно расширились. Ушки — мягкие ещё, полупрозрачные — шевельнулись.

Ней'ри у стены тихо ахнула. Тейка бросила на неё взгляд, означавший «запомни, но молчи».

— Это икраны, — сказала Мо'ат дочери ровным голосом, каким сообщают важные сведения важным людям. — Большие. С южных гор. Они пришли приветствовать тебя. — Она помолчала, слушая, как тает вдали последняя нота. — Или предупредить. С Эйвой, дочь, никогда не знаешь до конца. Это первое, чему я тебя учу, и, подозреваю, последнее, что ты выучишь.

Тейка кашлянула. Кашель у Тейки был инструментом тонкой настройки: она умела кашлять вопросительно, утвердительно, скептически и — как сейчас — административно.

— Тсахик, — сказала она с мягкой, но абсолютно непреклонной интонацией человека, который на этой территории главнее всех, включая духов, — философские беседы — после. Знаки, предзнаменования, крылатые делегации — всё после. Сейчас — первое кормление. Твоя дочь, возможно, согласна ждать разъяснений о своей судьбе. Её желудок — нет. И позволь заметить: из этих двоих желудок мне пока нравится больше. Он практичнее.

Часть четвёртая. Пять метров

Снаружи ещё дотаивал в северной стороне неба голос уходящей стаи, когда занавесь наконец раздвинулась.

Вышла Ней'ри.

Она была всё ещё немного бледна — насколько может побледнеть синяя кожа: скорее посерела, утратив глубину цвета, — но держалась с видом человека, который этой ночью выполнил свой долг, выполнил его хорошо, получил от самой Тейки слова, приравненные к боевому перу, и теперь имеет полное право быть немного потрясённым. Она разгладила занавесь за собой — жест, подсмотренный у Тейки, — сделала два шага и остановилась перед вождём.

Весь клан — все тёмные ярусы, все развилки корней, сто с лишним пар светящихся глаз — беззвучно подался вперёд.

— Вождь, — сказала Ней'ри. Голос её дрогнул на первом слове и выровнялся. — У тебя вторая дочь. Здорова. Тсахик тоже здорова.

Одно мгновение стояла полная тишина.

А потом Дом-Древо выдохнуло. Всё сразу, всеми ярусами: кто-то засмеялся, кто-то ударил ладонью о ладонь, где-то наверху молодой голос издал охотничий клич и был немедленно приглушён сразу несколькими старшими — «дети спят!» — хотя не спал этой ночью ни один ребёнок старше года; зашелестели голоса, зашуршали шаги, и по всему огромному дереву, сверху донизу, побежало то тёплое, гудящее оживление, которое бывает только по двум поводам: победа и рождение. И из этих двух рождение гудит теплее.

Эйтукан встал.

Когда Эйтукан вставал, это было событие само по себе — не потому, что он делал из этого событие, а потому, что его было много. Он был не просто высок, как высоки почти все мужчины На'ви, — он был широк, тяжёл, вырезан из цельного куска леса без экономии материала. Синяя кожа с тёмными полосами — узором, который у каждого На'ви свой, неповторимый, как рисунок жилок на листе, — была исписана шрамами: четыре параллельных на левом плече, о которых знали все; косой через рёбра, о котором знали немногие; и десяток мелких, о которых он сам уже не помнил, откуда. Иссиня-чёрные волосы, заплетённые в толстую косу, несли перья и мелкие кости, и каждое перо было историей, а каждая кость — долгом, отданным или полученным. На запястьях — браслеты из полых костей горной птицы, звеневшие при движении тонко и чисто, как маленькие колокольчики; враги Эйтукана в своё время шутили, что вождя Оматикайя слышно раньше, чем видно, — до тех пор, пока не выяснили, на собственном горьком опыте, что когда нужно, браслеты не звенят вовсе, и вот тогда-то и стоит бояться.

Он встал — и Нгуро, глядя снизу вверх, увидел, как в лице вождя что-то сдвинулось.

Не сильно. Эйтукан не делал ничего «сильно» на людях — это была не скрытность, а ремесло: лицо вождя принадлежит клану, и клан читает по нему погоду, и потому лицо должно быть ясным даже тогда, когда внутри гроза. Но Нгуро знал это лицо сорок лет — дольше, чем его носила по свету добрая половина клана, — и в этом лице, знакомом ему, как собственные ладони, он увидел то, чего не увидел бы никто другой.

Облегчение.

Чистое. Огромное. Первобытное. Облегчение человека, который ждал, и боялся так, как не боялся ни перед одной битвой — потому что в битве страх можно превратить в дело, а здесь его было некуда девать, и он всю ночь стоял в горле, — и дождался, и всё хорошо. Обе живы. Обе здоровы. Мир, качавшийся всю ночь на одной нити, встал обратно на все свои корни.

— Могу я войти? — спросил Эйтукан у Ней'ри.

Он спросил это у двадцатилетней ученицы повитухи тем же тоном, каким спрашивал бы у вождя соседнего клана разрешения пересечь границу, — со всей серьёзностью, без тени снисхождения. Ней'ри выпрямилась ещё на палец.

— Тейка говорит — да, — сказала она. И, поскольку честность в эту ночь была её главной добродетелью, добавила дословно: — Но говорит также, что если ты будешь стоять посреди камеры с открытым ртом, как в прошлый раз, она тебя выгонит. Потому что сквозняк.

Возникла неловкая пауза.

— В прошлый раз не было никакого... — начал Эйтукан.

— Был, — донеслось из-за занавеси. Голос Тейки обладал свойством проходить сквозь любые преграды без потерь. — Стоял. С открытым. Три года прошло — а сквозняк помню до сих пор.

Нгуро засмеялся — тихо, по-стариковски, с присвистом, раскачиваясь.

— Иди, вождь, — сказал он, отсмеявшись. — Иди, познакомься с дочерью. И рот, будь добр, держи закрытым — не ради Тейки, ради достоинства клана. А я посижу здесь. Прослежу, чтобы Сильванин не свалилась во сне с корня, — он глянул на развилку, где спящая Сильванин как раз перевернулась и свесила руку в пустоту с беспечностью существа, ни разу в жизни ниоткуда не падавшего, потому что рядом всегда кто-то был, — что, судя по всему, потребует от меня всей моей ловкости и большей части удачи.

Часть пятая. Знакомство

Родильная камера была небольшой.

По меркам Дом-Древа — совсем небольшой. Внутри великого дерева помещался весь клан, и жил он там, как живёт стая в кроне: в разветвлениях корней, в пустотах между сросшимися стволами, на широких ветвях, застеленных плетёными настилами. Были залы, вмещавшие всех разом, — с очагом посередине, с дымом, уходящим вверх по естественной спиральной тяге, с эхом, которое превращало любую песню в нечто грандиозное, а любую ссору — в общественное достояние. Были камеры на семью, на двоих, на одного.

Родильная была из самых малых. И это было правильно: рождение — дело не простора, а сосредоточенности. В большом зале человек рождается в мир вообще. В малой камере — к конкретным людям.

Стены — живые корни, переплетённые так плотно, что между ними не проходил ни ветер, ни звук снаружи, только тепло самого дерева. Пол — родильный мох в ладонь толщиной, упругий, тёплый, глушащий шаги. Свет — биолюминесценция самого Дом-Древа: тонкие жилы в корнях, светившиеся здесь всегда чуть ярче и теплее, чем где-либо ещё, — не голубым, как везде, а янтарно-золотым, цвета позднего вечера. Почему — не знал никто. Тейка говорила: Эйва так устроила нарочно, потому что первое, что видит ребёнок, не должно быть холодным. Нгуро говорил: просто сосуды дерева в этом месте лежат гуще, и нечего разводить теологию на ровном месте. Мо'ат, когда её спрашивали, отвечала, что правы оба, и что неспособность понять, как два этих ответа могут быть одним, — главная беда что молодых охотников, что людей со звёзд.

Эйтукан отвёл занавесь, пригнулся — вход был рассчитан на повитух, а не на вождей, — вошёл.

И сразу увидел Мо'ат.

Она полулежала на подстилке, опираясь на локоть, и была — как всегда после трудного, по-настоящему трудного, — совершенно спокойна. Не тем гладким, натянутым спокойствием, которое люди надевают поверх волнения, как надевают украшения поверх шрамов. Настоящим. Глубоким. Спокойствием воды после ледохода: всё, что должно было ломаться, — сломалось, всё, что должно было пройти, — прошло, и теперь можно просто течь. Её волосы были распущены — тёмные, с синеватым отливом, ещё влажные у висков, они лежали по плечам свободно, без единого украшения. На лице не было ни ритуальной росписи, ни знаков тсахик, ни той особой сосредоточенной строгости, с которой она держалась при клане. Только она сама. Просто она. Его жена — какой её видел только он и, с этой ночи, ещё один человек.

Она подняла глаза, когда он вошёл. И в глазах этих, усталых до самого дна, зажглась искра, которую он знал двадцать лет и которая означала: сейчас будет сказано что-нибудь, что придётся стерпеть.

— Вождь Эйтукан, — произнесла она церемонно. — Какая честь. Ты выглядишь как человек, который провёл спокойный вечер в размышлениях о делах клана.

— Так и было, — сказал Эйтукан.

— М-м. А не как человек, который всю ночь просидел в пяти метрах от занавеси и умирал.

— Я охотился, — немедленно сказал Эйтукан.

Мо'ат подняла бровь. Одну. Это было её фамильное оружие, унаследованное, по слухам, от матери, а той — от её матери; поговаривали, что этой бровью можно было остановить сход селя.

— В пяти метрах от занавеси?

— Это была трудная охота.

— На кого же?

Эйтукан подумал.

— На собственное терпение, — сказал он наконец. — Зверь редкий. Мелкий. Уходил всю ночь.

— Добыл?

— Нет. Но видел следы.

И тогда Мо'ат улыбнулась. Не той улыбкой, которой тсахик благословляет охотников, и не той, которой жена вождя встречает гостей, — а своей особенной, почти невидимой, одним уголком рта, которую за двадцать лет не видел никто, кроме него, и которую он ценил выше всех перьев на своей косе, вместе взятых.

— Иди сюда, — сказала она и чуть отодвинулась, открывая то, что лежало у её груди. — Хватит охотиться. Смотри, что добыла я.

Эйтукан подошёл.

И сел — не сел даже, а опустился: медленно, разложив своё огромное тело по частям, с осторожностью, с какой не садился никогда — ни в засаде, где неверный шорох стоит добычи, ни на совете, где неверный жест стоит союза. Так садится человек, который боится, что от одного его неловкого движения может разрушиться нечто, чего уже никогда не собрать. Мох не издал ни звука. Браслеты на запястьях — не звякнули. Когда было нужно, они не звенели вовсе.

Он посмотрел.

Его дочь спала.

Только что — весь клан свидетель — она кричала так, что пол-леса поднялось на крыло; а теперь спала, уткнувшись в материнское тепло, полностью, беззаветно, с той совершенной доверчивостью существа, которое ещё не знает, что мир бывает опасен, — и которому, пока оно этого не знает, весь мир обязан это своё знание не показывать.

Она была тёмно-синей — темнее матери, темнее отца, в янтарном свете камеры почти фиолетовой, — и узоры на её коже были пока едва различимы: тонкие, светлые, почти белые линии, лишь намёк на тот рисунок, который с годами проступит, углубится и станет её собственным, единственным на всю Пандору. Крошечный нос. Крошечные уши, прижатые во сне. Руки со слишком длинными — на взгляд любого взрослого, на взгляд любого поколения взрослых за всю историю всех народов — пальцами, сжатые в два кулачка размером с крупную ягоду. Ресницы, лежащие на щеках, тонкие, как нити паутины на рассвете, когда на них ещё нет росы.

Эйтукан молчал долго.

Мо'ат не торопила. Она знала это его молчание — самое редкое из всех его молчаний. Молчание совета — короткое и рабочее. Молчание гнева — звонкое, от которого звенят браслеты. А это — большое, медленное, беспомощное молчание человека, которому нужно вместить в себя нечто, превышающее его вместимость, и который честно пытается.

Наконец он сказал:

— Она маленькая.

Мо'ат серьёзно кивнула.

— Все дети маленькие, — сказала она терпеливо. — Это входит в определение. Большие дети называются взрослыми, и с ними, поверь мне, значительно больше хлопот.

— Нет, я имею в виду... — Эйтукан сделал рукой движение, пытаясь очертить в воздухе нечто среднее между «мера мира» и «моё бессилие перед ним». — Она очень маленькая. Сильванин была больше. Я помню.

— Сильванин, — сказала Мо'ат с лёгким нажимом человека, приводящего решающий довод, — с первого дня вела себя так, будто ей поручено срочно занять как можно больше пространства, пока не заняли другие. Она и родилась большой, и кричала громче, и хватала всё, до чего могла дотянуться, включая, если помнишь, твою косу, серьгу Тейки и один раз — горящую ветку, хвала Эйве, за холодный конец. Это у неё врождённое. Она — разлив реки. — Мо'ат опустила взгляд на спящую. — А эта — другая.

— Какая?

Мо'ат помолчала. Она не любила отвечать быстро на вопросы, которые того не заслуживали, — а этот заслуживал медленного ответа больше всех вопросов, заданных ей за последний год.

— Пока не знаю, — сказала она наконец, честно. — Спроси меня лет через десять. Или через двадцать. — Но Эйва мне кое-что сказала. Сегодня. Пока я пела.

Эйтукан повернул к ней голову.

Он не был из тех вождей, которые кивают словам тсахик из вежливости, держа в уме своё. Такое отношение он считал глупостью двойной пробы: во-первых, потому что был вождём и знал цену сведениям из любого источника, а Эйва была источником, ни разу не солгавшим; во-вторых, потому что тсахик была его женой, и он за двадцать лет твёрдо усвоил: эта женщина не говорит «Эйва мне кое-что сказала» для красоты слога. Для красоты слога у неё есть другие средства. Более болезненные.

— Что? — спросил он.

Мо'ат смотрела на дочь. Свет от жил в стенах медленно пульсировал, и тени на крошечном лице чуть шевелились, отчего казалось, что девочка вот-вот улыбнётся или нахмурится — и никак не решит, что именно.

— Эта дочь, — сказала Мо'ат тихо, почти шёпотом, тем голосом, которым не пророчествуют, а доверяют, — будет носить в себе гнев и нежность. В равной мере. Полной мерой то и другое.

Она замолчала. Эйтукан ждал.

— Одно без другого убивает, — продолжила она. — Гнев без нежности сжигает человека изнутри — ты видел таких, я видела таких, из них получаются страшные воины и страшные судьбы. Нежность без гнева оставляет человека беззащитным — из таких получаются прекрасные певцы и короткие жизни. А вместе... — она чуть заметно усмехнулась, — вместе они делают человека непобедимым. Или очень опасным. Зависит от того, с какой стороны от него ты стоишь.

Эйтукан обдумал это со всей основательностью, с какой обдумывал донесения разведчиков.

— Это пророчество? — спросил он.

— Это наблюдение. — Мо'ат покачала головой. — Эйва не всегда пророчествует, муж мой. Ты представляешь её глашатаем, который объявляет будущее, как объявляют начало охоты. Она не такая. Чаще всего она просто... замечает. Смотрит на новое и говорит: вот это — вот такое. Что из этого вырастет — она, по-моему, и сама не всегда знает. — Мо'ат помолчала. — По-моему, ей так интереснее.

— Гнев и нежность, — повторил Эйтукан, пробуя слова на вес, как пробуют новое копьё. — Звучит как описание половины воинов клана. И трёх четвертей их жён.

— Звучит, — согласилась Мо'ат. — Но не звучит как описание тсахик. — Она сказала это ровно, без нажима, и именно поэтому Эйтукан услышал всё, что было под словами. — Сильванин — наследница с рождения. Ты видел её у ритуального огня: три года, а стоит — как её бабка стояла. В ней это лежит на месте, как камень в гнезде пращи. А эта девочка... эта будет рваться. Я это чувствую так же ясно, как чувствую твоё плечо. Между небом и землёй. Между долгом и желанием. Между тем, что надо, и тем, чего кричит всё её существо. — Мо'ат медленно, невесомо провела пальцем по крошечной щеке; девочка во сне повернула голову вслед за пальцем, не просыпаясь. — Это трудная жизнь, Эйтукан. Богатая — но трудная. Рваться больно.

Эйтукан долго смотрел на спящую дочь. Потом сказал — упрямо, как говорил на советах, когда все уже согласились, а он ещё нет:

— Может быть, она будет воином.

— Может быть.

— Хорошим воином. Небо, земля, долг, желание — воину всё это нужно. Воин из одного куска — плохой воин. Ломается вдоль волокна.

Мо'ат посмотрела на мужа с интересом, который приберегала для тех редких случаев, когда он говорил что-то, чего она не ожидала.

— Может быть, — сказала она, — она будет и тем и другим. Такое случалось. Редко — но случалось, и песни об этих случаях самые длинные. — Она откинулась чуть назад, устраиваясь удобнее, и было видно, чего ей стоит каждое движение, и было видно, что она не позволит этому быть видно. — Ладно. Хватит делить судьбу неспящего... — она глянула вниз, — спящего ребёнка. Есть дело более срочное. Имя. Ты придумал?

Эйтукан кивнул.

Он думал об имени давно — дольше, чем признался бы. Имя у На'ви — не метка, не удобный звук, которым подзывают, как подзывают пали. Имя — это намерение. Первое слово, которое мир слышит о человеке, и слово это должно быть верным. Не описывать, каков ребёнок сейчас, — сейчас все новорождённые одинаковы в своей ошеломительной непохожести ни на кого. Имя должно указывать в сторону. Как указывает в сторону цели рука лучника — ещё до выстрела, ещё до того, как пальцы отпустят тетиву.

— Нейтири, — сказал он.

Тишина легла в камере — та особая, взвешивающая тишина, с которой встречают имя, произнесённое впервые.

Мо'ат повторила его про себя — губы шевельнулись беззвучно. Потом вслух, медленно, как пробуют воду из незнакомого источника:

— Ней-ти-ри.

Язык На'ви устроен так, что звуки в нём весят не меньше слов. В «Нейтири» было «ней» — корень слышания, но не ушного: так называют то слышание, которым воспринимают Эйву, — глубокое, всем существом. И было «тири» — острая, точная, отточенная: слово из охотничьего словаря, слово наконечников и лезвий.

«Та, что слышит остро». Или «острая слышащая». Или — как переведёт впоследствии Нгуро, ознакомившись с вопросом и не преминув внести свой вклад, — «стрела, которая понимает, куда летит». Тейка на этот перевод заметит, что стрела, которая понимает, куда летит, — это стрела, с которой будут трудности, и, как обычно, окажется права.

— Нейтири, — сказала Мо'ат ещё раз, теперь уже дочери. Официально. Представляя её собственному имени.

Спящая девочка не отреагировала никак. Она дышала ровно, кулачки её были сжаты, и всем своим видом она давала понять, что занята делом первостепенной важности — сном — и не намерена прерываться ради таких второстепенных обстоятельств, как собственное имя, судьба и присутствие обоих родителей.

— Упрямая, — с удовлетворением отметил Эйтукан.

— Поразительно, — сказала Мо'ат. — В кого бы.

— В твою мать, — сказал Эйтукан, не моргнув.

— Моя мать, — сказала Мо'ат, — говорила то же самое о твоём отце. Я присутствовала. Дважды.

Они посмотрели друг на друга поверх спящего ребёнка — вождь и тсахик, муж и жена, двое сильно уставших людей среди огромной ночи, — и засмеялись. Тихо, чтобы не разбудить. Это был короткий смех, но очень старый — смех, который они смеяли на двоих уже двадцать лет и который был, если разобраться, их первой и главной совместной собственностью, нажитой задолго до дома, дочерей и общих шрамов.

Снаружи, в пяти метрах от занавеси, Нгуро услышал этот смех, кивнул сам себе и наконец позволил своей спине то, о чём она просила с полуночи: привалился к корню целиком и закрыл глаза.

Талисман своё отработал.

Часть шестая. Первая песня

Позже — уже в третьей страже ночи, когда Полифем встал в зенит и его кольца легли на лес молочно-белыми полосами, широкими, как реки, так что весь мир снаружи стал полосатым: полоса серебра, полоса тьмы, полоса серебра, — Мо'ат осталась с дочерью одна.

Тейка ушла — последней проверив всё в четвёртый раз, поправив то, что не нуждалось в поправке, и выдав на прощание инструкцию: «Спать. Долго. Кормить, когда проснётся, — она разбудит, не сомневайся. Всё остальное — не твоя забота до рассвета. Всё остальное — вообще не бывает твоей заботой до рассвета, что бы там ни говорила Эйва. Эйва подождёт. Эйва терпеливая, ей некуда спешить, у неё в запасе вечность. У тебя в запасе — четыре часа сна, и я желаю видеть их использованными по назначению».

Ней'ри ушла — уносимая с одной стороны усталостью, с другой — распиравшей её гордостью, и было заметно, что вторая сила существенно превосходит первую: походка у девушки была почти летящая.

Эйтукан ушёл — не сразу и не просто. Сначала Мо'ат сказала ему — нежно и твёрдо, — что вождь, который завтра поведёт охотников с пустыми от бессонницы глазами, полезен клану даже меньше, чем вождь спящий, ибо спящий хотя бы не принимает решений. Эйтукан согласился, встал, дошёл до занавеси — и застыл возле неё, вполоборота, всей своей громадой, как застревает в узком месте плывущее по реке дерево. Стоял. Смотрел. Молчал. Мо'ат дала ему на это столько времени, сколько сочла законным, после чего повторила свою мысль второй раз — уже менее нежно и более твёрдо, — и дерево тронулось с места и уплыло.

Снаружи стало тихо.

Лес отдышался после своего ночного потрясения. Икрансисеи вернулись на ветки и переругивались теперь вполголоса, лениво, для порядка. Стая ушла к северу — куда и зачем, не узнает никто и никогда, и, может быть, так и надо: должны же у мира оставаться дела, о которых он не отчитывается. Нантанги бродили по дальним корням; слышен был их низкий, рокочущий разговор — мирный, сытый, обстоятельный: судя по интонациям, обсуждали ночь. Ночь стоила обсуждения.

Нейтири спала.

Мо'ат смотрела на неё.

Она знала, что должна спать сама. Тело сообщало ей об этом непрерывно, на всех доступных ему языках: ныли мышцы — глубоко, до самых мелких; веки весили, как речные камни; в ушах стоял тот тонкий, стеклянный звон, которым усталость поёт свою единственную песню. Тейка велела спать. Тейка была права — Тейка была права всегда, это было утомительное свойство, но полезное. Мо'ат была тсахик и глубоко уважала медицину. Она уважала её так сильно, что немедленно, сознательно и с полным пониманием последствий пренебрегла её предписанием.

Потому что было дело, которое полагалось сделать сначала. Одно. Последнее в этой ночи.

Она начала петь.

Тихо — тише, чем пела сквозь боль, тише, чем пела когда-либо при людях. Почти без голоса: так поют, когда слова важнее звука, а смысл важнее красоты; когда пение — не для пространства, а для одного-единственного слушателя, находящегося на расстоянии ладони.

Это не была ритуальная песнь — у ритуальных песен твёрдый порядок, их слова отшлифованы поколениями, и менять в них хоть звук — всё равно что вынимать камень из основания дома. Это не была молитва Эйве — с Эйвой она наговорилась за эту ночь досыта. И это не была колыбельная — не в том смысле, в каком поют колыбельные у вечерних костров: ровная мелодия, качающая ритмом, где слова не важны и можно петь хоть перечень запасов на сезон дождей, лишь бы напев был круглым.

Это было другое. То, что тсахик поёт своему ребёнку один раз в жизни. Один. В первую ночь — пока ребёнок ещё не ушёл в долгий младенческий сон, пока связь между матерью и новой жизнью ещё сырая, свежая, не успевшая покрыться той доброй обыденностью, которую нанесут дни, недели и годы, как река наносит ил. Обыденность — благо; на ней всё держится. Но первый разговор должен случиться до неё.

На языке Оматикайя это называлось Пайял Айомум — «Первое слово матери».

Не потому, что в песне были какие-то установленные слова, — у каждой матери они свои, и ни одна не расскажет чужому, какие. А потому, что это был первый разговор. Настоящий. Не через Эйву, не через великую сеть, где все голоса переплетены со всеми, — а напрямую, коротким путём: голос и слух. Одно существо, обращающееся к другому существу. Я — тебе.

Мо'ат пела.

Она пела о лесе. О том, как он выглядит на рассвете, когда первый луч падает на верхушки и деревья-зеркала вспыхивают одно за другим, сверху вниз, как будто кто-то идёт по лесу с огнём, — и как в этот час пахнет: мокрой корой, сладким соком геликорадиана, дымом первых костров и ещё чем-то, чему нет имени, что и есть, наверное, сам запах утра. О корнях Дом-Древа — какие они тёплые под босой ступнёй, и как в детстве, если лечь на корень щекой и замереть, слышишь под собой медленный, огромный пульс, и это первое в жизни доказательство того, что ты живёшь не на чём-то, а внутри кого-то. О птицах, которые просыпаются раньше всех и объявляют рассвет с такой силой и такой безответственностью, что каждое утро хочется одновременно запустить в них чем-нибудь и сказать им спасибо, — и как за целую жизнь так и не выбираешь между этими двумя желаниями. О дожде большого сезона — как он пахнет за полдня до себя; как лес перед первой каплей замолкает весь, до последнего листа, будто набирает воздуха; и как потом грохот воды по кронам становится похож на приветствие — на то, как клан бьёт ладонями, встречая охотников с добычей.

Она пела о том, что будет трудно.

Это тоже часть Пайял Айомум — может быть, главная: честность. Не страшилки — стращать новорождённого было бы и жестоко, и глупо. Но правда, сказанная спокойно, без нажима, как сообщают устройство мира: Пандора прекрасна и жестока, и это не два её лица, а одно. Лес кормит — и лес убивает, и делает то и другое одними и теми же руками. Эйва любит всех — и оттого никого в отдельности; она хранит равновесие, а не тебя; и придёт день, когда ты будешь кричать ей о несправедливости, и она не ответит, и это будет самый горький день твоего взросления — и самый нужный. Жизнь даётся легко, как дыхание. Кончается она иногда так же легко. Скрывать это от ребёнка — значит не уважать его; дети, от которых прятали правду, вырастают либо пугливыми, либо беспечными, и неизвестно, что хуже.

Она пела о том, что помогает.

О клане — о том, что ты никогда не будешь есть одна, мёрзнуть одна, оплакивать одна; что спина твоя всегда будет прикрыта, и твоя обязанность за это одна — прикрывать чужие. О сёстрах и братьях по крови и по выбору. О старшей сестре, которая спит сейчас снаружи и которая — Мо'ат улыбнулась в темноте — будет тебя опекать, командовать тобой, доводить тебя до бешенства и стоять за тебя насмерть, всё это одновременно и до конца дней. О связи с Эйвой — о том, что одиночество, настоящее одиночество, тебе не грозит никогда, потому что под ногами лежит живая сеть, и в неё вплетены все, кто жил до тебя, все до единого; мёртвые не исчезают — они меняют способ присутствия; они в корнях, в воде, в свечении спор; и когда тебе будет страшно — а тебе будет страшно, — прикоснись к земле. Просто прикоснись. Они ответят. Не словами. Но ты поймёшь.

И под самый конец — так тихо, что это уже почти не было пением; так поют то, что боятся расплескать, — она пела о любви.

Не объясняя её. Любовь не объясняют новорождённым; новорождённые — единственные существа на свете, которым её не нужно объяснять, они из неё только что вышли и другой среды пока не знают. Её просто называют. Вслух. Чтобы была названа с самого начала, чтобы потом, через годы, в самый чёрный час, когда всё будет говорить обратное, — где-то на дне памяти лежало это, первое, сказанное раньше всех прочих слов мира:

Ты существуешь — и потому ты любима. Не за то, что сделаешь. Не за то, кем станешь. Не при условии. Просто так, целиком, заранее и навсегда. Это было первым. Это останется последним. Всё остальное — между этими двумя точками — твоё, делай с ним что хочешь.

Нейтири спала.

Но новорождённые спят не так, как взрослые. Они существуют на границе — в той тёплой, безвременной полосе между сном и явью, между тем, что было, и тем, что будет, где взрослый бывает лишь несколько секунд перед засыпанием, а младенец живёт часами. И там, на границе, она слышала.

Не понимала — понимать было ещё нечем. Слова осыпались с песни, как осыпается шелуха с семени. Но само семя — тон, тепло, ритм, тот ни на что не похожий факт, что огромное существо рядом обращается всем собой к тебе одной, — само семя проходило внутрь.

И голос матери опускался в неё — как корень опускается в землю.

Медленно. Глубоко. Навсегда.

Много позже — целую жизнь спустя, когда Нейтири будет взрослой, и её будут расспрашивать о самом раннем, что она помнит, — она всякий раз будет отвечать одно и то же, и всякий раз с лёгким удивлением, будто сама себе не до конца верит. Первое её воспоминание — не образ. Не лицо, не свет, не лес.

Звук.

Голос.

Голос, который ничего ей не объяснял — который просто был миром: тёплым, чуть охрипшим, местами неровным — и оттого настоящим. Единственная проверка подлинности, доступная новорождённому: настоящее — неровное. Ровно звучит только пустое.

Её Первая Песня.

Она пронесёт её через всё — через посвящение и первый полёт, через любовь и войну, через такие потери, рядом с которыми война покажется милосердной, — и в самые страшные свои ночи, сама того не замечая, будет укачивать себя обрывком мелодии, которой её никто никогда не учил.

Часть седьмая. Разговор на рассвете

Рассвет на Пандоре — это не мгновение.

Это процесс. Долгий, обстоятельный, почти церемонный — как будто планета не вполне уверена, что готова к новому дню, и просыпается по частям, пробуя свет сначала осторожно, самым краешком, потом смелее, потом вдруг — сразу вся, целиком, с птичьим гвалтом, с запахом влаги, встающей от земли столбами, и с тем особенным свечением воздуха, которое бывает только в первые минуты после восхода и больше никогда: свет ещё помнит темноту, из которой вышел, и оттого бережен.

Сначала гаснет ночь — огонёк за огоньком, мох за мхом, снизу вверх, как будто кто-то медленно ведёт ладонью по стволам. Потом сереет восток — не светлеет, а именно сереет, теряя черноту. Потом кольца Полифема из серебряных становятся розовыми — это первый настоящий признак, по нему охотники сверяют выход. Потом над кронами появляется край Альфы Центавра А — и по лесу сверху вниз, ярус за ярусом, бежит свет, зажигая деревья-зеркала одно за другим, и лес за несколько минут меняет ночное лицо на дневное, как человек, вспомнивший, кто он.

Над Дом-Древом рассветало.

Нгуро сидел там же, где просидел всю ночь, — у входа, на корне толщиной с его собственное тело, только теперь уже честно привалившись к стволу, — и смотрел на восток. Он любил это дело — смотреть на восток по утрам. Он занимался им много лет и считал себя в нём одним из первых знатоков клана.

Сильванин проснулась ещё в темноте.

Она проснулась так, как просыпаются маленькие дети, — способом, тайну которого взрослые утрачивают безвозвратно: мгновенно, без перехода, без единой секунды промежуточного состояния. Вот она спит, посапывая, свесив руку с корня, — и вот она уже сидит, полностью бодрая, полностью готовая, с единственным вопросом на весь мир: куда бежать. Нгуро перехватил её на втором шаге — опыт, — усадил рядом, завернул в шкуру, и теперь она сидела, привалившись к его тёплому боку, и смотрела туда же, куда и он. С востока летел птичий крик — многослойный, торжествующий, безобразно громкий.

— Нгуро, — сказала Сильванин.

— Да, маленькая.

— Там птицы кричат.

— Да, — подтвердил Нгуро. Он умел подтверждать очевидное с такой серьёзностью, что оно переставало быть очевидным и становилось важным. Это редкое искусство, и дети распознают его мгновенно.

— Почему они кричат?

— Потому что пришёл рассвет.

Сильванин обдумала ответ и нашла в нём слабое место — она находила слабое место всегда, в любом ответе; Нгуро подозревал, что этому нельзя научить, с этим рождаются.

— А зачем кричать, когда рассвет?

— Потому что они рады.

— Я тоже рада, — сообщила Сильванин. — Но я не кричу.

— Ты только что проснулась, — сказал Нгуро. — Подожди немного. Рано или поздно радость доходит до горла. У птиц просто путь короче.

Сильванин посмотрела на него, проверяя, не шутка ли это, не нашла определённого ответа и на всякий случай засмеялась — беспричинно и от души, как смеются трёхлетние, которым смешно нечто, находящееся за пределами понимания взрослых, и которым совершенно не нужно, чтобы кто-то это нечто разделял.

Отсмеявшись, она вспомнила главное. Было видно, как она это вспомнила: вся выпрямилась.

— Нгуро.

— Да.

— А сестра уже здесь?

— Да. Сестра уже здесь. Пришла ночью.

— А почему меня не разбудили?!

Вопрос был задан с такой силой оскорблённого правосудия, что с ближней ветки снялась птица.

— Тебя будили, — дипломатично сказал Нгуро. — Дважды. Ты оба раза сказала «сейчас» и продолжила спать. Мы с твоим отцом решили, что «сейчас» в твоём исполнении — это единица времени, равная примерно ночи, и не стали настаивать.

Сильванин помолчала, переваривая. Опровергнуть было нечем — «сейчас» действительно было её словом, и употребляла она его именно так.

— Ладно, — великодушно решила она. — А она большая?

— Нет. Совсем маленькая.

— Насколько?

Нгуро показал ладонями.

Сильванин посмотрела на промежуток между ладонями. Промежуток был возмутительный.

— Это очень маленькая, — сказала она строго, как будто Нгуро был в этом виноват.

— Все с этого начинают. Ты была такая же.

— Я?!

— Ты. Даже чуть меньше, если память не изменяет. А голос был уже нынешний.

Сильванин пропустила выпад мимо ушей — её занимало другое. Она нахмурилась — серьёзно, вдумчиво, всем лбом, вложив в это столько сосредоточенности, сколько маленькие дети вкладывают порой в совершенно непредсказуемые предметы.

— Тогда она не сможет со мной охотиться, — заключила она с глубоким разочарованием человека, чьи планы на жизнь рухнули у него на глазах.

— Пока — нет.

— Это плохо.

— Она научится.

— Долго?

— Несколько лет.

Сильванин вздохнула — так глубоко, с таким полным погружением в горе, что Нгуро пришлось прикусить щёку изнутри.

— Несколько лет — это очень долго, — сказала она трагически.

— Для тебя — да. Для меня — мгновение. — Нгуро почесал затылок. — Это особенность возраста, маленькая. Чем больше у тебя лет позади, тем быстрее идут те, что впереди. Потом поймёшь.

— Когда?

— Лет через тридцать.

— Это ещё дольше!

— Значительно дольше, да, — согласился Нгуро с удовольствием.

Сильванин посмотрела на него с подозрением — тем самым взглядом, который говорит: «я чувствую, что надо мной сейчас смеются, но не могу поймать, в каком месте» — взглядом, который роднит трёхлетних с очень многими взрослыми, — и решила, что достоинство требует сменить тему.

— Мама спит?

— Надеюсь, что да. Если нет, у Тейки будут к ней вопросы, а вопросы Тейки страшнее палулукана.

— А папа?

Нгуро выдержал паузу и придал лицу тщательно отмеренное выражение.

— Твой отец, — сказал он, — человек большого мужества и большой мудрости. Он ходил на палулукана с одним ножом. Он не боится ничего под этим небом. Но этой ночью он сидел вот на этом корне так, как обычные люди не сидят. Думаю, теперь он спит. Он заслужил.

— Он боялся? — немедленно спросила Сильванин, у которой был безошибочный слух на всё, что взрослые кладут между слов.

— Вожди не боятся, — торжественно сказал Нгуро. — Вожди испытывают... интенсивную озабоченность стратегическими вопросами.

Сильванин посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты говоришь странные слова, — вынесла она вердикт.

— Это привилегия возраста. Доживёшь до моих лет — тоже сможешь говорить странные слова, и все будут вежливо кивать. Ради одного этого стоит стараться.

— А Нейтири? — Сильванин попробовала имя сестры впервые; оно далось не сразу, с запинкой на середине, и она повторила для верности: — Ней-ти-ри. Она тоже будет говорить странные слова, когда вырастет?

Нгуро не ответил сразу.

Он смотрел на восток. Над дальними кронами уже поднималось первое золото — не красное и не оранжевое, а именно золото: тёплое, прямое, безо всяких оговорок, как взгляд человека, которому нечего скрывать. Свет шёл по лесу ярус за ярусом, зажигая зеркала, и снизу, от корней, поднимался первый дым — где-то Акван, хранитель огня, приступил к своим обязанностям, и запах этого дыма был запахом того простого факта, что клан жив, ночь прошла и еда будет.

— Нейтири, — сказал старый охотник медленно, и голос его на этом имени переменился, — будет говорить правильные слова в правильный момент. Вот это я знаю точно.

— Откуда?

— Потому что этой ночью Эйва сказала об этом лесу. Весь лес слышал. А лес сказал мне.

Сильванин повернулась и посмотрела на лес — внимательно, недоверчиво, как смотрят на взрослого, который, возможно, что-то скрывает.

— А мне лес не сказал, — заметила она с претензией.

— Ты спала.

— А! — Это объясняло всё; счёты с лесом были сняты. Сильванин снова привалилась к тёплому стариковскому боку. — В следующий раз я не буду спать.

— В следующий раз, — сказал Нгуро, — ты тоже будешь спать. И я, возможно, буду спать, хотя в моём возрасте это уже скорее репетиция. Потому что Эйва говорит тогда, когда нужно ей, а не когда удобно нам. Это, пожалуй, главный её недостаток.

Сильванин ахнула — тихо, но искренне.

— У Эйвы есть недостатки?

— Маленькая, — сказал Нгуро и накрыл её ладонью, целиком, от макушки до затылка, — недостатки есть у всех. У Эйвы, у вождей, у стариков, у трёхлетних девочек, которые храпят...

— Я не храплю!

— ...которые храпят и спорят, — невозмутимо закончил Нгуро. — И это хорошо. Это и делает мир интересным. Мир без недостатков был бы гладкий, как галька. Не за что ухватиться.

Солнце поднималось.

Внизу, в корнях и камерах Дом-Древа, просыпался клан. Запах дыма стал гуще — к первому костру прибавились другие. Голоса — сначала редкие, сонные, по одному, потом гуще, громче, внахлёст. Смех кого-то молодого — короткий, оборванный, потом снова, уже не оборванный. Команда, отданная коротко и привычно, — старшая ткачиха строила своих на день. Стук дерева о дерево — кто-то с утра пораньше чинил настил или мастерил новое; в клане всегда есть человек, который не может не стучать с утра, и клан всегда его терпит, потому что этот стук, если честно, и есть звук того, что всё в порядке.

Жизнь продолжалась.

Она всегда продолжалась — в этом состояло её единственное непременное свойство и её единственное обещание, которое она держала без исключений.

А в одной из малых камер Дом-Древа, в янтарном свете живых стен, спала девочка по имени Нейтири, которой было от роду несколько часов и которая не знала ещё ничего. Ни о лесе. Ни об Эйве. Ни о людях со звёзд, чьё первое небесное железо уже летело сквозь черноту где-то между звёздами, ещё далеко, ещё за годы пути. Ни о войнах, которые придут. Ни о любви, которая придёт тоже — последней из всего и главной из всего.

Она спала, и дыхание её было ровным, и руки были сжаты в два крошечных кулака — так крепко, как будто она уже сейчас держалась за что-то важное и не собиралась отдавать.

Может быть, так оно и было.

Может быть, Эйва дала ей что-то во сне — не пророчество и не предупреждение, Эйва не так груба, — а просто показала, коротко, как показывают дом гостю, который останется надолго: смотри. Вот лес. Вот небо — оно больше, чем ты думаешь, и однажды станет твоим. Вот твои руки. Вот твои крылья — их ещё нет, но они будут. Вот твоя боль — её ещё нет, но она будет тоже; прости, это входит в цену, из песни цену не выкинешь. И вот твоя любовь. Она придёт последней.

Она всегда приходит последней — и оказывается тем, ради чего было всё остальное.

Нейтири спала.

А за стенами, разгораясь, пела, просыпаясь, Пандора.

Интерлюдия. Голос Дерева

Из устных преданий тсахик клана Оматикайя. Записано д-ром Грейс Огустин, 2148 г. Полевые заметки, тетрадь 11.

«Когда мы говорим, что Эйва нам что-то "сказала", люди со звёзд обычно понимающе кивают. Они думают, что это метафора. Что мы имеем в виду интуицию, предчувствие — то, что у них называется "шестым чувством" и во что одна их половина не верит, а вторая верит неправильно.

Это не то.

Эйва — живая. Я устала повторять это своим коллегам и не устану повторять никогда: это не религия. Это биология. Нейронная сеть планетарного масштаба — триллионы соединений между корнями, больше, чем синапсов в человеческом мозге, я считала, — связывающая каждое дерево, каждый корень, каждое живое существо в единую систему обработки... нет, вычеркнуть. В единое существо. На'ви — часть этой сети, когда соединяются с ней. И сеть говорит с ними — разумеется, не словами: слова — позднее и локальное изобретение, Эйва старше любых слов на сотни миллионов лет — но образами, ощущениями, знанием, которое приходит ниоткуда и оказывается правдой.

Тсахик — те, кто слышит это лучше других. Не потому, что они избраны. А потому, что они учились. Всю жизнь. Это ремесло, как любое другое, — просто орган, который они тренируют, у нас атрофирован настолько, что мы забыли о его существовании.

В ту ночь, когда родилась Нейтири, Мо'ат слышала Эйву очень ясно. Яснее, чем обычно. Яснее — по её собственным словам — чем когда-либо до или после.

Она рассказала мне об этом один раз. Только один. Второй раз я спрашивать не стала — есть двери, в которые не стучат дважды.

Она сказала: "Эйва не испугалась этого ребёнка. И не обрадовалась. Она — обратила внимание. Так обращают внимание на то, что изменит привычный порядок вещей. Это не хорошо и не плохо. Это просто — другое".

Я спросила, испугало ли это её саму. Вопрос был глупый — я поняла это в ту же секунду, как задала.

Она посмотрела на меня так, как смотрят на вопрос, который кажется немного наивным, — у неё есть этот взгляд, от него хочется проверить, не забыла ли ты, как тебя зовут.

"Это моя дочь, — сказала она. — Конечно, я испугалась. Я боюсь за неё каждый день её жизни. Это и называется любовью. Я думала, у вашего народа тоже так. Разве нет?"

Я сказала, что так.

Я не сказала ей, что записываю за ней уже одиннадцатую тетрадь и что если из всего, что я успею здесь понять, уцелеет одна строка — пусть уцелеет эта».

— Г. О

Часть первая: Точка сборки

Первая абсолютная истина, которую Нейтири усвоила о мироздании, была проста и не подлежала обжалованию: мир находится внизу.

Не в абстрактном, философском смысле, который любят обсуждать старики у вечернего костра, глядя на угли так, будто видят там нечто большее, чем просто тлеющую древесину. Нет. В самом что ни на есть буквальном. Потому что первые месяцы своей жизни она провела, путешествуя по вселенной на четырёх точках опоры — на руках матери, на руках отца, на руках Нгуро, который, судя по всему, в какой-то момент принял молчаливое и никем не оспоренное решение считать её частью своей личной ответственности перед Эйвой. Он появлялся с регулярностью, которой позавидовал бы восход Полифема, и с тем же неоспоримым постоянством. С этой высоты — чуть больше двух метров над землёй — мир был именно таким: внизу. Корни. Мох. Земля. Утоптанная поколениями пяток площадка внутреннего двора. Всё это богатство простиралось там, далеко под бесполезными пока ногами, которые ещё не умели делать с этим миром ничего, кроме как бессмысленно болтаться в воздухе, вызывая у их владелицы приступы глухого раздражения.

Ноги подвели Нейтири в самом начале. Это было первым в её жизни предательством, и она восприняла его близко к сердцу.

Это было обидно и чудовищно несправедливо — главным образом потому, что руки, в отличие от этих бесполезных отростков снизу, уже давно функционировали как надо. Хватали. Тянули. Отпускали. Снова хватали, часто с удвоенной силой, демонстрируя раннюю, почти пугающую целеустремлённость. Первым объектом, который Нейтири захватила осознанно, руководствуясь не младенческим рефлексом, а холодным тактическим расчётом, была коса отца.

Эйтукан наклонился над ней однажды утром — солнце только начало цедить свой свет сквозь биолюминесцентные наросты на стенах, окрашивая всё в бледно-зелёный и розовый. На его лице застыло то самое выражение тихого, беспомощного счастья, которое появлялось у него каждый раз, когда он смотрел на своих детей. Он был абсолютно уверен, что никто этого не замечает. Замечали все. Даже дети, которые ещё не умели говорить, как-то по-особенному на него смотрели в ответ. Нейтири, не тратя драгоценного времени на раздумья о субординации, вцепилась в его косу обеими руками — маленькими, но на редкость сильными — и потянула с такой сосредоточенной, почти торжественной целеустремлённостью, что Эйтукан вскрикнул. Тихо. Сдержанно. Как подобает вождю, который не имеет права орать благим матом только потому, что его собственная дочь решила проверить его скальп на прочность. Он потом три дня ходил с чуть растрёпанной причёской, и коса за левым ухом топорщилась под неестественным углом, но он никому не признавался в причине, отделываясь невразумительным мычанием.

Нгуро, разумеется, заметил. Нгуро замечал всё, что касалось этой семьи. У него был особый нюх на чужие секреты.

Он подошёл к Эйтукану ближе к полудню, когда вождь стоял у края центральной площадки и смотрел вниз, на лес, с видом человека, который обдумывает судьбы мира. На самом деле он просто наслаждался минутой тишины, но Нгуро было не провести.

— Вождь, — сказал он, и в его голосе звучало то особенное, сухое, как старая кора, веселье, которое он копил годами, — с твоей косой что-то не так.

Эйтукан даже не обернулся. Он слишком хорошо знал этот голос.

— Ветер, — коротко бросил он, надеясь, что лаконичность сойдёт за уверенность.

— Да, — легко, даже радостно согласился Нгуро, устраиваясь рядом и свешивая ноги с края площадки. — Маленький такой ветер. Очень локальный. С очень сильными руками и полным отсутствием уважения к авторитетам. Я такого ветра знаю. Она сегодня утром пыталась съесть ягоду, которую я ей дал, вместе с моими пальцами.

Эйтукан промолчал. Что тут скажешь? Ветер был неопровержим.

Но ноги — проклятые ноги — подводили с завидным постоянством. Нейтири пыталась встать примерно с того момента, как ей стукнуло семь месяцев. Это было рано — обычно дети Оматикайя обретали вертикальную устойчивость к девяти-десяти месяцам, да и то не все, и то с перерывами на раздумья. Но Нейтири, судя по всему, не знала этой статистики и не считала нужным подчинять свои планы каким-то там общепринятым срокам. Она упиралась руками в мягкий, пружинящий мох, с усилием поднимала зад, обнаруживала, что ноги предательски отказываются держать вес, и выражала по этому поводу всё, что думала о несовершенстве мироздания. Громко. Подробно. С использованием всех доступных голосовых связок. И без малейшего стеснения.

— Она злится, — говорил Эйтукан Мо'ат, когда крики достигали особой, вибрирующей интенсивности, от которой на соседних ветках начинали нервно перепархивать птицы-глашатаи.

— Она учится, — отвечала Мо'ат, не отрываясь от своих занятий. Она толкла в ступке какие-то сушёные коренья, и мерный стук пестика был единственным ритмичным звуком в этом хаосе. — Злость — это её метод. Её топливо. Не мешай.

— Это твой метод, — не удержался Эйтукан.

Мо'ат остановилась. Пестик замер в воздухе. Она медленно, очень медленно подняла глаза на мужа. Взгляд был спокойным, но Эйтукан знал это спокойствие. Так затихает вода в озере перед тем, как оттуда вынырнет та-нети.

— Что-то не так с моим методом? — спросила она голосом, который не предвещал ничего хорошего ни одному живому существу в радиусе слышимости.

Эйтукан, будучи не только вождём, но и человеком, который прожил с Мо'ат достаточно долго, чтобы научиться читать знаки, обнаружил внезапную, срочную и не терпящую отлагательств необходимость быть где-нибудь в другом месте. Желательно — на другом конце Дом-Древа. Ещё лучше — на земле, проверять силки.

И всё же она своего добилась. К восьми месяцам Нейтири стояла. Неуверенно, широко расставив ноги, всем своим видом напоминая маленького, но очень решительного воина, который только что сошёл с лодки после долгого плавания и ещё не привык к твёрдой земле. Она держалась за корень или за чью-нибудь руку — мёртвой хваткой, оставляющей синяки, — но стояла. К девяти — делала первые шаги, которые больше походили на управляемое падение вперёд. К десяти — ходила, всё ещё пошатываясь, но уже с тем особым упрямством во взгляде, которое говорило: «Я иду, и горе тому, кто встанет у меня на пути». К одиннадцати месяцам она бежала по корням Дом-Древа с такой скоростью и с таким полным, абсолютным, головокружительным отсутствием страха, что Мо'ат, будучи цакрем и женщиной, повидавшей многое, на секунду ощутила, как у неё седеет душа. Ей пришлось приставить к дочери двух молодых женщин из клана, чьей единственной, официально утверждённой задачей было не давать ребёнку упасть насмерть.

Задача оказалась непростой. Женщины менялись каждые три дня, выходя на смену с лицами воинов, идущих в заведомо проигрышный бой. Нейтири воспринимала их не как защиту, а как досадное препятствие, которое нужно обогнуть, обмануть или просто перерасти.

Часть вторая: Внутреннее устройство рая

Дом-Древо внутри было не просто жилищем. Это был организм. Живой, дышащий, постоянно меняющийся лабиринт, который не укладывался ни в какие описания, доступные тому, кто никогда не просыпался под его сводами.

Попробуем так, хотя любая попытка обречена на провал. Представьте лес. Не просто лес, а самую его сердцевину — густую, древнюю, где деревья стоят так плотно, что между ними едва проходит свет, где каждый ствол помнит времена, когда по земле ещё ходили другие существа. Теперь представьте, что этот лес каким-то непостижимым образом оказался внутри одного-единственного дерева. Что все эти стволы — на самом деле корни, гигантские, узловатые, выросшие из одного основания и переплетающиеся, расходящиеся, сталкивающиеся, снова переплетающиеся на сотнях метров головокружительной высоты. Что между ними — не пустота и не воздух, а обжитое, знакомое до последней трещинки пространство: настилы из плотно подогнанных досок, мостики, раскачивающиеся на ветру, верёвочные лестницы, пахнущие смолой и временем, переходы, проложенные там, где нога сама просит опоры.

В развилках, там, где корень расходился натрое, образуя естественную чашу, ютились камеры и залы. Большие, где собирался весь клан, и маленькие, интимные, где помещалась только одна семья и очаг. Всё это жило, дышало, реагировало на мир снаружи. В сухое время года, когда воздух становился прозрачным и звенящим, корни светились ярче, их биолюминесценция была почти ослепительной, и по ночам казалось, что Дом-Древо объято холодным, зелёным огнём. В сезон дождей стены темнели, набухали от влаги, становились мягче, и по ним, по специальным желобкам, бежала вода — чистая, холодная, собирающаяся в небольших углублениях-чашах, выдолбленных временем. Из этих чаш пили все: дети, забегавшие в камеру, чтобы утолить жажду после беготни, птицы, безбоязненно садившиеся на край, и даже старый Нгуро, который утверждал, что вода из чаши у восточной стены лечит его больные суставы лучше всяких отваров. Мо'ат говорила, что это самовнушение. Нгуро говорил, что даже если и так — ему не жалко.

Добавьте запах. Это не просто «пахнет деревом». Это симфония. Смола, выступившая каплей на сломе ветки, — густая, янтарная, пахнущая вечностью. Влажный, прохладный мох, в который так приятно зарыться лицом. Дым костров — не едкий, а какой-то уютный, домашний, пропитавший собой все вещи. И под всем этим — глубокий, ни с чем не сравнимый запах самого дерева, его плоти, его сока. Его не описать словами, но любой Оматикайя узнает его с закрытыми глазами из тысячи других. Запах дома.

Добавьте звук. Шум жизни, который никогда не прекращается, но к которому привыкаешь так, что тишина снаружи кажется оглушительной. Голоса. Смех, доносящийся откуда-то сверху. Плач младенца, тут же сменяющийся успокаивающим воркованием матери. Пение — кто-то точит нож, и ритмичный шорох камня о металл сливается с мелодией, которую точащий мурлычет себе под нос. Вся эта какофония накладывается на тихий, почти инфразвуковой гул самого Дом-Древа. Его слышно только в самые тихие часы, перед рассветом, когда даже ночные охотники возвращаются домой. И только тем, кто знает, как слушать. Кто вырос здесь.

Вот в этом мире — вертикальном, многослойном, пахнущем смолой и дымом — Нейтири начала ходить. И бегать. И, что стало настоящей проблемой, — лазить.

Корни Дом-Древа были созданы для лазания. По крайней мере, именно так решила Нейтири, и любые альтернативные мнения, включая мнение матери, отца, Тейки и всех предков вместе взятых, не принимались к рассмотрению. Корни шли горизонтально, уходя вдаль ровными, широкими дорогами. Вертикально — взмывая вверх, как колонны. Под разными, самыми немыслимыми углами, пересекаясь и создавая головоломки. Одни были гладкими, отполированными тысячами прикосновений, и покрытыми мягким, скользким мхом. Другие — шершавыми, с глубокими, тёплыми бороздами, в которые так удобно, так идеально ставить маленькую, ещё не огрубевшую ногу. Третьи были тонкими, как верёвки, и раскачивались под весом, заставляя сердце ухать в пятки — Нейтири это особенно нравилось. Четвёртые — широкими, как главная площадь, и на них при желании можно было лечь, раскинув руки, и смотреть в потолок, где в просветах между ветвями угадывалось небо.

Нейтири пробовала всё. У неё не было чувства самосохранения. У неё было чувство исследователя, а это, как известно, прямая противоположность.

Мо'ат, обнаружив однажды свою годовалую дочь сидящей на корне в трёх метрах над землёй — та сидела, свесив ноги, и с интересом, чисто научным интересом, смотрела вниз, явно прикидывая траекторию и скорость падения, — провела примерно одно мгновение в состоянии чистого, незамутнённого, леденящего душу ужаса. Это был тот особый вид ужаса, когда время замедляется, а в голове проносится вся жизнь, от первого танца у костра до вот этого самого момента. Она справилась с собой быстрее, чем за одно биение сердца. Взяла эмоции в кулак и приняла единственное практичное решение, которое пришло ей в голову: Нейтири нужен наставник. Не нянька — ребёнок уже ясно дал понять, что нянек она воспринимает как декорации, как часть пейзажа, которую можно обойти, перелезть или игнорировать. Наставник. Тот, чей авторитет она признает. Тот, кого она будет слушать.

Это был очень короткий список. В нём было ровно одно имя. Сильванин.

Часть третья: Девочка, которая помнила

Сильванин Мари'тет в свои четыре года была существом до странности завершённым.

В отличие от Нейтири — которая с первых своих самостоятельных шагов производила впечатление чего-то динамического, взрывного, вечно меняющегося, как пламя на ветру, — Сильванин казалась уже законченной формой. Как будто Великая Мать создала её сразу взрослой, с уже устоявшимся внутренним миром, и просто поместила в маленькое тело, которому оставалось лишь дорасти до нужного размера, как новой коже — натянуться на каркас. Она была серьёзной. Не угрюмой и не мрачной — у неё было прекрасное, тонкое чувство юмора, которое проявлялось в самые неожиданные моменты, как цветок, вдруг выросший в трещине старого корня, и тем сильнее оно било в цель. Но серьёзной. Сосредоточенной. Обдуманной. Такой, что в разговоре с ней взрослые иногда ловили себя на неприятном, сковывающем ощущении, что она знает что-то, что ты ещё даже не начал обдумывать.

Мо'ат это видела и знала, что это значит. Она знала с того самого момента, как приняла роды и, ещё не перерезав пуповину, поймала взгляд новорождённой. Это был не мутный, расфокусированный взгляд младенца. Это был взгляд человека, который только что вернулся откуда-то очень издалека и ещё не забыл дорогу.

Сильванин была рождена цакрем. Это не пророчество, не метафора и не громкое заявление. Это просто наблюдение. Как некоторые дети рождены воинами: у них в крови — осанка, взгляд, то, как они оценивают пространство и людей вокруг, как они держат игрушечный лук — сразу правильно, интуитивно. В Сильванин с рождения было это: она слышала Эйву. Не так, как слышали другие — фоново, как тихую музыку, которую замечаешь, только когда она внезапно останавливается и мир становится пустым. Нет. Она слышала её ясно, постоянно, отчётливо, как кто-то слышит биение собственного сердца в момент абсолютной тишины. Это не делало её отстранённой от мира. Это просто делало её мир на один голос богаче.

И это, конечно, создавало свои сложности в обычных, бытовых вопросах.

— Сильванин, — говорила Мо'ат, заглядывая в камеру, где дочь сидела, скрестив ноги, и смотрела на стену с таким видом, будто читала там увлекательную историю, — ты поела?

— Эйва говорит, что к вечеру будет дождь, — отвечала Сильванин, не поворачивая головы. Голос у неё был тихий и какой-то... обволакивающий, как шёпот листьев.

— Хорошо. Это полезная информация. Я тоже чувствую влагу в воздухе. Но я спросила, поела ли ты?

— С юга. Он придёт с юга, не с востока, как обычно. И будет долгим. Три дня, может, четыре. Потом придёт похолодание. — Она нахмурилась, к чему-то прислушиваясь. — Охотникам у южных болот нужно быть осторожнее. Там будет скользко.

— Сильванин, — Мо'ат присела рядом и заглянула ей в лицо.

— Что? — Сильванин наконец моргнула и вернулась в реальность. Взгляд стал осмысленным, но всё ещё немного рассеянным.

— Ты. Поела? Я оставила тебе лепёшку и ягоды. Они всё ещё здесь.

Сильванин опустила глаза на нетронутую еду, стоящую у её колена. На её лице отразилось искреннее, почти комичное удивление.

— А, — сказала она. — Нет. Я забыла. Извини.

Это было типично. Её тело было здесь, а сознание гуляло где-то в корневой сети, в потоках энергии, в шёпоте духов предков.

Зато с Нейтири у неё с самого начала установился особый контакт. Возможно, потому, что Нейтири, в отличие от всех остальных, не принимала призрачность и отстранённость старшей сестры как данность, как что-то, с чем нужно смириться. Она систематически, упорно и изобретательно нарушала её личное пространство, влезая на руки, когда Сильванин пыталась медитировать, дёргая за косы, когда та задумывалась, это, судя по всему, был семейный метод привлечения внимания, или просто приходя туда, где сидела Сильванин, и молча, плюхаясь рядом всем своим небольшим, но уже ощутимым весом. Она садилась так близко, что их плечи соприкасались, и смотрела перед собой с тем выражением, которое говорило: «Я буду здесь. Я часть твоего пространства. Ты можешь делать вид, что я мешаю, но мы обе знаем, что это не так».

Сильванин, как правило, продолжала делать то, что делала. Медитировала. Плела бусины на нитке. Слушала ветер. Но проходило пять минут, десять — и её рука сама по себе, будто подчиняясь команде, которую мозг ещё не осознал, находила маленькую, тёплую, часто испачканную в чём-то ладошку сестры. Находила и тихо держала её. Без слов. Просто как точку опоры.

Вот именно этого Нейтири и добивалась. Это было единственное разрешение, которое ей было нужно.

Часть четвёртая: Урок первый, или Анатомия поворота

Когда Мо'ат объявила Сильванин, что та отныне будет учить Нейтири ходить по корням, та отнеслась к этому с той абсолютной, всепоглощающей серьёзностью, с которой она относилась ко всему, что попадало в сферу её ответственности. Для неё не было «важных» и «неважных» дел. Было «порученное» и «непорученное». Порученное нужно было сделать так, как будто от этого зависит равновесие мира. Потому что, возможно, так и было. Кто она такая, чтобы судить о замыслах Эйвы?

— Хорошо, — сказала она, выслушав мать. Она сидела на своей любимой подстилке, перебирая пальцами гладкие, отполированные рекой камешки, которые помогают ей сосредоточиться. — Я составлю план.

— План? — переспросила Мо'ат, и её бровь чуть изогнулась. Обычно обучение ходьбе по корням происходило естественно — дети смотрели на старших и повторяли. Никаких планов.

— Да. Структура и последовательность. — Сильванин отложила камешки и посмотрела на мать ясным, строгим взглядом. — Сначала нижние корни — они широкие, как площадь, и находятся невысоко. Там почти невозможно упасть, даже если специально пытаться. Мы пройдём их все, вдоль и поперёк, пока она не будет знать каждую трещину. Потом средние — они уже, и там есть первые настоящие повороты и уклоны. Это потребует координации. И только потом, когда она будет готова, — верхние. Переход на каждый следующий уровень только после полного освоения предыдущего.

Она замолчала, обдумывая что-то.

— И нельзя торопиться, — добавила она веско. — Торопиться — значит пропускать. Пропускать — значит не заметить опасность. А на верхних корнях это смертельно.

— Прекрасно, — сказала Мо'ат, с трудом сдерживая улыбку. В свои четыре года её старшая дочь рассуждала как лучшие наставники клана. Это пугало и восхищало одновременно.

— Нейтири будет торопиться, — продолжила Сильванин с интонацией человека, который уже видит все последствия, все возможные ветви ближайшего будущего, и ни одна из них не выглядит простой. — Она всегда торопится. Она думает ногами, а голову подключает, только когда уже упала. Это её ритм.

— Это правда, — согласилась Мо'ат. — Чистая правда.

— Я буду её останавливать, — твёрдо сказала Сильванин. — И объяснять.

— Удачи, — сказала Мо'ат совершенно искренне, и в её голосе не было ни капли иронии. Только глубокое, материнское понимание того, с чем столкнётся её старшая дочь.

Первый урок состоялся на следующее утро. Сильванин выбрала время намеренно, проведя накануне вечером целый час в наблюдениях за жизнью клана, чтобы понять, когда на корнях меньше всего помех. Ранний рассвет — то самое время, когда лес ещё не до конца стряхнул с себя ночную прохладу, когда взрослые охотники уже ушли, растворяясь в тумане, старики ещё спали, а дети, освобождённые от утренних обязанностей, занимались кто чем. Корни были почти пусты. Воздух был свеж и густ, как родниковая вода. Меньше народу — меньше отвлекающих факторов. Она продумывала каждую деталь. Это было в её природе.

Нейтири не думала о деталях. Нейтири была стихией.

Нейтири, едва увидев перед собой величественный, как спина леоноптерикса, нижний корень — широкий, в два обхвата взрослого мужчины, идущий горизонтально примерно в метре над землёй, поросший по краям мягким, светящимся мхом, — издала торжествующий вопль. Она вырвала свою ладошку из руки сестры, подпрыгнула, уцепилась за край обеими руками, подтянулась с неожиданной для её возраста силой, закинула ногу и через секунду уже стояла на корне. И немедленно побежала.

Это был не бег. Это был полёт. Маленькие пятки замелькали по коре.

— Нейтири! — окликнула Сильванин, оставшись стоять на земле. Её голос был спокоен, но в нём звякнул металл.

— Смотри! — крикнула Нейтири, не оборачиваясь. Её коса развевалась за спиной. — Смотри, как я умею! Я лечу!

— Я вижу. Очень впечатляюще. Не—

— Смотри, я ещё быстрее могу! Смотри!

— Нейтири, там впереди поворот. Плавный, но...

Корень делал изгиб. Не резкий, не опасный — плавная, естественная дуга, огибающая другой корень. Но Нейтири, двигавшаяся с тем чистым, незамутнённым энтузиазмом, который не имеет ничего общего с осторожностью, очевидно не знала о нём. Или знала, но в её картине мира повороты существовали для того, чтобы их преодолевать на максимальной скорости. Она не вписалась. Нога зацепилась за небольшой нарост коры. Центр тяжести, и так смещённый вперёд, ушёл ещё дальше.

Она не упала в пропасть — корень шёл над другим, более толстым корнем, и она рухнула на него плашмя, всем телом, проехавшись голыми коленями по шершавой коре. Раздался характерный звук — тот самый глухой, шлепающий удар, за которым всегда следует тишина. Во всех мирах, на всех языках и у всех видов этот звук означает одно и то же: «это было больно, и сейчас начнётся ор».

Секунда тишины. Нейтири лежала на корне лицом вниз, переваривая произошедшее. В её голове сталкивались два импульса: «бежать дальше» и «осознать боль».

Потом — крик. Пронзительный, обиженный, возмущённый крик существа, которое столкнулось с несовершенством физических законов.

Сильванин оказалась рядом немедленно. Она спрыгнула с земли на корень с той же ловкостью, с какой это делают все дети, выросшие в Дом-Древе, то есть не думая об этом совершенно, — подхватила сестру, перевернула её, осмотрела колени. Ссадины. Глубокие, с впившимися кусочками коры, но не опасные. Кровь выступила мелкими капельками. Мох вокруг ранки уже начал едва заметно пульсировать, реагируя на чужую боль.

— Ты упала, — констатировала Сильванин, и её голос был спокоен. В нём не было ни злорадства, ни жалости. Только констатация факта.

— Упала, — прохныкала Нейтири, размазывая по лицу слёзы и сопли. Губы у неё дрожали.

— Потому что ты бежала.

— Я... я хотела быстро.

— Там был поворот. Ты его не видела? Я предупреждала.

— Я видела! — Нейтири всхлипнула с особым, протестным надрывом. — Я его видела! Он был!

— Ты видела, — терпеливо, медленно, как будто объясняя прописную истину, сказала Сильванин, — и всё равно не замедлилась. Ты приняла решение не менять скорость. В этом причина падения. Не в повороте. В твоём выборе.

Нейтири замолчала. Колени саднило, пульсировало болью. Но что было хуже — её заставили думать. Это было обидно — не сама боль, а то, что сестра была права. Абсолютно, кристально, непробиваемо права. Это жгло сильнее любой ссадины.

— Мне больно, — тихо сказала Нейтири, потому что иногда, когда нечего возразить по существу, это помогает. Это последняя линия обороны.

— Я знаю, — сказала Сильванин, и в её голосе прорезалось что-то другое. Та особая нежность, которую она умела прятать за своей взрослой серьёзностью, как прячут мягкий мох под жёсткой корой. И которую Нейтири умела находить, как находят воду в пустыне. — Подожди. Не двигайся. Сейчас пройдёт.

Она достала из небольшой кожаной сумки, висевшей через плечо, несколько мясистых листьев па'листе. Сумка была с ней всегда, сколько Нейтири себя помнила, — потёртая, с вышивкой из бисера, которую сделала Мо'ат. В ней всегда лежало что-то нужное: то горсть орехов, то моток ниток, то целебные листья. Сильванин не выходила из дома без неё.

Она растёрла листья в пальцах, быстро, сноровисто, в мелкую влажную кашицу. Это были не те листья, что Тейка использовала для взрослых охотников — с сильным обезболиванием и запахом, от которого кружилась голова. Это были те, что помягче, что росли у восточной стены Дом-Древа, где было больше всего света. Мо'ат научила её различать их полгода назад, и Сильванин запомнила с первого раза. Она приложила прохладную массу к коленям сестры.

Нейтири дёрнулась, зашипела сквозь зубы — холодно, и немного щиплет, но тут же по коже начало разливаться онемение, и боль, острая, пульсирующая, начала отступать, превращаясь в тупое, терпимое напоминание.

— Откуда у тебя это? — спросила Нейтири, заворожённо глядя, как зелёная кашица темнеет на её коже. Слёзы высыхали на щеках, оставляя солоноватые дорожки.

— Взяла у мамы. Утром. На всякий случай. — Сильванин аккуратно прилепила последний кусочек листа.

— Ты знала, что я упаду?

Сильванин подняла на неё глаза. Спокойные, золотистые, глубокие, как вода в старом колодце.

— Нейтири, — сказала она мягко, но в этой мягкости была сталь абсолютной честности. — Ты всегда падаешь. Это не предсказание. Это закономерность. Я к ней подготовилась.

Нейтири открыла рот, чтобы возразить. Внутри у неё всё кипело. «Неправда! Я не всегда! Я умею!». Подумала. Закрыла рот. Обвела взглядом свои колени, потом — пройденный путь, который заканчивался так бесславно. Это было не просто справедливо. Это было убийственно точно.

— Это не значит, что я упала из-за того, что я плохо хожу! — нашлась она наконец, выбрав аргумент поубедительнее. — Я упала из-за поворота! Если бы его не было, я бы не упала! Я бы пробежала весь корень до конца!

— Поворот был там всегда, — спокойно парировала Сильванин, вытирая пальцы о кусочек мягкой коры. — Корень не вырос с утра. Ты его не знала. Или знала, но не считалась с ним. Вот это и есть то, чему ты должна учиться.

Она замолчала, давая словам осесть в голове сестры.

— Не ходить по корням — ты уже умеешь ходить. Твои ноги работают. Ты должна учиться знать, где ты идёшь. Знать пространство. Читать его. — Она обвела рукой вокруг себя. — Видишь? Ты не просто передвигаешь ногами. Ты находишься внутри карты. И ты должна знать каждый её кусочек.

Она сделала паузу, проверяя, слушает ли сестра. Нейтири слушала. Даже дышать перестала.

— Это разные вещи, — закончила Сильванин.

Нейтири смотрела на неё снизу вверх. В полтора года — возраст, в котором большинство детей всё ещё путают день и ночь, а понятие «завтра» является сугубо теоретическим, — она, конечно, не поняла всего этого в полной мере. Слова были сложными, смысл — ускользающим. Но что-то в тоне сестры, в её позе, в том, как она это сказала, задело что-то глубоко внутри неё. Какую-то струну, о существовании которой она сама не подозревала. Какой-то первый, смутный намёк на то, что мир устроен интереснее, чем просто «бежать быстро».

— Снова? — спросила она внезапно, вытирая нос тыльной стороной ладони.

— Что — снова? — не поняла Сильванин.

— Идти снова. — Нейтири решительно кивнула на тот же самый корень. В её глазах загорался знакомый, упрямый огонёк. — Только медленно. Как ты говоришь.

Сильванин посмотрела на неё. Оценила. Увидела, что это не бравада. Это решение. Тогда она — совсем немного, едва заметно, одними уголками губ — улыбнулась. Это была улыбка не веселья, а одобрения.

— Медленно, — согласилась она, вставая и отряхивая руки от остатков листьев. — И я иду рядом. На расстоянии вытянутой руки.

— Ты не будешь держать меня за руку? — в голосе Нейтири мелькнула тень неуверенности, которую она тут же попыталась спрятать.

— Ты не просила, — резонно заметила Сильванин.

Нейтири помолчала, борясь с собой. Просить о помощи было так же трудно, как признать поражение.

— Прошу, — выдавила она наконец. — Держи.

— Тогда держу, — просто сказала Сильванин, и её тёплая, чуть липкая от сока растений ладонь обхватила маленькие пальцы сестры.

Они пошли вместе. Медленно, как и договорились. Нейтири — с тем особым видом гипертрофированной сосредоточенности, который бывает у очень маленьких детей, когда они делают что-то, требующее всего их внимания без остатка. Её язык от усердия высунулся. Ноги, обутые в мягкие кожаные туфельки, ступали осторожно, пробуя кору. Сильванин шла рядом, не подсказывая, не предупреждая о каждом камешке, не дёргая. Она просто держала руку, создавая ту самую «точку опоры», и позволяла маленькой ноге самой найти нужную ширину шага, самой почувствовать, как меняется уклон, как напрягается кора перед поворотом.

У того самого поворота, у места своего падения, Нейтири замедлилась. Сама. Без напоминания. Её пальцы сильнее сжали руку сестры, а хвост нервно дёрнулся.

— Здесь, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Здесь он. Поворот.

— Да, — подтвердила Сильванин. — Ты его видишь.

Нейтири прошла поворот. Медленно. Она переставляла руки, держась за тонкую ветку, которая шла сверху как перила. Шаг. Ещё шаг. Перенести вес. Не смотреть вниз, смотреть туда, куда идёшь. Она миновала опасный участок, где корень сужался, и вышла на прямой отрезок.

С другой стороны она остановилась и, тяжело дыша от напряжения, обернулась назад. Посмотрела на пройденный путь — каких-то десять метров, которые только что казались ей целой вселенной.

— Я прошла, — выдохнула она. Голос дрожал от гордости.

— Прошла.

— Теперь быстро? — в голосе тут же зазвенела надежда.

Сильванин вздохнула. Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох, досчитала до трёх, как учила её мать, чтобы не сказать лишнего. Когда она их открыла, в них светилось бесконечное, вселенское терпение.

— Нет, — сказала она тоном, не допускающим возражений. — Ещё раз. Медленно. Потом ещё раз. Потом — может быть, только может быть — немного быстрее.

— Это долго! — возмутилась Нейтири. — Я уже прошла! Я уже умею!

— Ты умеешь идти медленно один раз, — терпеливо, как азбуку, повторила Сильванин. — Это не называется «уметь». Уметь — это идти много, много раз. И быстро, и в темноте, и когда устала так, что ноги не держат, и когда за тобой кто-то гонится. Уметь — это когда твоё тело идёт само, даже если твоя голова занята другим.

Нейтири нахмурилась, переваривая информацию.

— Кто будет за мной гнаться? — спросила она с ноткой подозрения.

— Это пример.

— Плохой пример. Пугающий. — Нейтири поёжилась, бросив взгляд в темноту между корнями.

— Лес полон вещей, которые быстрее тебя, — сказала Сильванин с той спокойной прямотой, которая у другого человека могла бы быть жестокостью, но у неё была просто честностью. Она никогда не считала, что от правды нужно прятаться. — Паллулкан. Нанторг. Взрослый икран на охоте. Лучше знать об этом сейчас, когда ты на нижних корнях, а не когда будет поздно.

Она сделала паузу, видя, как расширились глаза сестры.

— Но, — продолжила она чуть мягче, — зато ты можешь научиться быстрее их всех. Если будешь практиковаться. Правильно. А не просто бегать.

Нейтири переварила это. В её голове сталкивались страх перед паллулканом и азарт охотника. Азарт победил.

— Ещё раз, — сказала она и решительно развернулась к началу корня.

— Ещё раз, — согласилась Сильванин.

Часть пятая: Хроники верхнего яруса

Так проходили их утра. День за днём, рассвет за рассветом.

Каждое утро, пока воздух ещё был прохладен и свеж, пока взрослые были заняты своими бесконечными взрослыми делами — подготовкой к охоте, выделкой шкур, готовкой, советами, — пока лес за стенами Дом-Древа ещё только набирал свой дневной шум, две сестры выходили на корни. Это стало ритуалом. Таким же священным, как утренняя молитва.

Сначала были нижние корни. Широкие, надёжные, как спины старых друзей. Они были их классной комнатой. Нейтири прошла их все. Вдоль и поперёк. При свете дня и в густых сумерках, когда биолюминесценция мха была единственным источником света. Вперёд и назад, спиной вперёд и боком. С открытыми глазами и — это была идея самой Нейтири, которую Сильванин сочла опасной, но действенной — с закрытыми. Она хотела, чтобы ноги запомнили путь без помощи глаз. Чтобы они чувствовали.

Она падала ещё много раз. Сотни раз. С нижних корней падать было не страшно, но больно. Она разбивала колени, обдирала локти, один раз посадила себе огромную шишку на лбу, пытаясь пройти под низко свисающей веткой с закрытыми глазами. Но каждый раз вставала. Сильванин всегда была рядом с сумкой, полной листьев па'листе, и с неизменным спокойствием на лице.

Потом пришло время средних корней. Здесь всё было серьёзнее. Они были выше — три, четыре, пять метров над землёй. Падение отсюда уже не было просто «больно». Оно могло быть опасным. Корни были уже, часто вились, пересекались, требовали настоящей координации и баланса. Сильванин учила её не просто идти, а читать маршрут. «Видишь, этот корень уходит вверх, а тот вниз? — говорила она, рисуя пальцем в воздухе невидимую карту. — Если ты хочешь попасть к восточному источнику, ты должна выбрать верхний. Но он скользкий у развилки. Поэтому нужно перейти на нижний здесь, а здесь снова подняться. Поняла?».

Нейтири не просто поняла. Она влюбилась в эту логику. Это была игра. Головоломка. Она больше не просто шла — она прокладывала путь.

Сильванин, верная своему принципу, не делала скидок. Это было одним из её главных качеств как наставника: она не была ни жестокой, ни снисходительной. Она была просто... скалой. Она ждала. Когда Нейтири не могла пройти какой-то участок с первого, со второго, с пятого раза, она не вздыхала раздражённо, не говорила «как ты можешь этого не понимать?» и не подсказывала готовое решение. Она просто стояла рядом, иногда прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди, и ждала. Ждала, пока Нейтири сама — своим умом, своим телом — не найдёт способ. Это было мучительно. Это приводило Нейтири в ярость. Но именно это научило её думать.

Иногда это занимало пять минут. Иногда — всё утро. Однажды — это был особенно неприятный, коварный корень с предательским, почти незаметным обратным наклоном, который сбрасывал тебя в сторону, — это заняло три дня. Три долгих утра, полных глухих ударов, слёз злости и криков «Я НЕНАВИЖУ ЭТОТ КОРЕНЬ!». Сильванин просто стояла и ждала, пополняя запас листьев в сумке.

На третий день Нейтири наконец прошла его чисто. Нога сама нашла правильный угол, тело качнулось в противофазе, и она просто... перетекла через опасный участок. Она остановилась, не веря себе. А потом заорала. Это был не крик боли и не крик злости. Это был гортанный, дикий, ликующий вопль чистого счастья, который требовал выхода. Вопль, от которого с соседних веток сорвались птицы.

Сильванин отлепилась от стены. На её губах играла та самая редкая, едва заметная улыбка.

— Ты орёшь, как икран на гнезде, — заметила она. — Оглашаешь окрестности.

— Я прошла! — Нейтири развернулась к ней всем телом, сияя так, что, казалось, её собственное свечение на секунду стало ярче. — Три дня! Три дня! И я прошла!

— Да. Я считала. Двенадцать падений.

— Это хорошо? Скажи, что это хорошо! Я молодец?

Сильванин смотрела на неё, и в её взгляде было что-то тёплое, глубокое, чего она почти никогда не показывала.

— Ты упала двенадцать раз, — медленно сказала она, чеканя каждое слово. — И встала тринадцать. Последний раз — чтобы пройти. Это и значит молодец. Это единственное, что значит «молодец».

Нейтири зажмурилась от удовольствия. Похвала от Сильванин была редкой, как вода в пустыне. Именно потому она стоила больше, чем все восторженные крики всех остальных обитателей Дом-Древа вместе взятых.

— Теперь верхние? — тут же спросила она, предвкушая новую высоту. Её взгляд уже устремился вверх.

— Нет.

— Почему?! Я же прошла! Ты сама сказала!

— Потому что ты только что прошла средние, — отрезала Сильванин. — Ты прошла их один раз. Это случайность, а не умение. Иди снова.

— Но я уже...

— Нейтири.

— Что?

— Иди снова.

Нейтири уставилась на неё. Её ноздри раздувались, хвост хлестал по воздуху. Внутри боролись желание спорить и уважение к этому несокрушимому спокойствию.

— Ты очень упрямая, — сказала она наконец с некоторым восхищением, которое не смогла скрыть.

— Да, — согласилась Сильванин, кивая. — Это мой метод. Теперь иди.

Часть шестая: Зритель на галерее

Нгуро наблюдал за ними. Он делал это не специально. Просто так выходило, что его собственный утренний маршрут — от его камеры к источнику за целебной водой, в которую он свято верил, — пролегал мимо учебной трассы сестёр. И с каждым разом он всё чаще задерживался.

Он не был старым в том смысле, в каком старым бывает трухлявый пень. Он был старым, как старый лук — высушенный временем, твёрдый, сохранивший свою смертоносную силу, но уже не такой гибкий. У него были свои дела: старый охотник не переставал быть охотником от того, что состарился. Он ходил в лес регулярно, хотя уже не на крупную добычу — ноги были уже не те, да и глазомер чуть подводил. Но силки проверить, съедобных кореньев накопать, птицу подстрелить — это он мог. А мог бы и не ходить — клан заботился о стариках, — но без леса он начинал чахнуть.

Но всё чаще по утрам он приходил на нижние корни, устраивался в развилке, куда падал первый луч солнца, доставал из мешочка горсть сушёных ягод, которые ему тайком давала Тейка. «От болей в суставах, Нгуро, не ешь всё сразу», и просто смотрел. Маленький, сухонький, тихий, как мышь. Он смотрел, как две девочки — одна, как ожившая статуя, спокойная и собранная; другая, как ураган, быстрая и громкая, — ходят туда и обратно по переплетённым путям Дом-Древа.

Однажды к нему подсела Мо'ат. Она появилась неслышно — цакрем вообще умеют ходить бесшумно, даже по сухим веткам. Присела на корточки рядом, сложив руки на коленях, и тоже стала смотреть вниз.

Нейтири как раз проходила сложный участок. Три корня сходились в одной точке, как змеиный клубок. Один шёл вниз и на запад, к жилым камерам. Другой — вверх и на восток, к выходу наружу. Третий, самый узкий и крутой, уходил вертикально вверх, к смотровой площадке. Здесь нужно было выбрать путь, и выбор зависел от того, куда ты идёшь дальше, потому что перебраться с одного на другой в точке пересечения было уже невозможно.

Нейтири остановилась перед развилкой. Она больше не бежала сломя голову. Она замерла. Её хвост, выдававший все эмоции, завился вопросительным знаком. Она думала.

Потом она пошла. Не туда, куда ожидала Мо'ат — не по самому широкому и очевидному пути, ведущему к домам. Она выбрала третий — узкий, крутой, самый сложный. Тот, что вёл к свету, падающему сверху.

— Она выбирает высоту, — тихо прокомментировал Нгуро, разжёвывая ягоду. — Заметил за ней. Всегда, когда есть выбор, она идёт туда, где выше. Даже если это труднее.

— Да, — сказала Мо'ат, не сводя глаз с дочери. — Я тоже заметила. С самого первого дня.

— Это значит что-то? — Нгуро покосился на неё. — Ты же у нас цакрем. Растолкуй старику.

Мо'ат долго молчала, наблюдая, как Нейтири, цепляясь руками за малейшие выступы, карабкается по вертикальному корню. Мышцы на её маленьких ногах дрожали от напряжения, но она лезла.

— Это значит, — сказала она наконец, и её голос был тих, как шелест листьев, — что она хочет видеть больше. В ней есть жажда перспективы. Она не из тех, кто будет смотреть на мир с уровня земли. Ей нужно видеть горизонт.

Она сделала паузу, и её лицо стало чуть мрачнее.

— Это и великий дар, и страшная опасность, Нгуро. Всё зависит от того, что именно она увидит оттуда. И как она это истолкует.

Нгуро кивнул, дожёвывая ягоду. Он был старым воином и понимал это, как никто другой. Высота опьяняет. А опьянение лишает осторожности. Они оба смотрели, как Нейтири, пыхтя, добралась до маленькой площадки на вершине развилки. Она встала, отряхнула руки и замерла.

Отсюда был виден внутренний двор Дом-Древа — гигантское, гулкое пространство, где жизнь кипела, как в котле. Охотники, вернувшиеся с рассветной вылазки, сбрасывали добычу в общую кучу, и их голоса эхом разносились под сводами. Женщины обрабатывали шкуры, их ножи мелькали в воздухе, отражая свет. Дети, совсем ещё мелюзга, играли в салки, носясь между корнями. Старики сидели кружком и разговаривали о своём, тихо посмеиваясь. Обычная, шумная, тёплая жизнь клана.

Нейтири смотрела на неё сверху. Она стояла абсолютно неподвижно, и на её лице было выражение, которое в полтора года сложно было прочитать точно. Но Мо'ат, со своим опытом, прочитала его без труда. Это было выражение тихого, глубокого собственничества. «Вот оно. Всё это. Всё это — моё. И я его вижу».

— Нейтири! — голос Сильванин, оставшейся внизу, взлетел вверх. — Ты должна была идти к западному корню! Мы договаривались!

Нейтири вздрогнула, возвращаясь в реальность. Она посмотрела вниз на сестру.

— Я пошла выше! — крикнула она в ответ, и её голос звенел. — Так получилось!

— Я знаю! Но наш план был — западный!

— Отсюда лучше видно!

Сильванин помолчала, глядя на сестру снизу вверх. Со стороны могло показаться, что она разозлилась. Но Мо'ат, наблюдавшая за ними из своего укрытия, могла поклясться, что видела, как уголок рта её старшей дочери чуть дрогнул вверх. Это было восхищение. Нежелание, чтобы его заметили, но восхищение.

— Ладно, — крикнула Сильванин, сдаваясь. — Раз ты там уже. Но потом — к западному! Поняла?

— Потом! — легко, слишком легко согласилась Нейтири, и в её голосе звенело что-то такое, от чего Мо'ат поняла: «потом» — это очень растяжимое понятие.

Часть седьмая: Точка падения

Это случилось в один из тех дней, которые начинаются так хорошо, что сама Вселенная, кажется, решает восстановить баланс, устроив какую-нибудь гадость. День был прозрачный, с лёгким ветерком, который приносил запах далёких цветущих деревьев. Настроение у Нейтири было великолепное.

К тому времени ей уже стукнуло два года. Она изменилась за этот год так, как меняются только маленькие дети — не плавно, а скачками, словно каждые несколько недель кто-то невидимый заменял её на новую, улучшенную версию. Она уже хорошо говорила. Не просто «дай» и «пить», а строила сложные предложения, которые иногда ставили взрослых в тупик своей недетской логикой. Она знала имена большинства растений в нижнем ярусе — Мо'ат учила её каждый вечер, показывая гербарные образцы, и Нейтири запоминала их не по виду, а по запаху и на ощупь. Она знала всех в клане по именам, что для двухлетки было достижением. Но что более ценно — она знала характер каждого. У неё в голове была своя картотека. Кто даст ей кусок копчёного мяса тайком от матери, тётушка Пейя, добрая и рассеянная. Кто сделает вид, что не замечает, пока она лезет в запретное место, молодой охотник Тсу'тан, который сам в детстве был таким же. А кто немедленно, с преувеличенным усердием доложит Мо'ат, старая Ванья, которая считала дисциплину основой мироздания.

Последних Нейтири старалась избегать с ловкостью опытного дипломата. Завидев Ванью, она могла резко сменить маршрут, нырнуть под корень и затаиться, пока опасность не минует.

В тот день Сильванин болела. Ничего серьёзного — что-то схватило горло. Она проснулась с температурой и голосом, похожим на скрип старого дерева. Тейка, осмотрев её, приказала лежать в постели и пить горький, мутный отвар каждые два часа. Сильванин лежала на своей подстилке, укутанная в мягкую шкуру, и выражение у неё при этом было такое, каким оно бывает у людей, вынужденных бездействовать, когда мир вокруг требует их участия: выражение тихого, благородного достоинства, несправедливо попранного судьбой. Рядом стояла кружка с остывающим отваром.

Нейтири навестила её сразу после завтрака. Она ворвалась в камеру, как порыв ветра, но, увидев сестру, затихла. Она принесла подарок — один из геликорианов, маленький, ещё не до конца распустившийся бутон, который она нашла у южного корня, где было больше всего тепла.

— Это тебе, — сказала Нейтири, протягивая цветок на раскрытой ладони. — Чтобы ты выздоровела. Он красивый.

— Спасибо, — прошелестела Сильванин, беря цветок. Она посмотрела на него. Потом перевела взгляд на сестру. — Ты его сорвала?

— Да. Сама. Без ножа.

— Он был живой?

— Э... — Нейтири замялась, чувствуя подвох. — Он и сейчас живой. Смотри, какой яркий.

— Нейтири. Он был живой, когда ты его рвала?

Нейтири переступила с ноги на ногу. Врать сестре было бесполезно. Она видела насквозь.

— Немного, — призналась она, покаянно опуская голову. — Совсем чуть-чуть. Но он всё равно бы скоро завял! А так он у тебя. И он красивый. Разве нет?

— Живые вещи красивее, когда они живые, — сказала Сильванин тихо, но без осуждения. Она просто констатировала факт. — Особенно цветы. Когда они растут, они связаны с Эйвой. А когда их срывают, связь обрывается.

Нейтири переварила это. Потом подошла и села на край подстилки.

— Теперь он тоже живой, — сказала она упрямо, — просто... у тебя. Он будет с тобой связан. Это разве плохо?

Сильванин посмотрела на неё долгим взглядом. Потом на цветок. Потом снова на неё. И сменила тему. Она знала этот блеск в глазах сестры.

— Ты не пойдёшь сегодня на корни без меня, — сказала она, и это был не вопрос.

— Нет, конечно! — немедленно, слишком быстро и слишком громко ответила Нейтири, выпрямляя спину. — Как ты могла такое подумать?

— Нейтири.

— Что?

— Ты пойдёшь. — Это был ровный, лишённый эмоций голос пророка.

— Я не...

— Я вижу это по твоему хвосту, — перебила Сильванин. — Он уже смотрит в сторону выхода и нервно подрагивает. Он тебя выдаёт.

Нейтири резко обернулась, чтобы посмотреть на свой хвост, который действительно жил своей жизнью, изогнувшись в сторону дверного проёма. Она попыталась его утихомирить, но хвост не слушался. Это было форменное предательство.

— Ладно, допустим, — пробурчала она. — Я только на нижние. Чуть-чуть.

— Не ходи на верхние, — сказала Сильванин, и её голос стал жёстким, без тени улыбки. — Слышишь меня? Только нижние и средние. Ты их знаешь как свои пять пальцев. Там ты в безопасности.

— Я знаю всё, — возразила Нейтири с ноткой оскорблённой гордости.

— Ты не знаешь верхних достаточно хорошо, — отрезала Сильванин. — Мы были там всего несколько раз, и только по одному маршруту. Это лабиринт. Другой свет, другие расстояния. Там легко потеряться или оступиться. Обещай мне, что не пойдёшь наверх.

Нейтири посмотрела на неё. Потом на цветок, который Сильванин всё ещё держала в руке. Потом на выход из камеры, где солнечный свет рисовал золотые квадраты на полу.

— Обещаю, — сказала она серьёзно.

Сильванин кивнула и откинулась на подушку, успокоенная. Она умела распознавать ложь, но в этом «обещаю» её было немного. Самую малость.

— Будь осторожна, — сказала она, закрывая глаза. Отвар наконец начал действовать.

— Я всегда осторожна! — возмутилась Нейтири.

— Нейтири.

— Что?

— Ты никогда не бываешь осторожна. — Сильванин вздохнула, не открывая глаз. — Но ты всегда встаёшь. Это, наверное, лучше.

Нейтири честно — действительно честно — ходила по нижним и средним корням. Долго. Почти час. Она прошла все их маршруты, которые они с сестрой отрабатывали последние месяцы. Петлю у старого дупла. Переход «три ступени». «Дорогу великанов». Она прошла их легко, играючи, почти не думая. Её ноги уже знали эти пути лучше, чем голова. Они сами находили нужные выступы, сами распределяли вес. Это и называлось «уметь». Ей стало скучно.

Она остановилась на самом дальнем участке среднего яруса, где редко кто ходил. И подняла голову. Над ней начинались верхние корни. Там, где стволы Дом-Древа становились тоньше, изящнее, где они уже не были массивными колоннами, а превращались в кружево ветвей. Свет там был другим. Он не рассеивался мягко, как внизу, а бил резкими, живыми столбами, в которых танцевали мириады пыльцы и спор, создавая ощущение, что воздух там густой, золотой и волшебный.

Там было по-другому. Там было — Нейтири чувствовала это всем своим существом — больше. Больше пространства, больше воздуха, больше неба, просвечивающего сквозь листву.

Она пообещала Сильванин. Она помнила это. «Только нижние и средние». Но она также помнила точную формулировку. Сильванин не сказала: «не смотри на верхние». Она не сказала: «не думай о верхних». Она не сказала: «не подходи к началу подъёма». Это были пробелы в обещании. Лазейки. А двухлетний ребёнок, если у него есть характер, умеет находить такие лазейки с изобретательностью, которой позавидовал бы опытный крючкотвор из отдела контрактов RDA.

Нейтири начала подниматься. Сначала — осторожно, почти робко. Она поднималась по тому самому маршруту, который они учили. Здесь всё было знакомо, каждый сучок, каждая трещина в коре. Она шла уверенно, как по учебнику. Потом — там, где они были всего пару раз. Здесь пришлось идти медленнее, нащупывать опору ногой, прислушиваться к ощущениям. Потом она дошла до того места, где их уроки заканчивались, и остановилась.

Перед ней была нехоженая территория. Корень уходил вверх и вправо, скрываясь за завесой свисающего мха.

Она пошла туда.

Это было высоко. Намного выше, чем она когда-либо забиралась. Воздух здесь был другой — суше, прохладнее, он пах не дымом и едой, а смолой и небом. Она вышла на небольшой выступ, всего в полметра шириной, и ахнула.

Весь внутренний двор Дом-Древа был виден отсюда, как на ладони. Но сейчас, в это время дня, он был не таким, как всегда. Он был залит светом, и длинные тени от корней расчерчивали пространство, как гигантскую мандалу. Фигурки внизу были крошечными, как бусины на нитке её матери. Она могла разглядеть всё: вот Нгуро сидит на своём любимом месте. Вот Тсу'тан чистит свой лук. Вот тётушка Пейя развешивает шкуры.

Ветер здесь был настоящим. Он дышал в лицо, трепал её косу, забирался под одежду, охлаждая разгорячённую кожу. Нейтири стояла на корне шириной чуть больше её ладони, держась одной рукой за тонкую, гибкую ветку, и смотрела вниз. Мир лежал у её ног. Это было чувство абсолютной, головокружительной свободы. Это было прекрасно.

Это было также смертельно опасно.

Эти два факта — «прекрасно» и «опасно» — существовали в её сознании отдельно, не смешиваясь. Пока она не почувствовала, что ветка, за которую она держится, начинает поддаваться. Это была молодая, живая ветвь, полная сока. Она не была хрупкой. Она была гибкой. И под весом ребёнка она медленно, плавно согнулась, уходя из руки.

Нейтири рефлекторно разжала пальцы. И в тот же миг всем своим существом осознала, что корень под ногами, казавшийся широким и надёжным, пока она держалась, внезапно стал предательски узким. Она покачнулась. Сделала шаг назад, ища опоры. Нога нашла корень на сантиметр левее, чем нужно, и этот сантиметр решил всё. Пятка соскользнула с шершавой коры в пустоту.

Она начала падать.

Позже, прокручивая в памяти этот момент — а она возвращалась к нему сотни раз, — Нейтири всегда удивлялась одной вещи: она не закричала сразу. Первой реакцией был не страх. Это было удивление. Глубокое, искреннее, возмущённое удивление. Как будто мир нарушил какой-то негласный договор, о существовании которого она догадывалась, но была уверена, что он нерушим. «Ты не можешь упасть. Это неправильно. Мы так не договаривались».

Но мир не слушал.

Потом, когда она уже летела, кувыркаясь в воздухе, пришёл страх и вместе с ним — крик. Громкий. Отчаянный. Этот крик был не просто звуком. Это был сигнал бедствия, вложенный в самую громкую её частоту.

Падение с такой высоты должно было закончиться плохо. Но Дом-Древо — это не пропасть. Это многоуровневый лабиринт. Падение здесь — это не свободный полёт. Это череда жестоких столкновений. Первый корень, оказавшийся на её пути, был толстым и горизонтальным. Она врезалась в него бедром и плечом, и от удара у неё вышибло дух. Тело, срикошетив, полетело дальше. Следующий корень был уже — она попыталась за него ухватиться, но пальцы лишь скользнули по мху. Третий... третий она уже не видела.

На уровне четвёртого её поймали.

Эйтукан Мари'тет Амакан, вождь Оматикайя, не должен был быть внутри Дом-Древа в этот час. У него была встреча с разведчиками у западной границы, которую он уже дважды переносил. Но в последний момент его что-то задержало. Какая-то мысль, неясное чувство. Когда он услышал крик, он находился на центральной площади, обсуждая что-то с одним из старейшин.

Он узнал этот голос. Не умом — тот ещё не успел сработать. Он узнал его спинным мозгом, тем древним, звериным чутьём, которое просыпается только тогда, когда твоему детёнышу грозит смертельная опасность. Это была Нейтири. И это был не крик каприза. Это был крик падения. Он разворачивался и приближался.

Эйтукан побежал. Его тело среагировало раньше, чем он отдал себе приказ. Он был огромным. Самым большим На'ви в клане. Но при этом он был быстр, как пантера. Он знал Дом-Древо, как свои пять пальцев. Каждый выступ, каждую трещину. Он не бежал — он летел вверх. Прыжок на нижнюю ветку, отскок на среднюю, рывок на верхнюю. Мышцы взрывались усилием. Он слышал, как падает его дочь, и этот звук — шум рассекаемого воздуха, удары о корни — был страшнее всего, что он слышал в своей жизни, страшнее криков битвы и рёва танатора.

Он поймал её на четвёртом уровне. В последний момент. Она летела спиной вниз, и он подхватил её обеими руками, как подхватывают драгоценную ношу — одну ладонь под спину, другую под колени. Удар о его грудь был такой силы, что ему пришлось сделать шаг назад, чтобы не упасть самому. Но он устоял. Его ноги вросли в корень.

Она была в его руках. Живая. Тёплая. Целая. И орущая благим матом.

Он прижал её к груди, чувствуя, как бешено колотится его собственное сердце. Она продолжала кричать — теперь уже не от страха, а просто потому, что оказалась в безопасности, и это требовало немедленной, бурной разрядки.

— Тихо, — прохрипел Эйтукан, с трудом переводя дыхание. Пот заливал ему глаза.

Нейтири не замолчала. Она вцепилась в его ожерелье и рыдала.

— Тихо, — повторил он, уже мягче. — Всё. Ты у меня. Ты в порядке.

Это не помогло. Рыдания перешли в икоту.

— Нейтири. — Он чуть отстранил её, заставляя посмотреть на него. — Посмотри на меня. Быстро.

Она подняла заплаканные глаза. Он осмотрел её быстро, профессионально, как осматривают воина после боя. Руки-ноги целы? Целы. Синяки будут? Огромные. Кровь где? На коленях, из носа — ерунда. Голова? Сознание ясное, взгляд осмысленный. Жить будет.

— Где больно? — спросил он.

— Везде, — прошептала Нейтири дрожащими губами.

— Всё, что болит, может двигаться? Пошевели руками.

Она пошевелила.

— Ногами.

Пошевелила.

— Хвостом.

Хвост дёрнулся. Она поморщилась.

— Ну?

— Двигается, — призналась она, шмыгая носом. — Всё двигается.

— Значит, ничего не сломано. — Он снова прижал её к себе, на этот раз крепко, укрывая от всего мира. — Значит, ты живая.

— Живая, — мрачно подтвердила она. Её всё ещё трясло.

— Это хорошо.

— Больно. Очень.

— Знаю. Пройдёт.

Они замолчали. Вокруг уже начали собираться люди, привлечённые криком. Охотники, женщины. Кто-то ахал. Нгуро уже спешил к ним, перебираясь с ветки на ветку с прытью, неожиданной для его возраста. Но Эйтукан никого не замечал. Он смотрел только на дочь.

— Папа, — тихо позвала Нейтири.

— Что?

— Я не нарочно.

— Знаю, малышка.

— Я просто хотела посмотреть. Там наверху... так красиво.

— Знаю. — Он крепче прижал её к себе. — Я тоже поднимался туда, когда был маленьким.

Нейтири затихла. Всхлипы прекратились. Она подняла на него глаза.

— Ты? — переспросила она с искренним изумлением.

— Я.

— И упал?

— Нет. Я был осторожнее.

— Ни разу?

— Один раз. Почти так же, как ты.

— И кто тебя поймал?

Эйтукан усмехнулся и кивнул головой куда-то в сторону. Нейтири проследила за его взглядом и увидела Нгуро, который как раз, запыхавшись, приземлился на соседний корень. Он был бледен, как полотно.

— Нгуро? — выдохнула Нейтири. — Нгуро ловил тебя?

— Это было очень, очень давно, — сказал Эйтукан.

— Нет, подожди, — Нейтири даже забыла о боли. Шок отступил, уступая место любопытству. — Нгуро? Который каждое утро жалуется на спину? Который говорит, что его колени предсказывают дождь лучше Мо'ат? Который, когда садится, издаёт такой звук...

— Нейтири!

— Такой звук, как будто старое дерево треснуло?

— Нейтири, прояви уважение к старшим!

— Тот самый Нгуро ловил тебя? — закончила она, и в её глазах, ещё мокрых от слёз, заплясали бесенята.

Эйтукан вздохнул. Спорить с ней было бесполезно.

— Он был молодым воином, — сказал он с подчёркнутым достоинством. — И самым быстрым в клане.

Нейтири перевела изумлённый взгляд на Нгуро, который стоял, пытаясь отдышаться, и вид у него был самый что ни на есть стариковский. Она медленно переварила эту информацию. И вдруг, к полному изумлению отца, засмеялась. Тихо, с остановками на всхлипы, морщась от боли в ушибленных рёбрах, но засмеялась.

— Это смешно, — выдавила она. — Это очень смешно.

— Рад, что ты находишь это смешным, — сухо сказал Эйтукан, хотя в уголках его собственных глаз тоже что-то подозрительно блестело.

— Нет, правда. — Она вытерла лицо ладонью. — Нгуро — молодой воин. Быстрый. Ловит маленьких детей.

— Все были молодыми когда-то. Даже Нгуро.

— Нгуро?! — переспросила она с новым приступом смеха. — Ты уверен? Может, это был другой Нгуро?

— Всё, хватит, — Эйтукан начал спускаться вниз. — Тебе нужно к Тейке.

— Папа, — позвала она, когда они были уже почти у земли.

— Что?

— Ты боялся? Когда падал?

Он остановился на секунду, и его лицо стало серьёзным.

— Да, — сказал он честно.

— Сильно?

— Достаточно, чтобы запомнить на всю жизнь.

— А когда ты летел сюда ловить меня — тоже боялся?

Он посмотрел в её глаза — чистые, ждущие правды.

— Другой страх, — сказал он наконец.

— Какой?

Он задумался. Как объяснить это двухлетнему ребёнку? Как найти слова, которые будут и правдой, и не травмируют её ещё больше?

— Страх за себя и страх за того, кого любишь — это как два разных зверя. Они живут в разных местах, — медленно начал он. — Страх за себя — он громкий. Он кричит тебе в уши. Он толкает в спину. Он требует: беги, прячься, спасайся. Это инстинкт. А страх за другого... он тихий. Как шёпот. Он ничего не требует. Он просто берёт тебя за руку и ведёт. Туда, где ты нужен. И тебе не важно, что будет с тобой.

Нейтири молчала. Она смотрела на него, и в её голове медленно ворочались эти тяжёлые, странные слова. Они были слишком большими для неё. Как одежда взрослого. Но она чувствовала их вес. Их важность.

— Ты не сердишься? — спросила она, меняя тему.

— На что?

— Что я полезла наверх. Я обещала Сильванин не ходить.

— Ты нарушила обещание?

— Я... я нашла дыру в обещании, — тихо призналась она. — Она не сказала «не смотри». Она только сказала «не ходи».

Эйтукан вздохнул. Он начал спускаться по последней лестнице.

— Нейтири, — сказал он, — найти дыру в обещании и нарушить его — это одно и то же. Ты просто обманываешь не того, кому обещаешь, а себя. Обещание — это не просто слова. Это намерение. Ты поняла?

Она долго молчала, уткнувшись лицом в его плечо.

— Да, — прошептала она наконец. — Это одно и то же. Я поняла.

Часть восьмая: Тишина цакрем

Мо'ат не сказала ничего.

Это было страшнее всего. Страшнее падения. Страшнее крика. Эйтукан принёс Нейтири в их камеру, где Мо'ат сортировала травы, раскладывая их по маленьким глиняным горшочкам. Она подняла голову, когда они вошли, и её глаза — спокойные, глубокие, как омут, — скользнули по синякам на лице дочери, по разбитым коленям. Она пощупала рёбра, проверила суставы, заглянула в глаза. Убедилась, что кости целы. И ничего не сказала.

Она вернулась к своим травам. Её руки двигались ровно, методично. Она оторвала лишние стебельки и бросила их в корзину. Воздух в камере стал густым и вязким.

Нейтири сидела на подстилке, чувствуя себя так, будто её посадили на горячие угли. Тишина, исходившая от матери, была хуже любого крика. Нгуро однажды объяснил ей, что самое страшное — это когда человек, который имеет полное право говорить, молчит. Потому что тишина — это пустота, и твой собственный страх заполняет её самыми ужасными вещами.

— Мама, — не выдержала она, когда напряжение стало невыносимым. Голос её дрогнул. — Ты злишься?

Мо'ат отложила стебель. Она повернулась, подошла и присела перед дочерью на корточки. Их лица оказались на одном уровне. Глаза в глаза.

— Нет, — сказала она, и её голос был тих, как дуновение ветра. — Я не злюсь.

— Тогда почему ты молчишь? Это страшно, когда ты молчишь.

— Потому что я думаю, — ответила Мо'ат. — Я думаю о том, что ты сделала. Не о том, что ты упала. Упасть может каждый. Я думаю о том, что ты сделала до того, как упасть.

Нейтири сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Я нашла дыру в обещании, — прошептала она, повторяя свою вину. — Папа сказал, что это то же самое, что нарушить.

— Папа прав. Это правда. Но я думаю не об этом.

— А о чём?

Мо'ат посмотрела на неё так, будто видела насквозь — не её тело, а её душу, её будущее.

— Я думаю о том, — сказала она, тщательно подбирая слова, — что тебе всего два года. А ты уже поняла, что слова — это не просто звуки. Это оружие и щит. Ты пообещала — и сама же нашла способ сделать то, что хотела, не нарушив букву обещания. Ты перехитрила слова. Ты обыграла их.

Она замолчала, давая Нейтири время осмыслить.

— Это умно, — сказала она наконец. — Не по годам умно. И это пугает меня, Нейтири. Потому что ум без мудрости — это лезвие без рукояти. Он режет и того, кто его держит. Тот, кто не понимает правил, может нарушить их по глупости, случайно. С него и спрос другой. Но ты... ты понимаешь правила достаточно хорошо, чтобы их обходить. И если ты снова так сделаешь — это будет не ошибка. Это будет выбор. Намеренное зло. А это совсем другое.

Нейтири сидела, не шевелясь. Слёзы высохли. В груди разливался холод. Она не поняла и половины слов. Но смысл — суть — дошел до неё. Как ледяная вода. Она поняла, что это не просто наказание. Это посвящение. Ей только что сказали: «Ты слишком умна, чтобы быть глупой. С этого дня твоя ответственность больше, чем у других».

— Я не буду так больше, — сказала она твёрдо. — Обещаю. По-настоящему.

— Будешь, — мягко сказала Мо'ат, и её голос потеплел. — Ещё много раз. Потому что ты — это ты. Ты будешь ошибаться, искать пути, натыкаться на стены. Но с каждым разом ты будешь лучше понимать, что делаешь и чем за это платишь. И однажды ты сама остановишься на краю и решишь, стоит ли овчинка выделки.

Она легко, невесомо коснулась лба дочери кончиками пальцев.

— Но сегодня ты упала. И это было страшно. Но ты встала. И это уже твоя победа.

— Сильванин говорит то же самое, — прошептала Нейтири. — Что важно вставать.

— Сильванин очень мудрая. Слушай её.

— Вы всегда правы, — вздохнула Нейтири с облегчением. Гроза миновала.

Мо'ат усмехнулась и вернулась к своим травам.

— Нет. Не всегда. Но чаще, чем тебе сейчас кажется. А теперь иди к сестре. Она сходит с ума от беспокойства, но делает вид, что просто лечит горло.

— Она знает? — Нейтири замерла у входа.

— Весь клан знает, — сказала Мо'ат, не оборачиваясь. — Ты кричала громко. Очень громко. Я думаю, нас слышали даже в Небесных Горах.

Нейтири на секунду зажмурилась. Потом её лицо приняло совершенно неожиданное, лукавое выражение.

— Это была не паника, — сказала она. — Я направляла крик. Как папа учил. Чтобы меня услышали.

Мо'ат замерла. Её плечи дрогнули. А потом она засмеялась — тихо, не сдерживаясь, уткнувшись лицом в ладонь.

— Иди уже, — сказала она сквозь смех. — Иди к сестре. Непобедимый стратег.

Часть девятая: Разговор раненых

Сильванин лежала в той же позе, в которой Нейтири оставила её утром. Отвар был допит до дна, кружка стояла на полу. Её рука всё ещё сжимала тот самый геликориан, который ей принесла сестра. Цветок немного завял, его лепестки поникли, но всё ещё сохраняли свой синий, светящийся в полутьме цвет.

Нейтири вошла тихо, почти крадучись. Она села на пол у подстилки сестры, обхватив руками свои многострадальные колени.

Они молчали. Молчание было наполнено событиями дня.

— Ты упала, — сказала Сильванин. Она не спрашивала.

— Да.

— С верхних.

— Да.

— Ты обещала.

— Да.

Ещё одна пауза. Сильванин наконец повернула голову и посмотрела на сестру. Она увидела синяки, ссадины, разбитый локоть. Её лицо осталось бесстрастным, но зрачки чуть расширились.

— Сильно больно? — спросила она.

— Везде, — эхом отозвалась Нейтири.

— Папа поймал?

— Да. В самый последний момент.

— Это хорошо. — Сильванин выдохнула. — Очень хорошо.

— Да.

Снова пауза. Слышно было, как где-то далеко плачет ребёнок и мать поёт ему колыбельную.

— Там красиво? — вдруг спросила Сильванин тихо, почти шёпотом. — На самом верху?

Нейтири подняла на неё глаза. Она ожидала чего угодно — упрёков, нотации, осуждения. Но не этого. В глазах сестры горел чистый, искренний интерес. Вопрос человека, который сам никогда не полез бы туда без подготовки, но которому было мучительно интересно, каково это.

— Очень, — выдохнула Нейтири, и в её голосе зазвучало эхо пережитого восторга. — Там совсем по-другому. Воздух другой — он пахнет небом. Не дымом, не едой, а ветром и солнцем. И всё видно. Абсолютно всё. Весь двор как на ладони. Люди — маленькие, как бусины. И лес снаружи видно в просвет. Только маленький кусочек, но видно. Верхушки деревьев в тумане. Это самое красивое, что я видела.

Сильванин слушала. Она словно впитывала её слова.

— Оно стоило того? — спросила она наконец. — Учитывая всё?

Нейтири смотрела на свои разбитые колени, на синяк, расползавшийся по предплечью. Она думала. Не о себе. О том обещании.

— Нет, — сказала она наконец. Голос был тихий, но твёрдый. — Не стоило. Я обещала тебе. И я... это было неправильно.

Она помолчала и добавила уже тише:

— Но там было очень красиво.

Сильванин кивнула. Она приняла оба ответа. И раскаяние, и правду.

— Я буду здорова через три дня, — сказала она. — Тейка сказала, отвар сильный. Тогда пойдём вместе.

Нейтири уставилась на неё.

— Куда?

— На верхние корни. Ты покажешь мне то место, откуда видно лес. Я тоже хочу это увидеть.

— Ты... ты не сердишься? — голос Нейтири дрогнул.

Сильванин посмотрела на неё — тем своим взглядом, который был старше её самой на тысячу лет.

— Я всегда буду сердиться, когда ты делаешь глупые и опасные вещи, — сказала она спокойно. — Это часть моей работы. Это называется «бояться за тебя». Но я также всегда буду... — она запнулась, подбирая слово, — впечатлена. Тем, как ты встаёшь.

Она перевела взгляд на цветок в своей руке.

— Я сержусь, — сказала она, и в её голосе прорезалась усталость, — и я горжусь. Это очень неудобно — чувствовать сразу и то, и другое. Они как будто толкаются внутри.

Нейтири смотрела на неё, и в её груди разливалось тепло, которое было сильнее всякой боли.

— Папа тоже говорил про два чувства сразу, — сказала она.

— Взрослые вообще много говорят о сложных чувствах, — кивнула Сильванин. — Потому что вся их жизнь из них состоит.

— Это трудно?

— Очень. Но со временем привыкаешь.

Нейтири вздохнула и легла на подстилку рядом с сестрой, уставившись в потолок.

— Я не хочу быть взрослой, — заявила она. — Это звучит ужасно сложно.

Сильванин повернулась к ней. И снова — тот самый, редкий, едва заметный уголок рта, который стоил всех сокровищ мира.

— Ты будешь, — сказала она. — Но не завтра. А пока что ешь. Мама прислала копчёного леума.

Нейтири скосила глаза и увидела на полу, у изголовья Сильванин, аккуратный свёрток из листьев. Она развернула его и впилась зубами в сочное, пряное мясо. Вкус взорвался на языке, и она вдруг поняла, как дико голодна.

— Вкусно, — промычала она с набитым ртом.

— Да.

— Сильванин?

— Что?

— Завтра — снова на нижние корни?

Сильванин закрыла глаза и вздохнула с той глубиной, которая была доступна только ей.

— Послезавтра, — сказала она. — Завтра я ещё буду пить этот проклятый отвар.

— Он очень горький?

— Как корень тауна, смешанный с соком па'о.

— Мне жаль.

— Нет, не жаль, — возразила Сильванин, но беззлобно. — Ты сияешь от удовольствия, что тебе не надо его пить.

— Немного жаль! — запротестовала Нейтири. — Правда.

— Немного — да, — согласилась Сильванин. — Самую малость. А теперь ешь молча. Я хочу спать.

Часть десятая: Что бормочет ночь

Той ночью Нейтири не спала. Это случалось с ней нечасто — обычно она засыпала, едва коснувшись головой подушки, и спала без снов, как зверёк. Но сегодня тело ломило от ушибов, а в голове роились мысли, слишком громкие для сна.

Она лежала на своей подстилке, слушая ровное дыхание спящей рядом Сильванин. Та спала идеально — как и всё, что она делала, — ровно, спокойно, положив руку под щёку. На стенах камеры мерцали биолюминесцентные жилки, наполняя пространство мягким, зелёным, успокаивающим сиянием. Где-то далеко ухала ночная птица.

Нейтири думала. Она прокручивала в голове весь день, как бусины на нитке. Корень, который вдруг стал слишком узким. Вкус воздуха в тот момент, когда он из друга превратился в пустоту. Руки отца — огромные, несокрушимые, появившиеся из ниоткуда, как по волшебству.

Она думала о словах. Много слов было сказано сегодня. Слишком много для двух лет. «Страх — не враг, но он не должен командовать». «Обещание — это всё слово, даже если ты нашла в нём дыру». «Вставать — важнее, чем не падать». «Ум без мудрости — это лезвие без рукояти».

Эти слова лежали в её голове, как камни на дне ручья. Она ещё не могла их поднять и рассмотреть как следует. Но вода времени будет их обтачивать, пока они не станут гладкими и понятными.

И ещё одна мысль. Та, что не была сказана никем, но которую она прочувствовала сама, когда стояла там, наверху, под самым куполом Дом-Древа. Мысль, простая и огромная, как небо: мир большой. Бесконечно, пугающе большой. Больше, чем нижние корни. Больше, чем средние. Больше даже, чем верхние, с которых видно лес. За этим лесом есть ещё что-то. И ещё. И ещё.

И ей отчаянно, до дрожи в кончиках пальцев, хочется это увидеть. Не потому что дом плохой. Дом — лучший. Но потому что она была рождена смотреть вперёд. За горизонт.

Может быть, — думала она, проваливаясь наконец в тяжёлый, целительный сон, — может быть, так устроены все места. Ты думаешь, что стоишь на вершине и видишь всё. А потом поднимаешься ещё чуть-чуть — и оказывается, что за этим холмом был ещё один. И ещё. И нет этому конца.

Когда-нибудь она пойдёт туда. В этот большой мир. Найдёт его границы. Когда-нибудь. Но сначала — нижние корни. Средние. Верхние.

Сначала надо научиться уметь. По-настоящему уметь.

Её веки сомкнулись. Дыхание выровнялось.

В темноте Дом-Древа что-то тихо, почти неслышно пульсировало. Это была Эйва. Не голос, не слова. Просто присутствие. Тот самый фоновый шум вселенной, который можно услышать только в глубочайшей тишине, когда всё остальное замолкает.

Нейтири слышала его на границе сна и яви. И этот шум говорил ей: да. Просто «да». Не ответ на вопрос. А согласие со всем. С её характером, с её мечтами, с её падениями и взлётами. С её будущим.

Этого было достаточно.

Часть одиннадцатая: Три дня спустя

Через три дня Сильванин выздоровела. Тейка осмотрела её горло, пощупала железы, заставила открыть рот и сказать «а-а-а» — то есть издать тот гортанный звук, который у На'ви служит той же цели. Она хмыкнула, вытерла руки и объявила, что пациентка здорова и может идти на все четыре стороны, но с одним условием: не пить холодную воду ещё неделю. Иначе всё вернётся.

Сильванин пообещала. На этот раз — без лазеек.

Нейтири ждала её у входа в камеру Тейки. Она сидела на корне, болтала ногами и имела вид человека, чьё терпение висит на тончайшей, последней ниточке. За эти три дня её собственные синяки расцвели всеми оттенками фиолетового, жёлтого и зелёного, но чувствовала она себя прекрасно. Энергия распирала её.

— Она здорова? — спросила Нейтири, спрыгивая с корня, едва Тейка вышла.

— Здорова, — сказала Тейка. — А вот тебе, мелкая, не мешало бы ещё полежать. Синяк на плече до сих пор не прошёл.

— Я его не задеваю, — соврала Нейтири, машинально потирая плечо.

— Задеваешь. Я видела, как ты его трёшь. Каждый раз, когда думаешь, что никто не видит.

— Я проверяю, — с достоинством возразила Нейтири, — не меняет ли он цвет. Сегодня он интересного, болотного оттенка. Это красиво.

Тейка посмотрела на неё тем особым взглядом, которым смотрят на несносных, но любимых внуков.

— Идите уже, — махнула она рукой. — Обе. Но осторожно. Если я снова увижу вас здесь раньше времени...

— Мы всегда осторожны! — хором сказали сёстры.

Тейка закатила глаза и ушла, бормоча что-то о том, что эти дети сведут её в могилу раньше срока.

Они вышли на корни вместе. Утро было волшебное. Одно из тех, ради которых стоит жить. Туман ещё клубился в нижнем ярусе леса, и через просветы в корнях Дом-Древа он поднимался тонкими, призрачными белыми струями, словно само дерево курило гигантскую трубку. Солнце уже взошло достаточно высоко, чтобы окрасить верхние ветви в жидкое золото. Птицы заливались на все лады. Воздух пах влажным мхом, смолой и чем-то тонким, цветочным — это ночные цветы, закрываясь на рассвете, в последний момент выбрасывали в воздух самую сильную, самую сладкую волну аромата. Как прощальный поцелуй.

Нейтири остановилась у первого же корня и посмотрела вверх.

— Готова? — спросила Сильванин, вставая рядом.

— Давно, — выдохнула Нейтири.

— Тогда веди.

Нейтири обернулась с удивлением.

— Ты хочешь, чтобы я вела? Ты же старшая.

— Ты знаешь путь наверх лучше меня. — Сильванин смотрела на неё серьёзно и спокойно. — Ты была там одна. Это твой маршрут. Веди. Я буду следить. Если увижу опасность — скажу.

Нейтири посмотрела на сестру. Потом на верхние корни. Потом снова на сестру. В её груди что-то расправилось и запело. Ей доверяли. Ей давали ответственность.

— Хорошо, — сказала она, и её голос стал чуть ниже, серьёзнее. — Но идём медленно.

— Обязательно медленно. Я не хочу падать.

— Я буду предупреждать о каждом повороте. О каждом скользком месте.

— Я буду благодарна.

— И если тебе будет страшно — сразу говори.

— Я скажу.

Нейтири кивнула — коротко, по-взрослому, как кивают воины перед выходом на задание. И начала подниматься. Она шла медленно, намного медленнее, чем в тот, первый раз. Она проговаривала каждый шаг, как учила её Сильванин: «Здесь левая нога ищет выступ. Он есть, видишь? Вот он. Теперь правая. Здесь уклон, нужно наклонить корпус вперёд. Ветка, за которую я держусь, живая — не дёргай её, она пружинит».

Сильванин слушала и шла. Она была старшей, но сейчас она была ученицей. И это было правильно.

Они добрались до того самого места. До узкого корня, с которого всё началось. Обе остановились. В воздухе витал невысказанный вопрос.

— Здесь, — сказала Нейтири тихо. — Вот здесь я стояла.

Сильванин посмотрела на корень. Оценила его ширину, уклон. Потом посмотрела вниз, в головокружительную пропасть внутреннего двора.

— Высоко, — сказала она.

— Очень.

— Страшновато.

— Да. — Нейтири взяла её за руку и мягко потянула в сторону. — Но ты посмотри туда. Не вниз. Туда.

Она развернула сестру к просвету в стене Дом-Древа. К небольшому, в два метра шириной, разрыву в коре, через который был виден лес.

В это утро туман стелился по самым низам, и лес казался не бесконечным океаном зелени, а архипелагом. Верхушки деревьев, словно острова, плыли в белом, как молоко, тумане. Цвета были невероятные — не просто зелёные и синие, а бирюзовые, изумрудные, серебристые. Стая горных банши, крошечных с такого расстояния, прочертила небо, и их крики донеслись до них, как далёкая музыка. Споры, поднимаясь из тумана, медленно планировали вверх, в потоках тёплого воздуха, и казались живыми, разумными существами, танцующими свой рассветный танец.

Сильванин смотрела. Долго. Очень долго. Она почти не дышала.

— Теперь я понимаю, — прошептала она наконец.

— Красиво? — спросила Нейтири.

— Да. Но не только. Я понимаю, почему ты полезла. — Она повернулась к сестре. — Ты была права. Там действительно что-то есть. За этим. За всем этим. Огромный мир.

— Там весь лес, — кивнула Нейтири, радуясь, что её не осуждают, а понимают.

— Да. И нам туда пока рано.

— Я знаю. Я теперь знаю.

— Но мы пойдём, — сказала Сильванин, и это был не вопрос. Это было обещание. — Когда научимся уметь. По-настоящему.

Нейтири посмотрела на неё.

— А когда мы умеем достаточно? Как это узнать? Есть какой-то знак?

Сильванин задумалась. Она смотрела на лес, и ветер трепал её косу. Её профиль был чётким и строгим на фоне золотого неба.

— Думаю, — сказала она наконец, — достаточно — это не когда ты выучила все корни. И не когда ты умеешь ходить с закрытыми глазами.

— А что тогда?

— Достаточно — это когда ты точно знаешь, чего ты ещё не знаешь. — Она повернулась и посмотрела на сестру. — Пока ты думаешь, что знаешь всё, ты опасна для себя и для других. А когда ты видишь границы своего знания — ты можешь их раздвигать без риска сломать себе шею.

Нейтири обдумала это, нахмурившись.

— Значит, я должна знать, что я ничего не знаю?

— Нет. Ты должна знать разницу между тем, что ты знаешь, и тем, что тебе только кажется. Это самое трудное.

— Это какая-то очень странная мысль, — заключила Нейтири. — Голова сейчас лопнет.

— У всех лопается поначалу. Привыкнешь.

Они стояли рядом на огромной высоте, держась за руки — маленькие фигурки на фоне бесконечного леса. Пандора разворачивалась перед ними — живая, дышащая, опасная и прекрасная. Их мир. Который они только начинали учиться понимать.

В то утро Мо'ат, собирая травы у подножия Дом-Древа, вдруг остановилась. Она подняла голову и посмотрела вверх, туда, где в просвете между гигантскими ветвями угадывались два крошечных силуэта. Она долго смотрела на них, и на её губах играла тихая, понимающая улыбка.

Эйва не сказала ей ни слова. Ей и не нужно было. Она просто дала увидеть образ. Две фигуры на головокружительной высоте. Одна — порывистая и сильная — тянет другую вверх, показывая красоту мира. Другая — спокойная и мудрая — мягко придерживает первую за плечо, не давая упасть. «Обе нужны», — было в этом образе. «Обе. И так будет всегда».

Мо'ат кивнула, соглашаясь. Это и без всяких видений было ясно как день. Её дочери нашли друг друга. Остальное приложится.

Часть первая: Арифметика возраста

Нейтири исполнилось пять лет в день, когда большой паук-охотник — тот вид, которому На'ви дали имя талиокан, что примерно переводится как «восьминогий наглец», хотя Нгуро настаивал на варианте «тот, кто думает, что ему все должны», — забрался в камеру Тейки и устроился прямо на её рабочем столе.

Не на краешке. Не в уголке, где лежали старые, просроченные травы, которые всё равно никто не собирался использовать. Нет. Он устроился ровно посередине, на самой драгоценной деревянной доске, где Тейка обычно толкла свои составы. Его восемь мохнатых, угловатых ног, каждая толщиной с палец взрослого На'ви, аккуратно подогнулись под брюхо. Он сидел с видом существа, которое нашло идеальное место и не намерено обсуждать этот вопрос ни с кем.

Тейка обнаружила его на рассвете, когда пришла за новой порцией сушёных цветов та'ланги для отвара, который она готовила для беременной Нинам. Она отодвинула плетёную занавеску, вошла в камеру, сделала два шага и остановилась.

Реакция старой повитухи на неожиданных гостей в её рабочем пространстве была отработана десятилетиями практики и укладывалась в чёткую, как ритуальная песня, последовательность: пауза, оценка угрозы, решение. Никакой суеты. Никаких криков. Крики, как она любила повторять молодым матерям, — это трата энергии, которую можно применить с большей пользой.

Тейка стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на паука. Паук, со своей стороны, смотрел на неё — или делал вид, что смотрит: с восемью глазами, расположенными в два ряда, понять это было сложно. Его передние лапы — те, что покороче, с чувствительными волосками на кончиках — чуть шевельнулись, пробуя воздух. Он тоже оценивал её.

Оценка угрозы заняла примерно две секунды.

Талиокан был большим. Размах его ног достигал почти метра, а тело было размером с хорошую обеденную миску. Его хелицеры — крючковатые, блестящие, влажные — могли прокусить кожу На'ви до крови. Яд у него был, но не смертельный: Тейка знала его действие. Жжение, онемение, отёк. Один молодой охотник три года назад случайно наступил на такого в лесу и потом два дня ходил с рукой, похожей на раздутый плод дерева-бутылки. Но талиоканы не охотились на На'ви. Они охотились на мелких лесных грызунов, на больших жуков, иногда — на зазевавшихся ящериц. Этот пришёл не есть.

Решение было принято немедленно.

Тейка взяла деревянную лопатку — длинный, плоский инструмент для перемешивания составов, вырезанный из сердцевины железного дерева и отполированный годами использования до маслянистого блеска. Он был длиной примерно в её руку, с широким, закруглённым концом. Идеальный инструмент для того, чтобы вежливо, но настойчиво указать непрошеному гостю направление к выходу.

Она подошла к столу. Не крадучись, но и не топая. Спокойно, ровно. Её движения были плавными и уверенными — именно такими, которые не провоцируют хищника на защитную реакцию.

— Ты занял моё место, — сообщила она пауку.

Паук не ответил. Возможно, потому что не понимал язык На'ви. Возможно, потому что ему было всё равно.

Тейка аккуратно подвела лопатку под его брюхо — не тыкая, не ударяя, а именно подводя, как подводят ладонь под уснувшего младенца, чтобы перенести его в колыбель. Движение было отработанным: она проделывала это не в первый раз. Талиоканы вообще питали какую-то необъяснимую слабость к её камере. Может быть, дело было в тепле от очага. Может быть — в запахе трав. А может быть, им просто нравилось её общество.

Паук недовольно шевельнул лапами, но не стал сопротивляться. Он позволил снять себя со стола — с тем чувством собственного достоинства, которое не позволяло ему унизиться до драки с существом, вооружённым кухонной утварью. Тейка, держа лопатку с пауком на вытянутой руке, прошествовала к выходу из камеры и методично, без паники и без спешки, выпроводила его на внешний корень. Талиокан медленно, с достоинством удалился — перебрался на соседнюю ветку, нашёл там удобную развилку и устроился снова, всем своим видом показывая, что он с самого начала хотел сидеть именно здесь, а на столе у Тейки просто разминался.

Нейтири, которая в то утро зашла к Тейке за совершенно другим делом — а именно за новой порцией мази от ушибов, потому что старая закончилась, а ушибы продолжали появляться с завидной регулярностью, — наблюдала за всей этой сценой от входа, затаив дыхание. Она стояла, приоткрыв рот, и её хвост замер в той особой неподвижности, которая означала высшую степень интереса.

Когда паук скрылся в листве, она выдохнула и шагнула внутрь.

— Ты не боишься? — спросила она с тем особым оттенком голоса, в котором восхищение боролось с любопытством.

— Чего? — спросила Тейка, возвращая лопатку на её законное место у очага. Она вытерла руки о кожаный фартук, который носила всегда и который был покрыт таким количеством пятен разного цвета, что по нему можно было изучать всю фармакопею Оматикайя.

— Его. — Нейтири кивнула головой в сторону ветки, где скрылся паук. — Он большой. Очень большой. У него восемь ног и эти... штуки у рта. И он занял твой стол. Твою территорию.

— Он большой, — согласилась Тейка, возвращаясь к своим травам и начиная осматривать их — не испортил ли наглец что-нибудь своими мохнатыми лапами. Она перебирала пучки сушёных стеблей, нюхала их, отбрасывала те, что потеряли запах. — Это правда. Но он пришёл не есть меня.

— А зачем он пришёл?

— Греться. У меня здесь тепло. Очаг греет стену, стена греет стол. Он нашёл самое тёплое место во всём Дом-Древе и решил, что оно его.

Нейтири нахмурилась, обдумывая услышанное. Ей потребовалось несколько секунд.

— Подожди. Он пришёл греться. Но он занял твоё место. Ты это так спокойно... приняла?

— Я его не приняла. Я его выпроводила, — резонно заметила Тейка, пересыпая какой-то порошок из одной миски в другую. — Но я не боялась. Это разные вещи.

— А как ты отличаешь? — Нейтири подошла ближе и села на корень у стены — тот самый, на котором всегда сидела, когда приходила к Тейке за историями или за очередной порцией целебной мази. Она поджала под себя ноги, положила локти на колени и приготовилась слушать. — Как ты отличаешь, кто пришёл греться, а кто пришёл... ну...

— Съесть меня?

— Ну да.

Тейка отложила порошок. Она посмотрела на Нейтири — не как на ребёнка, который задаёт детские вопросы, а как на человека, которому нужен настоящий ответ.

— По поведению, — сказала она. — Тот, кто хочет тебя съесть, не расслабляется. Он весь — как натянутая тетива. Каждая мышца готова. Каждый глаз следит. Он оценивает тебя — не как часть пейзажа, а как цель.

Она взяла пучок травы и начала перебирать стебли, удаляя испорченные.

— А этот — ты видела? Он сидел совершенно спокойно. Лапы поджал. Глаза прикрыл. — Она фыркнула. — Он даже не потрудился сделать вид, что я ему интересна. Я для него была не угрозой и не добычей. Я была просто... досадной помехой его комфорту. Он занял удобное место.

— Он занял Твоё место, — снова подчеркнула Нейтири, которую этот аспект ситуации явно задевал больше всего.

— Да. Что неприлично. — Тейка кивнула, соглашаясь. — Но не опасно. — Она сделала паузу, снимая с пальцев остатки травяной трухи. — Не всё, что неприлично, опасно. И не всё, что опасно, неприлично. Это разные вещи, и полезно уметь их различать.

Нейтири усвоила эту мысль — было видно, как она оседает в ней, занимая какую-то полочку в голове. Потом, как это часто бывало, она резко сменила тему. Её мысли никогда не ходили по прямой. Они скакали, как горные икраны по скалам.

— Я пришла за мазью, — сказала она. — Моя закончилась.

— Опять упала? — спросила Тейка без особого удивления.

— Нет! — с некоторой обидой в голосе сказала Нейтири. — Я не каждый раз падаю.

— Раз в два-три дня, — сказала Тейка, доставая с полки глиняный горшочек с густой, зеленоватой массой. — Это «не каждый раз», согласна.

— Четыре дня, — поправила Нейтири.

— Что — четыре?

— Я не падала уже четыре дня. Это рекорд.

Тейка посмотрела на неё поверх горшочка.

— Поздравляю, — сказала она. — Держи мазь. Наноси тонким слоем. Не ешь, даже если пахнет съедобно — это не съедобное. И не давай никому пробовать на вкус.

— Кому я могу дать пробовать мазь на вкус?!

— С тобой никогда не знаешь, — сказала Тейка.

Нейтири взяла горшочек, но не ушла. Она сидела на своём корне, вертела горшочек в руках и явно хотела спросить что-то ещё. Что-то, что крутилось у неё в голове с самого утра и не давало покоя.

— Тейка, — сказала она наконец.

— Что ещё?

— Я пришла не только за мазью.

— Я догадалась. Люди, которые приходят только за мазью, берут её и уходят. Ты — сидишь.

Нейтири набрала в грудь побольше воздуха, как перед прыжком в воду.

— Я пришла спросить про ритуал Первого Слушания. Мама сказала, что скоро. Может быть, даже в этом месяце. Но она говорит очень... очень серьёзно. И непонятно. Как будто она уже говорит с Эйвой, а я просто стою рядом и ловлю обрывки.

Тейка посмотрела на неё долгим взглядом. Потом вздохнула — не раздражённо, а как вздыхают перед тем, как сделать что-то неофициальное и немного сожалея об этом.

— Это надо спросить у тсахик, — сказала она. — Я не тсахик. Я повитуха.

— Но ты знаешь.

— Я много чего знаю. Не всё положено говорить детям.

— Тейка. — Нейтири посмотрела на неё так прямо и так честно, как умела только она. — Ты знаешь меня с первой минуты моей жизни. Ты сама мне это говорила. Сто раз. Ты принимала меня. Ты видела меня раньше, чем мама. Если не ты, то кто?

Это был удар ниже пояса, и обе это понимали. Тейка долго молчала, пересыпая порошок из одной плошки в другую. Потом поставила плошку на стол, вытерла руки о фартук и села напротив Нейтири — на другой корень, напротив.

— Ладно, — сказала она. — Слушай.

Она помолчала немного, собирая слова. Когда Тейка говорила о серьёзных вещах, она не импровизировала. Она выбирала каждое слово, как выбирают травы для сложного состава: одно не то — и всё испорчено.

— Ты знаешь, что такое Эйва? — спросила она.

— Сеть жизни. Она связывает всё. Все деревья, всех зверей, всех На'ви. Всё, что живо — и всё, что было живо когда-то. Как... как паутина, только из энергии. Из памяти.

— Хорошо. — Тейка кивнула. — Правильно. Мама научила. Теперь — дальше. Каждый На'ви — часть этой сети. Ты родилась в ней, ты живёшь в ней, ты умрёшь в ней. Это данность. Но часть эта — пассивная. Ты существуешь в ней, как рыба в реке: она — часть реки, вода проходит сквозь её жабры, но она не управляет течением. Она просто плывёт.

Она взяла горсть сушёных ягод и начала неспешно перебирать их.

— Ритуал Первого Слушания — это когда ты впервые соединяешься с Эйвой намеренно. Не просто живёшь в ней, а сознательно прикладываешь свой цэ'хэйлу к Древу Душ и слушаешь. Открываешь канал. И тогда — ты уже не просто рыба в реке. Ты становишься кем-то, кто может чувствовать течение. Понимать его. И, возможно, когда-нибудь — направлять.

— И что я услышу?

— Разное. — Тейка осторожно выбирала слова. — Эйва не говорит одинаково со всеми. Она — не старейшина на совете, который повторяет одно и то же каждому вошедшему. Одним она показывает образы — яркие, как сон, который не забываешь. Другим — ощущения: холод, тепло, чьё-то прикосновение, запах. Третьим — тишину. Ничего. Полную тишину, как в глубокой пещере.

— Это плохо? Тишина?

— Нет. — Тейка покачала головой. — Это не значит, что Эйва их отвергает. Это значит, что им нужно больше времени, чтобы научиться слушать. Как ребёнку, который учится различать голоса в шуме ветра. Сначала — просто шум. Потом — звук. Потом — слова. Это приходит постепенно.

Она посмотрела на Нейтири.

— А мне что покажет?

— Этого я не знаю. Этого никто не знает. Даже твоя мать, хотя она — тсахик и слышит больше всех нас. Эйва не советуется с нами о своих планах.

— Но ты можешь угадать? — Нейтири подалась вперёд, и её глаза горели тем самым нетерпеливым огнём, который появлялся у неё каждый раз, когда она была на пороге чего-то важного. — Пожалуйста. Ты старая, ты мудрая, ты всё про всех знаешь. Угадай.

Тейка посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Таким, каким смотрят на человека, которому сейчас скажут правду, и эта правда может не понравиться.

— Нейтири, — сказала она наконец, и её голос стал тише и глубже. — Я знаю тебя с первой минуты твоей жизни. Я принимала тебя. Ты родилась быстрее, чем твоя мать успела испугаться. Ты закричала раньше, чем я успела тебя перевернуть. Ты схватила меня за палец с такой силой, что я потом полдня не могла разогнуть руку. И всё это время — все эти пять лет — ты не переставала удивлять меня.

Она помолчала, как будто решая, стоит ли договаривать.

— Ты не из тех, кому Эйва показывает пустоту. Это я знаю точно. И это не обязательно хорошая новость.

В камере повисла тишина. Такая густая, что было слышно, как в соседней камере потрескивает очаг и как где-то далеко внизу плачет младенец.

— Почему? — тихо спросила Нейтири.

— Потому что Эйва показывает серьёзные вещи серьёзным людям, — сказала Тейка. — А серьёзные вещи — они тяжёлые. Они не всегда красивые. Иногда они пугают. Иногда от них хочется закрыться и никогда больше не открывать глаза. Но Эйва не показывает того, что ты не сможешь вынести. Это её закон.

Нейтири молчала. Она смотрела на свои руки, на горшочек с мазью, на старые пятна на фартуке Тейки. Что-то в ней переваривало услышанное — медленно, основательно.

— Значит, я серьёзный человек, — сказала она наконец.

— Получается, так.

— Это хорошо? В пять лет — быть серьёзным человеком?

Тейка посмотрела на неё. И — в первый раз за весь разговор — что-то в её лице смягчилось. Не улыбка — Тейка редко улыбалась, — но что-то похожее на тёплое, почти материнское выражение.

— В пять лет, — сказала она, — ты уже спрашиваешь такие вопросы, которые некоторые взрослые не задают себе всю жизнь. Так что — да. Наверное, хорошо. Но трудно.

Нейтири переварила и это. Потом встала, спрятала горшочек с мазью в свою поясную сумку и направилась к выходу. У самой занавески она остановилась.

— Тейка.

— Что?

— Спасибо. За то, что рассказала. И за то, что не стала говорить «это надо спросить у тсахик».

— Я сказала.

— Но потом всё равно рассказала.

Тейка хмыкнула и вернулась к своему столу.

— Иди уже, серьёзный человек. И не падай до ритуала. Хотя бы три дня. Я не хочу, чтобы ты подошла к Древу Душ вся в синяках. Эйва этого не оценит.

— Четыре, — поправила Нейтири, уже отодвигая занавеску.

— Что — четыре?

— Я не падала уже четыре дня. Я же говорила. Это рекорд.

И она исчезла, оставив Тейку стоять у стола с пучком травы в одной руке и лопаткой для пауков в другой.

Старая повитуха проводила её взглядом. Потом посмотрела на то место, где сидел талиокан, потом — на стену, где биолюминесцентные нити пульсировали в своём вечном, медленном ритме.

— Эйва, помилуй нас всех, — сказала она тихо, но не без нежности. — Ты создала её. Тебе с ней и разбираться.

И с этими словами она вернулась к работе.

Часть вторая: Пять лет — это серьёзный возраст

Пять лет — это серьёзный возраст.

Не настолько серьёзный, чтобы считаться взрослым — до этого было ещё очень далеко, примерно как до горизонта: сколько ни иди, он всё отодвигается. Большинство вещей, которые делали взрослые, были Нейтири либо категорически запрещены, «Не трогай церемониальный нож отца, он острый!», либо физически недоступны по причине роста. Она была меньше большинства взрослых охотников примерно втрое, что само по себе являлось вопиющей несправедливостью, на которую Нейтири регулярно и громко указывала окружающим и которую окружающие с неизменным, выводящим из себя спокойствием игнорировали.

Это был заговор. Нейтири была в этом уверена.

— Я вырасту, — заявляла она с той особой, чеканной интонацией, которой обычно объявляют о неизбежных природных явлениях — таких как восход Полифема или сезон дождей. Она стояла, уперев руки в бока, на нижнем корне у центральной площади, и смотрела на Нгуро снизу вверх.

— Конечно, — соглашался Нгуро, не отрываясь от своего занятия. Он чинил сеть.— Конечно, вырастешь. Это биология.

— И тогда буду большой. Очень большой. Как ты.

— Несомненно.

— Может быть, даже больше.

— Природа, — осторожно сказал Нгуро, — обычно устанавливает некоторые ограничения на этот счёт. Но я не исключаю. С твоим упрямством ты можешь договориться даже с природой.

— Больше Цу'тея, — добавила Нейтири с мстительным удовлетворением.

Нгуро отложил сеть и посмотрел на неё.

— Цу'тей, — сказал он с расстановкой, — на три головы выше тебя сейчас, маленькая. Если быть точным, на три с половиной. Я мерил. Это надо очень много расти.

— Я буду стараться, — сказала Нейтири тоном человека, который ставит перед собой амбициозную, но достижимую цель.

— Я не сомневаюсь. — Нгуро вздохнул и вернулся к сети.

Цу'тей — которому в то время было лет восемь, может, чуть больше, никто не считал точно, а сам Цу'тей считал подсчёт возраста занятием для детей и стариков — уже тогда имел все признаки будущего первого воина клана. Он был высоким для своего возраста, быстрым, гибким, с той особой, чуть ленивой грацией хищника, которая бывает у людей, точно знающих своё место в мире и не испытывающих потребности никому ничего доказывать. Его отец, Тарсу'к, был одним из лучших охотников Оматикайя, и Цу'тей с раннего детства впитывал его уроки — не столько слова, сколько то, как отец двигался, как держал лук, как смотрел на лес. Это было у него в крови.

К Нейтири он относился с тем специфическим, чуть небрежным великодушием, которое старшие дети иногда проявляют к младшим, когда хотят показать, что они уже взрослые, но ещё помнят, каково это — быть маленьким. В целом благожелательно, но с чётким пониманием, что они существуют в принципиально разных категориях бытия. Как икран и лесной паук: оба — создания Эйвы, оба — часть леса, но летают на разных высотах.

— Ты опять с ней разговариваешь? — спросил он как-то у Нгуро, когда Нейтири убежала по каким-то своим, не терпящим отлагательства делам — кажется, пытаться ловить семена Древа Душ, которые в тот день особенно густо летели с западной стороны. Цу'тей подошёл неслышно, как всегда — он вообще двигался так, что даже Нгуро, при всём его опыте, не всегда его слышал заранее.

— Как видишь, — ответил Нгуро. Он сидел на том же корне и продолжал возиться с сетью.

— Каждый день.

— Почти.

— Зачем? — В голосе Цу'тея звучало искреннее, неподдельное недоумение. Не враждебность — просто непонимание. Как если бы он увидел человека, который каждый день ходит к ручью и разговаривает с водой.

Нгуро отложил сеть. Он посмотрел на Цу'тея — не как на ребёнка, а как на будущего воина, которому полезно иногда слышать правду.

— Она интересная, — сказал он просто.

Цу'тей посмотрел в ту сторону, куда убежала Нейтири — туда, где между корнями ещё колыхался воздух, потревоженный её стремительным бегом.

— Она маленькая, — сказал он. — И шумная. Очень шумная. Иногда у меня от неё звенит в ушах.

— Это не противоречит «интересной», — заметил Нгуро. — Шумные люди часто бывают интересными. Тихие — тоже, но по-другому.

— Она постоянно лезет куда не надо. — Цу'тей скрестил руки на груди, принимая позу человека, который излагает неопровержимые факты. — На прошлой неделе она залезла на верхний корень у восточной стены. Тот, который с трещиной. Тот, с которого даже взрослые не всегда спускаются без посторонней помощи. Она залезла туда, потому что «хотела посмотреть, что там».

— И?

— И она упала. Синяк на пол-лица.

— Встала, — сказал Нгуро. — По-моему, она даже не плакала. Только ругалась.

— Это не аргумент. — Цу'тей нахмурился. — «Встала» — это не аргумент, когда речь идёт о том, что она могла свернуть себе шею.

Нгуро долго молчал. Он смотрел на сеть в своих руках, но мысли его были далеко — может быть, в его собственной юности, когда он тоже падал с корней и тоже вставал. А может быть, ещё дальше — в тех временах, когда он сам был молодым воином и ловил маленького Эйтукана, который точно так же лез куда не надо.

— На Пандоре, — сказал он наконец тихо, почти задумчиво, — «встала» — лучший аргумент из всех существующих. Может быть, единственный, который по-настоящему имеет значение.

Цу'тей подумал. Его лицо — уже тогда красивое, с резкими, чёткими чертами, которые позже сделают его одним из самых заметных воинов клана, — оставалось серьёзным. Он не спорил. Но и не соглашался. Он просто складывал эту мысль куда-то в копилку своего опыта — на будущее.

Потом он ушёл с видом человека, который не согласен, но устал спорить. Или, может быть, с видом человека, который подозревает, что старый охотник прав, но ещё не готов это признать.

Нгуро посмотрел ему вслед. Мальчик двигался красиво — плавно, экономно, каждый шаг точно туда, куда нужно. Из него выйдет хороший воин. Может быть, лучший. Но пока он слишком уверен в собственной правоте, чтобы учиться у неправильных мест.

Потом Нгуро подумал о Нейтири. И усмехнулся про себя.

У неё такая же проблема. С точностью до наоборот. Но у неё хотя бы есть любопытство — дикое, неутолимое, всепоглощающее любопытство ко всему, что движется, светится, шумит или просто существует. Это лечит многое. Почти всё.

К пяти годам Нейтири умела следующее.

Ходить по корням Дом-Древа на всех уровнях, включая верхние — чисто, быстро, в темноте и на свету, с открытыми глазами и с закрытыми. Последнее было её собственным изобретением: она говорила, что так «интереснее», и никто не мог с ней поспорить. Она могла пройти весь маршрут от их камеры до центральной площади, ни разу не открыв глаз, ориентируясь только по памяти ног и по изменению текстуры коры. Это была целиком и полностью заслуга Сильванин, которая занималась с ней все эти годы с той спокойной, неумолимой методичностью, на которую только была способна — а способна она была на многое. Сильванин никогда не кричала на неё. Она просто ждала. И это было страшнее любого крика.

Ходить по лесу снаружи — по земле и по нижним ветвям — под присмотром взрослых охотников, которых Эйтукан периодически приставлял к дочерям. Это были не няньки — нянек Нейтири не признавала с младенчества. Это были именно охотники: люди, которые могли не только присмотреть, но и научить. Показать, как читать следы на влажной земле. Объяснить, почему ветка хрустнула именно так, а не иначе. Рассказать, какой запах означает опасность, а какой — просто цветущий куст.

Различать примерно сорок видов растений нижнего яруса. Она знала, какие из них съедобны, и могла отличить съедобную ягоду от ядовитой не только по виду, но и по запаху, и — один раз, на свою беду — по вкусу, после чего полдня плевалась и пила отвар, который приготовила Тейка. Знала, какие лечебны и от чего именно: этот лист — от жара, этот корень — от боли в животе, эта смола — если смешать с водой, получится мазь от ушибов, своих ушибов у неё было достаточно, чтобы проверить. Знала, какие ядовиты и как их избегать. И знала несколько растений, которые не делали ничего полезного — не лечили, не кормили, не убивали, — но были красивы. Просто красивы. И они существовали и, по мнению Нейтири, имели на это полное право.

Различать следы — ещё плохо, но уже что-то. Нгуро учил её этому с того самого момента, как она начала выходить в лес: показывал вмятины в земле, отпечатки когтей на коре, сломанные ветки. Он говорил, что читать следы — это как учиться читать слова: сначала ты видишь просто беспорядочные чёрточки, грязь, не имеющую смысла. Потом начинаешь различать буквы. Потом складываешь их в слова. А потом — читаешь целую историю: кто прошёл, когда, с какой скоростью, был ли он сыт или голоден, спокоен или напуган. Нейтири была на стадии «вижу буквы, но не всегда складываю в слова». Иногда у неё получалось. Чаще — нет. Но она не сдавалась.

Стрелять из лука — плохо. Совсем плохо. Лук для неё был пока слишком большим — специальный, детский, который сделал для неё отец, но всё равно слишком большим. Тетива требовала такого натяжения, на которое у пятилетних рук просто не хватало силы, и Нейтири каждый раз, натягивая её, чувствовала, как мышцы дрожат от напряжения. Её стрелы летели куда угодно, кроме цели. В этом было что-то почти мистическое: она могла целиться в центр мишени с расстояния в десять шагов и попасть в корень на высоте двух метров над мишенью. Или в дерево позади. Или — один раз — в собственную сумку, которая лежала в стороне. Это было обидно. Она компенсировала это количеством: стреляла много, выпуская стрелу за стрелой в надежде, что хоть что-нибудь, по чистой случайности, попадёт куда надо. Иногда попадало. Чаще — нет.

Нгуро говорил, что это вопрос практики. Сильванин говорила, что это вопрос терпения. Эйтукан говорил, что это вопрос силы рук, и заставлял её тренироваться с тетивой без стрел — просто натягивать и держать, натягивать и держать. Нейтири ненавидела это упражнение всеми фибрами своей души. Но делала. Каждый день. Потому что если есть хоть малейший шанс, что это поможет ей попасть в цель — она была готова терпеть.

Петь — хорошо. Это было, пожалуй, единственное, что давалось ей с первого раза и без видимых усилий. Голос у неё был особенный — не «красивый» в том традиционном смысле, в каком красивы песни взрослых певиц у вечернего костра: ровные, плавные, успокаивающие. Её голос был точным. Она попадала в ноты, которые большинство детей её возраста промахивали, не потому что старалась, а потому что просто слышала их иначе — яснее, отчётливее. Мо'ат учила её песням Оматикайя с тех пор, как та начала говорить, и теперь, в пять лет, Нейтири знала их больше, чем любой ребёнок её возраста. Она не запоминала их специально — просто один раз услышанная мелодия оставалась в ней навсегда, как камень на дне ручья. Она могла напеть погребальную песнь, которую слышала один раз два года назад. Могла воспроизвести сложный ритуальный речитатив, который Мо'ат пела в полголоса, перебирая травы. Это было её тайное богатство — то, что она почти никому не показывала.

И — самое важное — слышать.

Не ушами. Ушами она тоже слышала прекрасно: лесные звуки уже начинали складываться для неё в язык, пусть пока ещё непонятный, полный пробелов и загадок. Она могла отличить крик глашатая от крика ночника. Могла услышать шаги паяяма за тридцать метров. Могла определить по шороху в кроне, просто ли это ветер или там кто-то есть.

Но было другое слышание. То, которое Мо'ат называла первым признаком связи с Эйвой: ощущение, что мир вокруг тебя — живой. Не в биологическом смысле — что деревья растут, звери бегают, листья дышат, — а в смысле присутствия. Что ты никогда, ни на секунду не один в лесу, даже если рядом никого нет. Что за каждым стволом, под каждым корнем, в каждом порыве ветра что-то есть — не голос, не лицо, а просто... внимание. Тихое, спокойное, бесконечно терпеливое внимание. Как будто кто-то очень большой и очень старый смотрит на тебя — не оценивая, не судя, просто зная, что ты здесь.

Нейтири чувствовала это с раннего детства. Она не знала, что это не у всех так. Она думала, что все ходят по лесу с этим ощущением — как будто лес смотрит им в спину и улыбается.

Мо'ат знала об этом. И ждала. Она была терпеливой женщиной — цакрем вообще терпеливы, их работа требует умения ждать: ждать, пока созреет отвар, пока прорастёт семя, пока откроется смысл видения. Но это ожидание было особенным. Она ждала знака.

Этот знак пришёл за три дня до пятого дня рождения Нейтири. В виде семени.

Часть третья: Семя

Это случилось во дворе Дом-Древа, в самый обычный полдень, который ничем не предвещал, что станет важным.

Солнце стояло высоко, пробиваясь сквозь крону тысячами золотых лучей. Воздух был тёплым и влажным, пахнущим мхом и смолой, и в нём лениво кружилась пыльца. Где-то вдалеке перекрикивались птицы, обсуждая свои птичьи дела. Старики сидели в тени на нижних корнях и о чём-то негромко беседовали, изредка посмеиваясь. Дети играли в салки между корнями, и их звонкие голоса эхом разносились под сводами Дом-Древа.

Нейтири сидела на корне у восточной стены, занимаясь делом, которое называлось «починка рыболовной сети». В реальности это выглядело как «героическая, но безнадёжная борьба с клубком нитей, которые каким-то непостижимым образом запутывались всё сильнее с каждой минутой». Сеть, которой она занималась, принадлежала Нгуро. Он совершил ошибку, попросив её о помощи. Вернее, он сказал: «Не хочешь попробовать починить сеть? Это хорошее упражнение для пальцев». Нейтири, которая обожала пробовать что-то новое, немедленно согласилась.

Теперь Нгуро сидел рядом на соседнем корне и смотрел на происходящее с тем особым выражением лица, которое бывает у человека, совершившего ошибку, полностью её осознавшего, но ещё не решившего, как именно её исправлять — смеяться, плакать или просто молча смотреть. Он выбрал последнее. Это был самый безопасный вариант.

Нейтири затянула ещё один узел. Узел получился там, где никакого узла быть не должно. Более того — он затянулся с какой-то зловещей окончательностью, словно объявляя себя частью сети на вечные времена.

— Может быть, — сказал Нгуро осторожно, наклоняясь вперёд и протягивая руку, — дай-ка я покажу...

— Я справляюсь, — отрезала Нейтири, дёргая за нить с такой силой, что вся сеть угрожающе затрещала.

— Конечно. Я вижу. Просто...

— Тут нить запуталась. Понимаешь? Она сама. Я её даже не трогала почти. Она просто — раз! — и запуталась.

— Вижу.

— Это не моя вина. — Нейтири подняла на него взгляд, в котором читалась смесь упрямства и мольбы: «Пожалуйста, скажи, что это не моя вина».

— Нет, конечно. — Нгуро вздохнул. — Нити, — сказал он с философской интонацией, — как правило, не путаются сами. Им нужна помощь. Руки. Иногда — очень решительные руки.

Нейтири прекратила дёргать сеть и посмотрела на него.

— Ты намекаешь, что это я?

— Я, — дипломатично сказал Нгуро, — просто наблюдаю за явлениями природы. Без выводов.

— Я починю, — заявила Нейтири, возвращаясь к своему занятию с удвоенной энергией. — Вот увидишь. Я распутаю этот узел, потом этот, потом соединю всё как надо. Это просто. Это как... как...

— Как распутывать рыболовную сеть, — подсказал Нгуро.

— Именно.

— Которую ты сама же и запутала.

— Случайно!

— Конечно. Я просто уточняю.

Они помолчали. Нейтири боролась с сетью. Сеть, судя по всему, побеждала. Её пальцы — маленькие, но ловкие — перебирали нити, пытаясь найти логику в этом хаосе, и не находили.

— Нгуро, — сказала она наконец, и её голос прозвучал чуть тише обычного.

— Что?

— Как ты думаешь, я когда-нибудь научусь? Ну... не сети чинить. А... всему? Всему, что нужно уметь?

Нгуро посмотрел на неё внимательнее. Вопрос был не про сеть. Сеть была просто поводом.

— Ты про ритуал, — сказал он.

Нейтири дёрнула плечом — неопределённо. Но не стала отрицать.

— Я не знаю, что Эйва мне покажет, — сказала она, глядя в сеть. — И готова ли я. Мама говорит — готова. Тейка говорит — готова. Все говорят — готова. Но откуда они знают? Может быть, Эйва посмотрит на меня и скажет: «Нет, эта ещё маленькая. Эта ещё сети чинить не умеет. Пусть приходит через пять лет».

— Эйва, — сказал Нгуро, — не судит о тебе по твоему умению чинить сети.

— Откуда ты знаешь?

— Я стар, — сказал он просто. — Я много чего знаю.

— Ты знаешь, что она мне покажет?

— Нет. Этого никто не знает.

— Но ты можешь предположить?

Нгуро долго молчал, глядя куда-то вдаль — туда, где между корнями Дом-Древа был виден кусочек неба.

— Я предполагаю, — сказал он наконец, — что она покажет тебе что-то важное. Что-то, что имеет отношение не только к тебе. Что-то, что имеет отношение ко всем нам.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что я знаю тебя пять лет, — сказал Нгуро. — И за эти пять лет я понял одну вещь: ты не создана для мелочей. Ты создана для больших вещей. И Эйва это знает.

Нейтири хотела что-то ответить. Но именно в этот момент появилось семя.

Она заметила его боковым зрением — маленькое, полупрозрачное, белёсое, медузообразное. Оно спускалось с верхних ветвей, медленно, почти торжественно, как будто у него не было никакой спешки и вообще никаких дел, кроме как плыть по воздуху и наслаждаться полуденным солнцем. Семена Дерева Душ — атолфонит, «белые странники», как их называли дети, или «дыхание Эйвы», как их называли старики, — появлялись над Дом-Древом регулярно. Дерево было недалеко, и его семена разносились ветром по всей территории клана. Обычно они просто плыли по своим делам, никого особенно не трогая и нигде особенно не задерживаясь.

Но это семя вело себя иначе. Оно не просто плыло по ветру. Оно... выбирало. Нейтири видела, как оно остановилось на мгновение в нескольких метрах от неё, слегка покачиваясь в воздухе, словно раздумывая, а потом — медленно, с той чёткостью намерения, которая в растительном существе казалась почти жутковатой, — направилось прямо к ней.

Нейтири замерла. Сеть выпала из её рук.

Семя опустилось. Зависло на уровне её лица — так близко, что она чувствовала исходящее от него лёгкое, едва уловимое тепло. Его щупальца-ворсинки, тонкие, как паутина, чуть шевелились в воздухе. А потом — с той неспешной грацией, с какой падает последний лист в сезон листопада, — оно опустилось прямо в её раскрытую ладонь.

Нейтири перестала дышать. Семя сидело в её ладони — лёгкое, почти невесомое, тёплое. Оно пульсировало — едва заметно, медленно, в каком-то своём собственном ритме, который не имел ничего общего ни с её дыханием, ни с ветром, ни с чем-либо ещё.

Нгуро, который видел всё это от начала до конца, тоже замер. Его рука, тянувшаяся к сети, остановилась в воздухе. Он был достаточно стар, чтобы помнить несколько случаев, когда семена Дерева Душ выбирали кого-то — не просто пролетали мимо, не просто касались на секунду, а вот так, целенаправленно опускались в ладонь и оставались там. Это не было повседневным событием. Это было событием из разряда тех, о которых потом говорят годами — тихо, у вечернего костра, с оглядкой на тсахик: «А ты помнишь?..»

Но это было не всё. Пока Нейтири смотрела на семя, затаив дыхание, её ладонь начала светиться.

Не ярко — не так, как светились корни Древа Душ. Едва-едва — слабее, чем мох в самой тёмной пещере, слабее, чем последний отсвет заката на воде. Но она светилась. Биолюминесценция — она есть у всех На'ви, это нормально, это просто биология, так работают клетки их кожи. Но обычно это свечение ровное, постоянное, фоновое — как тихая музыка, которую не замечаешь. А сейчас оно было другим. Оно пульсировало — медленно, ритмично, то разгораясь, то почти угасая. И ритм этой пульсации не совпадал с сердцебиением Нейтири. Он совпадал с ритмом самого семени. Как будто два существа — девочка и семя — дышали в унисон.

— Нгуро, — сказала Нейтири очень тихо, почти шёпотом, не отрывая глаз от своей ладони. — Посмотри.

— Вижу, — сказал Нгуро таким же тихим голосом. Он подался вперёд, и в его глазах было что-то, что Нейтири видела очень редко — не насмешка, не спокойная мудрость, а настоящее, искреннее изумление.

— Это... нормально?

— Нет, — сказал Нгуро честно. — Это не нормально. — Он помолчал, подбирая слова. — Это... лучше, чем нормально. Это — знак.

Семя посидело в её ладони ещё несколько долгих, бесконечных секунд. Его щупальца чуть шевелились, касаясь её кожи — щекотно и тепло. Потом оно так же плавно, без спешки поднялось — вверх, обратно в воздух, в свои дела, в ту сторону, откуда пришло. Нейтири проводила его взглядом, пока оно не скрылось в золотистой дымке между ветвями.

Её ладонь перестала светиться.

Она опустила руку и посмотрела на Нгуро.

— Что это было? — спросила она. Её голос звучал растерянно. Так она говорила редко.

— Это был разговор, — сказал Нгуро.

— Но я ничего не говорила. Я даже не думала ничего специально.

— Не ты говорила. Эйва. — Он посмотрел на неё, и его старые, выцветшие от времени глаза были серьёзны. — Она посмотрела на тебя. И решила, что время пришло.

— Время для чего?

Нгуро поднялся с места — медленно, со знакомым звуком, который Нейтири когда-то, в раннем детстве, сравнивала со звуком ломающегося дерева и который теперь знала как звук старых суставов, разминающихся после долгого сидения. Он встал и посмотрел на неё сверху вниз.

— Для разговора настоящего, — сказал он. — Иди к матери.

— Но сеть... — Нейтири посмотрела на спутанный клубок у своих ног.

— Нейтири.

— Что?

— Сеть подождёт.

— Честно говоря, — призналась Нейтири, поднимаясь и отряхивая колени, — я не очень продвинулась.

— Я заметил. — Нгуро наклонился и поднял сеть, с сомнением её разглядывая. — Знаешь, я думаю, это знак Эйвы сплести новую. Честно. Эта уже... всё.

— Ты не расстроился?

— Из-за сети? — Нгуро хмыкнул. — Маленькая, я видел, как горят деревья. Из-за сети я не расстраиваюсь. Иди.

--

Мо'ат выслушала её рассказ о семени — внимательно, не перебивая. Она сидела на своём рабочем месте, в окружении трав и горшочков, и её руки, которые до этого методично перебирали стебли, остановились и легли на колени. На её лице было то особенное выражение, которое Нейтири за пять лет научилась читать безошибочно: «я знаю больше, чем говорю, и сейчас решаю, сколько именно из этого тебе нужно знать прямо сейчас».

Потом она сказала:

— Завтра.

Нейтири моргнула.

— Что — завтра?

— Завтра утром — ритуал Первого Слушания. — Мо'ат уже встала и двигалась по камере — быстро, по-деловому, собирая какие-то свёртки, проверяя ритуальные принадлежности. — Нам нужно подготовиться. Я должна предупредить старейшин. Ты должна помыть косы и надеть церемониальную набедренную повязку. Я должна проверить, все ли необходимые травы у нас есть для окуривания.

— Подожди! — Нейтири вскочила и пошла за ней, почти бегом догоняя. — Это рано! Ты говорила — ещё через месяц! Может быть, даже через два! Ты сама говорила — «когда будешь готова»!

— Я говорила. — Мо'ат остановилась и посмотрела на дочь. — Но Эйва не спрашивала, что я говорила. Она прислала тебе семя. Это её способ сказать: «пора».

— Но я не готова! — Нейтири услышала свой голос со стороны — тонкий, почти панический. Она не хотела, чтобы он звучал так. Но он звучал.

Мо'ат посмотрела на неё — по-другому. Не как тсахик, которая организует ритуал. Как мать.

— Ты готова, — сказала она просто. — Ты была готова, наверное, с рождения. Просто теперь это стало очевидно не только для меня, но и для неё. — Она помолчала. — Ты боишься?

Нейтири открыла рот — чтобы сказать «нет, конечно, с чего бы мне бояться, я ничего не боюсь», — и закрыла. Врать матери было бесполезно. Она видела насквозь.

— Немного, — призналась она.

— Хорошо. — Мо'ат кивнула и снова пошла по своим делам. — Страх говорит тебе, что то, что ты делаешь, — важно. А это — важно. Так что страх здесь уместен. Он — не враг. Он — индикатор.

— Папа говорит то же самое про страх, — пробормотала Нейтири, всё ещё стоя на месте.

— Мы с твоим отцом иногда соглашаемся. Это случается.

— Часто?

— По важным вопросам — да. — Мо'ат достала с полки пучок сушёных трав для окуривания и критически его осмотрела. — По важным вопросам мы почти всегда соглашаемся. Это одно из оснований, на которых держится наш брак.

— А по неважным?

— По неважным, — сказала Мо'ат, пряча лёгкую усмешку в уголках губ, — твой отец неправ примерно в половине случаев. Но он уверен в себе в ста процентах. Это его особый талант.

— Он знает, что ты так думаешь?

— Нет. Это моя привилегия. — Мо'ат повернулась к дочери. — Как жены и как тсахик. Некоторые вещи я имею право знать, не докладывая ему.

Нейтири на мгновение отвлеклась на эту мысль — родители, которые иногда не соглашаются, были для неё привычной картиной, но вот так, сформулированное словами, это прозвучало почти как откровение. Но потом её мысли вернулись к главному.

— Мама, — сказала она.

— Что?

— Что будет, если Эйва мне ничего не покажет? Тейка говорила — некоторым не показывает в первый раз. Что им нужно больше времени. Что тишина — это не отказ, а просто... тишина.

Мо'ат снова остановилась. На этот раз — по-настоящему. Она поставила травы на стол и повернулась к дочери всем телом.

— Тогда, — сказала она, — мы придём снова. Через месяц. Или через два. Или через год. Столько раз, сколько нужно. — Она посмотрела на Нейтири прямо, и в её глазах была та самая глубина, которая появлялась, только когда она говорила о действительно важных вещах. — Отсутствие видения — это не провал. Это не значит, что Эйва тебя отвергла. Это значит, что тебе нужно больше времени. И мы дадим тебе это время.

Она сделала паузу.

— Но тебе — покажет. Я знаю.

— Откуда? — прошептала Нейтири. — Откуда ты можешь знать?

— Потому что я твоя мать, — сказала Мо'ат просто. — И потому что я тсахик. Обе эти части говорят мне одно и то же. И они редко ошибаются одновременно.

Нейтири посмотрела на неё. Внутри всё ещё дрожал страх — мелкой, противной дрожью где-то под ложечкой. Но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Может быть, доверие. Может быть, решимость. А может быть, просто усталость от собственного страха.

— Ладно, — сказала она наконец, и это прозвучало так, как звучали многие её важные решения — не «да», не «хорошо», а именно «ладно». Согласие с тем, что уже решено кем-то большим, чем она.

— Ладно?

— Ладно — значит хорошо. Я согласна. Завтра.

Мо'ат кивнула. В её глазах мелькнуло что-то похожее на гордость — но она быстро спрятала это за своей обычной деловитостью.

— Иди скажи Сильванин. Она пойдёт с тобой.

— Сильванин? — Нейтири удивилась. — Но она же уже проходила ритуал. Два года назад. Ты сама водила её.

— Я помню. — Мо'ат уже снова перебирала травы. — Она пойдёт не как участница, а как старшая сестра. Это другое. Это поддержка. Так делали всегда: когда младший проходит ритуал, старший идёт с ним, если может. Чтобы держать за руку до того, как начнётся. И после того, как закончится.

Нейтири кивнула и пошла к выходу. У самой занавески она остановилась.

— Мама!

— Что ещё? — Мо'ат не обернулась.

— Мне надо как-то подготовиться? Что-то сделать? Ну... выучить какую-то песню? Помолиться специально? Принести что-то в жертву?

Мо'ат наконец обернулась. На её лице было то выражение, которое Нейтири называла про себя «ты задаёшь правильные вопросы, но не те, которые нужно».

— Помой косы, — сказала она. — Тщательно. С кореньями мыльного дерева. И надень чистую набедренную повязку. И... — она сделала паузу, — у тебя птичий помёт в волосах. У левого плеча. Я молчала об этом весь разговор. Решила, что это не повод прерывать важную беседу.

Нейтири машинально дёрнула голову, пытаясь увидеть собственное плечо. Конечно, не увидела. Она потрогала волосы — и её пальцы наткнулись на что-то подозрительно липкое.

— Это не я, — сказала она мрачно. — Это птица.

— Да. — Мо'ат уже не смотрела на неё, снова занятая травами. — А волосы — твои.

— Это несправедливо.

— Пандора, — сказала Мо'ат, и в её голосе прозвучала та особая, глубокая интонация, с которой говорят о вещах очевидных и неоспоримых, — не всегда справедлива. Привыкай. Иди мой голову.

--

Часть четвёртая: Древо Душ

Они вышли на рассвете.

Рано — ещё до того, как большинство клана проснулось. Даже птицы-глашатаи, вечные утренние сплетники, ещё не начали свою перекличку. В Дом-Древе стояла та особенная, глубокая тишина, которая бывает только на границе между ночью и днём — когда ночные звуки уже стихли, а дневные ещё не начались. Воздух был прохладным и влажным, пахнущим ночными цветами, которые как раз закрывались на рассвете, выбрасывая в воздух последнюю, самую сильную волну аромата — как прощальный вздох.

Группа была небольшая: Мо'ат, Нейтири, Сильванин и Нгуро.

Нгуро никто официально не приглашал. Он просто появился у выхода из Дом-Древа — в той же старой набедренной повязке, с тем же неизменным мешочком на поясе, но с каким-то особенно торжественным выражением на морщинистом лице. Он стоял, опираясь на свой посох, и ждал их с таким видом, с которым ждут восхода солнца — спокойно, терпеливо, с полной уверенностью, что оно взойдёт.

— Я иду, — сказал он, когда Мо'ат вышла и увидела его.

— Это ритуал, — сказала Мо'ат. Она не была удивлена. Мо'ат вообще редко удивлялась тому, что делал Нгуро.

— Я знаю.

— Старейшины на ритуале Первого Слушания обычно не присутствуют. Это не совет. Это таинство. Мать, дитя, Эйва. Больше никто не нужен.

— Я не старейшина, — сказал Нгуро с той интонацией, которая у него появлялась всегда, когда он собирался сказать что-то, что было одновременно и правдой, и её изящным обходом. — Я просто старый.

— Это не аргумент.

— Это лучший аргумент, который у меня есть.

Мо'ат посмотрела на него долгим взглядом. Она могла бы приказать ему остаться. Она была тсахик — её слово в вопросах ритуала было законом. Она могла бы напомнить ему, что присутствие посторонних может нарушить чистоту обряда. Она могла бы много чего.

Но она знала Нгуро всю свою жизнь. Он был старым, когда она ещё была молодой девочкой. Он присутствовал при её собственном Первом Слушании — много, много лет назад, стоял в стороне и молчал. Он присутствовал при Первом Слушании Эйтукана. Он присутствовал при Первом Слушании их старшей дочери. И теперь он стоял здесь, сгорбленный, морщинистый, со своим неизменным посохом, и смотрел на неё ясными глазами, в которых читалось: «Я не уйду. Ты можешь приказать мне, но я не уйду».

Мо'ат решила, что жизнь слишком коротка для этого спора.

— Иди, — сказала она. — Но молчи в священном месте.

— Разумеется.

— И не называй Эйву «та большая сеть внизу», как в прошлый раз.

— Один раз, — запротестовал Нгуро. — Я оговорился один раз, и это было десять лет назад. Ты до сих пор мне это припоминаешь?

— Хорошие цакрем помнят всё, а цахик тем более — сказала Мо'ат. — Это часть нашей работы.

— Я просто пытался объяснить молодому охотнику, что такое Эйва, простыми словами! Он не понимал метафор!

— Ты сказал: «Представь себе самую большую рыболовную сеть, которую ты видел, только она из энергии, и мы все в ней запутались». Это не объяснение. Это... я даже не знаю, что это.

— Метафора, — сказал Нгуро с достоинством. — Доступная.

— Нгуро.

— Молчу, — сказал Нгуро и поднял руки в жесте капитуляции. — Молчу совершенно. Буду нем как рыба. Как рыба в большой энергетической сети.

Мо'ат вздохнула и пошла вперёд.

Сильванин, которая всё это время стояла рядом с Нейтири и слушала этот диалог с каменным лицом, наклонилась к сестре и тихо сказала:

— Он не будет молчать.

— Я знаю, — так же тихо ответила Нейтири. — Он никогда не молчит.

— Но он попытается.

— Это тоже часть ритуала?

— Думаю, да, — сказала Сильванин, и в её голосе прозвучала та редкая, суховатая нотка юмора, которую она позволяла себе только в присутствии самых близких. — Ритуал терпения. Для мамы.

--

Путь к Древу Душ занял около часа. Они шли через лес — не по тропам, тропы — для туристов, сказал бы Нгуро, хотя туристов на Пандоре ещё не было в значимых количествах, не считая случайных учёных в масках, которые появлялись изредка и которых На'ви старательно избегали. Они шли напрямую, через папоротниковые поляны, через заросли гигантского мха, через участки, где биолюминесцентные грибы образовывали натуральные светящиеся дорожки. Над ними смыкались кроны, и солнечный свет, пробиваясь сквозь листву, падал на землю пятнами — золотыми, зелёными, синими, в зависимости от того, через какие листья он проходил.

Нейтири шла и молчала. Это было заметно. За пять лет все привыкли, что Нейтири молчит только в трёх случаях: когда ест, когда спит и когда только что упала и ещё не добралась до стадии осознания боли. Сейчас она не делала ни того, ни другого, ни третьего. Она просто шла — сосредоточенная, тихая, погружённая в себя.

Что-то в воздухе этого утра было другим. Необычным. Более плотным, более насыщенным. Как будто мир дышал медленнее обычного и каждый вдох был глубже и полнее. Или как будто само пространство между деревьями стало гуще — не в физическом смысле, а в смысле... присутствия. Того самого присутствия, которое Нейтири чувствовала всегда, но которое сегодня было сильнее, ближе, ощутимее.

Сильванин шла рядом. Она не пыталась заговорить. Не пыталась подбодрить. Она просто была рядом — на расстоянии вытянутой руки. Иногда её пальцы касались пальцев Нейтири — легко, мимолётно, как дуновение ветра. Нейтири не отдёргивала руку. Она была благодарна за это прикосновение. Оно напоминало ей, что она не одна.

Где-то на середине пути, когда они переходили вброд мелкий ручей, прыгая по скользким камням, Нейтири наконец нарушила молчание.

— Ты помнишь свой ритуал? — спросила она. Её голос прозвучал тихо, но отчётливо — лесная тишина делала все звуки яснее.

— Помню, — ответила Сильванин. Она шла чуть позади, и её голос донёсся до Нейтири как будто из другого слоя воздуха.

— Страшно было?

— Нет. — Сильванин помолчала, прыгая на следующий камень. — Не страшно. Было... другое. — Она снова помолчала, подбирая слова. Сильванин всегда подбирала слова, когда говорила о важном. — Как будто засыпаешь с открытыми глазами. Сознание здесь, но в то же время — где-то ещё. В другом месте. В другом... слое.

Нейтири спрыгнула с последнего камня на мягкий мох противоположного берега и обернулась к сестре.

— А что тебе показала Эйва?

Сильванин обогнала её и пошла вперёд. Несколько шагов она прошла молча, глядя под ноги. У неё была привычка — отвечать на по-настоящему важные вопросы только после паузы. Как будто она доставала ответ из какого-то глубокого, потаённого места, куда не заглядывала каждый день.

— Корни, — сказала она наконец.

— Корни? — Нейтири нахмурилась.

— Да. Я видела корни. Корни Дом-Древа, корни других деревьев, корни всего леса. Как они все соединяются внизу, в земле. Как они переплетаются, образуя одно целое. — Она остановилась и посмотрела на сестру. — Это трудно объяснить. Как будто ты смотришь на мир снизу. Из-под земли. И видишь не отдельные деревья, а одну огромную сеть. В которой нет границ между одним и другим. В которой всё — одно.

Она пошла дальше.

— Это было... спокойно. Очень спокойно. Как будто я нашла ответ на вопрос, который никогда не задавала. И ответ был: всё связано. Всё — одно. И ты — часть этого. Всегда была. Всегда будешь.

Нейтири слушала и пыталась представить себе эту картину — корни, уходящие в бесконечность, и она сама где-то там, внутри, часть огромного целого. Получалось красиво. Но... чего-то не хватало. Какой-то искры. Какого-то движения.

— Ты не думала, что это скучно? — спросила она с некоторым сомнением в голосе.

Сильванин подняла бровь.

— Ты считаешь, что видеть, как устроен мир в своей основе, — это скучно?

— Ну... — Нейтири замялась, понимая, что ступает на тонкий лёд. — Просто... без боевых зверей. Без полётов. Без... ну, без чего-то такого... захватывающего. Просто корни.

— Нейтири, — сказала Сильванин, и в её голосе прозвучала та особая, спокойная твёрдость, которая всегда появлялась, когда она объясняла что-то очевидное для неё, но не очевидное для других. — Эйва — это не история для развлечения. Это не представление у костра. Она не обязана быть захватывающей. Она — правда. А правда не всегда яркая.

— Я знаю. — Нейтири вздохнула. — Просто...

— Просто ты надеялась на что-нибудь поэффектнее, — закончила за неё Сильванин.

Нейтири открыла рот. Закрыла. Отвела взгляд. Сестра попала в точку с той убийственной меткостью, которая была её фирменным стилем.

— Немного, — призналась она тихо.

Сильванин не стала смеяться. Она вообще редко смеялась. Но что-то в её лице чуть смягчилось — тот самый, почти неуловимый уголок рта, который означал у неё высшую степень одобрения.

— Она покажет тебе то, что тебе нужно, — сказала она. — Не то, что ты хочешь. Это разные вещи.

— А вдруг это одно и то же? — с надеждой спросила Нейтири.

— У тебя? — Сильванин чуть усмехнулась. — Вряд ли. Ты хочешь слишком многого. А Эйва обычно даёт ровно столько, сколько ты можешь унести.

— Откуда ты знаешь?

— Из опыта. Своего и маминого. И ещё из наблюдений за тобой.

Нейтири хотела спросить, что именно Сильванин наблюдает, но они уже подходили. Лес начал меняться: деревья становились выше и толще, воздух — влажнее и тяжелее, а свет — более рассеянным, зеленоватым, как будто они шли по дну океана. И где-то впереди, ещё не видное за стволами, но уже ощутимое — как давление в ушах перед грозой, — было оно.

Древо Душ.

Оно росло в низине — там, где лес становился гуще и старше, где земля пружинила под ногами от толщины мохового покрова, который копился здесь столетиями, если не тысячелетиями. Воздух был настолько насыщен кислородом и запахами — мокрой земли, грибов, цветов, чьих-то нор, — что после часа в нём начинала чуть кружиться голова. Это место было древним. Оно было древним ещё тогда, когда прадеды нынешних старейшин были молодыми воинами. Оно было древним всегда.

Древо Душ было больше Дом-Древа. Не по высоте — оно не тянулось к небу так отчаянно, как их дом. Оно росло вглубь больше, чем вверх, и его корни, по рассказам стариков, уходили в землю на километры, туда, где нейронная сеть Эйвы была наиболее плотной, где энергия мира билась, как гигантское сердце. Но по присутствию — по тому, что ощущается кожей и костями, когда стоишь рядом, — оно было больше. Намного больше.

Это была разница между большим камнем и горой. Гора не обязательно выше. Но она давит по-другому. У неё есть вес, который не измерить в тоннах.

У Древа Душ было присутствие. Тяжёлое, тёплое, всеобъемлющее присутствие, которое чувствовалось задолго до того, как ты его видел. Нейтири почувствовала его метров за тридцать — сначала как изменение в воздухе: он стал плотнее, тише, все звуки как будто немного отодвинулись, ушли на второй план. Её собственные шаги по мху стали звучать глуше. Голоса матери и Нгуро, которые о чём-то негромко переговаривались впереди, доносились как сквозь толстый слой воды.

Потом пришло физическое ощущение — лёгкое давление в груди, не неприятное, не болезненное, а скорее... успокаивающее. Как прикосновение чьей-то большой тёплой руки. Как будто кто-то невидимый положил ладонь ей на сердце и сказал: «Я здесь. Ты здесь. Всё хорошо».

Нейтири остановилась. Её ноги вдруг стали ватными.

— Это нормально? — спросила она, и её голос прозвучал глухо, как через подушку. — Что я уже чувствую? Я ещё даже не касалась.

Мо'ат обернулась. Она посмотрела на дочь — и что-то в её взгляде было таким, каким Нейтири его ещё не видела. Не удивление — Мо'ат редко удивлялась. Не тревога — Мо'ат редко тревожилась. Что-то похожее на... подтверждение. Как будто она всю дорогу ждала именно этого и наконец дождалась.

— Да, — сказала она. — Для тебя — да.

— А для других? — Нейтири всё ещё не могла оторвать ноги от земли. — Для других — не так?

— Большинство чувствует что-то, только когда касается корня цэ'хэйлу, — сказала Мо'ат. — Некоторые — за несколько шагов до этого. Очень редко — как ты.

— Это... хорошо?

Мо'ат помолчала. Она смотрела на свою дочь — маленькую, синюю, с косами, в которые сегодня утром сама вплела специальные белые нити для ритуала, — и в её глазах было что-то глубокое и сложное.

— Это значит, — сказала она наконец, — что твоя связь с Эйвой сильнее, чем у большинства. Намного сильнее. Она была с тобой с самого начала — и теперь она просто... проявляется. Становится видимой.

Нейтири сглотнула. В горле почему-то пересохло. Она посмотрела вперёд — туда, где за последними деревьями уже угадывалось что-то огромное, светящееся — и сделала ещё шаг. Потом ещё. Ноги слушались с трудом, как будто она шла по пояс в воде.

— Я пойду с тобой до корня, — сказала Сильванин, подходя ближе. — Дальше — ты сама. Так положено.

— Я знаю, — сказала Нейтири. — Мама объясняла.

— Ты боишься?

Нейтири подумала.

— Уже меньше, — сказала она. — Это странно. Там, дома, я боялась больше. А здесь... как будто страх растворяется. Как будто он не может здесь находиться.

— Так и есть, — сказала Сильванин. — В присутствии Эйвы страх слабеет. Это её дар. Один из многих.

Они пошли дальше — уже вместе, плечом к плечу.

--

Дерево вблизи было невозможным.

Это было первое слово, которое пришло Нейтири в голову, когда она наконец увидела его целиком — а потом она поняла, что это единственное подходящее слово. Невозможным. Оно не могло существовать по законам природы — и всё же существовало. Оно было больше, чем дерево. Оно было больше, чем дом. Оно было... как будто кто-то взял идею дерева и увеличил её до масштаба горы, но при этом сохранил всю его древнюю, живую сущность.

Его корни — толстые, как тела взрослых икранов, — выходили из земли, изгибались арками и сводами, образовывали пространства, в которых можно было стоять, ходить, жить. Они были покрыты чем-то, что не было ни мхом, ни корой, — каким-то особым, светящимся налётом, который пульсировал голубовато-белым, ровным, как дыхание. Биолюминесцентные нити пронизывали кору, как вены под кожей, и если присмотреться, можно было увидеть, как в них что-то течёт — не кровь, не сок, а что-то более тонкое, почти прозрачное. Энергия? Память? Сама жизнь?

Между корнями были пространства — одни узкие, как щели, другие широкие, как комнаты. В каждом из них была своя атмосфера: в одном — глубокая, звенящая тишина, в другом — едва слышимое гудение, как будто где-то глубоко под землёй работал гигантский механизм. Или сердце.

В воздухе висели семена — десятки, сотни семян, медленно плывущих в потоках воздуха, как подводные медузы в океанском течении. Они не падали на землю. Они просто... были. Двигались по своим непостижимым траекториям, иногда задевая друг друга, иногда расходясь, иногда собираясь в небольшие группы. И от каждого исходило то самое, едва уловимое тепло, которое Нейтири почувствовала вчера на своей ладони.

Воздух пах — ничем конкретным и всем сразу. Влажной землёй. Озоном — как после грозы. Какими-то цветами, которые она не могла опознать. Старым деревом. Временем. Да, время тоже имело здесь запах — сухой, немного горьковатый, как старая кора, но не неприятный.

На ветвях вверху сидели птицы. Сотни, может быть, тысячи птиц — дневных, которые должны были бы сейчас охотиться или петь свои песни. Но они сидели тихо, неподвижно, глядя вниз, и их глаза отражали голубоватый свет дерева. Никто не знал, почему они это делают. Нгуро говорил, что они чувствуют присутствие Эйвы и это их успокаивает. Цу'тей говорил, что им просто нравится это место — теплое, безопасное, с хорошим обзором. Тейка говорила, что лезть в птичью жизнь со своими интерпретациями — признак человеческой нескромности, и что у птиц могут быть свои причины, о которых мы никогда не узнаем. Все три объяснения казались Нейтири одинаково правдоподобными.

Мо'ат подвела её к ближайшему большому корню — толстому, горизонтальному, идущему примерно в двух шагах от земли. Он был покрыт тем самым светящимся налётом, и в месте, где к нему должны были прикоснуться, свечение было чуть ярче — как будто корень ждал.

— Помнишь, что я тебе объясняла? — спросила Мо'ат. Её голос звучал иначе здесь — глуше, торжественнее, как будто само пространство забирало часть громкости.

— Цэ'хэйлу к корню, — сказала Нейтири. — И слушать. Просто слушать.

— Слушать — не значит ждать слов, — поправила Мо'ат. Она положила руку дочери на плечо. Рука была тёплой и тяжёлой — успокаивающая тяжесть. — Эйва не говорит словами. Она говорит... по-другому. Образы, чувства, воспоминания — не только твои, но и чужие. Иногда — знание, которое просто приходит, и ты не знаешь, откуда. Иногда — тишина, но такая, в которой больше смысла, чем в разговоре.

Она наклонилась и заглянула дочери в глаза.

— Твоя задача — не понять. Твоя задача — открыться. Как открываешь глаза в тёмной комнате: не для того, чтобы увидеть что-то конкретное, а чтобы позволить тому немногому свету, который есть, войти. Поняла?

— Поняла. — Нейтири сглотнула. — Мама?

— Что?

— А если я увижу что-нибудь страшное? То, что мне не понравится? То, от чего захочется зажмуриться?

Мо'ат помолчала. Потом её рука на плече дочери сжалась чуть крепче.

— Не закрывай глаза, — сказала она просто.

— Это твой совет? Просто не закрывать?

— Это самый честный совет, который у меня есть, — сказала Мо'ат. — Если Эйва показывает тебе что-то страшное — значит, тебе нужно это увидеть. Если ты закроешься — ты не перестанешь это видеть. Ты просто перестанешь это понимать. А непонятый страх — он остаётся навсегда. Понятый — проходит.

Она помолчала и добавила тише:

— И ещё. Ты не одна. Я здесь. Сильванин здесь. Нгуро здесь. Эйва здесь. Мы все с тобой. Что бы ты ни увидела — ты вернёшься. Слышишь? Ты вернёшься.

Нейтири посмотрела на мать. На её лицо — строгое, спокойное, такое знакомое. На морщинки у глаз. На белые церемониальные бусы в волосах. На шрам на предплечье — старый, ещё с юности, когда она упала с икрана во время обучения.

— Ладно, — сказала она. И пошла к корню.

--

Первые несколько шагов были самыми трудными. Ноги всё ещё казались ватными, а воздух — густым, как вода. Но чем ближе она подходила, тем легче становилось идти. Как будто само Дерево помогало ей — тянуло к себе мягкой, невидимой силой.

Она остановилась перед корнем. Он был перед ней — огромный, тёплый, пульсирующий. От него исходило то самое ровное, глубокое гудение, которое она слышала — или думала, что слышит, — с самого детства. Теперь оно звучало громче. Отчётливее. Как будто она наконец подошла к источнику звука, который всегда был где-то на периферии.

Нейтири посмотрела на свою косу. Потом на корень. Она знала, что нужно делать — она видела это сотни раз. Взять конец цэ'хэйлу. Приложить к коре. Ждать контакта. Это было просто. Механически просто.

Она взяла свой нейронный хвост — тёмный, тонкий, с чуть светящимися кончиками — и медленно, осторожно, как будто прикасаясь к чему-то очень хрупкому, поднесла его к поверхности корня.

Контакт был мгновенным.

Не постепенным, не нарастающим — мгновенным, как прыжок в ледяную воду. Только что был мир снаружи — свет, проходящий сквозь листву, запах мха, далёкие голоса, — и вот его нет. Или он есть, но где-то очень далеко, за толстым слоем реальности. Как звук, доносящийся сквозь толщу воды. Как свет, видимый сквозь закрытые веки.

Темнота. Не страшная — тёплая. Как будто она попала внутрь чьих-то объятий.

Потом пришёл свет. Он шёл не сверху, как солнечный, и не сбоку, как от костра. Он шёл снизу — из-под земли, из корней, из самой глубины мира. Сначала — слабый, едва заметный. Потом — ярче. Потом — всё ярче и ярче, пока всё вокруг не залило голубовато-белым сиянием.

Нейтири стояла — или думала, что стоит — в центре этого света. Она не чувствовала своего тела. Не чувствовала ног, рук, дыхания. Она была просто... точкой сознания. Точкой восприятия. Маленькой искрой в огромном, бесконечном океане света.

А потом она начала слышать. И это было прекрасно.

Лес. Каждое дерево было не просто деревом — это была точка в сети, узел в гигантской паутине. И от каждой точки шли нити — тонкие, светящиеся, пульсирующие. Они соединялись с другими, те — со следующими, и вся эта сеть была живой. Не просто живой — чувствующей. Думающей. Нет, не думающей в том смысле, в каком думают люди. Скорее — помнящей. Хранящей.

И она была частью этого. Не маленькой частью — не меньше и не больше любой другой. Просто частью. Точкой в сети. Её имя — Нейтири, пять лет, клан Оматикайя, — было где-то здесь, записанное не буквами, а чем-то другим. Но также здесь были: каждый корень под её ногами. Каждый мох на стенах. Каждая птица на ветке. Каждый зверь в лесу. Каждый На'ви, живший сейчас. Каждый, кто жил раньше. Каждый, кто ещё не родился.

И все они были связаны. Не метафорически — буквально. Их жизни были нитями в одном гобелене. Их мысли были рябью на одной воде. Их боль была общей болью. Их радость — общей радостью.

Это было слишком много. Это было невозможно вместить. И в то же время — это было в точности то, сколько нужно. Как будто она всегда знала это — просто забыла на время, когда родилась в теле, и теперь вспомнила.

Нейтири не знала, сколько времени прошло. Может быть, секунда. Может быть, час. Может быть, целая жизнь. Время в этом состоянии вело себя иначе — не исчезало совсем, но становилось неважным. Как становится неважным вес одежды, когда заходишь в воду.

А потом пришло видение.

Оно началось со звука. Низкий, рокочущий, нарастающий звук — не птичий, не звериный. Механический. Нейтири не знала этого слова тогда, в пять лет, но что-то в звуке было правильно неправильным: слишком ровным, слишком постоянным. Без живых вариаций, которые есть у всего, что дышит. У всего, что растёт. У всего, что живёт.

Потом небо над ней потемнело. Не от туч. Что-то закрыло солнце — огромное, больше любого икрана, больше любой птицы, больше всего, что она когда-либо видела в небе. Железное. С крыльями — но не живыми, а жёсткими, неподвижными, вращающимися с мерным, режущим звуком. Оно двигалось быстрее, чем всё, что она видела в движении, и от него исходил жар и грохот.

Она не знала слова «вертолёт». Она знала: железная птица. Или, может быть, небесный хищник.

Их было много. Они летели низко, над самыми кронами, и их тени скользили по земле, как гигантские чёрные пятна. Там, где они пролетали, лес менялся. Сначала он замолкал — все звуки уходили разом, как вода из опрокинутой чаши. Птицы замолкали. Звери замирали. Даже ветер, казалось, стихал, придавленный этим рокотом.

А потом лес кричал. Не словами — у леса нет голоса в человеческом смысле. Но через Эйву, через ту самую сеть, частью которой она только что стала, Нейтири слышала этот крик. Это была не метафора. Это была боль — реальная, настоящая, живая боль. Миллионов живых существ, связанных одной сетью, по которой сейчас прошёл ток ужаса.

А потом пришёл огонь.

Нейтири не видела его источника. Она просто стояла — или думала, что стояла, — и смотрела, как пламя идёт через лес. Не быстрый, хаотичный огонь лесного пожара, вспыхнувшего от молнии. Медленный, целенаправленный, методичный огонь. Он знал, куда идёт. Или тот, кто его послал, знал.

Деревья горели.

Не одно дерево. Не два. Лес горел — огромными участками, и каждый ствол, падающий в пламени, отдавался в сети Эйвы волной боли. Нейтири чувствовала каждое из них. Чувствовала, как закипает сок в их жилах. Как лопается кора от жара. Как корни, уходящие в землю на десятки метров, корчатся в агонии. Как обитатели леса — те, кто не успел убежать, — умирают в огне, и их страх вливается в общую сеть, делая боль ещё невыносимее.

Она не могла закрыть глаза. Не могла отвести взгляд. Она могла только смотреть — и чувствовать. Всё. Целиком.

Потому что лес был живым существом. Потому что деревья чувствовали. Потому что их корни помнили — помнили времена, когда ещё не было На'ви, когда мир был молодым и пустым. И теперь они умирали — и их память умирала вместе с ними.

Нейтири закричала.

Это был не крик боли — хотя боль тоже была. Это был крик отрицания. «Нет. Нет, это неправильно. Остановитесь. Пожалуйста, остановитесь».

И видение кончилось.

Она вышла из него резко — как выходят из воды, когда кто-то сильно тянет за руку. Мир вокруг восстановился рывком: свет, цвета, звуки, запахи. Она стояла у корня — на ногах, хотя не помнила, как отошла от него. Её цэ'хэйлу была отсоединена — Мо'ат, должно быть, сняла её. В лёгких горело, как будто она долго бежала. Руки дрожали. По лицу текли слёзы — она не заметила, когда начала плакать.

Мо'ат держала её. Крепко. Надёжно. Одна рука — под спину, другая — на затылке. Как держат маленьких детей, которые проснулись от кошмара. Только это был не кошмар.

— Нейтири. — Голос Мо'ат. Тихий. Спокойный. Ровный, как биение сердца. — Ты здесь. Ты вернулась. Ты в безопасности.

— Я... — голос Нейтири сорвался. Она сглотнула и попробовала снова. — Я видела...

— Я знаю. — Мо'ат чуть отстранилась, чтобы заглянуть ей в лицо, но не убирала рук с её плеч. — Я знаю, что ты видела. Не всё — но достаточно.

— Огонь. — Слова выходили с трудом, как будто горло сжало спазмом. — Железные птицы. Огромные. Лес горел, мама. Весь лес. И он кричал. Через Эйву — я слышала, как он кричал. Это было... так больно. Так громко.

— Я знаю. — Мо'ат снова прижала её к себе, и Нейтири почувствовала, как мать дышит — медленно, глубоко, размеренно. Она попыталась дышать в том же ритме. Получалось не сразу. Но постепенно сердце перестало колотиться как бешеное.

За спиной матери она увидела Сильванин. Та стояла в нескольких шагах — бледная, неподвижная. Она ничего не говорила. Просто смотрела. Но её взгляд был не испуганным. Он был... понимающим. Как будто она знала. Может быть, и правда знала.

Нгуро стоял чуть поодаль, у другого корня, и смотрел не на Нейтири, а на Мо'ат. Между ними происходил тот безмолвный разговор, который взрослые иногда ведут через пространство — одними взглядами, без единого слова.

— Это случится? — спросила Нейтири, когда дыхание немного выровнялось. Она отстранилась от матери и посмотрела ей в глаза. — То, что я видела. Это случится? Это было будущим?

Мо'ат ответила не сразу. Она помолчала, и Нейтири видела, как она подбирает слова — осторожно, как Тейка подбирает травы для сложного состава.

— Эйва, — сказала она наконец, — не всегда показывает будущее. Иногда — да. Иногда — возможное. Это разные вещи.

— В чём разница?

— Будущее — это то, что будет. То, что уже решено. То, что нельзя изменить. — Мо'ат говорила медленно, тщательно. — Возможное — это то, что может произойти. То, что ещё не решено. То, что можно предотвратить. Если знать о нём. Если быть готовым.

Нейтири переварила это. В голове всё ещё стоял шум горящего леса.

— Значит, это может не случиться? — спросила она с надеждой, которую не сумела скрыть.

— Может. А может — случиться. — Мо'ат смотрела на неё прямо, без утешительной лжи. — Эйва не даёт гарантий. Она даёт знание. А что ты с ним сделаешь — это твоё дело.

Нейтири опустила глаза. Её руки всё ещё дрожали.

— Ты знала, — сказала она тихо. Не спросила — констатировала. — Ты знала, что она мне покажет что-то такое.

Мо'ат молчала.

— Я думала, — сказала она наконец, — что она покажет что-то подобное. Не это конкретно. Но — что-то из этого. Что-то важное. Что-то, что имеет отношение не только к тебе.

— И ты всё равно привела меня?

— Да.

— Зачем?! — Нейтири вскинула голову, и в её голосе прозвучала та самая, знакомая смесь упрямства и боли. — Если ты знала, что мне будет страшно, что мне будет больно, — зачем ты привела меня сюда?

Мо'ат смотрела на неё — долго, серьёзно, с той глубиной, которая была в ней всегда, но которую она обычно прятала за практичностью и деловитостью.

— Потому что, — сказала она наконец, — незнание не защищает. Оно только лишает выбора.

Она взяла лицо дочери в свои руки — большие, тёплые, пахнущие травами. И заговорила — тихо, но так, что каждое слово впечатывалось в память:

— Если бы я не привела тебя сегодня, ты бы не узнала об этом сейчас. Ты бы узнала позже — когда это уже случилось бы. Когда лес бы уже горел. И тогда ты бы не смогла ничего сделать — потому что было бы поздно.

Она провела большим пальцем по щеке дочери, стирая слезу.

— Эйва показала тебе это сейчас. Задолго до того, как это может произойти. Она дала тебе время. Время подготовиться. Время вырасти. Время научиться. — Она помолчала. — Это не наказание, Нейтири. Это дар. Тяжёлый, но дар.

Нейтири смотрела на неё, и в голове медленно, как жернова, ворочались мысли.

— Значит... я должна быть готова? К тому, что придёт?

— Да.

— К тому, чтобы... сражаться? С железными птицами?

— Может быть.

— Они большие, мама. Очень большие. Я видела — они больше икранов. Больше всего. Как с ними сражаться?

Мо'ат помолчала. Потом сказала честно:

— Я не знаю. Пока не знаю. Мы не знаем, когда это случится и как именно. Может быть, через год. Может быть, через десять лет. Может быть, когда ты уже будешь взрослой. Но что мы знаем точно: Эйва рассказала тебе. Значит, она считает, что ты должна знать. И мы будем готовить тебя.

— К чему?

— Ко всему. — Мо'ат отпустила её лицо и выпрямилась. — К стрельбе из лука. К полёту на икране. К чтению следов. К тому, чтобы слышать лес и понимать его предупреждения. К тому, чтобы вести за собой людей.

— Это очень много, — сказала Нейтири тихо.

— Да. — Мо'ат кивнула. — Очень много. Но у тебя есть время.

Нейтири посмотрела на Древо Душ за спиной матери — огромное, светящееся, невозможное. Потом перевела взгляд на свои руки, которые наконец перестали дрожать. Потом — куда-то вглубь себя, туда, где всё ещё оставался след недавней связи: тепло, лёгкое гудение, как отзвук большого колокола.

— Мама, — сказала она.

— Что?

— Там, в видении. Лес кричал. Через Эйву — я слышала его боль. Это было очень громко. Очень... невыносимо.

Мо'ат кивнула.

— Знаю.

— Это всегда так будет? Когда я соединяюсь — я буду слышать всё это? Всю боль? Всех существ?

— Со временем, — сказала Мо'ат, — ты научишься управлять тем, что слышишь. Направлять внимание. Сейчас ты только открылась — как окно, которое распахнули в первый раз после долгой зимы. Всё входит сразу, без фильтров. Потом ты научишься выбирать, на что смотреть, а что оставлять на периферии.

Она помолчала и добавила мягче:

— Но чувствовать боль леса — это не уйдёт совсем. Это твой дар. И твоя ноша.

— Это тяжело.

— Да.

— Это больно.

— Да.

— Это нужно?

— Да, — сказала Мо'ат твёрдо. — Потому что то, что не чувствует боли, — не защищает. Оно просто не замечает. Лес не может защитить себя сам. Ему нужны те, кто слышит его боль и готов действовать.

Нейтири думала над этим долго — по меркам пятилетнего ребёнка долго, то есть несколько секунд. А потом сказала то, что Мо'ат уже слышала от неё раньше:

— Ладно.

— Ладно?

— Ладно. — Нейтири вытерла остатки слёз ладонью и подняла голову. — Я поняла. Я буду учиться. Я буду готова.

Мо'ат посмотрела на неё. И в её глазах — в первый раз за всё утро — мелькнуло что-то похожее на гордость. Не та гордость, которой хвастаются перед другими. Та, которая идёт изнутри и не требует свидетелей.

— Хорошо, — сказала она. — А теперь идём домой. Ты устала, даже если не чувствуешь этого сейчас. Тебе нужно поесть и поспать.

Они повернулись, чтобы идти обратно, и тут Нгуро кашлянул. Это был тот особый, деликатный кашель, которым он пользовался, когда хотел привлечь внимание, не нарушая приличий.

— Тсахик, — сказал он. — Я молчал весь ритуал.

— Знаю, — сказала Мо'ат. — Спасибо.

— Я хочу сказать кое-что сейчас. Если позволишь.

— Говори.

Нгуро подошёл ближе и посмотрел на Нейтири. Его старые, выцветшие глаза смотрели на неё с тем особым выражением, которое она никак не могла расшифровать — нежность? печаль? уважение? — всё вместе?

— Я видел четверых детей, которым Эйва показывала видения при Первом Слушании, — сказал он. — За всю мою жизнь. Четверо. Из них двое потом стали лучшими воинами Оматикайя. О ком слагали песни.

Он помолчал.

— Один стал тсахик. И ты её знаешь. — Он кивнул в сторону Мо'ат. — Четвёртый... четвёртый умер молодым. Не от врагов — от болезни, которую Тейка не смогла вылечить. Эйва забрала его рано. Мы не знаем почему.

Он снова помолчал.

— Все четверо кричали. Когда видение кончалось — все они кричали. Это нормально. Это значит, что связь была настоящей.

Он посмотрел на Нейтири — прямо, серьёзно.

— Ты кричала громче всех.

Нейтири уставилась на него.

— Это... хорошо? — спросила она осторожно.

— Это говорит о том, — сказал Нгуро, — что ты слышала очень ясно. Очень отчётливо. Эйва не шептала тебе — она говорила в полный голос. А теперь идём домой. Я проголодался, пока молчал. Молчание требует много энергии.

— Это неправда, — машинально возразила Нейтири. — Молчание не требует энергии. Это говорение требует.

— Маленькая, — сказал Нгуро с той неподражаемой интонацией, которая означала, что сейчас последует одна из его «мудростей», — в мои годы правда и неправда — это очень условные категории. Важно одно: есть ли еда. А еды у нас сейчас нет. Значит, идём домой.

И он зашагал вперёд — первым, как будто это он был проводником, а не Мо'ат.

Мо'ат проводила его взглядом, в котором смешивались раздражение и нежность, и пошла следом. Сильванин взяла Нейтири за руку — на этот раз крепко, не мимолётно, и не отпускала всю дорогу домой.

Часть пятая: Разговор с корнем

Той ночью Нейтири не спала. Опять.

Это начинало превращаться в традицию — лежать без сна и смотреть на светящийся потолок, пока всё тело ноет от усталости, а голова, наоборот, работает с какой-то лихорадочной ясностью. Она лежала на своей подстилке, прислушиваясь к ровному дыханию Сильванин. Сестра спала — или делала вид, что спит, что было почти одно и то же: Сильванин умела спать по решению, как умела делать почти всё остальное. «Я решила, что пора спать», — говорила она иногда вечером, закрывала глаза, и через минуту уже дышала ровно и глубоко. Нейтири так не умела. Её тело и её мысли жили по разным законам и редко совпадали во времени.

Сегодня мысли были особенно громкими. Они крутились в голове, как стая потревоженных птиц: видение, железные птицы, горящий лес, крик деревьев через Эйву. Слова матери: «То, что не чувствует боли, — не защищает». Слова Нгуро: «Ты кричала громче всех». Это было всего несколько часов назад, а казалось — прошла целая жизнь. Как будто та Нейтири, которая проснулась сегодня утром, и та, которая лежит сейчас без сна, — это два разных человека.

Она села на подстилке. В камере было темно и тихо — только биолюминесцентные нити на стенах пульсировали своим вечным, успокаивающим ритмом, да где-то далеко, на другом конце Дом-Древа, плакал младенец и мать пела ему колыбельную.

Нейтири посмотрела на стену. На эти светящиеся нити, пронизывающие древесину как вены. Они были точно такими же, как те, что она видела у корней Древа Душ. И теми же, что светились в её ладони, когда семя опустилось к ней. И теми же, что пульс в ритме самого Дерева, когда она стояла, присоединённая к Эйве.

Эйва везде. Не только в священном месте, не только у Древа Душ. Здесь. В стенах её дома. В полу, по которому она ходит каждый день. В корнях, которые она знает как свои пять пальцев. В каждом листе, в каждой травинке, в каждом живом существе. Просто здесь, в Дом-Древе, она была... тише. Как фоновая музыка, которую замечаешь, только когда она останавливается.

Нейтири осторожно — чтобы не разбудить сестру — встала. Босые ноги бесшумно ступили на тёплый деревянный пол. Она подошла к стене и остановилась перед ней. Стена светилась — слабо, ровно, голубовато-белым. Теперь, после ритуала, она видела это свечение иначе. Не просто как красивое природное явление. А как знак. Как доказательство того, что дерево, в котором она живёт, — не просто дерево. Это часть сети. Часть Эйвы. Живое, чувствующее, помнящее.

Она подняла руку и прислонила ладонь к коре. Не цэ'хэйлу — просто ладонь. Кожа к коже.

Ничего особенного — конечно. Не то, что было у Древа Душ. Там был контакт, прямой и мощный, как удар молнии. Здесь было... по-другому. Тепло дерева. Шершавая текстура под пальцами. Лёгкое, едва уловимое покалывание — может быть, от биолюминесцентных спор, может быть, просто от усталости.

Но что-то было. Едва-едва. Как когда стоишь на берегу реки и чувствуешь течение воды через подошвы ног — не саму воду, а её движение, её силу. Что-то ровное и глубокое пульсировало под пальцами. Сердце дерева? Или его память?

«Я знаю, что ты здесь», — сказала она дереву. Не вслух — про себя, но с тем же чувством, с каким говорят вслух.

И дерево — или то, что было внутри дерева, — ответило. Не словами. Не образами. Просто... изменением. Свечение под её ладонью на мгновение — на долю секунды — стало чуть ярче. Чуть теплее. А потом вернулось к своему обычному ритму.

Но этого ей было достаточно.

Нейтири убрала ладонь и посмотрела на стену. Она улыбалась — сама не зная почему. Может быть, потому что поняла что-то важное. Что-то, что она не могла облечь в слова, но что чувствовала совершенно ясно.

Она не одна. Не была одна ни секунды. Весь этот огромный, живой, дышащий мир знает о ней. И она знает о нём.

— Не спишь, — раздался голос из темноты.

Нейтири вздрогнула и обернулась. Сильванин лежала в той же позе, но её глаза были открыты и смотрели на сестру.

— Ты тоже, — сказала Нейтири.

— Я сплю.

— Сильванин.

— Что?

— Ты не спишь.

— Немного не сплю, — призналась Сильванин. Она села на подстилке, подобрав под себя ноги. — Ты думаешь громко. Я говорила тебе об этом раньше. Твои мысли — они как... шум водопада. Рядом с тобой трудно спать.

— Прости.

— Не извиняйся. — Сильванин посмотрела на стену, к которой только что прикасалась Нейтири. — Что ты делала? У стены?

— Просто... пробовала. Прислонила ладонь. Без цэ'хэйлу, просто так.

— И?

Нейтири помолчала, вспоминая ощущение.

— Ничего особенного. Но... что-то было. Как будто дерево знает, что я здесь. Как будто оно... заметило меня. Не так, как у Древа Душ — там было по-другому, сильнее. А здесь — тихо. Но было.

Сильванин не ответила сразу. Она смотрела на сестру, и в её глазах было то понимание, которое Нейтири так ценила — понимание без необходимости объяснять.

— Оно знает, — сказала она наконец. — Всегда знало. С того момента, как ты родилась в его ветвях. Просто теперь ты знаешь, что оно знает. В этом разница.

— И это не пройдёт? — спросила Нейтири. — То, что я теперь чувствую? Это навсегда?

— Нет. Не пройдёт. Это — как научиться видеть новый цвет. Ты не можешь разучиться. Он просто... остаётся.

Нейтири вернулась к подстилке и легла, глядя в потолок. Сильванин легла рядом — не на свою подстилку, а прямо тут, рядом с сестрой, так что их плечи соприкасались.

— Хорошо, — сказала Нейтири наконец.

— Хорошо?

— Да. Мне нравится. Страшно немного. Но нравится. Как будто мир стал... больше. Или я стала больше. Не знаю.

— Это нормально, — сказала Сильванин. — Страшно и нравится — часто ходят вместе.

— Как гнев и нежность в равной мере, — пробормотала Нейтири задумчиво.

— Что?

— Ничего. Мама как-то говорила эту фразу. Про гнев и нежность. Что они могут быть в равной мере. Я тогда не поняла. Сейчас, кажется, начинаю понимать.

Сильванин помолчала. Потом повернулась на бок, лицом к сестре.

— Нейтири, — сказала она тихо.

— Что?

— Ты сегодня — молодец. По-настоящему. Я не говорю это часто, но сейчас говорю.

— За что? — искренне удивилась Нейтири. — Я кричала. Я плакала. Я испугалась.

— Ты кричала, — согласилась Сильванин. — Ты плакала. Ты испугалась. Но ты не закрылась. Когда Эйва показала тебе страшное — ты не закрылась. Ты смотрела до конца. Многие не могут. Многие отключаются — их сознание просто отказывается принимать такое и выдёргивает их из контакта.

Она помолчала.

— Ты осталась. И ты вернулась. И теперь ты знаешь.

Нейтири лежала и смотрела в темноту. Слова сестры оседали в ней, как тёплый дождь в сухую землю.

— Тейка говорила, — сказала она тихо, — что я не из тех, кому Эйва не показывает ничего. Что я — «серьёзный человек».

— Она была права.

— Это значит что-нибудь? — спросила Нейтири. — То, что я «серьёзный человек» в пять лет?

— Это значит, — сказала Сильванин, — что у тебя большая ответственность. Больше, чем у других детей. Но также — что Эйва тебе доверяет. Она не показывает такие вещи тем, кто не сможет их вынести. Она показала тебе. Значит — верит.

Нейтири думала об этом. Долго. А потом сказала:

— Я хочу быть достойной. Этого доверия.

— Знаю.

— Это трудно?

— Очень, — честно сказала Сильванин. — Но ты будешь стараться. Я знаю.

— Откуда ты всё знаешь?

— Потому что ты — это ты. Ты не умеешь не стараться. — Голос Сильванин становился сонным, слова — медленнее и мягче. — Это и хорошее качество, и утомительное. Для всех вокруг.

— Для тебя?

— Особенно для меня. Я живу с тобой.

— Но ты не против?

Сильванин уже почти спала, и её голос донёсся как будто издалека:

— Нет... не против...

Нейтири закрыла глаза. Пандора за стенами Дом-Древа пела свои ночные песни — те, что слышны только в тишине. Шорох листьев. Далекое уханье ночной птицы. Тихий, глубокий гул самого дерева — тот самый, который она слышала с детства, но только теперь по-настоящему понимала.

Теперь она слышала иначе. Не только ушами.

И с этой мыслью она наконец уснула — крепко, глубоко, без сновидений.

Эпилог: Из записей Мо'ат

В тот день, когда она впервые услышала Эйву через Древо Душ, она плакала. Плакала так, как плачут от боли — громко, навзрыд, не сдерживаясь. Потом успокоилась. Это заняло время — может быть, несколько минут, может быть, дольше, я не считала. В такие моменты время идёт по-другому.

Потом она задавала вопросы. Умные вопросы и глупые вопросы — вперемешку, как всегда. Умные вопросы притворялись глупыми, а глупые иногда оказывались важнее умных. «Почему железные птицы летают, если они железные? Железо же тяжёлое». «Если лес — одно целое, то когда одному дереву больно, другим тоже больно? Как маме, когда я падаю?» «Почему Эйва не остановит железных птиц, если она может всё?» На последний вопрос я не смогла ответить. До сих пор не могу. Может быть, когда-нибудь она найдёт ответ сама.

Вечером того же дня я видела, как она стоит у стены. Она думала, что никто не видит. Было уже темно, и я шла проверить, спят ли девочки. Она стояла у стены, прислонив к ней ладонь — маленькую, ещё детскую ладонь, — и просто стояла. Не двигаясь. Не говоря ни слова.

Я хотела войти. Остановилась.

Дерево чуть изменило ритм свечения — едва заметно. Если не знать, куда смотреть, можно было не заметить. Но я знала. Я видела это много раз — когда кто-то, сам того не осознавая, разговаривал с Эйвой.

Это был разговор. Первый из многих. Маленькая девочка и огромное дерево. Она стояла и слушала. И дерево слушало её.

Я не вошла. Некоторые вещи должны происходить без матерей.

Это была одна из них.

Часть первая: Человек в синем теле

Новость пришла так, как приходят все настоящие новости в Дом-Древе, — не прямо, не через глашатая, не через формальное объявление на центральной площади. Она пришла через слух. Слух был первой стадией, самой лёгкой и самой неточной, похожей на рябь на воде от брошенного камня: ещё не ясно, что именно упало, но вода уже пошла кругами. Потом, через несколько часов, слух становился разговором — уже с деталями, уже с чьими-то комментариями, уже с первыми оценками «это хорошо», «это плохо», «я так и знал». И только потом, через день или два, он превращался в факт — неоспоримый, обсуждённый вдоль и поперёк, потерявший вкус новизны, но сохранивший вес реальности.

Слух звучал так: «К нам идёт человек-со-звёзд, но не обычный — в синем теле. Как мы, только ненастоящий».

Разговор, подхвативший слух на следующее утро у общего костра, оброс подробностями: «Это аватар. Женщина. Говорят, она учёная — изучает растения, корни, всё такое. Она хочет учить детей их языку. И сама хочет учиться у нас».

Факт, утверждённый советом старейшин на третий день, был сух и конкретен: «Совет разрешил. Школа будет у южного корня, под навесом. Начало — через три дня. Дети, желающие учиться, могут приходить. Взрослые — по желанию».

Нейтири услышала все три версии в один и тот же день. Так получилось. Она как раз была в особенно подвижном настроении — то есть носилась по Дом-Древу, как выпущенный из лука камень, пытаясь одновременно доделать три дела: проверить новый силок, который она сама сплела и которым очень гордилась, отнести Тейке свежий мох для припарок, она набрала его утром у восточного ручья и найти Сильванин, чтобы та посмотрела, как она теперь ходит по узкому корню у верхнего яруса с закрытыми глазами. В процессе этой беготни она последовательно наткнулась на Акту, на Тейку и на Нгуро. И каждый из них рассказал ей свою версию.

Акту рассказывал первым. Он сидел на корне у входа в свою камеру и чистил лук — длинный, из дерева-жемчуга, с тетивой из жил молотоголового. Акту вообще любил чистить оружие на виду: это было его способом быть в курсе всего, потому что мимо него проходили все, и все, проходя, что-нибудь говорили. Он был ходячим сборщиком новостей, и его версия происходящего всегда была самой быстрой и самой неточной.

— Нейтири! — окликнул он её, едва она пробегала мимо. — Слышала? К нам идёт человек-со-звёзд!

Нейтири остановилась так резко, что её босые пятки проехались по коре. Она обернулась.

— Какой человек? — спросила она, подходя ближе. — Настоящий? Маленький? В маске?

— Не маленький! — Акту аж подался вперёд, и его глаза горели тем особым блеском, который бывает у людей, рассказывающих невероятные вещи. — Синий! Как мы! Только не настоящий На'ви, а... как это... вроде куклы, в которую человек залезает. Аватар!

— Аватар? — Нейтири нахмурилась. — Что такое аватар?

— Ну... — Акту замялся. Он явно сам не до конца понимал, что это такое, но останавливаться не собирался. — Это когда тело выращивают в машине, а человек в него... вселяется. Как дух в тело, только временно. И тело это синее, с хвостом, с ушами — почти как у нас. Но не совсем.

— Почти как у нас? — Нейтири попыталась представить. Получалось смутно. — А зачем?

— Учить нас! — выпалил Акту. — Она будет учить детей их языку. И читать, и писать, и всё такое. Школа будет! У южного корня! Совет разрешил!

— Совет уже разрешил? — Нейтири недоверчиво прищурилась. — Когда?

— Вчера вечером! Или сегодня утром. Я точно не помню, но разрешил!

Это был типичный Акту: энтузиазма — на десятерых, точности — на половину одного. Нейтири уже знала, что его информацию всегда нужно перепроверять. Но зерно было посеяно. Она побежала дальше — уже не так быстро, потому что в голове крутилась новая мысль.

У Тейки, когда она принесла ей мох, аккуратно, в свёртке из листьев, потому что Тейка не любила, когда мох был помят, версия была уже спокойнее и точнее. Тейка как раз толкла что-то в ступе — размеренно, методично, с тем глухим, убаюкивающим стуком, который был фоном её работы.

— Аватар, — сказала она, когда Нейтири спросила. — Да, слышала. Женщина. Учёная. Ботаник — это значит, изучает растения. Она уже несколько лет здесь, на Пандоре, но в основном сидела в их лагере, за оградой. Теперь получила разрешение ходить к нам. Хочет учить детей.

— А ты её видела? — спросила Нейтири, забираясь на свой любимый корень у стены камеры.

— Нет. Но Мо'ат говорила с ней на совете. Сказала, что говорит она... странно. Как будто слова правильные, а интонация — чужая.

Нейтири помолчала. — А она хорошая?

Тейка прекратила толочь. Она посмотрела на Нейтири своим обычным взглядом — не суровым, но и не мягким. Взглядом человека, который видел слишком много рождений и смертей, чтобы судить о людях поспешно.

— Этого, — сказала она, — я не знаю. Пока никто не знает. Придёт — посмотрим.

Нгуро — которого Нейтири нашла на его любимом месте у западной стены, где он сидел и, по своему обыкновению, смотрел вдаль с видом человека, который либо глубоко медитирует, либо дремлет с открытыми глазами, — рассказал всё то же самое, что и Тейка, но добавил столько собственных наблюдений, что версия стала неотличима от художественного произведения.

— Аватар, — сказал он, не меняя позы, когда Нейтири плюхнулась рядом и с ходу выпалила: «Нгуро, что такое аватар?!» — это когда человек со звёзд вкладывает своё сознание в тело, похожее на наше. Представь себе, что ты засыпаешь — и просыпаешься в другом теле. Не в своём, а в специально сделанном. Выращенном. Как... как если бы ты посадила семя, а из него вырос не цветок, а оболочка для твоей души.

— Как сон? — спросила Нейтири, хмурясь.

— Что-то вроде. Но человек при этом лежит в ящике. В их лагере. А его сознание — здесь, в этом синем теле. Тело живёт, пока человек в нём. Без человека — засыпает. Не умирает, но и не живёт. Как... как брошенная кукла.

— В ящике? — Нейтири попыталась представить: человек лежит в ящике, а его душа гуляет где-то снаружи в чужом теле. — И это не страшно?

— Им, видимо, нет. — Нгуро пожал плечами с той интонацией, которая у него была всегда, когда речь заходила о странностях людей со звёзд: не осуждение, не страх, просто констатация факта. — Они вообще делают много вещей, которые нам кажутся странными. Мы, вероятно, тоже делаем вещи, которые кажутся странными им.

— Например?

— Например, разговариваем с деревьями. И деревья нам отвечают.

— Деревья правда отвечают, — заметила Нейтири. — Это не странно. Это факт.

— Для нас — да. Для них — странно. — Нгуро наконец повернул голову и посмотрел на неё. — Они не слышат Эйву, Нейтири. Они знают, что она есть, — их учёные измерили её, записали, посчитали. Но они не слышат. Это и есть разница между нами.

Нейтири обдумала это. Это была сложная мысль: что можно знать о чём-то — и всё равно не слышать этого. Как можно знать, что вода мокрая, но никогда в ней не купаться.

— А этот аватар — он на нас похож? — спросила она наконец. — Внешне?

— Внешне — очень. Три метра, синяя кожа, хвост, уши. Пальцы — пять, как у нас. Глаза — большие, жёлтые. Если не приглядываться — подумаешь, что свой.

— А если приглядываться?

Нгуро поморщился, подбирая слова. Это было у него привычкой: он никогда не отвечал на сложные вопросы сразу. Он сначала обкатывал мысль на языке, как гальку в руке.

— Как копия песни, — сказал он наконец. — Мелодия та же. Ритм тот же. Но что-то в голосе не так. Чуть выше. Чуть быстрее. Чуть... не знаю, как сказать. Слышишь — и понимаешь: это не певец. Это запись певца. Хорошая запись, живая, почти настоящая. Но не настоящая.

— Значит, я сразу пойму, что это не На'ви?

— Ты — да. Ты вообще много чего сразу понимаешь. — Нгуро усмехнулся. — Но не все такие глазастые. Некоторым надо время.

Нейтири пропустила комплимент мимо ушей — она была слишком поглощена новостью.

— И она будет учить нас? — спросила она.

— Детей — да. Тех, кто захочет.

— Чему?

— Их языку. Их знаниям о мире. Их способу записывать слова на плоских штуках. — Нгуро помахал рукой, как будто держал прямоугольник. — И, возможно, она хочет учиться у нас. Это говорят — что она учёная, которая изучает Пандору. Не камень в земле, а Пандору. Растения, связи, Эйву.

— Зачем им изучать Пандору?

Нгуро посмотрел на неё долгим взглядом — тем, который означал: «Вопрос хороший. Ответ сложный. Сейчас я решаю, насколько ты готова его слышать, и не пора ли тебе уже начать слышать взрослые вещи».

— Это, — сказал он наконец, — вопрос, ответ на который зависит от того, кого спрашиваешь. Одни люди со звёзд говорят — из любопытства. Потому что Пандора не похожа ни на что у них, и им интересно. Просто интересно. Как тебе интересно, что за поворотом корня. — Он помолчал. — Другие говорят иначе. Они говорят, что в земле Пандоры есть то, что им нужно. Камень. Металл. То, из чего делают их машины. И они хотят знать, где именно.

— Железные птицы, — сказала Нейтири тихо. — Они тоже ищут в земле, да?

— Да.

— Значит, это связано?

Нгуро опять помолчал. Он смотрел вдаль, туда, где над кронами поднимался тонкий дым от костра на центральной площади.

— Не все люди со звёзд одинаковы, — сказал он осторожно. — Как не все На'ви одинаковы. Есть среди нас охотники, есть матери, есть старики, есть воины. Среди них — тоже. Есть те, кто пришёл искать камень в земле. Есть те, кто пришёл искать знание. Это разные люди. Разные мотивации.

— А эта женщина — какая?

— Говорят — вторая. Которая за знанием.

— Ты ей веришь?

Нгуро улыбнулся — не своей обычной усмешкой, которая означала «я стар и видел много глупостей», а по-настоящему. Тепло.

— Я её ещё не видел, — сказал он. — Сначала посмотрю. Хорошенько посмотрю. Потом решу. — Он снова повернулся к Нейтири. — Это хорошая привычка, маленькая. Для любых существ. Людей, зверей, На'ви, аватаров. Смотреть до того, как решать.

— Ты пойдёшь в школу? — с любопытством спросила Нейтири.

Нгуро приподнял бровь.

— Мне? — Он издал короткий смешок. — В мои годы учить новый язык — это то же самое, что перестраивать дом, которому осталось стоять одну зиму. Теоретически — возможно. Практически — зачем? Мои кости и так помнят всё, что им нужно.

— Для любопытства, — сказала Нейтири, повторяя его собственное слово. — Ты сам говорил — «из любопытства».

Нгуро посмотрел на неё с видом человека, которого поймали на его же собственной логике. Он открыл рот, закрыл его, что-то проворчал себе под нос — кажется, что-то про «слишком умных детей» — и сказал:

— Иди к сестре. И помой косы. У тебя снова что-то в левом.

Нейтири машинально дёрнула голову, пытаясь увидеть собственное плечо.

— Это другая птица, — сказала она. — Честное слово. Они специально.

— Нейтири.

— Они целенаправленно. Я уверена. У них заговор.

— Иди.

--

Сильванин отнеслась к новости о школе с тем спокойствием, которое у другого человека было бы безразличием, но у неё было просто способностью принимать факты без лишних слов. Она сидела в их камере и перебирала свои ритуальные бусины — занятие, которое помогало ей думать, — когда Нейтири ворвалась и выпалила всё: про аватара, про школу, про совет, про Нгуро, про «смотреть до того, как решать», про всё сразу.

Сильванин выслушала. Её руки не остановились — бусины продолжали перекатываться между пальцами, издавая тихий, успокаивающий стук. Когда Нейтири выдохлась, она сказала:

— Пойдём.

Нейтири уставилась на неё.

— И всё? Ты не хочешь обсудить? Не хочешь спросить — кто она, зачем, что будет? Ты просто — «пойдём»?

— Что обсуждать? — Сильванин подняла глаза от бусин. — Совет разрешил. Мама, судя по всему, одобрила — иначе совета бы не было. Это полезно — знать их язык. Мы живём рядом с ними. Их железные птицы летают над нашим лесом. Их следы встречаются на тропах. Не знать их язык — всё равно что не знать повадки хищника, на чьей территории ты живёшь.

Она помолчала и добавила:

— И полезно знать их самих, возможно. Чтобы понимать.

— Понимать что? — спросила Нейтири, присаживаясь рядом.

— То, чего бояться. И то, чего не бояться. Это разные вещи. А без знания — не отличишь. Будешь бояться всего подряд — и правильного, и неправильного. Или не будешь бояться ничего — и пропустишь настоящую опасность. И то, и другое плохо.

Нейтири посмотрела на сестру с тем выражением, которое у неё бывало всегда, когда Сильванин говорила что-то простое и мудрое одновременно.

— Ты мудрая, — сказала она.

— Нет, — ответила Сильванин. — Я просто думаю до того, как говорю. Это другое.

— Это и есть мудрость.

— Нейтири. — Сильванин отложила бусины. — Если бы это была мудрость, мудрых было бы гораздо больше. Это просто привычка. Полезная привычка, но не более того.

— Хорошая привычка, — не сдавалась Нейтири.

— Да. Я её рекомендую.

— Это намёк?

— Это наблюдение.

Нейтири помолчала, ковыряя пальцем край подстилки. Её хвост нервно подрагивал — верный признак того, что внутри идёт напряжённая работа мысли.

— Сильванин, — сказала она наконец.

— Что?

— Ты боишься их? Людей со звёзд? Не этого аватара конкретно, а вообще?

Сильванин думала дольше обычного — что само по себе было ответом. Её пальцы снова взялись за бусины и начали медленно перебирать их. Стук-стук-стук.

— Не боюсь, — сказала она наконец. — Но уважаю их возможность быть опасными. Это не одно и то же.

— В чём разница?

— Страх — это когда возможность опасности мешает тебе думать. — Сильванин говорила медленно, как всегда, когда объясняла что-то важное. — У тебя трясутся руки, и ты не можешь натянуть тетиву. Или ты бежишь, когда нужно стоять. Или стоишь, когда нужно бежать. Страх — он как туман: всё размывает.

Она помолчала.

— А уважение — это когда ты знаешь, что кто-то может быть опасен, и это знание помогает тебе быть готовой. Ты не трясёшься — ты прислушиваешься. Ты не бежишь — ты следишь. Ты не теряешь голову — ты её включаешь. Это другое.

— Нгуро говорит похожее, — заметила Нейтири.

— Нгуро прожил очень долго, — сказала Сильванин. — Очень долго живут только те, кто умеет видеть эту разницу. Остальные... — она не договорила, но Нейтири поняла.

— А этот аватар? — спросила она. — Ты её уже уважаешь? Или пока нет?

Сильванин снова помолчала.

— Я её ещё не видела, — сказала она наконец. — Когда увижу — решу. Сначала смотреть. Потом решать.

— Нгуро говорит то же самое!

— Я знаю. — Сильванин чуть улыбнулась — тем самым уголком рта, который был её эквивалентом широкой улыбки. — Мы с ним иногда совпадаем.

Часть вторая: Первый день

Школа располагалась у южного корня Дом-Древа — там, где один из гигантских контрфорсных корней выходил из основного ствола и, изгибаясь плавной дугой, образовывал естественный навес над широкой ровной площадкой. Это было одно из лучших мест во всём Дом-Древе для того, чтобы сидеть и разговаривать: корень над головой защищал от случайного дождя и от падающих сверху листьев, площадка была ровной, как ладонь, и покрытой мягким, пружинящим мхом, на котором приятно сидеть. С одной стороны открывался вид на лес — на восток, где по утрам вставал Полифем, и первые лучи солнца, проходя сквозь листву, рисовали на земле золотые кружева. С другой стороны была стена Дом-Древа — живая, тёплая, пульсирующая биолюминесцентными нитями.

Нейтири знала это место хорошо. Здесь летом собирались старики на свои бесконечные разговоры — о том, как всё было раньше и как всё стало хуже, о погоде, которая в этом году неправильная, о молодёжи, которая уже не та, о повадках зверей, которые изменились с тех пор, как люди со звёзд начали летать над лесом. Старики просиживали здесь целые дни, перебирая сушёные ягоды и делясь воспоминаниями. Когда совет объявил, что здесь будет школа, старики уступили место неохотно — с тем особым выражением оскорблённого достоинства, которое бывает у людей, у которых отняли любимое кресло. Они переместились на северный корень, где ветки были менее удобными, мох — более жёстким, а сквозняки гуляли с удвоенной силой, что дало им дополнительный и неисчерпаемый повод для разговоров о том, как всё стало хуже.

Теперь площадка была убрана — «убрана» по меркам Дом-Древа, что означало: мох был причёсан в одну сторону большим деревянным гребнем, Нейтири даже не знала, что мох можно причёсывать, пока не увидела это своими глазами, крупные ветки и листья сдвинуты к краям, а несколько особенно агрессивных кустов, которые имели привычку цепляться за одежду, были вежливо, но твёрдо подстрижены. Два больших плоских камня были принесены откуда-то от ручья и поставлены как столы — на них удобно было раскладывать вещи. Ещё несколько камней поменьше служили сиденьями.

На одном из больших камней уже лежали предметы, которые Нейтири никогда в жизни не видела. Плоские прямоугольные вещи — тонкие, почти прозрачные, со светящейся поверхностью. Они были сложены аккуратной стопкой, и один из них был открыт и лежал отдельно. Его поверхность мягко светилась голубоватым, и по ней что-то двигалось — какие-то символы, изображения. Рядом лежали предметы, похожие на палочки, но странного, неестественного цвета — не дерево, не кость, не камень. Что-то искусственное.

Детей собралось шестеро. Включая Нейтири и Сильванин.

Акту пришёл явно из соображений «посмотреть на человека со звёзд», а образованием интересовался постольку-поскольку. Он сидел на камне, болтал ногами и смотрел по сторонам с видом человека, который пришёл на представление и ждёт, когда оно начнётся.

Две девочки из семей охотников — Лируэ и Тая. Обе ровесницы Нейтири, тихие, любопытные, державшиеся вместе и перешёптывавшиеся о чём-то своём. Лируэ была дочерью одного из разведчиков, который часто ходил к границам и приносил новости. Тая — дочерью мастерицы, которая плела лучшие сети в клане.

И Конто — семи лет, смешливый мальчишка с вечно растрёпанными косами и привычкой всё комментировать вполголоса, что делало его одновременно самым забавным и самым опасным соседом на любом серьёзном мероприятии. Он сидел на корне, свесив ноги, и разглядывал светящиеся прямоугольники с выражением человека, который сейчас либо что-нибудь сломает, либо что-нибудь гениальное скажет — и никогда не угадаешь заранее.

Взрослых было двое. Нгуро — который накануне сказал, что не придёт, потому что ему «незачем», но который тем не менее сидел в стороне, на своём любимом месте у восточного края площадки, и смотрел на происходящее с видом, не имеющим ничего общего с праздным любопытством. Он сказал, что «просто сидит и греется на солнце», но Нейтири заметила, что солнце в этот час как раз ушло за крону, и место, где сидел Нгуро, было в густой тени. Она ничего не сказала. Просто заметила.

И молодой воин Теар — высокий, серьёзный, из тех людей, которые улыбаются раз в год и считают это достаточным. Эйтукан приставил его «на всякий случай» — формально для охраны школы, но на самом деле, как подозревала Нейтири, чтобы присматривать за аватаром и докладывать о её поведении. Теар стоял у входа на площадку, держа копьё расслабленно, но не выпуская его из рук. Его взгляд методично обшаривал пространство, задерживаясь на каждом шорохе в лесу.

Они ждали.

Нейтири рассматривала площадку и предметы на ней с тем интенсивным, почти хищным вниманием, которое у неё бывало всегда, когда она встречала что-то принципиально новое. Один из светящихся прямоугольников привлёк её особенно — он лежал отдельно от других, и на его поверхности что-то двигалось. Изображение. Маленькие фигурки, которые шевелились и что-то делали.

Она подошла ближе, присела на корточки и уставилась.

— Не трогай, — сказал Конто, который немедленно оказался рядом. Он всегда оказывался рядом, когда происходило что-то интересное.

— Я не трогаю, — сказала Нейтири, не отрывая глаз от изображения. — Я смотрю. Это разные вещи.

— Там движется.

— Вижу. — На поверхности прямоугольника маленькие фигурки — люди-со-звёзд, не синие, а розоватые, короткие, с маленькими круглыми ушами — что-то делали. Шли куда-то. Разговаривали — их рты открывались и закрывались, но звука не было. — Что это?

— Не знаю, — сказал Конто, тоже приседая. — Запись, наверное. Как узор Эйвы, только на плоском. И не светится так красиво.

— Узор Эйвы не на плоском, — машинально поправила Нейтири.

— Я сказал «как».

— «Как» — это не «точно так же». Это очень разные вещи.

— Ты придираешься к словам.

— Слова важны. — Нейтири наконец оторвалась от изображения и посмотрела на Конто. — Нгуро говорит: правильное слово — это разница между «охота» и «случайное убийство». Между «гость» и «захватчик». Между «учёный» и «шпион».

— Нгуро говорит много чего, — пробормотал Конто.

— И обычно прав.

— Обычно, — согласился Конто без особого энтузиазма. — Но это не делает его разговоры менее длинными.

— Длинные разговоры — не плохо. Плохо — когда короткие и неправильные.

Конто вздохнул с видом человека, который проиграл спор, но ещё не готов это признать.

— Ладно, — сказал он. — Слова важны. Но это, — он кивнул на прямоугольник, — всё равно непонятно. Почему они без масок? Там, внутри? И почему такие маленькие?

— Это, наверное, их настоящие тела, — сказала Нейтири. — Люди со звёзд. Они такие — маленькие, с розовой кожей. А наши тела — синие и большие — они сделали себе, чтобы ходить по Пандоре и не задыхаться.

— Как аватар?

— Да. Аватар — это как... одежда. Только живая.

Конто обдумал это.

— Странная одежда, — заключил он. — С хвостом.

— У нас тоже есть хвосты.

— Но мы родились с ними. А они — сделали.

— Нгуро говорит, — начала Нейтири, но Конто перебил:

— Если ты сейчас снова скажешь «Нгуро говорит», я пойду и сяду на другой камень.

Нейтири закрыла рот. Подумала.

— Это не аргумент, — сказала она.

— Это самозащита.

--

Аватар появился со стороны леса.

Нейтири почувствовала её раньше, чем увидела. Не через Эйву — нет, связь с Эйвой не работала как постоянный радар, оповещающий о приближении живых существ. Она работала иначе — глубже, медленнее, и требовала сосредоточения. Но Нейтири услышала шаги. Она всегда хорошо слышала шаги — это было частью её дара, того самого, о котором говорила Мо'ат: она различала походку людей, которых знала, могла определить, кто идёт, по ритму шагов, по распределению веса, по тому, как нога касается земли.

Шаги аватара были другими. Не как у На'ви. Они были шире, тяжелее — не неуклюже, нет, в них была своя плавность, своя координация. Но вес распределялся иначе. Как будто человек внутри этого тела ещё не до конца привык к его пропорциям — или привык, но тело всё равно ощущалось чужим. Как человек, который долго носил одну одежду, а теперь надел другую, похожую, но сшитую чуть иначе: движения правильные, но в них есть микроскопическая задержка, поправка, которой не было бы в своём теле.

Потом Грейс вышла из-за корня — и Нейтири замерла.

Синяя. Высокая — чуть ниже среднего взрослого На'ви, но всё равно гораздо выше, чем те люди-со-звёзд. Хвост — есть, двигается, живой, настоящий. Уши — большие, подвижные, как у На'ви, чуть дёрнулись, улавливая звуки. Полосы на коже — тёмно-синие, идущие по скулам, по плечам, по бокам — были почти правильными, почти как у любого Оматикайя. Биолюминесцентные точки на лбу и на носу — есть, светятся.

Но что-то было не так.

Нейтири не могла сразу понять, что именно. Она смотрела, прищурившись, и пыталась ухватить это ощущение неправильности, которое било в глаза, но не давало себя назвать. Пропорции лица? Нет, пропорции были верными — расстояние между глазами, форма скул, линия подбородка. Всё это было почти как у На'ви. Почти. Но совокупность — общее впечатление — было как если бы художник, никогда не видевший На'ви живьём, попытался нарисовать её по подробному описанию. Все детали на месте. Все линии правильные. А лицо — чужое.

Глаза.

Вот что. Глаза были большими, янтарно-жёлтыми, с вертикальным зрачком — как у На'ви. Но в них было что-то, чего Нейтири не видела у своих. Что-то слишком подвижное. Слишком много всего одновременно. Интерес — острый, цепкий, профессиональный. Настороженность — она была здесь, среди чужих существ, и знала это. Усталость — глубокая, застарелая, как у человека, который слишком много работает и слишком мало спит. Решимость — упрямая, почти воинственная. И всё это — одновременно, всё на поверхности, ничего не спрятано.

На'ви умели прятать. Не потому что были лживыми — наоборот, честность была одной из главных ценностей клана. Но они понимали, что не всё внутреннее нужно показывать всему внешнему. Есть мысли, которые — только для себя. Есть чувства, которые — только для близких. Есть усталость, которую не обязательно демонстрировать незнакомцам. Умение держать лицо было частью взросления.

Эта женщина — судя по всему, этого не умела. Или не хотела. Или её культура не считала это нужным. Всё, что она чувствовала, было написано на её лице и в её глазах, как на открытой книге — для любого, кто умел читать. Нейтири умела. И это было странно: с одной стороны, такая открытость обезоруживала. С другой — настораживала. Слишком легко читать человека, чтобы ему полностью доверять.

В правой руке она несла несколько плоских прямоугольников — таких же, как те, что лежали на каменном столе, только других размеров. В левой — что-то, что она держала у рта, зажав между указательным и средним пальцами. Это была тонкая белая трубочка, из которой поднимался синеватый, тонкий, резко пахнущий дым. Не такой дым, как от костра — не тёплый, не древесный, не пахнущий домом. Чужой дым. Запах был острым, химическим, немного едким. Нейтири потом узнает, что люди со звёзд называют это «сигарета», и что Грейс курит почти постоянно — это её привычка, её способ думать, её способ заполнять паузы. Но пока что она просто смотрела на эту трубку с дымом и пыталась понять её функцию.

Женщина-аватар подошла к площадке — не быстро, не медленно, деловым шагом человека, который знает, куда идёт, и не хочет терять время. Она остановилась у каменного стола, положила свои прямоугольники рядом с теми, что уже лежали, и обвела взглядом детей.

По очереди. Быстро. Оценивающе.

Акту — задержала взгляд на долю секунды, отметила. Конто — чуть улыбнулась, увидев его растрёпанные косы. Лируэ и Тая — скользнула, как по фону. Сильванин — задержалась, что-то в её спокойной позе привлекло внимание. Нейтири — взгляд упёрся в неё и замер.

На мгновение. На одно короткое мгновение Грейс и Нейтири смотрели друг на друга — большие янтарные глаза женщины-учёного и такие же янтарные, но по-другому горящие глаза девочки-На'ви. Нейтири не отвела взгляд. Она смотрела прямо — не вызывающе, но и не робко. Так, как смотрят на нового зверя в лесу: «Я тебя вижу. Ты меня видишь. Что дальше?»

Грейс моргнула — и перевела взгляд на всю группу. Мгновение прошло. Но что-то в нём осталось: взаимное узнавание. Два существа, которые оба умели смотреть, заметили друг друга.

А потом Грейс заговорила. Не на языке Оматикайя.

Звуки были странными — резкими, быстрыми, с другим ритмом, чем привычные слова. Много согласных, которые сталкивались друг с другом, как камни в ручье. Мало пауз. Мало протяжённости — той самой, которая в языке На'ви делала речь похожей на песню. Здесь была не песня — здесь был... стук. Чёткий, ритмичный, быстрый стук слов, которые вылетали одно за другим, не давая передышки.

Нейтири слушала с тем особым ощущением, с которым слушают очень сложный шум, пытаясь найти в нём структуру. Она знала, что структура есть. Она это чувствовала — так же, как чувствовала структуру леса, даже когда не могла назвать её по имени. В этом потоке звуков были свои закономерности: некоторые звуки повторялись чаще других, некоторые шли в определённом порядке, некоторые были явно важнее. Она просто пока не могла их выделить.

Грейс заметила непонимание на лицах детей. Она остановилась. Чуть нахмурилась — не раздражённо, а скорее с досадой на себя. Потом попробовала снова. Медленнее. Гораздо медленнее, почти по слогам, и теперь с жестом: она приложила руку к груди и произнесла:

— I...

Потом повторила жест и добавила что-то ещё — короткую фразу, из которой Нейтири выхватила два звука. Два слога. «Oe» — но без протяжности. Короче. Отрывистее.

— Она говорит «я», — прошептала Нейтири, не поворачивая головы к Конто, который сидел рядом.

— Что? — Конто непонимающе уставился на неё.

— Этот звук. «I». Она говорит «я» на своём языке. — Нейтири кивнула на Грейс, которая тем временем снова повторила жест, на этот раз смотря прямо на детей и ожидая реакции. — И показывает на себя. Это как когда мы говорим «oe» и показываем на себя. Только у них по-другому.

— Ты понимаешь их язык? — недоверчиво спросил Конто.

— Нет. — Нейтири покачала головой. — Но я слышу, что этот звук — «я». По тому, как она его говорит. И по жесту. Это логично.

— Логично? — Конто поднял бровь. — Ты слышишь чужой язык первый раз в жизни — и уже находишь логику?

— А ты нет?

— Я слышу шум.

— Это не шум. Это слова. Просто быстрые.

Конто посмотрел на Грейс, которая тем временем взяла со стола один из светящихся прямоугольников и нажала на него, заставляя поверхность ожить. Потом снова на Нейтири.

— Это разные вещи, — сказал он наконец, повторяя их недавний спор.

— Да, — согласилась Нейтири рассеянно, уже полностью поглощённая происходящим. — Но это начало.

--

Грейс тем временем что-то нажала на своём прямоугольнике — и его поверхность засветилась ярче, и на ней появилось изображение. Растение. Большой лист, синевато-зелёный, с характерными прожилками. Нейтири сразу узнала его: это был утрал, молодое деревце, которое росло повсюду в нижнем ярусе и которое Мо'ат использовала для отвара от кашля.

Грейс показала на изображение, потом — на детей, и что-то сказала. Сначала — на своём языке, быстро. Потом — медленнее, и Нейтири услышала знакомые звуки, только сильно искажённые:

— У...тал...

Она хотела сказать «утрал». Но у неё не получилось. Звук «р» — долгий, вибрирующий, который в языке На'ви был естественным, как дыхание, — у неё вышел смазанным, почти отсутствующим. Получилось «утал». Без «р».

Нейтири почти физически поморщилась. Это было как когда кто-то берёт ноту мимо — не просто неправильно, а чуть-чуть, на полтона, и от этого ещё хуже.

— Она говорит «утал», — прошептала Лируэ рядом. — Без «р».

— Я слышу, — отозвался Конто. — Может, у них нет такого звука?

— Утрал, — поправила Нейтири автоматически, не задумываясь. — С «р». Длинным. Она не умеет «р» длинным. У неё язык не так работает.

— Откуда ты знаешь, как у неё язык работает?

— По звуку. — Нейтири наконец оторвалась от Грейс и посмотрела на Конто. — Когда говоришь «р», язык должен вибрировать. У неё не вибрирует. Может быть, в их языке нет таких звуков. Как у некоторых птиц нет низких нот. Просто не предусмотрено.

— Ты сравниваешь человека с птицей?

— Я сравниваю звуки со звуками.

Грейс тем временем заметила, что дети переговариваются. Она остановилась. Посмотрела на них. Нейтири приготовилась к тому, что она рассердится — взрослые часто сердились, когда дети переговаривались на уроках. Но Грейс не рассердилась. Она сделала паузу — и улыбнулась.

Это была интересная улыбка. Не вежливая и не натянутая, а настоящая — мышцы лица двигались правильно, без фальши, и глаза участвовали в улыбке так же, как губы. Нейтири это отметила сразу. Фальшивая улыбка — она уже знала — включает только рот. Настоящая — всё лицо, особенно глаза.

Грейс сказала что-то — снова на своём языке. Но на этот раз — с интонацией вопроса. Вопрос был понятен без перевода: она поднимала бровь, смотрела на них по очереди и ждала.

Сильванин рядом тихо сказала:

— Она спрашивает имена, я думаю.

— Откуда ты знаешь? — прошептала Нейтири.

— Интонация. — Сильванин чуть кивнула. — Слышишь? В конце тон идёт вверх. И она смотрит поочерёдно. Ждёт ответа.

Сильванин, не колеблясь, встала. Она всегда вставала прямо — с тем особым, врождённым достоинством, которое было у неё с раннего детства и которое заставляло даже взрослых иногда чувствовать себя неловко в её присутствии.

— Сильванин, — сказала она чётко и ясно. И, помня урок Грейс, приложила руку к груди.

Грейс кивнула — быстро, энергично, с той радостью человека, у которого наконец получается наладить контакт.

— Сильванин, — повторила она. Произношение было почти правильным — «Сил-ва-нин», с лёгким акцентом на первом слоге, но узнаваемо. — Сильванин.

Она просияла — и тут же что-то быстро сказала, указывая на себя. Потом, вспомнив, что её не понимают, замедлилась и произнесла по слогам:

— Гр-эйс О-гус-тин.

Нейтири прислушалась к звукам. «Гр-эйс». Это имя начиналось с того самого звука, который у неё не получался в слове «утрал» — «р». Но здесь, в собственном имени, он прозвучал легче, как будто она привыкла к нему. «Огустин» было длиннее, с несколькими звуками, которых в языке На'ви не было.

— Грейс, — сказала Нейтири вслух, пробуя имя на вкус. Оно было коротким — всего один слог. В языке На'ви имена обычно были длиннее. Но звучало... ладно. Имя как имя.

Грейс повернулась к ней. Их взгляды встретились.

— Грейс, — повторила Нейтири, глядя на неё прямо.

Что-то в лице женщины изменилось. Трудно описать, что именно. Может быть, она чуть наклонила голову — на самую малость, как наклоняют голову, когда слышат что-то неожиданное. Может быть, её глаза на секунду стали менее устало-стремительными и стали просто — внимательными. Тёплыми.

— Yes, — сказала она тихо. — Grace. — И показала на Нейтири, подняв бровь в немом вопросе.

— Нейтири, — сказала Нейтири. Она не встала. Она просто сидела и смотрела.

— Нейтири, — повторила Грейс. И снова почти правильно — с небольшой заминкой на «йт», которое в её устах прозвучало как-то слишком резко, но в целом узнаваемо. — Не-и-тири.

— Не «Не-и-тири», — поправила Нейтири. — «Ней-тири». Здесь вместе. — Она показала пальцем в воздухе, как будто рисуя звуки. — Как стрела летит. Один звук — быстро. Без остановки.

Грейс моргнула. Она смотрела на девочку перед собой — семилетнюю, с косами, которые уже начинали растрёпываться, с прямым, немигающим взглядом, — и, кажется, что-то для себя решала. Потом она медленно, старательно произнесла:

— Нейтири.

— Да, — сказала Нейтири. — Теперь правильно.

Конто за её спиной сдавленно хихикнул. Это было тихое «пф-ф-ф», которое он издавал всегда, когда ситуация казалась ему смешной, но он не хотел смеяться в голос. Нейтири не обернулась.

Нгуро, сидящий в стороне на своём корне, наблюдал за всей этой сценой. Его лицо оставалось нейтральным — он вообще редко показывал эмоции на людях. Но в его глазах, в самой глубине, где жили мысли, которые он не высказывал вслух, было что-то, что бывает у людей, видящих подтверждение давно сложившегося мнения. Он смотрел на Нейтири — как она поправляет произношение взрослого человека, как она не боится, как она уже начинает учить, сама того не осознавая, — и чуть заметно кивал своим мыслям.

Часть третья: Язык как охота

Первые несколько уроков были похожи на то, что Нейтири про себя называла «танцем незнания». Красивое словосочетание, которое она никому не говорила, но которое точно описывало происходящее.

Обе стороны не понимали друг друга. Грейс говорила на английском — языке, который Нейтири тогда ещё не знала по имени, — и на плохом, ломаном языке Оматикайя, смешивая их в причудливую кашу. Дети отвечали на языке Оматикайя и иногда — когда хотели проверить что-то конкретное или просто поразвлечься — повторяли звуки, которые слышали от Грейс, коверкая их так же, как она коверкала их язык. Понимания было мало. Зато было много жестов: указывание пальцами на предметы, рисование в воздухе, мимика, которая у Грейс была преувеличенно-выразительной, ещё одна странность людей со звёзд — они двигали лицом гораздо больше, чем На'ви, как будто боялись, что их не поймут без этого. Зато было много смеха — потому что ситуации, когда взрослый человек пытается назвать дерево и произносит вместо этого что-то неприличное, смешны на любом языке.

Нейтири смотрела. Слушала. И запоминала.

На третьем уроке Грейс принесла засушенное растение — один из видов папоротника нижнего яруса, который На'ви называли *па'ли нетейк*, «лесной папоротник». Он был аккуратно разложен на плоском листе, прикреплён тонкими нитями, и каждая его часть была подписана — на английском, мелкими, ровными символами, которые Нейтири ещё не умела читать, но уже узнавала как «письменность».

Грейс подняла лист с папоротником, показывая его детям, и сказала:

— What is this?

Никто не ответил — потому что никто не понял вопроса. Грейс повторила — на этот раз с жестом: показала на растение, потом на детей, вопросительно подняла брови.

— Па'ли нетейк, — сказал Конто, первым сообразив, что от него хотят. — Лесной папоротник. Растёт у воды, в тени.

— Па'ли нетейк, — медленно, старательно повторила Грейс. Её язык снова запнулся на звуке «л», который у неё выходил короче и твёрже, чем нужно. — Па'ли нетейк. — Она кивнула, быстро записала что-то в своём светящемся прямоугольнике, и сказала что-то себе под нос — на английском, быстро, явно не для детей.

Нейтири поняла только интонацию: «запишу, важно, не забыть».

— Она записывает, — сказала она тихо, Конто.

— Очевидно, — отозвался Конто. — Она всегда записывает. Это её работа.

— Нет. — Нейтири покачала головой. — Ты не понимаешь. Она не просто записывает наши слова. Она изучает растение. — Она смотрела, как Грейс аккуратно трогает кончиками пальцев листья папоротника, как рассматривает срез на стебле, как наклоняется ближе, что-то высматривая. — Смотри: она трогает его так, как Тейка трогает травы. С уважением. С интересом. Она хочет знать про растение — какое оно, как устроено, почему такое. А слово ей нужно, чтобы говорить с нами о нём. Это другое.

— И что? — Конто пожал плечами. — Какая разница?

— Разница в том, зачем она здесь. — Нейтири наконец повернулась к нему. — Если бы ей были нужны только слова — она была бы как те, кто ищет камень. Берут, что нужно, и уходят. А она хочет знать растение. Это значит, что ей интересно не брать, а понимать.

Лируэ, сидевшая с другой стороны, тихо сказала:

— Ты думаешь, она настоящая?

— В смысле? — Нейтири перевела взгляд на неё.

— В смысле — не притворяется. Что ей правда интересно растение. А не... — Лируэ замялась, подбирая слова. Её отец был разведчиком, и она с детства слышала разговоры о людях со звёзд — о том, что они ищут в земле, о том, что их машины разрушают лес. — А не то, что под растением.

— Ты имеешь в виду — унобтаниум? — напрямую спросила Нейтири.

— Да, — тихо сказала Лируэ.

Нейтири снова посмотрела на Грейс. Та уже перешла к следующему образцу — на этот раз это был корень, и она держала его бережно, как младенца, и что-то говорила себе под нос, и в её глазах был тот самый огонёк, который Нейтири видела у Мо'ат, когда та находила редкую траву.

— Не знаю, — сказала она честно. — Но она смотрит на папоротник так, как Нгуро смотрит на следы. С уважением. С желанием понять. Это взгляд человека, которому правда интересно.

— А плохой человек не может смотреть так же? — спросила Лируэ. — Притвориться?

— Может. — Нейтири кивнула. — Нгуро говорит: смотреть на поведение долго. Первые три раза можно притвориться. Четвёртый — труднее. Пятый — почти невозможно. Мы смотрим на неё уже третий урок. Будем смотреть дальше.

— Долго?

— Сколько нужно.

Конто, который слушал этот диалог с нарастающим раздражением, засопел.

— Вы двое, — сказал он, понижая голос, чтобы Грейс не услышала, — разговариваете, как маленькие Нгуро. Серьёзно. Те же интонации. Те же паузы. Те же «смотреть на поведение долго». Вы что, тренировались?

— Хуже может быть? — спросила Нейтири, не оборачиваясь.

— Нет, — признал Конто. — Но всё равно. Жутковато.

--

Английский язык давался Нейтири иначе, чем остальным детям. Не легче — именно иначе. Другим способом. Как будто она подходила к нему с другой стороны, не через дверь, в которую ломились все, а через окно, которое никто не заметил.

Конто, например, учил слова как отдельные единицы — «это называется tree, запомнить», «это water, запомнить». Он был прилежным учеником, когда хотел, и его память работала хорошо. Но каждое слово было для него островом — отдельным, не связанным с другими.

Лируэ учила через повторение — много раз подряд, пока слово не оседало в памяти. Она могла целый час сидеть и бормотать себе под нос «flower, flower, flower», пока слово не начинало звучать естественно. Это был медленный, но надёжный метод.

Тая — через написание. Хотя язык Оматикайя не имел письменности в том смысле, в каком её имели люди со звёзд, Тая была очарована буквами. Английский алфавит казался ей набором магических символов, каждый из которых имел своё значение, и она тщательно заучивала их, как ритуальные знаки.

А Нейтири... Нейтири учила через структуру.

Она сидела на уроках и слушала — не отдельные слова, а поток. Она не пыталась запомнить, что значит this или what. Она пыталась понять, как этот язык работает. Где существительное, а где глагол. В каком порядке они идут. Что меняется, когда предложение становится вопросом, а не утверждением. Где интонация поднимается, а где падает — и что это значит.

Это было похоже на то, как она когда-то слушала лес. Не отдельные звуки — крик птицы, шорох листьев, треск ветки — а узор. Целое. Как все эти звуки складываются в симфонию, в которой у каждого есть своё место и своё значение. Она не запоминала ноты — она слышала музыку.

На пятом уроке она впервые попробовала эту музыку воспроизвести.

Грейс показывала новое растение — на этот раз цветок, один из видов геликориана, который рос у воды, — и назвала его по-английски: blue flower. Потом она посмотрела на детей и задала свой обычный вопрос:

— What is this?

Дети зашевелились. Конто открыл рот, чтобы сказать «это цветок» на языке Оматикайя — он всегда так делал, потому что это было проще. Но Нейтири его опередила.

— This is... — она на секунду замялась, вспоминая слово, — ...flower. Blue flower. Растёт у воды.

В классе повисла тишина. Не потому что фраза была идеальной — она не была идеальной. Акцент был сильным, порядок слов — чуть неестественным, как будто она перевела структуру своего языка на английские слова. Но это была целая фраза. С подлежащим, сказуемым и определением. Первая самостоятельная фраза на чужом языке, сказанная кем-то из детей.

— Ты сказала три слова, — произнёс Конто недоверчиво.

— Четыре, — поправила Нейтири, не сводя глаз с Грейс, которая замерла с папоротником в руке. — Ещё «this is».

— Это два слова.

— Это одна конструкция. «This is» — это как «вот». Одно целое.

— Откуда ты—

— Тихо, — оборвала его Нейтири, потому что Грейс что-то говорила, и это было важнее.

Грейс говорила быстро — явно не для того, чтобы её поняли дети, а потому что говорила сама с собой. Это была её привычка, которую Нейтири заметила ещё на втором уроке и с тех пор каталогизировала в своей внутренней картотеке: когда что-то удивляло Грейс или когда она сталкивалась с чем-то новым и неожиданным, она начинала говорить себе под нос, быстро и тихо, как будто объясняла ситуацию невидимому собеседнику. Нейтири ещё не знала слова «думать вслух», но она знала, что это не просто бормотание — это способ структурировать мысли, вынося их наружу, чтобы увидеть их яснее.

В этом потоке быстрой английской речи она разобрала только обрывки: «...remarkable... seven years... never seen... neural integration... possible?»

Потом Грейс остановилась. Посмотрела на Нейтири — прямо, оценивающе, тем взглядом, которым, наверное, смотрят на неожиданный результат эксперимента, — и сказала медленно, отчётливо, чтобы ребёнок понял:

— You learned fast.

Нейтири не знала всех слов. Но слово fast — «быстро» — она уже слышала на предыдущих уроках. Грейс часто его использовала, когда говорила о животных или о полёте икранов.

— Я учусь, — сказала она на своём языке. А потом, подумав и вспомнив слово, которое тоже уже слышала, добавила по-английски, медленно: — I... learn.

— Yes, — сказала Грейс. И что-то было в её голосе — какая-то теплота, какая-то нотка, которую Нейтири не смогла назвать сразу, но потом, много позже, назовёт: уважение. Не снисходительное уважение взрослого к ребёнку, который что-то выучил. А уважение равного — к равному. — You do.

Конто смотрел на Нейтири с выражением человека, у которого конкурент внезапно показал скорость, о которой он даже не подозревал.

— Ты тренировалась? — спросил он шёпотом, когда Грейс отвернулась к своему прямоугольнику. — Дома? По ночам? Тайком?

— Слушала, — сказала Нейтири. — Просто слушала. Всегда. Ты тоже мог бы.

— Я занимался стрельбой из лука!

— Стрелять и слушать — одно другому не мешает. — Нейтири пожала плечами. — Можно слушать и одновременно натягивать тетиву.

— Мне мешает.

— Это у тебя, — сказала Нейтири без осуждения, просто констатируя факт. — У меня — нет.

Конто задумался. Он смотрел на Нейтири, потом на Грейс, потом на свои руки, которые всё ещё помнили натяжение тетивы. Потом сказал:

— Это нечестно.

— Что нечестно?

— Что у тебя так получается, а у меня — не так.

— У тебя прицел лучше, — заметила Нейтири. — Твоя стрела летит туда, куда ты хочешь. Моя — куда хочет она. У тебя глаза лучше. У меня — уши лучше. У каждого — своё.

— Прицел важнее, — пробормотал Конто.

— На охоте — да. На переговорах — уши важнее.

Конто подумал ещё. Он всегда думал дольше, чем Нейтири, но его мысли были не хуже — просто медленнее.

— Пандора несправедлива, — заключил он наконец. — Одним даёт одно, другим — другое, и никогда не угадаешь, что тебе достанется.

— Нгуро говорит то же самое, — сказала Нейтири, чуть улыбнувшись. — Только более длинными словами.

Часть четвёртая: Грейс без синей кожи

На восьмой день Грейс опоздала.

Это было настолько необычно, что дети заметили сразу — даже Конто, который вообще редко замечал что-то, кроме своих стрел и чужих ошибок. Грейс всегда приходила первой. Всегда. Она появлялась на площадке за несколько минут до начала урока, раскладывала свои прямоугольники, проверяла образцы, что-то быстро записывала в своём приборе, зажигала свою странную трубку с дымом и ждала детей в полной готовности. Нейтири заметила это ещё на втором уроке, и в её внутренней картотеке появилась запись: «Грейс приходит раньше нужного. Это значит одно из двух: либо она не умеет правильно рассчитывать время, либо она очень хочет здесь быть. Первое маловероятно — она учёная, учёные умеют считать. Значит, второе».

Но сегодня её не было. Площадка была пуста — только камни, мох и светящиеся прямоугольники, аккуратно сложенные стопкой, Грейс оставила их здесь после прошлого урока — ещё один знак доверия: она не боялась, что их украдут или испортят. Дети сидели и ждали. Конто болтал ногами и разглядывал облака. Лируэ и Тая перешёптывались. Сильванин сидела с закрытыми глазами — не спала, а медитировала, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Акту рассказывал Теару какую-то длинную историю про охоту, которой не было. Нгуро сидел на своём обычном месте и делал вид, что дремлет.

Нейтири ждала. Она сидела на своём любимом камне, подобрав под себя ноги, и смотрела на тропу, ведущую из леса. Её хвост нервно подрагивал — верный признак того, что внутри идёт работа.

Грейс появилась через несколько минут — вышла из-за корня быстрее обычного, почти бегом, что было странно для её обычной размеренной походки. Её лицо — насколько можно было судить по лицу аватара — было напряжённым. В одной руке она держала прямоугольник, в другой — свою неизменную трубку, из которой поднимался дым, но сегодня она даже не курила, просто держала её, забыв о ней.

Нейтири посмотрела на полосы на её коже. Биолюминесцентные узоры у аватаров работали почти так же, как у На'ви — они реагировали на эмоции, меняя ритм свечения. У Грейс этот ритм был другим, чем обычно. Более частым. Более неровным. Как пульс у человека, который только что пробежал или сильно испугался.

— She's upset, — сказал Конто на ломаном английском. Он тоже заметил.

— Да, — согласилась Нейтири.

— Откуда знаешь?

— Полосы. — Нейтири показала на свои, потом на Грейс. — Видишь? Они пульсируют быстрее. И ритм неровный.

Конто прищурился, вглядываясь. Он смотрел долго, старательно, но в конце концов покачал головой:

— Не вижу разницы.

— Потому что ты смотришь на цвет, а не на ритм. Цвет одинаковый. Ритм — разный. Вот здесь, — она провела пальцем по своей скуле, — видишь, как у неё? Быстрее. У нас — медленнее.

— Ты слишком много замечаешь, — пробормотал Конто.

— Это плохо?

— Иногда утомительно, наверное. Для тебя самой.

— Нет, — сказала Нейтири, не задумываясь. — Мне наоборот — легче. Когда понимаешь, что происходит с человеком, легче с ним разговаривать. Или не разговаривать. Или просто быть рядом.

Грейс тем временем подошла к каменному столу, поставила свои вещи — немного резче, чем обычно, с тем характерным звуком, который издаёт пластик, ударяясь о камень, — и начала урок. Голос у неё был ровным, интонация — профессиональной, как всегда. Но что-то было другим. Темп. Она говорила чуть быстрее, чем обычно. Паузы между предложениями были короче. Она не улыбалась. И она ни разу не затянулась своей трубкой — просто держала её в руке, как забытый предмет.

Нейтири слушала. И язык — и человека за языком. Она уже привыкла это делать: слушать одновременно два потока информации. То, что говорится, и то, что не говорится, но видно. Слова — и то, что под словами.

В середине урока — когда Грейс показывала новое растение, тот самый вид геликориана, который рос только в сезон дождей и к сухому времени года сворачивался в плотный шар, похожий на сжатый кулак, — она запнулась. Это было растение, которое Нейтири знала хорошо: Мо'ат использовала его в составах от боли в суставах, и Нейтири сто раз видела, как мать аккуратно разворачивает сухие лепестки и растирает их в порошок.

— This plant, — сказала Грейс, показывая образец, — closes when...

Она запнулась. Искала слово. Её пальцы чуть сжались вокруг стебля.

— ...сухо, — сказала Нейтири на языке Оматикайя, приходя на помощь. — Когда нет воды. Когда сухо.

— When dry, — сказала Грейс с облегчением. Потом, с некоторым усилием, на языке Оматикайя: — Когда сухо. Да?

— Да. Оно закрывается, чтобы сохранить воду внутри. Чтобы не высохнуть совсем.

— How does it... — Грейс снова запнулась. Она явно хотела спросить что-то более сложное, чем позволял её запас слов. Её рука сама по себе сделала жест — сжалась в кулак, показывая, как закрывается цветок. — How does it know when to close?

— Как оно знает, когда закрываться? — перевела Нейтири её вопрос.

— Yes. How does it know.

Нейтири задумалась. Это был интересный вопрос — один из тех, которые она сама задавала матери, когда была поменьше. Она помнила, как Мо'ат объясняла: не «знает» в смысле «думает», а «чувствует». Через корни. Через сеть.

— Оно не «знает», — сказала она медленно, подбирая слова на обоих языках одновременно. Это было трудно: часть фразы шла на Оматикайя, часть — на английском, и она сама не всегда понимала, где какой язык. — Оно чувствует. Через корни. Вода в земле — когда её много, цветок открыт. Когда воды становится меньше, корни чувствуют это — и посылают сигнал. Цветок закрывается. Это как... как ты чувствуешь, что холодно, и надеваешь накидку. Только у растения это занимает больше времени.

— Through the network, — сказала Грейс тихо. Не детям — себе. Она смотрела на растение так, будто видела его впервые. — The neural network. Эйва.

— Да, — сказала Нейтири. — Эйва.

Наступила короткая тишина. Это был первый раз, когда они сказали это слово вместе — и обе имели в виду одно и то же. Только с разных сторон. Грейс — с научной, где Эйва была нейронной сетью, биоэлектрическим феноменом, предметом изучения, чем-то, что можно измерить, записать и проанализировать. Нейтири — с той стороны, где Эйва была живой сущностью, дышащей под ногами, помнящей всех предков, связывающей всё живое в одно целое.

Может быть, это было одно и то же, сказанное разными словами. Может быть — нет. Но сейчас, в это мгновение, это было не важно. Важно было то, что обе смотрели на одно и то же растение и видели в нём чудо.

--

После урока, когда остальные дети разошлись — Конто убежал тренироваться в стрельбе, Лируэ и Тая ушли помогать по хозяйству, Акту умчался куда-то со своими бесконечными новостями, — Нейтири, как обычно, задержалась. Это уже вошло в привычку: пока Грейс собирала свои образцы и укладывала прямоугольники в сумку, Нейтири сидела рядом на камне и смотрела. Иногда помогала — подать образец, подержать лист с записями. Иногда просто молчала. Иногда — как сегодня — задавала вопросы.

Грейс складывала свои вещи методично, в одном и том же порядке: сначала большой прямоугольник, потом средний, потом маленький. Нейтири заметила этот порядок ещё на втором уроке. Он никогда не менялся. Это была система — признак человека, который любит, когда вещи лежат на своих местах. Информация для внутренней картотеки.

— Greyss, — сказала Нейтири.

Женщина-аватар подняла голову. Она выглядела уставшей — не физически, их аватар не уставал так, как устают люди, а как-то иначе. Глубже.

— Нейтири.

— Плохой день? — Нейтири попыталась сказать это по-английски, потому что фраза была короткой и слова она уже знала. — Bad... day?

Грейс смотрела на неё секунду. Потом её плечи чуть опустились — на самую малость, едва заметно.

— Yes, — сказала она. — Bad day.

— Почему? — Нейтири спросила это на своём языке, но потом, подумав, попыталась перевести: — Why?

— Complicated. — Грейс покачала головой. Она явно искала слова — и на своём языке, и на языке Оматикайя, — и не находила. — Трудно объяснить. Слишком много слов, которых ты ещё не знаешь.

— Люди со звёзд? — предположила Нейтири. — Проблемы с людьми со звёзд?

Грейс посмотрела на неё. Долго. С тем выражением, которое Нейтири не могла до конца прочитать, но которое имело привкус: «ты снова угадала».

— Yes, — сказала Грейс. — People from... — она запнулась, подбирая слово на Оматикайя, — ...люди, с которыми я работаю. Не все. Некоторые.

— Они плохие?

— Not all. — Грейс усмехнулась — коротко, устало, невесело. — Some.

— Как у нас, — сказала Нейтири, кивая с пониманием, которое было старше её лет. — Не все плохие. Но некоторые.

Грейс посмотрела на неё. На этот раз — иначе. Не как учительница на ученика. Как человек на другого человека.

— Yes, — сказала она тихо. — Exactly like that.

— Нгуро говорит, — сказала Нейтири, и уголки её губ чуть дрогнули, — что плохие люди одинаковы везде. Их легко узнать. Они всегда делают одно и то же: берут, не спрашивая, и ломают, не думая. А хорошие — разные. Их труднее узнать, потому что у каждого хорошего человека — своё хорошее. И чтобы его увидеть, нужно время.

Грейс думала над этим. Она отложила прямоугольник, который держала в руках, и полностью повернулась к Нейтири.

— Your Нгуро, — сказала она. — Тот старый На'ви, который сидит на корне и смотрит? Он — умный?

— Да. — Нейтири кивнула. — Очень. Но он делает вид, что нет. Это умнее, чем делать вид, что умный, когда на самом деле не умный.

Грейс засмеялась. Это был неожиданный смех — короткий, удивлённый, но настоящий. Её плечи наконец расслабились, и она покачала головой, всё ещё улыбаясь.

— Это правда, — сказала она. — Очень большая правда. Я знаю таких людей.

— У вас тоже есть такие? Которые делают вид, что умные?

— О да. — Грейс снова усмехнулась, но на этот раз в усмешке было меньше горечи. — Много.

Нейтири помолчала, наблюдая за ней. Потом спросила:

— Завтра будет лучше? — Она сознательно использовала простые английские слова, которые знала: — Tomorrow... better?

Грейс посмотрела на неё. В её глазах всё ещё была усталость — но к ней примешивалось что-то ещё. Может быть, удивление. Может быть, благодарность.

— I don't know, — сказала она честно. — Maybe.

— «Maybe» — это «может быть»?

— Yes. Может быть.

— Хорошо. — Нейтири кивнула, как будто это всё решало. — «Может быть» — лучше, чем «нет». С «может быть» можно работать.

Она встала, отряхнула мох с коленей и пошла к выходу с площадки. У самого края она остановилась и обернулась.

— Greyss.

— Hm?

— Тот человек, о котором ты говорила. Который плохой. Он опасен? Для нас?

Грейс долго молчала. Так долго, что Нейтири уже подумала, что она не ответит. Но она ответила:

— Not yet. Пока нет. Но... — она подбирала слова, и было видно, как трудно они ей даются. — Я не всегда знаю, что они решают. Я учёный. Они — не всегда слушают учёных.

— Но ты можешь узнать?

— I can try. Могу попробовать.

— Хорошо. — Нейтири снова кивнула. — Если узнаешь что-то важное — ты скажешь нам?

И снова — долгая пауза. Но на этот раз — другая. Не потому что Грейс не знала ответ. А потому что она знала ответ и решала, можно ли его сказать вслух.

— I will try, — сказала она наконец.

— «Try» — это «попробую»?

— Yes.

— «Попробую» — это не «да».

— No, — согласилась Грейс. — It's not.

— Но лучше, чем «нет».

— Yes. — Она встретилась взглядом с Нейтири. — Much better than no.

— Ладно. — Нейтири приняла это. Она развернулась и пошла, но на полпути снова остановилась. — Завтра будет лучше, Грейс. Даже если не будет. Ты всегда можешь прийти сюда. Здесь плохие дни не такие плохие.

И ушла.

Грейс смотрела ей вслед ещё некоторое время. Потом взяла свой прямоугольник — тот, в который записывала наблюдения, — и быстро, не задумываясь, напечатала несколько строк. Потом ещё раз. Потом остановилась и просто сидела, глядя на лес, с выражением человека, который пришёл в чужое место и обнаружил там что-то, чего не ожидал найти.

Часть пятая: Слова как оружие и слова как дверь

Через месяц Нейтири говорила по-английски.

Не хорошо — «хорошо» будет позже, много позже, когда слова перестанут быть отдельными предметами, которые нужно доставать из памяти и расставлять в правильном порядке, и станут воздухом — естественным, невидимым, не требующим усилий. Но она говорила. Достаточно, чтобы разговор был разговором, а не обменом сигналами. Достаточно, чтобы спрашивать и понимать ответы. Достаточно, чтобы шутить — а шутить на чужом языке, как она быстро поняла, было в десять раз труднее, чем говорить серьёзно.

Акцент остался. Это было неизбежно, как смена времён года. Некоторые звуки английского языка просто не имели аналогов в языке Оматикайя, и произнести их «правильно» требовало такой перестройки речевого аппарата, на которую ушли бы годы. Нейтири произносила английские слова так, как они звучали для ушей, привыкших к другому языку: гласные — чуть более открытые, согласные — чуть более мягкие, интонация — с той особой певучестью, которая была свойственна языку На'ви и которая в английском звучала как лёгкий, почти музыкальный акцент.

Грейс несколько раз пыталась её поправить. Не с раздражением — с научным интересом. Как лингвист, изучающий новый диалект.

— You say «water» like «woter», — заметила она однажды, когда они остались вдвоём после урока.

— Есть разница? — спросила Нейтири, поднимая бровь.

— Small. Маленькая.

— Смысл одинаковый? Ты понимаешь, что я говорю?

— Yes.

— Тогда нет разницы. — Нейтири пожала плечами. — Если слово понятно — оно работает. Если работает — оно правильное. Это логика охоты. Стрела, которая попадает в цель, — правильная стрела. Форма перьев на ней не важна. Важен результат.

Грейс открыла рот. Закрыла. Она явно хотела возразить — её научный ум протестовал против такой вольности в обращении с языком. Но возразить было нечего.

— This is, — сказала она наконец, — a surprisingly valid point. Это на удивление верное замечание.

— «Surprisingly» — «удивительно»? — уточнила Нейтири.

— Yes.

— Почему удивительно? Ты ожидаешь от детей плохих замечаний? Или от На'ви?

Грейс снова открыла рот — и снова закрыла. В её глазах мелькнуло что-то похожее на смущение — эмоция, которую Нейтири редко видела у взрослых и ещё реже у людей со звёзд.

— Neither, — сказала она наконец. — I think I just need to stop being surprised when children make good arguments. — Она взяла свой прямоугольник и что-то быстро записала, бормоча себе под нос: — Note to self: stop being surprised when seven-year-olds out-logic you.

— Ты пишешь себе заметки? — спросила Нейтири с любопытством.

— Yes. Чтобы не забыть.

— Нгуро тоже так делает. Только он говорит вслух, а не пишет. Говорит, что если сказать мысль вслух, она становится настоящей. А если держать внутри — она как рыба в мутной воде: плавает, но не видно.

— Does it work? For him?

— Иногда. Чаще он забывает, что хотел запомнить, и говорит что-нибудь другое.

Грейс засмеялась — тем самым коротким, удивлённым смехом, который Нейтири уже начинала узнавать.

— I like your Нгуро, — сказала она. — Though I've never actually spoken to him. He just sits there and watches.

— Он тоже тебя смотрит, — сказала Нейтири. — Каждый день. Он говорит, что просто греется, но я знаю: он смотрит. Оценивает.

— And?

— Пока не решил. — Нейтири чуть улыбнулась. — Это хороший знак. Плохих людей он видит сразу. Хороших — дольше.

— How do you know?

— Потому что он так говорит. А Нгуро редко ошибается в людях.

--

В один из дней — примерно через полтора месяца после начала занятий — случилось то, что Нейтири потом долго вспоминала как «первый настоящий разговор». Не урок, не обмен учебными фразами, а именно разговор — долгий, неторопливый, на границе двух языков.

Они были вдвоём. Остальные дети ушли сразу после урока — Конто убежал помогать отцу с силками, Лируэ и Таю позвала Тейка для какого-то поручения, Акту умчался по своим делам. Сильванин ушла с Мо'ат — та хотела показать ей новое место с редкими лечебными травами. Нгуро, который к тому времени уже перестал притворяться, что приходит «просто погреться», и сидел открыто на своём корне, иногда даже задавая вопросы, — тоже ушёл, сказав, что у него «дела в лесу», Нейтири подозревала, что «дела» означают «поспать в тени, пока никто не видит».

На площадке остались только они: Грейс, которая разбирала свои образцы, и Нейтири, которая сидела рядом на камне и смотрела на её руки.

Руки у аватара были похожи на руки На'ви — только пять пальцев, не четыре, длинные, с чуть утолщёнными суставами, с биолюминесцентными точками на кончиках. Но двигались они чуть иначе. Точнее. Более мелкими, более выверенными движениями. Грейс работала с образцами так, как работают с очень ценными вещами: медленно, тщательно, не делая лишних движений. Нейтири видела такую же концентрацию у Мо'ат, когда та готовила сложные лечебные составы: та же полная погружённость, то же отсутствие всего лишнего.

Солнце клонилось к закату, и свет, проходя сквозь листву, становился золотистым и густым, как мёд. Где-то вдалеке пересвистывались птицы-глашатаи, обсуждая свои птичьи дела. Запах цветущего кустарника примешивался к острому, химическому запаху трубки Грейс, создавая странное, но не неприятное сочетание.

— Greyss, — сказала Нейтири.

— Hm? — Грейс не подняла голову. Она аккуратно отделяла маленький корешок от остальной массы образца.

— Ты здесь давно? На Пандоре?

— On Pandora? — Грейс на секунду задумалась, не прекращая работы. — Few years. On and off. Приходила и уходила.

— «On and off» — это как... — Нейтири поискала аналогию. — Как сезон дождей? Приходит и уходит?

— Yes. — Грейс чуть усмехнулась. — Exactly like that. Только реже. Сначала я приезжала на несколько месяцев. Потом возвращалась... — она замялась, подбирая слово, — home. Домой. К людям со звёзд. Потом опять сюда. Теперь я планирую остаться дольше. Much longer.

— Почему?

Грейс наконец подняла голову. Она посмотрела на Нейтири — не так, как смотрят на ребёнка, который задаёт вопросы из вежливости. Так, как смотрят на того, кому собираются сказать правду.

— Because, — сказала она медленно, и Нейтири видела, как она подбирает слова, смешивая языки, — there's more to learn here than I thought. Больше, чем я думала. Я приехала изучать растения. Думала: растения — это интересно, я ботаник, я люблю растения. А потом оказалось, что здесь есть... — она сделала неопределённый жест рукой, охватывающий всё вокруг, — ...всё. Не только растения. Связи. Эйва. То, как всё соединено.

Она перешла на Оматикайя — медленно, с усилием, но её язык Оматикайя за эти полтора месяца стал заметно лучше:

— Здесь правда. Там — не всегда.

— «Там» — это у людей со звёзд? — уточнила Нейтири.

— Yes. Дома. — Грейс произнесла это слово — «home» — с какой-то особенной интонацией, которую Нейтири не смогла разгадать. Не тоска. Не радость. Что-то среднее.

— Какая правда? — спросила Нейтири. — Здесь?

Грейс задумалась. Она смотрела на свои руки, на образцы, на лес за площадкой — и было видно, что она ищет слова не для того, чтобы объяснить Нейтири, а для того, чтобы объяснить самой себе.

— Эйва, — сказала она наконец. — Она — правда. Настоящая. Живая. Не идея, не теория, не прибор, который можно измерить. Она есть. Мы... — она покачала головой, явно frustrated от недостатка слов. — Мы, люди со звёзд, много думаем, что знаем. Что мы всё поняли. Что мы умные. А потом приходим сюда — и оказывается, что мы не знаем почти ничего.

Нейтири слушала. И думала. Эта женщина — взрослая, учёная, из мира, который построил железных птиц и ящики для сознания, — говорила вещи, которые Нейтири слышала от Нгуро и от матери. О том, что умные знают, что они не знают.

— Нгуро говорит, — сказала она, — что по-настоящему умные люди — это те, кто знают, чего они не знают. И чем больше человек знает, тем больше он понимает, сколько ещё не знает. Ты, получается, очень умная.

— I'm trying, — сказала Грейс с лёгкой, усталой улыбкой. — Some days more successfully than others. В некоторые дни получается лучше, в некоторые — хуже.

— Сегодня успешно.

— Спроси меня завтра. — Грейс взяла свою трубку, которая лежала рядом на камне, и наконец затянулась. Дым поднялся в воздух синеватой струйкой. — Ask me again tomorrow.

— «Ask me again» — «спроси снова»?

— Yes. Спроси снова завтра.

— Хорошо. — Нейтири кивнула и тут же, не давая себе передумать, спросила: — А что ты изучаешь сейчас? Вот это, — она показала на образец в руках Грейс, — что это?

Грейс посмотрела на образец — маленький кусочек корня, сине-зелёный, с характерными биолюминесцентными прожилками.

— This plant, — сказала она, — растёт только возле neural network. Только там, где Эйва... dense.

— Плотная? — перевела Нейтири.

— Yes. Dense — плотная, много. — Грейс сделала жест, сводя ладони вместе. — Там, где много connections. Где много деревьев talking. Разговаривающих.

— Они разговаривают везде, — сказала Нейтири. — Не только где плотно. Просто где плотно — там громче.

— Yes, but... — Грейс потёрла лоб. — Here is more. Больше разговоров. Больше информации. Как... как тихий лес и громкий лес. Разница есть.

— Ты слышишь разницу?

— Instruments do. — Грейс кивнула на свой прибор, который лежал на камне. — Я могу её измерить. Приборы показывают электрическую активность. Пики. Волны. Я вижу их на экране.

— А я слышу, — сказала Нейтири просто.

Грейс замерла. Её рука с трубкой остановилась на полпути ко рту.

— What do you mean?

— Слышу. — Нейтири прикоснулась к своему уху. — Не ушами. — Потом — к груди, к тому месту, где, по ощущениям, жило её восприятие Эйвы. — Вот здесь. Когда я иду по лесу и прихожу в место, где Эйва плотная, — я это чувствую. Как будто воздуха больше. Как будто вода гуще. Как будто кто-то тихо-тихо поёт, и песня становится громче.

Грейс смотрела на неё с тем выражением, которое Нейтири к этому времени уже хорошо знала и которое она про себя называла «научный интерес плюс личное потрясение»: глаза чуть расширены, брови чуть приподняты, дыхание замедляется.

— Can you... — она подбирала слова. — Ты можешь показать мне? Место, где... больше? Где плотнее?

Нейтири подумала. Это был не простой вопрос. Места силы — так их называли На'ви — были не просто точками на карте. Они были священны. Не в смысле «туда нельзя ходить», а в смысле «туда ходят с уважением». Привести туда чужака — даже учёного, даже с хорошими намерениями — это было решение, которое она не могла принять одна.

— Завтра, — сказала она наконец. — Если мама разрешит.

— Your mother — Мо'ат? — уточнила Грейс.

— Да.

— She's the tsahik, — сказала Грейс. Не спросила — констатировала. — The spiritual leader.

— Да. Тсахик. Она слышит Эйву лучше всех. Лучше меня. — Нейтири помолчала. — Пока.

Грейс уставилась на неё.

— «Пока»? — повторила она.

Нейтири не стала отводить взгляд. Она сказала это сознательно — не чтобы похвастаться, а потому что это была правда. Она чувствовала, что её связь с Эйвой растёт с каждым месяцем. Мать говорила, что это продолжится. Что когда-нибудь она, возможно, будет слышать Эйву так же ясно, как слышит сейчас человеческую речь. Или даже яснее.

— Мама говорит, — сказала она, — что у меня хороший слух. К Эйве. Что с возрастом он станет ещё лучше. Что я... могу стать очень сильной. Если буду учиться.

— And you want that? И ты хочешь этого?

— Да. Я хочу слышать всё. Всегда. — Нейтири посмотрела на лес за площадкой, на светящиеся нити на стволах, на медленно плывущие в воздухе семена Древа Душ. — Каждое дерево. Каждого зверя. Каждую связь. Они все говорят. Просто большинство не слушает. Или слушает, но не слышит.

Грейс долго молчала. Она смотрела на девочку перед собой — семилетнюю, босую, с растрёпанными косами и прямым взглядом, — и что-то в её лице менялось. Как будто она заново увидела то, на что смотрела уже полтора месяца.

— Нейтири, — сказала она наконец. — Можно... Can I... изучать тебя? Как я изучаю растения?

Нейтири уставилась на неё. Этого она не ожидала.

— Меня?

— The way you sense Эйва. The connection. Как ты её чувствуешь. — Грейс говорила быстро, сбивчиво, явно волнуясь. — It's... я никогда не видела такого. Ни у одного ребёнка. Я работала с На'ви до этого — не здесь, в других местах. Я видела много детей. Никто не чувствует Эйву так, как ты.

— Сильванин тоже слышит хорошо, — заметила Нейтири.

— Yes. But differently. She hears... — Грейс поискала слово, — тихо. Deep and quiet. Глубоко и тихо. А ты слышишь... — она покачала головой, не в силах подобрать аналог. — Loud and clear. Громко и ясно. Как будто Эйва не шепчет тебе, а говорит. В полный голос. Это... с научной точки зрения это очень интересно.

Нейтири думала. Ей не очень нравилась идея быть «изучаемой» — это звучало как-то... как будто она была образцом. Как тот папоротник на листе.

— Что значит «изучать»? — спросила она насторожённо. — Как образцы?

— No! — Грейс почти испугалась, что её неправильно поняли. Она даже вскинула руки в жесте отрицания. — No, no. Not like that. Не как образцы. Как... как разговоры. Talking. Asking questions. Watching how you interact with the forest. Наблюдать, как ты общаешься с лесом. Просто... задавать вопросы. И слушать ответы.

— Разговоры? — уточнила Нейтири. Её настороженность немного спала.

— Yes. Только разговоры. Nothing invasive. Ничего такого, что тебе бы не понравилось.

Нейтири наклонила голову, обдумывая это.

— Ты и сейчас задаёшь вопросы, — заметила она. — Каждый день. После уроков. Ты спрашиваешь — я отвечаю. Это и есть «изучать»?

Грейс открыла рот. Закрыла. В её глазах мелькнуло то самое выражение, которое Нейтири уже видела сегодня — когда её поймали на её же собственной логике.

— This is also, — сказала она, — a surprisingly valid point.

— Ты говоришь это второй раз за сегодня. — Нейтири чуть улыбнулась. — «Surprisingly» — это «неожиданно»?

— Yes.

— Почему неожиданно? Ты ожидаешь чего о плохого?

— No, I...

— Или от На'ви вообще?

Долгая пауза. Грейс смотрела на неё, и в её глазах что-то происходило — какая-то внутренняя борьба, которую Нейтири не могла до конца прочитать.

— Neither, — сказала она наконец. — I think I just need to... stop being surprised. Перестать удивляться. Просто принимать как факт. — Она взяла свой прямоугольник и что-то быстро записала, бормоча себе под нос: — Note to self: stop being surprised when children make better arguments than you do.

— Ты опять пишешь себе?

— Yes. Чтобы не забыть. У меня плохая память на важные вещи.

— Это странно, — заметила Нейтири. — Обычно люди забывают неважное. А важное помнят.

— Я — наоборот. Важное забываю. Неважное помню. Приходится записывать.

Нейтири обдумала это.

— Это, наверное, трудно, — сказала она. — Жить с памятью, которая работает наоборот.

— Иногда — да. — Грейс пожала плечами. — Но у меня есть прибор. Он помнит за меня.

— Как Эйва, — сказала Нейтири. — Только маленькая.

Грейс замерла. А потом — медленно, как будто пробуя мысль на вкус, — кивнула:

— Да. Как Эйва. Только маленькая. И не такая мудрая.

Часть шестая: То, что говорит Мо'ат

Вечером того же дня Нейтири рассказала матери о разговоре с Грейс. Она пришла в их камеру, когда Мо'ат, по своему обыкновению, сидела у маленького очага и перебирала травы — её вечерний ритуал, её способ успокоить мысли после долгого дня. Запах сушёных стеблей и горьковатый дымок от тлеющих углей создавали ту особую, уютную атмосферу, в которой Нейтири всегда легче всего говорилось.

Она села рядом — на свою обычную подстилку из мягкой шкуры, поджала ноги и рассказала всё. Без утайки. Про разговор о том, где Эйва плотнее. Про просьбу Грейс «изучать» её. Про то, что она ответила — «если мама разрешит».

Мо'ат слушала, не перебивая. Её руки продолжали перебирать травы — отделять стебли от листьев, откладывать годные в одну сторону, порченые — в другую. Это был её способ слушать: не глядя на говорящего, но внимая каждому слову. Нейтири знала это. Она не ждала, что мать бросит свои травы и уставится на неё. Она ждала, что мать подумает.

Когда Нейтири закончила, в камере повисла тишина — такая, в которой слышно было, как потрескивают угли и как далеко внизу, у центрального костра, кто-то поёт вечернюю песню.

— Она хочет изучать тебя, — сказала Мо'ат наконец. Это был не вопрос.

— Как растения. Но разговорами. Не как образец — просто задавать вопросы. Я специально спросила.

— Она сказала правду — что разговорами?

— Я думаю — да. — Нейтири помолчала, вспоминая выражение лица Грейс в тот момент. — У неё лицо становится такое... открытое. Когда она говорит правду. И она испугалась, когда я спросила про образцы. Настоящим испугом. Не притворным.

Мо'ат отложила пучок травы и наконец повернулась к дочери.

— Ты ей веришь?

Это был вопрос, который Нейтири ждала. Она думала о нём всю дорогу от школы до камеры.

— Я... — она запнулась, подбирая слова, — я думаю, что она сама верит в то, что говорит. Что она честна с собой. Это не всегда одно и то же, что «правда есть». Можно верить в неправду и быть честным. Но это лучше, чем знать, что лжёшь.

Мо'ат смотрела на неё долго. Очень долго. В полутьме камеры её лицо было трудно читать — тени от огня плясали на нём, делая выражение постоянно меняющимся. Но Нейтири знала этот взгляд. Так мать смотрела на неё, когда она говорила или делала что-то, что удивляло её, — а удивить Мо'ат было трудно.

— Ты думаешь, как тсахик, — сказала она наконец.

— Я думаю, как Нейтири, — ответила Нейтири.

— Это одно и то же.

— Ты так думаешь.

— Я знаю, — сказала Мо'ат. И в её голосе не было сомнения. Только спокойная, глубокая уверенность.

Нейтири помолчала. Потом спросила — вопрос, который крутился у неё в голове весь день:

— Мама, Грейс — она хорошая?

Мо'ат снова взялась за травы. Её пальцы — длинные, ловкие, привыкшие к этой работе за десятилетия — начали перебирать стебли, отделяя листья.

— Этого я ещё не знаю, — сказала она честно. — Но она не плохая. Это уже что-то.

— Нгуро говорит то же самое.

— Нгуро редко ошибается в людях, — заметила Мо'ат. — Хотя иногда ошибается в растениях. — Уголок её губ чуть дрогнул в намёке на улыбку. — Однажды он принёс мне то, что считал редким лечебным корнем. Это был ядовитый плющ.

— Он отравился? — с интересом спросила Нейтири.

— Нет. Я успела объяснить разницу. Но он потом целую неделю жаловался, что растения «притворяются».

— Как можно притворяться растением?

— Никак. Но Нгуро нашёл способ быть обиженным на растения. Это его талант.

Нейтири засмеялась — тихо, чтобы не разбудить Сильванин, которая уже спала в своём углу камеры.

— Откуда ты знала, что это ядовитое? — спросила она, отсмеявшись.

— Запах. — Мо'ат кивнула на пучок травы в своих руках. — Вот это — лечебное. Понюхай.

Нейтири наклонилась и вдохнула. Запах был сложным: глубоким, чуть горьковатым, с оттенком чего-то сладкого и чего-то земляного одновременно. Он был знакомым — она чувствовала его сотни раз в камере матери.

— А ядовитое?

— Похоже. Почти такое же. Но верхняя нота — острая. Слишком острая. Как будто кто-то добавил лишнего.

— Как в музыке, — сказала Нейтири. — Когда нота правильная, но на полтона выше? Звучит почти так же, но режет слух.

Мо'ат посмотрела на неё.

— Именно, — сказала она. — Ты хорошая ученица.

— Я просто слушаю.

— Это и значит быть хорошей ученицей. — Мо'ат вернула пучок на место. — Завтра я принесу оба вида. Будешь учиться различать.

— В школе?

— Нет. Это — со мной. Школа Грейс — для другого.

Нейтири кивнула. Потом, помолчав, спросила:

— Мама, когда Грейс спросила, могу ли я показать ей место, где Эйва плотная — я сказала, что только если ты разрешишь. Ты разрешишь?

Мо'ат думала. На этот раз — дольше. Нейтири видела, как её пальцы замерли на стеблях, как она смотрит в огонь, как что-то взвешивает в уме.

— Я пойду с вами, — сказала она наконец. — Посмотрю.

— На Грейс?

— На всё. На неё. На тебя. На то, как вы взаимодействуете. На то, что она будет делать, когда увидит место силы. — Она помолчала. — Я хочу видеть, как она себя поведёт. Когда никто не будет ей указывать, что можно, а что нельзя. Когда она будет просто... собой.

Нейтири поняла. Это была проверка. Не злая, не враждебная — просто проверка. Так проверяют новое оружие перед боем: не для того чтобы сломать, а чтобы понять, можно ли на него положиться.

— Ты ей не доверяешь? — спросила она.

— Я наблюдаю, — сказала Мо'ат. И Нейтири услышала в этих словах эхо своих собственных слов, сказанных Грейс сегодня утром.

Она засмеялась.

— Что смешного? — подняла бровь Мо'ат.

— Я говорила то же самое. Грейс. Сегодня. Слово в слово: «я наблюдаю». Она спросила, доверяю ли я ей, а я сказала — «наблюдаю ещё».

Мо'ат посмотрела на неё. И вдруг — неожиданно — улыбнулась. Не той сдержанной улыбкой, которую она позволяла себе при посторонних, а настоящей — широкой, открытой, с морщинками у глаз.

— Тогда, — сказала она, — мы с тобой наблюдаем вместе.

Часть седьмая: Конто, Лируэ и вопрос о птицах

На следующем уроке Конто пришёл с новостью.

Он всегда приходил с новостями. Это была его суперспособность. Конто воспринимал мир как непрерывный поток информации, которую нужно было немедленно кому-то сообщить, иначе она, по его собственному выражению, «испортится, как перезрелый плод». Он собирал новости везде: у костра, на охоте, в разговорах старших, которые думали, что дети не слушают, а дети — слушали всегда. И каждое утро он приходил в школу с новым запасом сведений, слухов и догадок, которые выкладывал перед Нейтири, как охотник выкладывает добычу у костра.

Сегодня он был особенно возбуждён. Он буквально подпрыгивал на своём камне, дожидаясь, когда Нейтири сядет рядом, и начал говорить ещё до того, как она полностью устроилась.

— Акту видел ещё одного аватара! — выпалил он шёпотом, наклоняясь к ней так близко, что его растрёпанные косы задели её плечо.

— Ещё одного? — Нейтири нахмурилась. — Где?

— У восточной тропы! Недалеко отсюда. — Конто говорил быстро, проглатывая слова, как всегда, когда волновался. — Мужчина. Молодой, говорят. У него был прибор — похожий на те, — он кивнул на прямоугольники Грейс, которые та раскладывала на каменном столе, — только другой. Большой. Тяжёлый. И он тыкал им в землю.

— В землю? — Нейтири вспомнила слова Теаку, сказанные тем вечером у костра, много недель назад: «Они ищут что-то в земле. У них есть приборы, которые видят сквозь почву». И слова Нгуро: «Не все люди со звёзд одинаковы. Есть те, кто ищет камень». — Тыкал в землю — как?

— Ну... — Конто сделал жест, как будто втыкает копьё. — Втыкал. В землю. И смотрел на экран.

— Акту сам это видел?

— Да. Он был в разведке с Теаром. Они следили за ним из кустов. Он их не заметил.

Нейтири переварила это. Ещё один аватар. Не Грейс. Мужчина. С прибором, который тыкают в землю. Это звучало... не как учёный. Это звучало как кто-то, кто ищет то самое, о чём говорили разведчики.

— Где именно? — спросила она. — Конто, это важно. Где именно у восточной тропы?

— У старого русла ручья. Там, где большие папоротники. Акту сказал — он был один, но рядом был вертолёт. Железная птица. Стояла на поляне.

— Вождь уже знает?

— Да. — Конто кивнул. — Акту доложил сразу, как вернулся. Эйтукан послал ещё людей — следить. Они наблюдают за ним.

— Он из той же группы, что и Грейс? — спросила Нейтири.

— Не знаю. — Конто развёл руками. — Акту не спросил.

— Акту никогда не спрашивает нужное, — заметила Сильванин, которая сидела с другой стороны и, как всегда, всё слышала, хотя делала вид, что погружена в разглядывание своих бусин.

— Он спрашивает много, — возразил Конто.

— Много и нужное — разные вещи, — сказала Сильванин, не поднимая головы.

— Это снова «разные вещи»? — простонал Конто. — У вас в семье всё — «разные вещи»!

— Потому что всё и есть — разные вещи, — хором сказали Нейтири и Сильванин. И переглянулись.

Конто посмотрел на одну, потом на другую. Потом поднял руки в жесте капитуляции.

— Это нечестно. Вы сговорились.

— Мы сёстры, — сказала Нейтири. — Это не сговор. Это совпадение.

— Частое совпадение.

— Часто совпадает то, что правда, — сказала Сильванин.

Конто открыл рот, закрыл его и решил, что тема исчерпана.

--

Тем временем Грейс начинала урок. Сегодня она принесла что-то новое — несколько ярких перьев разных птиц, которые аккуратно разложила перед детьми на одном из каменных столов. Перья были разными: длинные и короткие, яркие и тусклые, с широкими опахалами и узкие, как лезвия ножей.

— Today, — объявила она, — birds. Птицы.

— Птицы, — автоматически перевела Нейтири, пробуя слово на вкус.

— Птицы, — подтвердила Грейс с кивком. — Вы можете... — она сделала жест, как будто опознаёт кого-то в толпе, — ...сказать, чьи перья? Кому они принадлежат?

Дети склонились над перьями. Конто схватил первое попавшееся — длинное, сине-зелёное, с тёмной полосой у основания — и начал вертеть его в пальцах.

Нейтири взяла другое — такое же длинное, но с более ярко выраженной тёмной полосой. Перо было плотным, с сильным, упругим стержнем, который гнулся, но не ломался. Края опахала были чуть потрёпаны — значит, птица, которой оно принадлежало, много летала.

— Икран, — сказала она уверенно. — Лесной икран, не горный. Горные крупнее и перья у них темнее. Этот — молодой. У взрослого полоса у основания темнее, почти чёрная. А здесь — тёмно-серая. И края потрёпаны — значит, он много летал, но перо ещё не сменил. Молодой.

Грейс быстро записала что-то в своём прямоугольнике. Потом подняла глаза.

— Good. Very good. How do you know «молодой»?

— Полоса у основания. — Нейтири показала на перо. — У молодых икранов она светлее. Пигмент ещё не накопился полностью. Как у людей — дети светлее взрослых. Со временем темнеет. Ещё стержень более гибкий — у старых икранов перья жёстче.

— Fascinating, — сказала Грейс негромко — себе, как всегда. А потом, спохватившись, что говорит сама с собой, повторила громче: — This is very good, Neytiri. — И добавила, показывая второе перо, короткое, пушистое, почти белое с серым отливом: — And this?

Конто потянулся первым — он вообще любил быть первым, даже когда не был уверен в ответе.

— Это ночная птица! — выпалил он. — Которая живёт в нижнем ярусе. Маленькая, с большими глазами. Мы называем её... — он запнулся, пытаясь перевести, — ...«та, что поёт в темноте». Я не знаю, как это на вашем языке.

— Night bird? — предположила Грейс. — Ночная птица?

— Да! — Конто просиял. — Буквально так и называем. Ночная птица. Потому что она поёт ночью.

— You call it what it is, — сказала Грейс с улыбкой. — Называете её тем, что она есть. Это очень... практично.

— А вы — нет? — спросила Нейтири, которая всё ещё держала перо икрана.

— Sometimes we do. Иногда — да. Sometimes we... complicate. Усложняем. — Грейс взяла следующее перо — маленькое, красноватое, с белыми крапинками. — У нас есть птица, которая называется «robin». Это имя. Старое имя. Оно ничего не говорит о птице. Не описывает её.

— Зачем называть птицу именем, которое её не описывает? — удивилась Нейтири. — Как тогда понять, что это за птица, если ты её не видишь?

— History. Tradition. История и традиция. Имя дали давно, и оно осталось. Никто уже не помнит, почему «robin». Просто так принято.

Нейтири подумала над этим.

— У нас тоже есть такое, — сказала она наконец. — Некоторые растения. Старые растения, которые уже почти не встречаются. У них есть имена, которые никто не может объяснить. Мама говорит — имя дал кто-то очень давно, и имя осталось, а человек ушёл к Эйве. Теперь имя — просто звук. Но мы его помним.

— Names outlive their reasons, — сказала Грейс тихо, почти про себя. — Имена переживают свои причины. Это очень... по-человечески.

— Это грустно? — спросила Нейтири. — Что имена остаются, а люди — нет?

Грейс задумалась. Она вертела в пальцах красноватое пёрышко, и её взгляд был где-то далеко.

— Или beautiful, — сказала она наконец. — Или красиво. Depends.

— «Depends» — это «зависит»? — уточнила Нейтири.

— Yes. Очень полезное слово. Я пользуюсь им постоянно.

— Я тоже. Нгуро говорит — это слово умных людей. Потому что только глупый всегда уверен, что знает ответ. Умный говорит «зависит» — и ждёт контекста.

— Your Нгуро, — сказала Грейс, качая головой с той смесью восхищения и усталости, которая появлялась у неё каждый раз, когда она слышала очередную мудрость старого На'ви, — should write a book. Ему нужно написать книгу.

— Что такое «book»?

— Книга. — Грейс взяла свой прямоугольник, открыла его и показала изображение — множество тонких листов, испещрённых ровными рядами символов. — Много слов. Записаны. Можно читать. Даже когда человека, который их написал, уже нет.

Нейтири смотрела на изображение. Белые листы. Чёрные знаки. Ровные, как следы на песке, но застывшие навсегда.

— Как память, — сказала она наконец. — Только снаружи, а не внутри.

— Exactly. — Грейс опустила прямоугольник. — Именно так.

— У нас Эйва, — сказала Нейтири. — Она помнит всё. Всех, кто когда-либо жил. Все их мысли, слова, песни. Всё это — в ней. Можно прийти к Древу Душ, присоединиться — и услышать. Не надо записывать снаружи.

Грейс смотрела на неё. И снова — то самое выражение. Как будто знакомый предмет повернули другой стороной — и он оказался трёхмерным, хотя раньше казался плоским.

— You're right, — сказала она тихо. — Ты права. Вам не нужно записывать. Я иногда забываю об этом.

— Почему забываешь?

— Because I'm used to... — Грейс покачала головой. — Мой мир записывает всё снаружи. На листах, в приборах, в машинах. Он привык хранить память снаружи, потому что внутри — не хранит. Или хранит плохо. И мы забываем записывать то, что внутри.

Нейтири думала об этом. Это была странная картина: мир, полный записей, но пустой внутри.

— Это грустно? — спросила она — тем же вопросом, что и о словах.

— Sometimes, — сказала Грейс. — Иногда. А sometimes it's just... different. Просто по-другому. Depends.

— Хорошее слово, — согласилась Нейтири. — Я буду пользоваться.

Часть восьмая: Напряжение

Напряжение накапливалось незаметно — как вода за плотиной. Не было одного большого события, одного объявления, одного момента, когда всё изменилось. Были мелочи. Разговоры взрослых, которые становились короче и тише, когда рядом оказывались дети. Взгляды, которыми обменивались охотники, возвращаясь с границ. То, как Эйтукан — всегда прямой, всегда спокойный — теперь держал спину чуть прямее, а говорил чуть короче. То, как Теар, молодой воин, приставленный к школе, теперь держал своё копьё не расслабленно, а с тем тихим, постоянным напряжением в руках, которое бывает перед большой охотой — когда знаешь, что зверь где-то рядом, но ещё не видишь его.

Нейтири замечала всё это. Она не могла не замечать — так были устроены её глаза и уши, её чутьё, которое она сама называла «внутренним слухом». Она видела, как напрягаются плечи отца, когда он говорит о «южной границе». Слышала, как разведчики, возвращаясь, докладывают не о зверях, а о «передвижениях машин». Чувствовала, как воздух в Дом-Древе становился плотнее — не физически, а как-то иначе, словно сама Эйва чуть напряглась, ожидая чего-то.

А потом, однажды утром, по дороге на урок, она увидела нечто. То, что заставило её остановиться и замереть на месте.

Над лесом, далеко — к югу, туда, где горизонт размывался в утренней дымке, — двигалось что-то. С такого расстояния оно казалось маленьким, едва заметным — как точка, как случайное пятнышко на фоне неба. Но двигалось оно неправильно. Не как птица. Птицы летят неровно: то взмахнут крыльями, то спланируют, то сменят направление, следуя за порывом ветра или за добычей. А эта точка двигалась ровно. Слишком ровно. Как будто кто-то прочертил в небе прямую линию и сказал: «Лети отсюда сюда, без колебаний».

Железная птица. Маленькая — разведывательная, как Нейтири узнает позже, когда станет старше и научится различать их типы по звуку и силуэту. Но она была ближе, чем раньше. Гораздо ближе. Нейтири видела такие же раньше — но далеко, у самого горизонта, как тени на границе мира. Эта была внутри их территории. Она летела низко, над самыми кронами, и её тень скользила по листве, как чёрное пятно.

Нейтири остановилась и смотрела, пока железная птица не скрылась за кронами. Её сердце билось быстрее обычного. Не от страха — или не только от страха. От узнавания. Она уже видела это. У Древа Душ. В своём видении. Железные птицы, летящие над лесом. И лес, который потом горел.

— Нейтири! — голос Лируэ вывел её из оцепенения. — Ты идёшь? Мы опоздаем!

— Иду, — сказала Нейтири. И пошла.

Но что-то осталось. То ощущение из видения — предзнание, которое она носила в себе с пяти лет. Не страх — страх был бы проще, чище, его можно было бы побороть или хотя бы назвать по имени. А это было что-то более сложное. Понимание. Медленное, неотвратимое понимание того, что два мира, которые сейчас существуют рядом — мир Оматикайя и мир людей со звёзд, — движутся навстречу друг другу. Не как друзья, которые хотят обняться. Как два зверя на одной тропе.

Медленно. Но неотвратимо.

--

На уроке в тот день Грейс была сосредоточена — больше обычного. Она не шутила, не смеялась, не делала своих обычных отступлений в ботанику, когда она забывала об уроке и начинала рассказывать о каком-нибудь растении с горящими глазами. Сегодня она была деловита. Собрана. Как воин перед боем.

Она принесла карту. Большую, подробную, нарисованную на гибком материале, который можно было свернуть в трубку. Она разложила её на каменном столе, придавив углы камнями, и дети склонились над ней.

Это была карта их мира. Пандора. Лес, реки, горы — всё было узнаваемо, но одновременно странно в этом плоском, схематичном изображении. Вот извилистая линия — это Большая река, которая текла к югу от Дом-Древа. Вот тёмно-зелёное пятно — Лес Предков. Вот значок, обозначающий их дом — маленький схематичный рисунок дерева.

— This, — сказала Грейс, указывая на этот значок, — is where we are. Здесь.

— Дом-Древо, — сказал Конто.

— Yes. А это... — она провела пальцем к южной части карты, где были нарисованы какие-то квадраты и прямоугольники, чуждые органическому ландшафту, — это база. Где работают люди со звёзд. Companies. Компании.

— Компании — это люди, которые ищут камень? — спросила Нейтири. Она задала этот вопрос ровно, спокойно, но внутри у неё всё сжалось.

— ...Some of them, yes. Некоторые из них.

— Они ближе, чем раньше, — сказала Нейтири. — Сегодня утром я видела железную птицу. К югу. Ближе, чем в прошлом месяце.

Грейс замерла. Её палец, которым она водила по карте, остановился.

— You saw it? — спросила она. — Ты видела?

— Да. Маленькая. Летела низко. Над самыми кронами. — Нейтири смотрела на Грейс прямо. — Она была над нашей территорией, Грейс. Не на границе. Внутри.

В классе повисла тишина. Даже Конто, который обычно вставлял свои комментарии при любой возможности, замолчал.

Грейс смотрела на карту. Что-то в её лице изменилось — та самая микроскопическая смена ритма биолюминесценции, которую Нейтири научилась читать. «Плохой день».

— Greyss, — сказала Нейтири тихо. — Ты знала?

Грейс не ответила сразу. Она смотрела на карту, но её взгляд был где-то далеко — может быть, в её лаборатории, может быть, в разговорах с теми, кто принимает решения.

— I know they're moving south, — сказала она наконец. — Я знаю, что они двигаются на юг. Расширяются. — I don't know exactly where or when. Я не знаю точно, куда и когда.

— Тебе говорят?

— ...Not always. — Грейс подняла глаза и встретилась взглядом с Нейтири. — I'm a scientist. Учёный. Не... decision maker. Не тот, кто решает. Я изучаю растения, связи, экосистемы. Я не сижу в кабинетах, где принимают решения.

— Но ты работаешь на них. — Это сказала Сильванин. Тихо, без обвинения, просто констатируя факт.

Грейс перевела взгляд на неё. И вздохнула — глубоко, как вздыхают люди, которые устали оправдываться за то, в чём не виноваты.

— Yes, — сказала она. — Я работаю на них. Но я не всегда знаю, что они делают. Они не всегда мне говорят. Иногда я узнаю... после.

— Тот, кто изучает, — сказала Нейтири медленно, — говорит тому, кто решает. Так?

— ...Ideally, yes. В идеале — да.

— «В идеале», — повторила Нейтири. — Это значит «как должно быть, но не всегда»?

Долгая, очень долгая пауза. Грейс смотрела на неё, и в её глазах была та самая честность, которую Нейтири видела в ней с первого дня. Честность человека, который не умеет врать — или не хочет.

— Yes, — сказала она наконец. — Exactly that.

Нейтири смотрела на неё — на эту женщину в синем теле, которая курила странную трубку и записывала свои мысли в плоский прямоугольник, которая приходила раньше всех и уходила позже всех, которая смотрела на папоротник так же, как Нгуро смотрел на следы. И задала вопрос, который был самым важным из всех, что она когда-либо задавала:

— Грейс. Если они придут сюда — к нашему дому — ты нам скажешь?

Тишина. Такая глубокая, что было слышно, как ветер шелестит листьями над головой.

— I will try, — сказала Грейс.

— «Try» — это «попробую»?

— Yes.

— «Попробую» — это не «да».

— No, — согласилась Грейс. — It's not.

Нейтири помолчала. Потом кивнула — медленно, обдуманно.

— Но лучше, чем «нет».

— Yes. — Грейс выдохнула, и было видно, как напряжение уходит из её плеч. — Much better than no.

— Хорошо. — Нейтири выпрямилась. — «Попробую» — я принимаю. Но помни: от «попробую» до «сделаю» — один шаг. И мы будем ждать этого шага.

Грейс долго смотрела на неё. А потом — медленно, почти торжественно — кивнула.

— Я запомню, — сказала она. — Я обещаю.

Часть девятая: Слово «Home»

После последнего урока — в тот самый день, когда Грейс сказала «try», — Нейтири, как всегда, задержалась.

Это была уже не привычка — это был ритуал. Остальные дети разбегались сразу после урока: Конто — на тренировку по стрельбе, Лируэ и Тая — помогать по хозяйству, Акту — распространять новости (Нейтири была уверена, что к вечеру весь клан будет знать о разговоре про железную птицу, приукрашенном и дополненном). Сильванин иногда оставалась, но сегодня её позвала Мо'ат — нужно было помочь с каким-то сложным составом. Нгуро, по своему обыкновению, ушёл, сказав что-то про «старые кости, которым нужен отдых», хотя Нейтири видела, что он пошёл не домой, а в сторону леса — наверное, проверять свои силки.

Они остались вдвоём: Грейс и Нейтири. Солнце клонилось к закату, окрашивая всё в золотистые и лиловые тона. Биолюминесцентные нити на стенах Дом-Древа начинали светиться ярче, готовясь к ночи. Где-то далеко, в лесу, запела первая ночная птица — та самая, чьё перо они сегодня рассматривали.

Грейс сворачивала карту — аккуратно, не спеша, разглаживая складки. Её движения были медленными, задумчивыми. Нейтири сидела на своём обычном камне и смотрела на неё. Она уже знала эту женщину достаточно хорошо, чтобы понимать: когда Грейс сворачивает карту так медленно — она о чём-то думает. И это «что-то» — не из весёлых.

— Greyss.

— Hm. — Грейс не подняла голову.

— «Home». Что это значит?

На этот раз Грейс подняла голову. Вопрос явно застал её врасплох.

— Home? — переспросила она. — Дом.

— «Дом» как Дом-Древо? — уточнила Нейтири. — Или как что-то другое?

— Both. — Грейс наконец перестала сворачивать карту и полностью повернулась к Нейтири. — «Home» — это и место, где ты живёшь, и... другое. Это сложное слово.

— Почему сложное?

— Потому что «home» — это не всегда место. — Грейс говорила медленно, подбирая слова, и было видно, что она не просто отвечает на вопрос ребёнка — она объясняет что-то самой себе. — Иногда это — люди. Иногда — чувство. Иногда — то, что ты ищешь, а не то, что у тебя уже есть.

Нейтири задумалась. Она вспомнила, как сама чувствовала себя в лесу — там, где Эйва была плотнее всего. Это было чувство... дома? Да. Но не дома в смысле Дом-Древа. А дома в смысле — «здесь я на своём месте, здесь я часть чего-то большего».

— А для тебя, — спросила она, — home — это где?

Долгая пауза. Грейс смотрела на лес за площадкой — на синеву, которая сгущалась с приближением ночи, на биолюминесцентные нити, которые становились всё ярче, на медленно плывущие в воздухе семена Древа Душ.

— I'm still figuring that out, — сказала она наконец. — Всё ещё разбираюсь.

— «Figuring out» — это как «решать задачку»?

— Yes. — Грейс слабо улыбнулась. — Именно. Решаю задачку. Где мой дом.

Нейтири помолчала. Потом спросила — тихо, но прямо:

— Пандора — может быть home?

Грейс перевела взгляд на неё. Их глаза встретились — янтарные с янтарными. И впервые за всё время их знакомства Нейтири увидела в глазах этой женщины не научный интерес, не усталость, не решимость — а что-то другое. Более хрупкое. Надежду.

— Maybe, — сказала Грейс. — I think... maybe yes. Может быть, да.

Нейтири кивнула — как будто это всё решало.

— Хорошо. Тогда ты — немного наша.

— «Немного»? — Грейс приподняла бровь, и в её голосе послышалась та самая, знакомая нота — смесь удивления и веселья.

— Наблюдаю ещё, — сказала Нейтири, и её губы дрогнули в лёгкой улыбке. — Но пока — немного наша.

Она встала. Отряхнула мох с коленей. И пошла к выходу с площадки.

— Нейтири! — окликнула её Грейс.

Нейтири обернулась.

— Спасибо, — сказала Грейс. — За «немного наша». Это... много значит.

Нейтири посмотрела на неё. На женщину в синем теле. На учёную. На чужака, который становился чуть менее чужим с каждым днём.

— Не за что, — сказала она. — Завтра — снова урок?

— Да. Завтра — снова урок.

— Хорошо. Тогда до завтра, Грейс Огустин.

— До завтра, Нейтири.

Нейтири ушла. Грейс смотрела ей вслед — маленькой фигурке, которая легко, как по воздуху, шла по корню и исчезла в сгущающихся сумерках Дом-Древа.

Она посидела ещё немного, глядя на то место, где только что сидела девочка. Потом взяла свой прибор. Открыла заметки. Написала одну строчку. Подумала. Написала ещё.

--

Из дневника Грейс Огустин, Пандора, 2142 год:

«Семилетний ребёнок сегодня спросил меня, может ли Пандора быть домом.

Я сказала "maybe".

Это была неточность. Правильный ответ был: "Я не знаю, потому что до сих пор не знаю, что такое дом. Я думала, что знаю. Я была уверена, что дом — это Земля. Потом я пришла сюда — и всё перепуталось."

Она сказала: "Тогда ты немного наша".

Я записываю это не потому, что это научно значимо. Никакой научной ценности в этом нет. Это не данные. Это не наблюдение за флорой или фауной. Это не имеет отношения к моей работе.

Я записываю это, потому что это первый раз за три года на Пандоре, когда слово "наша" не казалось мне чужим. Когда кто-то произнёс его — и я почувствовала, что оно, возможно, может относиться и ко мне.

Продолжаю наблюдение.

— G.A.»

Эпилог: То, что говорит Нгуро

В тот вечер Нгуро сидел на своём любимом месте у западной стены — том самом, где он любил «греться», даже когда солнце давно село, а воздух стал прохладным. Нейтири нашла его там — она знала, где искать.

— Не спится? — спросил Нгуро, когда она села рядом.

— Думаю.

— О чём?

— О Грейс.

— Я так и понял. Ты всегда думаешь о Грейс в это время.

Нейтири помолчала.

— Нгуро, как ты думаешь — она хорошая?

Старый На'ви долго молчал. Он смотрел на звёзды — на те далёкие огоньки, откуда, по рассказам, прилетели люди со звёзд. Его лицо в темноте казалось высеченным из камня — спокойное, неподвижное, мудрое.

— Она честная, — сказал он наконец. — Это я знаю. Честная — не всегда то же самое, что хорошая. Но плохие люди редко бывают честными.

— Она сказала «попробую». Когда я спросила, скажет ли она нам, если люди со звёзд придут.

— «Попробую» — это хороший ответ. Лучше, чем «да», потому что «да» могло бы быть ложью. Она знает, что может не смочь. И она не стала этого скрывать.

— Ты думаешь, она сможет?

Нгуро повернулся к ней. В темноте его глаза блестели — старые, выцветшие, но всё ещё ясные.

— Я думаю, — сказал он, — что когда придёт время выбирать — она выберет правильно. Не потому что она На'ви. Потому что она — Грейс.

Нейтири обдумала это.

— Это хороший ответ, — сказала она наконец.

— Я старался.

— Получилось.

— Спасибо. — Нгуро помолчал. — А теперь иди спать. Завтра — снова урок.

Нейтири встала. Она уже пошла, когда Нгуро окликнул её — тихо, почти шёпотом:

— Нейтири.

— Что?

— То, что ты делаешь с ней — с Грейс — это важно. Ты строишь мост. Мосты строят не воины и не вожди. Мосты строят те, кто умеет слушать и говорить. Ты умеешь. Продолжай.

Нейтири посмотрела на него — на старого воина, который когда-то ловил её отца, когда тот падал с корней, который учил её читать следы и слышать лес, который никогда не говорил лишнего, но каждое его слово весило как камень.

— Я продолжу, — сказала она.

И пошла. А Нгуро остался сидеть под звёздами — старый, мудрый, знающий, что мосты строят не для того, чтобы на них стоять, а для того, чтобы по ним идти.

Часть первая: Утро, которое начиналось нормально

Утро началось с паука.

Не того вида, который Нейтири находила интересным — не талиокана, «восьминогого наглеца», с которым у Тейки были свои отношения. Это был маленький паук-прыгун, которых На'ви называли сейтури — «маленький испуг» — за их привычку сидеть совершенно неподвижно, а потом внезапно прыгать на расстояние, в двадцать раз превышающее их собственный размер. Прыгуны были безвредны, они питались мелкими насекомыми и вели жизнь, посвящённую прятанью и внезапности, и большинство жителей Дом-Древа относилось к ним с тем равнодушием, которое бывает к соседям, не причиняющим серьёзных неудобств.

Нейтири проснулась оттого, что этот конкретный сейтури прыгнул ей прямо на нос.

Реакция была немедленной, непроизвольной и, по словам Сильванин, разбудившей половину Дом-Древа.

— Ты кричала, — сообщила Сильванин, сидя на своей подстилке с видом человека, которого несправедливо лишили последнего часа сна.

— Я не кричала, — сказала Нейтири, всё ещё сидя прямо, с сердцем, бьющимся значительно быстрее нормы.

— Ты кричала так, — сказала Сильванин, — что птицы с южного корня снялись все одновременно.

— Это было... восклицание.

— Громкое.

— Неожиданная ситуация.

— Это был паук размером с твой большой палец.

— Он прыгнул мне на нос, Сильванин. На нос. Я сплю, и вдруг — на нос. Это не ситуация, требующая спокойствия. Это ситуация, требующая немедленного звука.

Сильванин посмотрела на паука, который теперь сидел на корне у стены и, судя по всему, был совершенно доволен произведённым эффектом.

— Он маленький, — повторила Сильванин.

— Он был неожиданным.

— «Маленький» и «неожиданный» — разные вещи.

— Вот именно! — сказала Нейтири. — Маленький — это характеристика размера. Неожиданный — это характеристика события. Он был маленьким и неожиданным одновременно, и второе важнее первого, когда ты спишь.

Сильванин смотрела на неё с тем выражением, которое было у неё, когда аргумент был технически верным, но сама ситуация всё равно выглядела абсурдно.

— Ладно, — сказала она наконец. — Иди умойся. Нгуро уже ждёт.

— Нгуро всегда ждёт. Он просыпается раньше рассвета.

— Он говорит, что в его возрасте спать долго — расточительство.

— Это его цитата?

— Дословно.

— Нгуро, — сказала Нейтири, поднимаясь с подстилки и потягиваясь с тем хрустом, который всегда сопровождал её утра — хрустели плечи, хрустела шея, однажды что-то хрустнуло в колене так выразительно, что Тейка пришла проверить, — живёт так, как будто времени осталось немного, но намерен использовать его максимально.

— Это мудро.

— Это утомительно для тех, кто рядом.

— Нейтири.

— Что?

— Умойся.

Сейтури на стене дёрнул передней лапкой — возможно, прощаясь. Нейтири посмотрела на него.

— Ты, — сказала она, — сегодня испортил мне утро.

Паук прыгнул — не на неё, на потолок — и исчез.

— Хорошо, — сказала Нейтири. — Значит, всё.

--

Нгуро действительно ждал — у нижних корней, там, где они с Нейтири обычно начинали утренние занятия. Утренние занятия с Нгуро были отдельной категорией событий, отличавшейся от школы Грейс примерно так же, как охота отличается от рассказа об охоте. Грейс учила через объяснение. Нгуро учил через то, что Нейтири называла «брось в воду и смотри, поплывёт ли».

Сегодня он сидел на корне и смотрел на юг.

Это само по себе было наблюдением — Нгуро всегда смотрел туда, где происходило что-то интересное. И если он смотрел на юг с тем выражением, которое бывает у охотника, замечающего след незнакомого зверя, — значит, на юге что-то происходило.

— Нгуро, — сказала Нейтири, подходя.

— А, — сказал он, не поворачиваясь. — Это ты кричала.

— Это было восклицание.

— Конечно. — Он наконец повернулся. — Паук?

— Откуда ты знаешь?

— В сезон сухих месяцев сейтури ищут влажные места. Твоя камера у восточной стены — там конденсат по утрам. — Он пожал плечами. — Логично.

— Ты мог предупредить.

— Я не знал, на чей нос он прыгнет.

— Нгуро.

— Нейтири.

— Ты мог сказать — сейтури сезон.

— Мог, — согласился он совершенно без раскаяния. — Но тогда бы ты не узнала, что твоя реакция на внезапное — это крик. — Он поднял палец. — Это важная информация для охотника. В лесу нельзя кричать на неожиданное. Нужно другое.

— Что другое?

— Тихое и быстрое.

— Значит, паук был уроком?

— Паук был пауком. Урок — это твоя реакция.

Нейтири смотрела на него.

— Ты нарочно не предупреждал.

— Я не помещал паука тебе на нос.

— Ты знал, что это случится.

— Я предполагал вероятность. — Нгуро встал — с характерным звуком, который он сам описывал как «голос старых костей, протестующих против движения». — Это разные вещи.

— Всё разные вещи, — сказала Нейтири. — Всегда.

— Потому что это правда. — Он кивнул в сторону леса. — Пойдём. Сегодня я хочу показать тебе кое-что.

— Следы?

— Нет. Слушать.

— Что слушать?

— Вот это, — сказал Нгуро, — и узнаешь, когда придём.

Нейтири решила, что этот разговор закончен — Нгуро умел закрывать темы с той же эффективностью, с какой закрывает дверь человек, знающий, что за дверью холодно.

Они пошли в лес.

--

Лес в то утро был особенным.

Нейтири заметила это сразу — не умом, а той частью себя, которая после ритуала Первого Слушания никогда не молчала полностью. Что-то в фоновом гудении леса — том, которое она теперь всегда слышала чуть-чуть, как слышат работу собственного сердца — было другим. Не тревожным. Скорее... насторожённым. Как лес перед грозой, когда птицы ещё поют, но уже чуть тише, и ветер уже чуть иной.

Они шли минут двадцать — Нгуро впереди, Нейтири за ним, оба молча, потому что Нгуро был нави, понимавшим разницу между тишиной, нужной для разговора, и тишиной, нужной для слушания.

Остановились на небольшой поляне, где несколько геликорианов — спиральные башни розово-алого цвета, в этот час уже развернувшиеся навстречу свету — стояли кругом, как будто специально образуя зал со стенами из живых спиралей. Между ними тянулись нити утреннего тумана, зацепившегося за листья и не желавшего уходить.

— Вот здесь, — сказал Нгуро.

— Что здесь?

— Встань. Закрой глаза. Слушай.

Нейтири встала. Закрыла глаза.

Слушала.

Сначала — обычное: птицы, ветер в листьях, далёкий звук воды где-то в корнях. Запах сырости и чего-то цветочного от геликорианов. Под ногами — мягкость мха, и под мхом — едва ощутимая вибрация земли, всегда присутствующая там, где корни деревьев идут плотно.

Потом она услышала.

Не звук — скорее, отсутствие звука там, где он должен был быть. Птицы на юге молчали. Не все — именно те, которые живут в нижнем ярусе, которые первыми замечают всё большое, движущееся по земле или низко над ней. Те молчали.

— Южные птицы, — сказала Нейтири, не открывая глаз. — Они не поют.

— Да, — сказал Нгуро.

— Это давно?

— Полчаса примерно.

— Зверь?

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что зверь — птицы замолкают в точке и потом возвращаются. Как круги на воде — сначала тихо, потом снова шум. Это — не возвращаются.

Нейтири открыла глаза.

— Железные птицы.

— Вероятно, — сказал Нгуро. — Слишком далеко ещё, чтобы слышать самим. Но птицы чувствуют вибрацию — у машин она другая. Живое существо не вибрирует так ровно.

— Они над территорией Оматикайя?

— Близко. — Нгуро смотрел на юг — через лес, через кроны, туда, где было только небо. — Или пройдут мимо. Или не пройдут. — Он повернулся к ней. — Вот почему важно слушать птиц, а не только смотреть глазами. Глаза видят то, что есть. Птицы слышат то, что будет.

— Это поэзия или наблюдение?

— В мои годы, — сказал Нгуро, — разницы нет. Всё становится немного тем и другим.

Они стояли и слушали тишину южных птиц.

Потом птицы начали петь снова — постепенно, неуверенно, как оркестр после паузы, когда дирижёр ещё не поднял руку, но музыканты уже знают, что пора.

— Прошли мимо? — спросила Нейтири.

— Или остановились где-то. — Нгуро поднял свой лук, который всегда носил с собой, — осмотрел тетиву, поправил что-то в оперении одной из стрел, совершенно ненужным образом, просто потому что рукам нужно было занятие. — Сегодня вечером твой отец узнает. Разведчики смотрят.

— Ты тоже разведчик?

— Я старый охотник, который гуляет по лесу по утрам. — Нгуро убрал стрелу. — Это разные вещи.

— Нгуро.

— Что?

— Они ближе, чем месяц назад?

Он смотрел на неё — долго, тем взглядом, который у него бывал, когда он решал, сколько правды сказать.

— Да, — сказал он. Просто и без украшений, как говорят только тогда, когда украшения были бы ложью.

Нейтири кивнула.

Они пошли обратно — Нгуро впереди, Нейтири за ним, и птицы пели снова, и туман рассеивался, и лес делал вид, что ничего особенного не произошло. Это был его способ — продолжать быть лесом, что бы ни случалось. Может быть, самый честный способ из всех.

--

Часть вторая: Совет, который Нейтири не должна была слышать

Совет собрался в полдень.

Нейтири знала об этом потому, что за час до полудня Дом-Древо начало меняться — тонко, почти незаметно, но она уже умела это читать. Охотники стягивались к центральному залу небольшими группами, разговаривая вполголоса. Женщины уводили маленьких детей подальше — не потому что совет был опасен, а потому что дети на совете — это как сейтури на рабочем столе Тейки: не опасно, но создаёт лишнее.

Нейтири не относила себя к категории «маленькие дети».

Это было спорным с объективной точки зрения — ей было семь лет, что по меркам Оматикайя всё ещё было детством в полном смысле слова. Но семь лет — это не два и не пять, и она умела ходить по верхним корням, и говорила по-английски, и слышала Эйву, и один раз уже видела видение, которое могло бы стать пророчеством, и всё это, по её убеждению, создавало достаточно оснований для того, чтобы знать, что происходит.

Кроме того, у неё было преимущество, о котором взрослые иногда забывают: она была маленькой.

Маленькие дети — это часть пейзажа. Они сидят, они играют, они что-то делают своё, и взрослые в разговоре перестают их замечать примерно через пять минут. Это не злой умысел взрослых и не тупость — просто так устроено внимание: оно фокусируется на том, что движется и говорит, и перестаёт следить за тем, что тихо и неподвижно.

Нейтири умела быть тихой и неподвижной.

Охота научила.

Центральный зал Дом-Древа был огромным — он располагался в самом основании, там, где несколько главных корней расходились из единого ствола, образуя пространство примерно как большая пещера, только живая. Стены были корнями — они шли во всех направлениях, переплетались, уходили вверх и в стороны, и между ними оставались промежутки, через которые в зал проникал свет. По стенам — биолюминесцентные нити, сейчас в полдень почти не видимые, зато ночью превращавшие зал в подобие звёздного неба изнутри. Пол — плотный мох, настолько толстый, что шаги на нём не слышны.

В центре — огонь. Не большой ритуальный, а рабочий: небольшой, ровный, поддерживаемый специальными дровами, которые давали минимум дыма и максимум тепла. Вокруг огня — старейшины и воины, двадцать нави, сидящие кругом.

Нейтири нашла место у западной стены — там, где один из горизонтальных корней проходил достаточно низко, чтобы служить скамьёй, и достаточно далеко от огня, чтобы быть в тени, но достаточно близко, чтобы слышать.

Она сидела. Она была тихой. Она была неподвижной.

Никто не обратил на неё внимания.

Конто потом сказал бы, что это была блестящая стратегия. Сильванин потом сказала бы, что это было безответственно. Нгуро потом ничего не сказал бы — только посмотрел на неё тем взглядом, который означал: «Я бы сделал то же самое».

Эйтукан говорил первым.

Стоя — вожди Оматикайя на совете всегда стоят, это традиция, обозначающая готовность к действию, а не только к разговору. Он был огромен в свете огня — полосы на его коже поймали свет и казались живыми, как будто сама кожа двигалась. Голос у него был таким, каким бывает голос у человека, научившегося говорить так, чтобы его слышали не только уши.

— Сегодня утром, — говорил он, — разведчики зафиксировали три летающие машины RDA над восточной границей нашей территории. Они шли низко. Они использовали сканеры.

— Что ищут? — спросил Теаку.

— Мы знаем, что они всегда ищут.

— Унобтаниум.

— Его залежи под нашим лесом — мы знаем это. Они знают, что мы знаем. — Эйтукан помолчал — именно так, как умел только он: не потому что не знал, что сказать, а потому что слово должно было прийти из правильного места. — Вопрос не в том, что они ищут. Вопрос в том, когда они решат, что нашли достаточно.

— И что тогда?

— Тогда придут машины большие. Не летающие — ползающие. С зубьями, которые едят деревья.

Тишина в зале стала другой — не пустой, а полной. Полной тем, что никто не говорил, но все думали.

— Грейс Огустин, — сказал кто-то из воинов — Нейтири не видела кто, голос шёл от северной стены. — Она знает об этом?

— Она учёный, — сказал Эйтукан. — Не командир их машин.

— Но она говорит с теми, кто командует?

— Иногда. Не всегда её слышат. — Эйтукан сделал жест — сложный, обозначающий нечто вроде «между ними самими нет согласия». — Среди людей со звёзд нет единого голоса. Одни хотят учить и понимать. Другие хотят брать. Те, кто хотят брать, имеют больше машин.

— Значит, они сильнее.

— Пока — да.

— Что мы делаем?

— Пока — наблюдаем, — сказал Эйтукан. — Готовимся. — Он посмотрел на воинов. — Я хочу удвоить патрули на восточной границе. Не для атаки — для наблюдения. Если они войдут на нашу землю — нужно знать немедленно.

— А школа? — спросил Теаку. — Дети ходят к аватару каждый день.

— Школа остаётся пока. Грейс Огустин — не враг. Её знание — полезно нам. Знать их язык, их слова, их способ думать — это оружие тоже. — Эйтукан смотрел в огонь. — Нейтири уже говорит по-английски лучше, чем большинство взрослых в клане.

Нейтири у западной стены чуть шире открыла глаза.

— Сильванин тоже, — добавил Эйтукан. — Мои дочери — умные. Этот язык — хорошее оружие в хороших руках.

— Оружие работает в обе стороны, — сказал кто-то.

— Всё оружие работает в обе стороны. Это природа оружия. — Эйтукан поднял голову. — Вот почему важно держать его в своих руках, а не ждать, пока оно окажется только в чужих.

Потом говорил Теаку — о том, где именно были замечены машины, как далеко, в каком направлении шли. Потом молодой воин по имени Тиар — о том, что видели разведчики на южных тропах неделю назад: следы людей-со-звёзд, не аватаров — настоящих, в своих громоздких дыхательных масках, с приборами, которые они ставили на землю и оставляли.

— Датчики, — сказал Теаку. — Я видел такие раньше. Они измеряют что-то в земле. Долго. Сами.

— Их убрать?

— Они оставили их намеренно. Если убрать — поймут, что мы знаем. — Теаку покачал головой. — Пусть стоят. Но знаем, где они.

Нейтири слушала.

Слова складывались в картину — как складывается картина из охотничьих следов: не один след говорит всё, а совокупность. Они пришли за камнем. Они знают, где он. Они будут брать — не спрашивая. Они уже начали — тихо, медленно, датчиками и сканерами.

И где-то в этой картине была Грейс — со своими образцами и прямоугольниками и разговорами об Эйве.

Где именно — Нейтири не знала ещё.

Это было неприятное незнание.

Потом заговорила Мо'ат.

Тсахик на совете не сидит — это не потому что женщины не равны на совете Оматикайя, это потому что у тсахик особое место: она не часть разговора, она та, через кого разговор соотносится с чем-то большим. Она стояла у огня с другой стороны от Эйтукана, и когда заговорила — голоса смолкли сами, не по команде.

— Эйва говорила мне прошлой ночью, — сказала Мо'ат. — Не словами. Образами.

Все ждали.

— Она показала мне корни. — Мо'ат смотрела в огонь. — Корни нашего Дом-Древа — и корни чего-то другого, что росло рядом. Не дерева. Металлического. Чужого. — Корни не воевали. Они просто были рядом. И там, где металлическое касалось живого — живое меняло цвет.

— Это предупреждение? — спросил Теаку.

— Это наблюдение. Эйва не приказывает. Она показывает. — Мо'ат наконец подняла глаза от огня. — Что делать с тем, что увидели — это наш выбор. Всегда наш.

— Что ты выбираешь? — спросил Эйтукан — и это был не формальный вопрос, а настоящий: он всегда спрашивал её, и это тоже было частью того, что делало его хорошим вождём.

— Я выбираю, — сказала Мо'ат, — продолжать слушать. И быть готовыми к тому, что однажды слушать будет недостаточно.

--

Нейтири уходила тихо — раньше, чем совет закончился. Она уже слышала достаточно.

Снаружи — свет полудня, который Пандора выдавала щедро и без извинений, заливая золотом всё, что не находилось в тени. Нейтири вышла на нижние корни и остановилась, жмурясь от контраста после тёмного зала.

— Ты там была, — сказал голос.

Она обернулась.

Сильванин сидела на соседнем корне — с тем видом, который говорил, что она тут давно и никуда не торопится.

— Ты тоже там была, — сказала Нейтири.

— Нет. Я пришла позже тебя и ушла раньше. — Сильванин чуть наклонила голову. — Ты слышала про датчики?

— Да.

— И про Грейс.

— Да.

Они помолчали — не неловко, а тем молчанием, которое бывает между людьми, когда слова нужны, но пока не нашлись правильные.

— Ты думаешь, она знала? — спросила наконец Нейтири. — Про датчики. Про то, что они ищут.

— Она учёный, — сказала Сильванин. — Не командир.

— Папа то же самое говорил.

— Значит, они оба правы, скорее всего.

— Правые — не всегда те, кто всё знает. Можно быть правым и не знать важного.

— Это верно, — согласилась Сильванин. — Но это не делает человека плохим. Только ограниченным в информации.

— А если узнает — что будет?

— Не знаю. — Сильванин смотрела на лес — туда, на юг. — Она может встать на их сторону. Или на нашу. Или остаться посередине, что хуже всего.

— Почему хуже?

— Потому что посередине — не место. Это просто пространство между двумя сторонами. Там ничего нет, кроме ветра.

Нейтири думала.

— Я спрошу её, — сказала она.

— Грейс?

— Да.

— О датчиках?

— Обо всём. — Нейтири встала с корня, потянулась. — Грейс говорит правду, когда спрашивают прямо. Я видела это. У неё нет привычки лгать в глаза.

— Есть люди, которые лгут именно в глаза.

— Есть. Но не она. — Нейтири поправила лук за плечом. — У таких людей глаза работают иначе. Они смотрят немного мимо — не на тебя, а куда-то рядом. Грейс смотрит прямо.

— Ты изучаешь её с первого урока.

— Я изучаю всё, что важно.

— Когда ты решишь, что она — важная?

— Уже решила, — сказала Нейтири просто. — С того дня, когда семя упало в мою руку.

Сильванин смотрела на неё.

— Ты думаешь, это связано?

— Я думаю, что Эйва не случайна. — Нейтири начала спускаться с корня. — Семя выбрало меня. Потом Грейс пришла. Это может быть случайностью, а может быть не ей. Она остановилась на нижней перекладине и посмотрела на сестру. — Я выбираю думать, что не ей.

— Это выбор веры, а не знания.

— Иногда они одно и то же.

Сильванин молчала секунду, глядя на неё снизу вверх с тем редким выражением, которое Нейтири видела у неё нечасто: не просто оценка, а что-то более личное. Нежность, может быть — та, которую Сильванин всегда прятала за точностью и серьёзностью.

— Иди, — сказала она. — Мама искала тебя.

— Зачем?

— Урок. Травы.

— Я же только что с урока Нгуро.

— Теперь урок Мо'ат. — Сильванин чуть улыбнулась одним уголком рта. — Образование — это тяжкий труд.

— Образование, — сказала Нейтири, спрыгивая с корня на землю, — это когда тебя учат со всех сторон одновременно и ни одна сторона не спрашивает у других, не занята ли ты уже.

— Именно, — сказала Сильванин. — Добро пожаловать в жизнь дочери тсахик.

--

Часть третья: Урок матери

Мо'ат ждала её в рабочей камере.

Рабочая камера Мо'ат была местом, которое Нейтири с раннего детства воспринимала как отдельную вселенную — небольшую, но насыщенную настолько, что каждый квадратный сантиметр в ней нёс информацию. Стены были увешаны пучками трав — сушёными, связанными верёвками из волокна хвойника, развешенными по какой-то системе, которую Нейтири только начинала понимать. Не по алфавиту — у На'ви не было алфавита. По назначению? Нет, не совсем. По запаху? Частично. Мо'ат однажды объяснила: «По тому, с чем они говорят. Те, что говорят с болью — рядом. Те, что с силой — рядом. Те, что с переходом между мирами — отдельно».

Нейтири тогда спросила: «Переход между мирами — это смерть?»

Мо'ат ответила: «Это одно из применений. Но также — рождение. И сны. И ритуалы. Переход — это любое движение из одного состояния в другое».

«Тогда каждый день — переход».

«Да», — сказала Мо'ат. «Именно поэтому каждый день важен».

Сейчас Мо'ат стояла у своего рабочего камня — плоского, отполированного тысячами прикосновений — и что-то перетирала в ступке. Ступка была из камня, который давно потемнел от составов, и звук, который она издавала, был ровным и чуть гипнотическим — шорх, шорх, шорх.

Нейтири вошла. Мо'ат не обернулась.

— Ты была на совете, — сказала она.

— Да.

— Тебя там не должно было быть.

— Знаю.

— И что ты скажешь в своё оправдание?

Нейтири думала секунду — не о том, что сказать правдой, а о том, стоит ли говорить правду полностью или выбрать правду частичную, что технически тоже правда.

— Я должна была знать, — сказала она. — Это касается нашего дома.

— Многое касается нашего дома. Разговор воинов — часть их работы.

— Папа говорил про меня. Что я говорю по-английски. Что это оружие.

Мо'ат остановила ступку. Обернулась. Смотрела на дочь с тем выражением, которое Нейтири читала как «твой аргумент лучше, чем должен быть, и это неудобно».

— И? — сказала она.

— И если это оружие — я должна знать, в какой войне оно нужно. — Нейтири смотрела на мать прямо. — Оружие без понимания ситуации — это просто опасная вещь в руках.

Тишина.

Мо'ат вернулась к ступке. Шорх, шорх.

— Нгуро тебя учит, — сказала она — не вопросом.

— Да.

— Иногда слишком хорошо.

— Нгуро говорит, что «слишком хорошо» — не существует.

— Нгуро говорит много вещей. — Шорх, шорх. — Садись.

Нейтири села на низкий корень у стены — её привычное место в этой камере, которое она заняла столько раз, что мох на нём был примят именно под форму её тела.

— Сегодня, — сказала Мо'ат, не прекращая работы, — я учу тебя первой молитве Эйве.

— Молитве? — Нейтири чуть удивилась. — Ты всегда говорила, что Эйва не слышит слова. Только действия.

— Правильно. — Мо'ат перестала тереть, пересыпала что-то из ступки в маленький сосуд из обожжённой глины. — Поэтому это не молитва в смысле «прошу дать мне то-то». Это молитва в смысле «я говорю с тем, кто больше меня, и это меняет меня».

— Разница?

— Огромная. — Мо'ат наконец полностью повернулась и села напротив дочери — не на корень, прямо на мох, скрестив ноги, как садится на занятие, а не на разговор. — Маленькая молитва — это когда человек просит о лёгкой жизни. Большая молитва — это когда человек просит о силе пройти через тяжёлую.

— Почему не просить о лёгкой? — спросила Нейтири — не как возражение, а честно. — Разве лёгкая не лучше?

— Нет.

— Объясни.

Мо'ат посмотрела на неё — с тем удовольствием, которое она иногда не успевала спрятать, когда Нейтири задавала правильные вопросы.

— Лёгкая жизнь, — сказала она, — это жизнь без инструмента. Ты никогда не узнаешь, что в тебе есть, если тебя никогда не проверяли. Как лук — ты не знаешь его силу, пока не натянешь. — Лук, который никогда не натягивали, теряет форму. Жизнь — тоже.

— Но натягивать больно.

— Да.

— И если натянуть слишком — ломается.

— Да. Поэтому — сила пройти через тяжёлое. Не просить тяжёлое. Просить силу, когда оно приходит.

Нейтири обдумывала это — с той серьёзностью, которую она включала для вещей, требующих времени.

— Хорошо, — сказала она. — Я понимаю. Учи молитве.

— Сначала — условие.

— Какое?

— Молитва Эйве — это не слова для красоты. Это обещание. — Мо'ат смотрела на неё прямо. — Когда говоришь её — Эйва слышит не слова. Она слышит, готов ли ты жить по ним. Не сейчас — ты ребёнок, тебе ещё учиться. Но готов ли начать движение в этом направлении. Если нет — лучше молчать.

— Если я скажу — и не смогу?

— Ты не «не сможешь» один раз и навсегда. Ты будешь стараться, иногда получаться, иногда нет, потом снова стараться. — Мо'ат чуть усмехнулась. — Эйва знает, что мы не боги. Она просит не идеального. Она просит настоящего.

— Ты говоришь её?

— Каждый день.

— И бывают дни, когда не получается?

— Да, — сказала Мо'ат просто.

— И?

— И на следующий день — снова. — Она встала, подошла к стене, сняла один из пучков трав — небольшой, из серебристых листьев, запах которых Нейтири знала: чуть горький, чуть деревянный, с чем-то тонким сверху, что она не умела ещё назвать. — Это для ритуала. Запах помогает — не Эйве, тебе. Тело вспоминает, когда ум забывает.

Она положила пучок перед Нейтири. Потом — сосуд с тем, что перетирала. Потом — маленькую чашу с водой, в которую капнула что-то из отдельного флакона.

— Руки в воду, — сказала она.

Нейтири опустила руки в чашу. Вода была чуть тёплой, пахла тем, что было добавлено, — чем-то чистым, без конкретного запаха, как пахнет воздух после дождя.

— Закрой глаза, — сказала Мо'ат.

Нейтири закрыла.

— Дыши медленно. Не думай. Просто — дыши.

Нейтири дышала.

Камера вокруг — запах трав, звук ступки, которую Мо'ат сейчас не трогала, но запах её работы оставался. Тепло от маленького огня в углу. Вибрация Дом-Древа под ногами — та, что всегда там, как пульс.

— Повторяй за мной, — сказала Мо'ат — тихо, на том особом регистре, который она использовала только в ритуальных контекстах: не выше и не ниже обычного, а как-то иначе, как будто слова шли не через горло, а через что-то глубже.

— Эйва, ты слышишь корни.

— Эйва, ты слышишь корни, — повторила Нейтири.

— Ты слышишь воду в земле.

— Ты слышишь воду в земле.

— Ты слышишь меня — не потому что я прошу.

— Ты слышишь меня — не потому что я прошу.

— А потому что я часть того, что ты слышишь всегда.

— А потому что я часть того, что ты слышишь всегда.

Нейтири произносила слова — и они были странными в её рту: не чужими, но другими, как первые слова на новом языке — знаешь, что они значат, но тело ещё не привыкло к их весу.

— Я не прошу лёгкой жизни.

— Я не прошу лёгкой жизни.

— Я прошу силы пройти через тяжёлую.

— Я прошу силы пройти через тяжёлую.

— И когда у меня не будет силы — я прошу об одном:

— И когда у меня не будет силы — я прошу об одном.

— Напомни мне, что ты слышишь меня.

— Напомни мне, что ты слышишь меня.

Тишина.

Та особая тишина, которая бывает после слов, произнесённых с намерением — не пустая, а насыщенная, как земля после дождя.

— Открой глаза, — сказала Мо'ат.

Нейтири открыла.

Камера была той же. Травы, огонь, Мо'ат напротив. Но что-то — не снаружи, внутри — было чуть другим. Как будто что-то небольшое и важное встало на место.

— Что я чувствую? — спросила она.

— Что? — переспросила Мо'ат.

— Что-то встало. Внутри.

— Да, — сказала Мо'ат. — Это и есть молитва. Не слова — то, что происходит от слов. — Она начала убирать чашу и сосуды. — Со временем — научишься делать это без слов. Просто ощущением. Просто — быть с Эйвой.

— Тсахик умеют так?

— Тсахик — это те, кому так проще всего остального. — Мо'ат не смотрела на неё, убирая. — Это не особая магия. Это привычка. Как твоя привычка слышать птиц.

— Птиц я слышу без молитвы.

— Потому что ты практиковалась. — Мо'ат наконец убрала всё и посмотрела на дочь. — Молитва — это тоже практика. Каждый день. Не потому что Эйва забывает тебя за ночь. А потому что ты можешь забыть её.

— Я не забуду.

— Сейчас — нет. Потом — когда будет страшно или больно или очень трудно — забыть легко. — Мо'ат говорила без осуждения, просто как факт. — Именно поэтому каждый день. Пока слова не станут рефлексом.

— Как чистка оружия?

— Точно как чистка оружия, — согласилась Мо'ат. И добавила, после секундной паузы, которая у неё бывала перед важным: — Молитва и есть оружие. Против страха. Против отчаяния. Против того момента, когда кажется, что ты один.

Нейтири сидела и думала об этом.

— Мама, — сказала она.

— Что?

— На совете ты говорила, что Эйва показала тебе корни. Живые и металлические рядом.

Мо'ат не ответила сразу.

— Да, — сказала она.

— Там, где металлическое касалось живого — живое меняло цвет.

— Да.

— Значит, они придут. Не как вопрос. Как факт.

Мо'ат смотрела на неё.

— Эйва показывает возможное, — сказала она.

— Мама.

— Что?

— Не говори мне «возможное» и «будущее — разные вещи». — Нейтири смотрела на мать прямо. — Ты сама знаешь, что в этот раз она показала не возможное.

Долгая тишина.

Мо'ат сидела очень прямо. Потом — выдохнула. Медленно. Тем выдохом, который бывает у людей, когда они решаются сказать правду, которую несли давно.

— Да, — сказала она тихо. — В этот раз — вероятнее, чем обычно.

— Когда?

— Не знаю.

— Но не завтра.

— Нет. Не завтра. — Мо'ат посмотрела на пучок серебристых трав на полу. — У нас есть время. Сколько — Эйва не показала. Только то, что оно есть.

— Это хорошо?

— Это единственное хорошее в плохой новости.

Нейтири кивнула.

— Тогда я буду учиться быстрее, — сказала она.

— Чему именно?

— Всему. — Нейтири встала. — Языку Грейс. Следам Нгуро. Травам твоим. Луку — папа учит. — Она взяла пучок серебристых трав с пола, потому что не хотела, чтобы Мо'ат наклонялась за ним, и отдала ей. — Если придут машины — я хочу быть готовой.

— Тебе семь лет.

— Ты начала учить меня в пять.

— Это другое.

— Нет, — сказала Нейтири. — Это то же самое. Только ты начала раньше, а я только сейчас понимаю, для чего.

Мо'ат смотрела на неё — долго, с тем выражением, которое Нейтири никогда не умела точно прочитать: что-то между гордостью и беспокойством, между «я рада, что ты такая» и «мне жаль, что тебе это нужно».

— Иди, — сказала Мо'ат. — Грейс завтра?

— Да.

— Хорошо. — Спроси её. Про датчики. Про то, что она знает.

— Ты разрешаешь?

— Я прошу.

Нейтири кивнула — и ушла.

Мо'ат сидела одна в камере с запахом трав и прохладой вечера, которая начинала просачиваться через щели в корнях.

Взяла пучок серебристых трав. Понюхала. Положила обратно.

Закрыла глаза.

Произнесла что-то — беззвучно, только губами.

Молитву.

Часть четвёртая: Вертолёты

Они прилетели на следующий день.

Не к Дом-Древу. Не над ним. Над лесом к востоку — достаточно далеко, чтобы не быть угрозой в прямом смысле, и достаточно близко, чтобы слышать.

Нейтири была на уроке, когда услышала.

Не сразу — Грейс говорила что-то про корневые системы, показывала схему на своём прямоугольнике, и все смотрели, и Нейтири тоже смотрела. Потом — тот звук. Низкий, ровный, механический, без живых вариаций. Такой, о котором рассказывал Нгуро: не похожий на живое существо.

Она подняла голову.

Конто замер — он тоже услышал.

Лируэ с Таей переглянулись.

— Что это? — спросила Лируэ.

— Тихо, — сказала Нейтири — не резко, просто как инструкцию — и встала.

Грейс замолчала на полуслове.

Нейтири вышла из-под навеса и посмотрела на восток — через корни Дом-Древа, через первые деревья леса. Небо там было голубым, Пандора сегодня решила быть щедрой на ясность. Над кронами — что-то двигалось.

Три машины.

Не маленькие — крупные, с широкими лопастями сверху, которые рубили воздух с той методичностью, которая в живом мире бывает только у очень упрямых существ. Они шли медленно, плавно, на одной высоте, и расстояние между ними было одинаковым — что тоже было признаком нежизни, потому что живые существа в стае держатся по-другому, неравномерно, с дистанциями, которые чуть пульсируют.

Нейтири стояла и смотрела.

За спиной слышались шаги — Грейс подошла и встала рядом. Нейтири почувствовала это, не оборачиваясь: тепло тела, запах, который у аватара был чуть другим, чем у На'ви.

— RDA survey team, — сказала Грейс тихо. Не Нейтири — себе.

— Что это?

— Разведчики. — Грейс смотрела на машины с выражением, которое Нейтири умела читать уже хорошо: тот особый ритм полос, который она заметила в «плохой день». Только сейчас — интенсивнее. — They're mapping the subsoil.

— Ищут камень.

— Yes.

— Под нашим лесом.

Грейс не ответила. Это тоже был ответ.

— Ты знала, что они придут сюда? — спросила Нейтири. — Сюда — к нашей территории?

Молчание — то долгое и неудобное.

— Я знала, что они расширяют поиск, — сказала Грейс. — Не знала, насколько далеко на север.

— Но ты могла догадаться.

— Да, — сказала Грейс. — Могла.

Это был момент — Нейтири чувствовала его как чувствуют момент перехода в лесу, когда путь раздваивается. Она могла промолчать. Могла спросить позже. Могла дать Грейс возможность самой что-то сказать.

Она спросила сейчас.

— Грейс. — Она обернулась к ней. — Датчики в земле. Южнее нашей границы. Прошлая неделя. Ты знаешь о них?

Грейс смотрела на машины. Потом — на Нейтири.

— No, — сказала она. — I didn't know about those specifically.

— Но знала, что такое делают.

— ...Yes.

— Их поставили люди, с которыми ты работаешь.

— With the same company. Not the same people I work with directly.

— Это разница?

— Technically, yes. — Грейс опустила взгляд. — Morally — less so.

Нейтири не знала слова «morally», но контекст был понятен.

— Ты — учёный, — сказала Нейтири. — Не командир. Не тот, кто решает.

— Yes.

— Но ты говоришь с теми, кто решает.

— Sometimes.

— Что ты им говоришь? — Нейтири смотрела на неё прямо, без агрессии, просто прямо — тем взглядом, который в семь лет ещё не умеет притворяться. — Что ты им говоришь про нас?

Грейс выдохнула. Медленно.

— I tell them, — сказала она, — that the Na'vi are not primitive. That the ecosystem here is more complex than anything we've ever encountered. That Эйва is real — not as a belief, as a biological fact. — I tell them they should stop.

— Они слушают?

— ...No.

— Почему?

— Because, — Грейс говорила медленнее, чем обычно, тщательно выбирая слова, — the stone in the ground is worth more to them than anything I say.

Нейтири смотрела на машины, которые уходили дальше на север.

— Нгуро, — сказала она, — говорит: тот, у кого больше оружия, не всегда прав. Но чаще — побеждает.

— Your Нгуро is, — Грейс закрыла глаза на секунду, — unfortunately correct.

— «К сожалению».

— Yes.

Нейтири думала.

— Грейс, — сказала она. — Если они придут сюда — к нашему Дом-Древу — ты нам скажешь?

— I will try, — сказала Грейс — те же слова, что и раньше.

— Ты снова говоришь «попробую».

— Да.

— Это всё ещё не «да».

— No. — Грейс смотрела на неё. — But it's the most honest thing I can say.

Нейтири кивнула. Честность — это она ценила. Даже неудобную.

— Хорошо. — Она обернулась к остальным детям, которые стояли под навесом и молча наблюдали. — Продолжаем урок?

— You want to continue? — удивилась Грейс.

— Машины ушли. Урок не ушёл. — Нейтири пожала плечами. — Нгуро говорит: не давай внешнему останавливать внутреннее. Знание — внутреннее.

Грейс смотрела на неё долгую секунду. Потом взяла свой прямоугольник.

— Alright, — сказала она. — Let's continue.

Они вернулись под навес.

Конто наклонился к Нейтири и прошептал:

— Ты спросила её про датчики.

— Да.

— Она знала?

— Не конкретно. Но знала, что делают.

— И?

— И сказала правду. — Нейтири смотрела на Грейс, которая уже открывала свою схему на прямоугольнике. — Это важнее, чем то, что именно она знала.

— Почему?

— Потому что тот, кто скрывает знание — скрывает намеренно. Тот, кто говорит правду — даже неудобную — не скрывает. — Нейтири нашла своё место. — Это разница.

— Ты всегда так делаешь разницу, — сказал Конто.

— Это потому что везде разница есть.

— Это утомительно.

— Конто, — сказала Нейтири, — твои стрелы летят точно. Мои слова летят точно. Это обмен.

Конто подумал.

— Согласен, — сказал он. — Но всё равно утомительно.

— Зато полезно.

— Это ты говоришь.

— Это факт.

— Это твоё мнение о факте.

— Конто.

— Что?

— Слушай урок.

— Слушаю. — Он замолчал ровно на столько, сколько нужно, чтобы не казаться послушным. Потом добавил тихо: — Тебе не интересно, что они нашли? В земле?

— Интересно, — сказала Нейтири. — Но это узнает папа. И Нгуро. И мама. — Она посмотрела на схему корневых систем на прямоугольнике Грейс. — А я пока узнаю это.

— Зачем?

— Потому что знать, как работает то, за что воюешь, — лучше, чем не знать.

Конто больше не спрашивал.

Урок продолжался.

За навесом лес жил своей жизнью — птицы пели, споры летели, туман в нижнем ярусе делал вид, что никуда не уходит. Всё было как всегда.

Почти как всегда.

Часть пятая: Разговор родителей

Ночью Нейтири не спала снова.

Это стало привычкой — не плохой, скорее такой, что требует понимания: тело её засыпало легко, а вот голова иногда отказывалась. Сильванин на это говорила: «Твои мысли громкие». Нгуро говорил: «Это значит — много думаешь. Это хорошо, пока не мешает спать. Когда мешает — значит, надо что-то решить, а ты откладываешь».

Сегодня она откладывала мысль о машинах. Потому что думать о них было можно, а решить что-то — нет, не сейчас, не в семь лет. И это было самой неудобной частью: знать и не мочь сделать.

Она лежала и слушала Дом-Древо.

Дом-Древо ночью было другим — тише, глубже, как человек во сне. Биолюминесцентные нити пульсировали медленнее. Звуки — реже. Запахи — тяжелее, насыщеннее, потому что ночью они не уходили вверх с тёплым воздухом, а оставались, накапливались.

Сильванин спала. По-настоящему, ровно и глубоко — она умела засыпать решением, как говорила Нейтири про себя. Как умела делать всё остальное: с намерением и без лишних движений.

Снаружи — за стеной камеры, где не стены, а корни, через которые проходит всё — голоса.

Тихие. Взрослые.

Мо'ат и Эйтукан.

Нейтири не двинулась. Просто — лежала и слушала. Не нарочно подслушивала — их голоса приходили сами, потому что Дом-Древо не умеет молчать полностью: оно передаёт. Всегда.

— ...три машины сегодня, — говорил Эйтукан. — Разведчики подтвердили — они шли над восточным лесом и над частью нашей охотничьей территории.

— Я знаю. Нейтири видела их с урока.

— Она рассказала тебе?

— Нет. Грейс рассказала. Когда я пришла узнать, как прошёл урок.

— Грейс сама пришла?

— Да. — Это интересно.

— Что интересно?

— Что она пришла сама. Без того, чтобы её спросили.

Молчание — то, в котором Эйтукан обдумывал.

— Ты думаешь, она предупреждает нас намеренно.

— Я думаю, — сказала Мо'ат, — что она человек, которому неудобно с тем, что делают его соотечественники, и который не знает, как это исправить. — Поэтому делает маленькое — приходит и говорит. Это не союз. Но это не враг.

— Они пришли не учиться. — Голос Эйтукана — тихий, без злости, что было хуже злости. Злость — это горячее, оно проходит. То, что было в его голосе — холодное и ясное. — Они пришли учиться ровно столько, сколько нужно, чтобы потом забрать.

— Не все.

— Большинство.

— Большинство не управляет машинами, — сказала Мо'ат. — Машинами управляют те, кому не важно большинство.

— Это хуже.

— Да. — Мо'ат помолчала. — Они пришли не учиться и не воевать пока. Они пришли измерять. Это хуже учёбы, но лучше войны. У нас ещё есть время.

— Сколько?

— Не знаю. Но — есть.

— Этого мало — «не знаю, но есть».

— Это всё, что у нас есть, — сказала Мо'ат просто. — Поэтому используем.

Тишина.

Потом Эйтукан — тише:

— Нейтири видела машины.

— Да.

— Она боялась?

— Нет. — Она спросила Грейс про датчики.

Молчание.

— Она знала про датчики?

— Откуда-то узнала. — Мо'ат. — Совет. Вероятно.

— Она была на совете.

— Вероятно.

— Ты сердишься?

— Нет, — сказала Мо'ат. — Я думала, что буду сердиться. Но когда Грейс рассказала, как она спрашивала — спокойно, прямо, без страха — я не нашла в себе сердитого. — Только немного беспокойного.

— Почему беспокойного?

— Потому что она правильно задаёт вопросы. — Мо'ат говорила медленно, как будто сама разбиралась в том, что чувствует, пока говорила. — Правильно выбирает момент. Правильно читает человека напротив. — Это не семилетний ребёнок. Это... кто-то, кто начинает понимать, как устроены люди.

— Это хорошее качество.

— Для тсахик — да. — Долгое молчание. — Для ребёнка, которому семь лет и которому хотелось бы просто бегать по корням и падать оттуда периодически — я не знаю.

— Она и бегает. И падает.

— Да. — В голосе Мо'ат было что-то тёплое. — Это тоже.

— Мо'ат.

— Что?

— Ты учила её молитве сегодня.

— Да.

— Почему сегодня?

— Потому что — сегодня, — сказала тсахик. — Иногда причина — это просто правильный день. Не потому что что-то случилось. А потому что Эйва говорит: сегодня.

— И Эйва говорила?

— Да.

Молчание.

— Они пришли не учиться, — повторил Эйтукан — тихо, как будто говорил не Мо'ат, а себе. — И мы не сможем остановить это словами.

— Слова — тоже оружие. Ты сам говорил на совете.

— Для переговоров — да. Против машин—

— Против машин, — сказала Мо'ат, — нужно другое. Но сначала — слова. Всегда сначала слова. — И молитва. Потому что без неё — только ярость. А ярость без направления — это просто огонь без цели. Жжёт всё подряд, включая тебя.

Тишина стала длинной.

— Нейтири учила молитву, — сказал Эйтукан наконец. — И что?

— И повторила её правильно. С первого раза. Без ошибок. — Мо'ат говорила тихо. — Это не все дети делают.

— Сильванин тоже.

— Сильванин — да. Но Сильванин слышит Эйву давно, как дышит. Для неё молитва — продолжение того, что уже есть. — Нейтири — она слышит Эйву как... очень громко и очень внезапно. Как первый гром после засухи. — Мо'ат помолчала. — Когда такой человек произносит молитву правильно с первого раза — это значит, что слова упали в уже готовую почву.

— Давно готовую.

— С рождения.

Нейтири лежала и слушала, и её сердце делало что-то странное — не больно, не радостно, а как-то вместе.

— Мо'ат, — сказал Эйтукан. — Что с ней будет?

— Что именно?

— Если они придут. С машинами. Что с ней будет?

Самая длинная тишина.

— Она встанет, — сказала Мо'ат. — Как всегда встаёт.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я знаю. И единственный, который у меня есть силы произносить вслух.

Больше они не говорили о машинах.

Нейтири слышала, как они говорили о другом — о мелких клановых делах, о чьей-то болезни, о запасах на сухой сезон. Обычные слова, которыми люди окружают страх, когда уже всё сказано и остаётся только жить дальше.

Постепенно голоса затихли.

Нейтири лежала в темноте.

Дом-Древо пульсировало вокруг неё — медленно, ровно, как огромное сердце. Биолюминесцентные нити на стенах мерцали в своём ритме. Сильванин дышала рядом. Снаружи — ночные птицы, ночные нантанг, запах ночного леса, который Нейтири знала уже лучше, чем большинство вещей в её жизни.

Она закрыла глаза.

И произнесла — беззвучно, только губами, как видела сегодня Мо'ат:

Эйва, ты слышишь корни. Ты слышишь воду в земле. Ты слышишь меня — не потому что я прошу. А потому что я часть того, что ты слышишь всегда. Я не прошу лёгкой жизни. Я прошу силы пройти через тяжёлую. И когда у меня не будет силы — я прошу об одном: напомни мне, что ты слышишь меня.

Дом-Древо пульсировало.

Может быть, это был ответ.

Часть шестая: Сон с горящим лесом

Нейтири заснула ближе к третьему стражу ночи.

Сон пришёл сразу — не постепенно, а как прыжок, как тот самый талиокан с рабочего стола Тейки: только что не было, и вот уже есть.

Сначала — тишина.

Не пустая тишина, а тишина перед чем-то. Как лес перед первой каплей дождя — все птицы смолкли, ветер остановился, само небо задержало дыхание. Нейтири стояла — или думала, что стояла, потому что в снах граница между «стоять» и «быть» размыта — в лесу. Её лесу. Она знала его — узнавала каждое дерево, каждый корень, каждый поворот тропы. Это был её лес, который она знала с рождения.

Он молчал.

Потом — звук.

Тот самый. Низкий, ровный, механический. Без живых вариаций. Нейтири слышала его уже — у Древа Душ, в видении при Первом Слушании, потом на уроке Грейс. Каждый раз он был немного другим — дальше или ближе, тише или громче. Сейчас он был повсюду. Не потому что машин было много — а потому что звук шёл не снаружи, а изнутри. Как будто он был в самом лесу, в его корнях, в его сети.

Нейтири посмотрела вверх.

Небо над кронами было не тем небом, которое она знала. Оно было — неправильного цвета. Не ночным и не дневным — чем-то между, оранжевым по краям, как закат, но в середине — тёмным, слишком тёмным для любого времени суток.

Потом она учуяла запах.

Дым.

Не костровый — не тот живой, дружелюбный запах дыма, с которым она выросла, который означает тепло и ужин и общий вечер у огня. Другой. Тяжёлый. С горечью, которой нет в дровах. Так пахнет, когда горит не то, что должно гореть — когда горит то, что никогда не предназначалось для огня.

Горело дерево.

Живое. Огромное. Нейтири повернулась — и увидела его: один из старых деревьев-великанов, которые стоят на восточной границе леса, такие старые, что помнят всё. Он горел — не так, как горит в грозу, когда молния ударяет в крону и огонь идёт сверху. Снизу. От корней.

Нейтири сделала шаг к нему.

И почувствовала его — через Эйву, через то самое слышание, которое открылось у Дерева Душ. Его боль была настоящей — такой же, как боль паяяма с раненой ногой, только больше. Значительно больше. Потому что дерево было старым и большим, и его корни шли далеко, и там, где горело оно — горело всё, к чему оно прикасалось.

Не метафора. Боль.

Нейтири остановилась.

Потом начала слышать остальное — то, что было за одним деревом. Лес горел. Не весь — пока нет. Но там, дальше, на юге, откуда всегда шли железные птицы — там тоже был дым, и там тоже был этот запах, и там тоже была боль, которую она слышала как звук, как один длинный непрерывный звук — не крик, потому что деревья не кричат, а что-то другое, что хуже крика именно потому, что молчаливее.

Нейтири не плакала в этом сне.

Она стояла и смотрела и чувствовала, и это было страшнее плача — не иметь выхода для того, что чувствуешь, просто держать это в себе и знать.

Потом — что-то изменилось.

Она не сразу поняла что. Звук, запах, свет — всё осталось тем же. Но что-то — изменилось. Что-то в том, как Эйва говорила с ней через боль леса. Там была боль — и вместе с болью было что-то ещё.

Не надежда. Слишком простое слово.

Что-то похожее на — продолжение. Как в биолюминесцентных нитях на стенах Дом-Древа: они гаснут и загораются, гаснут и загораются. Это не смерть. Это ритм.

Лес горел. И за огнём — что-то ещё.

Не сейчас. Не в этом сне. Но — потом.

Нейтири подняла руку и прикоснулась к коре горящего дерева.

Огонь не обжёг — это был сон, и в снах можно прикоснуться к огню, если не бояться по-настоящему. Она прикоснулась — и почувствовала дерево. Под огнём, под болью — дерево. Живое. Ещё живое.

— Я здесь, — сказала она. Не вслух — внутри. — Я слышу тебя.

Дерево ничего не ответило.

Но что-то изменилось в ритме его боли — едва заметно, как изменяется дыхание человека, когда рядом появляется тот, кто его слышит. Не лучше. Просто — другое.

Нейтири убрала руку.

Посмотрела на лес — горящий, дымящийся, страдающий.

Потом — на небо над ним.

Над огнём и дымом небо было чистым. Далеко — высоко — ровно там, где всегда были звёзды. Нейтири знала, что за этим небом — космос, и за космосом — откуда пришли люди со звёзд. Знала. И думала об этом впервые не как об абстракции, а конкретно: там, за этими звёздами — что-то, что пришло сюда.

И что-то, что пришло сюда, выбрало брать.

Но также — Грейс. Которая пришла понимать. И это было тоже оттуда, из-за тех же звёзд.

Нейтири смотрела на огонь и думала: не все одинаковы. Нгуро говорил. Мо'ат говорила. Эйтукан говорил. Даже в страшном сне это было правдой.

Потом сон начал рассыпаться — как рассыпается дым, когда ветер меняет направление. Огонь стал тише, потом — едва виден. Лес — темнее. Запах ушёл. Осталось только тепло Дом-Древа вокруг и пульс под ногами.

Нейтири просыпалась медленно — не резко, как в первый раз у Дерева Душ. Медленно поднималась из сна в полусон, из полусна в темноту камеры, из темноты в запах трав и дерева и Сильванин рядом.

Лежала.

Дышала.

За стенами — ночь Пандоры, живая и дышащая. Птицы-ночники переговаривались высоко в кронах. Нантанг где-то внизу перекликались своими рокочущими голосами. Биолюминесцентные нити мерцали на стенах.

Всё было здесь. Всё было ещё здесь.

Нейтири закрыла глаза.

— Я не прошу лёгкой жизни, — прошептала она — беззвучно, только губами. — Я прошу силы пройти через тяжёлую.

Дом-Древо пульсировало.

Эпилог главы: Утро после

Следующее утро было обычным.

Нейтири проснулась — без пауков на этот раз, что само по себе было маленьким праздником — и лежала несколько минут, глядя в потолок из переплетённых корней. Сон остался с ней — не как кошмар, который хочется забыть, а как важное письмо, которое прочитал и убрал в память.

Сильванин рядом уже не спала — она сидела и что-то разглядывала на своих ладонях с тем сосредоточенным выражением, с каким разглядывают вещи, которые говорят тебе что-то, если смотреть правильно.

— Ты не спала, — сказала она, не поднимая взгляда.

— Спала. Под конец.

— Видела что-то?

— Горящий лес. — Нейтири посмотрела на потолок. — Снова.

Сильванин подняла голову.

— Снова?

— Первый раз — у Дерева Душ. Теперь — сон. — Нейтири помолчала. — Думаю, Эйва хочет, чтобы я точно запомнила.

— Или хочет, чтобы ты не переставала думать об этом.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказала Сильванин мягко. — Запомнить — значит знать. Думать — значит искать ответ. — Она снова опустила взгляд на ладони. — Эйва не всегда хочет, чтобы мы нашли ответ. Иногда — просто чтобы не перестали искать.

Нейтири обдумывала это.

— Это мудро, — сказала она.

— Это раздражающе, — сказала Сильванин. — Но также мудро. Да.

За стенами камеры начиналось утро — сначала запахом костров, потом голосами, потом нарастающим шумом клана, просыпающегося со своими привычными звуками. Обычное утро. Пандора снова делала вид, что всё хорошо.

Нейтири встала.

— Нгуро ждёт, — сказала она.

— Нгуро всегда ждёт.

— Именно. Если опоздаю — он скажет что-нибудь про паука. Образно.

— Он всё скажет образно.

— Это я и имею в виду. — Нейтири поправила косы — привычным движением, которое делала каждое утро, не думая. — Сильванин?

— Что?

— Если они придут. Машины. Мы будем вместе?

Сильванин смотрела на неё — долго, с той серьёзностью, которая у неё была всегда, но сейчас была иной: не рабочей серьёзностью, а личной.

— Мы всегда вместе, — сказала она.

— Это не ответ на вопрос.

— Нет, — согласилась Сильванин. — Это ответ на другой вопрос. Тот, который ты не задала.

Нейтири смотрела на сестру.

Потом кивнула.

Того, что было не сказано, было достаточно. Иногда — более чем.

— Иду к Нгуро, — сказала она.

— Иди. — Сильванин снова опустила взгляд на ладони. — И Нейтири?

— Что?

— Помой косы. Серьёзно. Там птичий помёт с правого.

— Это другая птица.

— Это та же птица с другой стороны. Целенаправленно.

Нейтири уходила под тихий смех сестры — редкий, как хорошая погода в сезон дождей, и именно поэтому лучший.

Запись Нгуро, охотника клана Оматикайя, сделанная устно и переданная через Эйву в ту же ночь:

«Сегодня я показал ей, как птицы слышат машины. Она поняла быстро — как всегда понимает, когда речь идёт о слушании.

Потом она спросила, ближе ли машины, чем месяц назад.

Я сказал правду. Да.

Она кивнула. Не испугалась. Не обрадовалась. Просто — приняла и пошла дальше.

В этом жесте — кивке — было что-то, что я видел только у людей, которые уже решили внутри что-то важное. Не что делать. Просто — что они не сдадутся.

Ей семь лет.

Я видел воинов, принимавших это решение в сорок.

Некоторые — не принимали вовсе.

Эйва знает, что делает. Не всегда понятно как. Но — знает.»

Часть первая: Семь лет спустя

Время на Пандоре движется не так, как думают люди со звёзд.

Они считают его числами — часы, дни, годы. Аккуратные столбцы в календарях, каждый одинакового размера, каждый с одинаковым весом. Как будто год, в котором ничего не происходит, равен году, в котором меняется всё.

На'ви считают иначе.

Время — это то, что происходит. Сезон дождей, который принёс больше воды, чем обычно, и унёс с собой трёх охотников на восточных тропах. Год, когда Великая Гелика у границы территории зацвела дважды — что случается раз в двадцать лет и означает что-то, о чём старики спорят до сих пор. Зима, которая была такой холодной, что нантанг пришли к самым корням Дом-Древа и сидели там ночами, не угрожая никому, просто согреваясь — и никто их не трогал, потому что у холода свои законы. Лето, когда Цу'тей убил своего первого торука — не Торук-Макто, просто торука, молодого, но всё равно огромного — и вернулся с таким выражением на лице, что Нгуро сказал: «Вот так выглядит человек, которого победа изменила не к лучшему».

Семь лет спустя означает: много воды, два цветения Гелики, несколько зим, несколько лет — и всё это вместе — время.

За это время Нейтири выросла.

Не только в росте — хотя и в росте тоже: она вытянулась так, что однажды утром Эйтукан посмотрел на неё и сказал: «Когда это произошло?» — с видом человека, который был занят и пропустил важное. Она выросла в том смысле, в котором растут люди: стала другой, сохранив при этом что-то неизменное в сердцевине, как дерево — каждый год кольцо новое, а сердцевина та же.

Четырнадцать лет.

Длинная — уже почти три метра, ещё немного не хватало до взрослого роста. Косы — густые, заплетённые так, как научила Мо'ат: часть свободно, часть с украшениями, которые каждое что-то означает. Узоры на коже — те самые тонкие, почти белые линии, которые были едва видны при рождении, — теперь были чёткими, сложными, своими, не похожими ни на чьи другие. Лук за плечом был уже не детским — настоящий, взрослый, из дерева-жемчуга, который она сделала сама под руководством Нгуро, и на это ушло три месяца и несколько испорченных заготовок, но результат был тем, чем должен быть: оружием, знающим её руку.

Стреляла она теперь хорошо.

Нгуро сказал: «Хорошо» — и это было его «превосходно», потому что «хорошо» у Нгуро было максимальной оценкой, которую он применял к живым людям. «Отличные» были только следы в земле и редкие виды птиц.

— Почему следы — отличные, а я — только хорошая? — спросила Нейтири однажды.

— Потому что следы не спорят, — сказал Нгуро.

— Я почти не спорю.

— Ты споришь с каждым моим словом.

— Я уточняю.

— Это, — сказал Нгуро, — и есть спор. Просто культурный.

Английский язык она теперь знала хорошо — не хуже Грейс, а может быть, в каком-то смысле лучше: у неё не было привычки использовать слова-заменители, когда не хватало точных, и она не упрощала смысл ради скорости речи. Она говорила медленнее, чем Грейс, но точнее. Акцент остался — тот самый, который Грейс однажды назвала «the most honest accent I've ever heard», что Нейтири перевела себе как «самый настоящий». Это было хорошим переводом.

Школа Грейс продолжалась — не каждый день, как в первые годы, но регулярно. Они оба переросли формат «учитель — ученик» примерно к десяти годам Нейтири и теперь это было скорее сотрудничество: Грейс показывала ей то, что знала о биологии и физике Пандоры с научной стороны, Нейтири показывала ей то, что знала с другой — с той стороны, где знание не измеряется приборами, а чувствуется напрямую.

— Ты знаешь больше, чем мои коллеги-учёные, — сказала ей Грейс однажды — когда Нейтири описала ей структуру нейронных соединений в корнях конкретного вида дерева, которую Грейс два месяца пыталась выяснить экспериментально.

— Я не знаю, — сказала Нейтири. — Я чувствую. Это разные вещи.

— Is it? — сказала Грейс.

— Да. Знание можно передать словами. Чувство — только показать.

— Что если «чувствовать» — это просто другой способ знать?

Нейтири думала об этом несколько дней. Потом сказала:

— Тогда у нас разные языки для одного знания. И ни один не полный без другого.

Грейс записала это. Нейтири сделала вид, что не заметила — но заметила, и ей это было приятно тем особым образом, которым бывает приятно, когда кто-то умный считает твои слова достойными записи.

--

За семь лет изменилась и Сильванин.

Ей был двадцать один год, и она была тсахик — официально, с ритуалом и со всем, что к нему прилагается. Красивая — не так, как красивы те, кто стремится к красоте, а так, как красиво всё, что выросло правильно: пропорционально, без лишнего, с той силой в линиях, которая бывает у вещей, знающих своё назначение. Цу'тей смотрел на неё так, что это замечали все, кроме, кажется, самой Сильванин — или она замечала, но считала этот вопрос менее срочным, чем другие.

Они были помолвлены.

Не по любви — по традиции, по логике клана, по тому, как должно быть. Первая дочь вождя и первый воин — это не совпадение, это план. Сильванин принимала это с той же ровностью, с которой принимала всё остальное: как факт природы, не хороший и не плохой, просто существующий.

— Ты его любишь? — спросила Нейтири однажды — прямо, потому что Нейтири всегда спрашивала прямо, и это было её привилегией как младшей сестры.

— Это сложный вопрос, — сказала Сильванин.

— Нет. Простой. Да или нет.

— Ты упрощаешь.

— Я спрашиваю.

— Цу'тей — хороший воин, — сказала Сильванин после паузы. — Он честный. Он сильный. Он думает о клане. — Она смотрела куда-то в сторону, не на Нейтири. — Любить — это много разных вещей.

— Это уход от ответа.

— Это сложный ответ на простой вопрос, который не такой простой, как тебе кажется.

— Сильванин.

— Что?

— Когда ты думаешь о нём — что чувствуешь?

Долгая тишина.

— Уважение, — сказала Сильванин наконец. — И некоторое раздражение. Потому что он очень уверен в себе.

— Это всё?

— Нейтири, — сказала Сильванин с тем терпением, за которым что-то другое. — Не все живут так громко, как ты. Некоторые — тихо.

— Я не живу громко.

— Ты живёшь очень громко. Это не оскорбление.

— Что тогда?

— Наблюдение. — Сильванин наконец посмотрела на неё. — Ты любишь — всем телом сразу. Ты думаешь — так, что это слышно. Ты чувствуешь — немедленно и полностью. Я ... я не такая. Я — медленнее. Глубже. Под поверхностью. — Она чуть усмехнулась одним уголком рта. — Это тоже любовь. Просто другая.

Нейтири думала об этом.

— Значит, ты любишь его тихо.

— Может быть. Я не уверена. — Сильванин снова отвела взгляд. — Это само определится. Со временем.

— Ты не боишься?

— Чего?

— Что не определится. Что всю жизнь — уважение и раздражение.

— Хуже сочетания, — сказала Сильванин, — в браке не придумаешь. — И это было так сухо, что Нейтири засмеялась. — Но нет. Не боюсь. Потому что у нас с ним есть кое-что важное.

— Что?

— Клан. Мы оба хотим хорошего для клана. Это не мало.

— Это много, — согласилась Нейтири. — Но хочется большего.

— Тебе — да. — Сильванин посмотрела на неё с тем редким выражением личной нежности. — Поэтому твоя история будет другой, чем моя.

— Ты думаешь?

— Я знаю. Ты не согласишься на «уважение и раздражение». Ты согласишься только на что-то... — Сильванин искала слово. — Громкое.

— Это хорошо или плохо?

— Это ты.

Нейтири подумала.

— Принимаю, — сказала она.

--

А потом изменился мир.

Не сразу. Не в один день. Медленно — как всегда меняется то, что потом называют поворотным моментом: задним числом кажется, что всё было очевидно, но пока оно происходит — просто серия обычных дней, каждый из которых чуть хуже предыдущего ровно настолько, чтобы не заметить разницы.

RDA двигалась на север.

Не армией — пока нет. Просто машинами. Бульдозерами, которые расчищали деревья под временные базы. Вертолётами, которых становилось больше и которые летели ниже, чем раньше. Датчиками, которых в земле было уже так много, что Нгуро говорил: «Земля скоро начнёт отвечать на их вопросы просто чтобы они замолчали».

Граница — та невидимая линия, за которой начинались священные земли Оматикайя — ещё не была нарушена официально. Но «официально» — это слово, которое придумали для ситуаций, где неофициально всё уже произошло.

Эйтукан созывал советы всё чаще.

Нейтири на них больше не приходила тайком — Эйтукан сам позвал её на второй год после первого, случайно открытого подслушивания. Просто подошёл и сказал: «Завтра совет. Придёшь?» — и ушёл, не дожидаясь ответа, потому что знал ответ заранее.

Нейтири пришла.

И с тех пор — приходила. Не говорила обычно — слушала. Но иногда Эйтукан смотрел на неё через огонь и спрашивал: «Что думает Нейтири?» — и она говорила. Иногда её слушали. Иногда — нет. Она научилась отличать одно от другого и не обижаться ни на то, ни на другое.

Цу'тей, который на советах тоже присутствовал как первый воин, смотрел на неё с тем выражением, которое можно было читать по-разному — и она читала: уважение, смешанное с чем-то, что не было готово называться уважением полностью. Как человек, который признаёт результаты гонки, но недоволен, что проиграл.

— Ты говоришь много для своего возраста, — сказал он ей однажды после совета.

— Ты слушаешь мало для своего, — ответила Нейтири.

Цу'тей смотрел на неё секунду. Потом ушёл.

Нгуро, который стоял рядом, сказал:

— Это было точно.

— Я знаю.

— Это также может создать тебе проблемы.

— Знаю и это.

— И ты всё равно сказала.

— Нгуро, — сказала Нейтири, — если молчать о том, что правда, чтобы избежать проблем — это ложь. Просто тихая.

— Да, — сказал Нгуро. — Но иногда тихая ложь — это дипломатия.

— Я не дипломат. Я лучник.

— Лучники тоже иногда промахиваются, — сказал Нгуро. — Без злого умысла — просто неточно.

Нейтири подумала.

— Скажу Цу'тею, что была неточна.

— Не надо, — сказал Нгуро. — Он понял правильно. Просто не был готов. Дай ему время.

— Времени мало.

— Всегда так кажется. — Нгуро посмотрел на горизонт с тем взглядом, который у него был, когда он думал о чём-то большем, чем текущий разговор. — И иногда — так и есть.

--

Часть вторая: Утро, которое стало другим

В то утро Нейтири тренировалась на восточных корнях.

Восточные корни Дом-Древа были самыми сложными — там, где дерево выпускало несколько горизонтальных отростков на высоте двадцати метров, а потом резко поворачивало вниз, образуя что-то вроде подвесного моста, только без верёвок и с живыми перилами, которые иногда двигались. Нейтири использовала это место для тренировок: бег по неровному, стрельба с движения, прыжки с ветки на ветку на скорости, которая требовала отключить голову и доверять телу.

Тело знало. Голова иногда мешала.

Сейчас она бежала — легко, привычно, как бегут по знакомому месту, когда знаешь каждый изгиб и каждую ненадёжную точку. На ходу — стрела в лук, не останавливаясь, натяжение, прицел — вон та ветка в тридцати метрах, чуть правее, там была зарубка от прошлой тренировки. Выпустить. Не останавливаясь смотреть — уже знает, что попала, по тому, как стрела легла в руку и как лук ответил.

Оглянулась.

Попала.

Нгуро, который сидел внизу на корне и смотрел с тем видом человека, которому не нужно вставать, чтобы судить, сказал:

— Хорошо.

— Это был простой угол.

— Хорошо — это хорошо. Не надо усложнять хорошее.

— Мне нужен сложный.

— Тебе нужна стабильность. — Нгуро поднял палец. — Лучший стрелок — не тот, кто иногда попадает в сложное. Тот, кто всегда попадает в простое и иногда в сложное.

— Это не захватывающе.

— Охота — не для захватывающего. Для мяса.

— Война — для захватывающего?

— Война, — сказал Нгуро, — не для чего хорошего. Это когда всё остальное не сработало.

Нейтири спрыгнула с корня — четыре метра, мягко, привычно — и подняла стрелу из ветки.

— Думаешь, дойдёт до войны? — спросила она.

— Задаёшь мне этот вопрос второй год, — сказал Нгуро.

— Потому что второй год не слышу ответа.

— Я не знаю ответа. — Нгуро говорил без уклончивости, которая бывает у людей, когда они знают, но не хотят. — Война — это когда кто-то решает, что выгода важнее потерь. Они всё ещё считают. Пока считают — не война.

— Пока.

— Да. — Нгуро поднялся. — Иди завтракать. Совет утром слышала?

— Нет. Тренировка.

— Сильванин ведёт разведчиков на восток сегодня. Туда, где последний раз видели машины.

Нейтири остановилась.

— Она сама? Почему не Цу'тей?

— Цу'тей — западная граница. У них там тоже движение. — Нгуро смотрел на неё. — Сильванин попросилась сама. Эйтукан разрешил.

— Она не воин.

— Она тсахик, которая умеет стрелять и ходить по лесу лучше большинства воинов. — Нгуро чуть помолчал. — И она — старшая дочь вождя. Это тоже имеет значение. Клан должен видеть, что те, кто ведут их словами, готовы идти впереди делами.

— Мама знает?

— Мо'ат предложила это первой.

Нейтири смотрела на него.

— И я не иду, — сказала она. Не вопросом.

— Нет.

— Потому что?

— Потому что ты нужна здесь. — Нгуро взял свою трость — которую носил теперь не из слабости, а из разумности, что было, по его словам, «тем же самым, только честнее». — Сильванин уходит — кто-то должен быть здесь, кто слышит лес так, как она. — Он посмотрел на неё. — Ты слышишь.

— Я хочу идти с ней.

— Знаю.

— Она моя сестра.

— Знаю.

— Нгуро.

— Нейтири. — Он смотрел на неё с той прямотой, которую позволял себе редко — обычно прятал её за иронией, но иногда, когда было нужно, убирал всё лишнее. — Ты хочешь идти потому что боишься за неё. Это любовь. Это хорошо. Но это не лучший повод для решения о том, где быть. Лучший повод — где ты нужнее.

— Где я нужнее?

— Здесь. С Эйвой. Слушать, что происходит там, пока она идёт.

Нейтири молчала.

Потом кивнула — не потому что согласилась в душе, а потому что понимала разницу между «согласна» и «правильно».

— Когда она уходит?

— Час после рассвета.

— Тогда я успею с ней поговорить.

— Иди.

Нейтири уже шла.

— Нейтири, — сказал Нгуро ей в спину.

— Что?

— Не говори ей, что боишься. Она знает. Скажи что-нибудь другое.

— Что именно?

— Что-нибудь, что ты хочешь сказать всегда и откладываешь.

Нейтири остановилась. Потом пошла дальше без ответа.

Нгуро смотрел ей вслед.

— Хороший ребёнок, — сказал он тихо — себе, как говорят с теми, кого любят и кому не скажешь это в лицо, потому что они заняты тем, чтобы расти. — Очень хороший.

--

Часть третья: Сёстры

Сильванин была у южного корня, когда Нейтири нашла её.

Она проверяла снаряжение — небольшой отряд молодых воинов готовился рядом, четыре человека, все ровесники Сильванин или чуть старше. Тиар — который с семи лет охранял школу Грейс и с тех пор вырос в серьёзного воина с привычкой всегда стоять так, чтобы видеть все выходы. Акту — всё такой же энергичный, всё такой же неточный в информации, но быстрый и надёжный в деле. Двое молодых — Рей и Санту, которых Нейтири знала по детским годам в Дом-Древе и которые превратились в тех людей, которыми, пожалуй, и должны были стать: крепкими, тихими, смотрящими по сторонам.

Сильванин стояла прямо — как всегда. В ней с годами стало больше того, что было всегда: спокойствия, точности, того особого присутствия, которое бывает у людей, знающих своё место в мире. Её боевая роспись — первая, полная, тсахик — была нанесена тонко и сложно, и в ней было что-то от тех узоров, которые Эйва делает сама: не симметричные, не одинаковые, но правильные.

Она увидела Нейтири и сказала:

— Не иди за нами.

— Я не собиралась.

— Твоё лицо говорит другое.

— Моё лицо иногда говорит больше, чем я хочу.

— Это у тебя с рождения.

— Знаю. — Нейтири подошла ближе. — Нгуро сказал — ты сама попросилась.

— Да.

— Зачем?

Сильванин посмотрела на неё — тем взглядом, который у неё был, когда она объясняла вещи, которые считала очевидными, но для вежливости объясняла.

— Потому что тсахик, которая отправляет других в разведку, не выходя из Дом-Древа, — это тсахик, которую уважают за слова, — сказала она. — А тсахик, которая идёт первой — её уважают за то, что она есть. Это разница.

— Сильванин, ты не воин.

— Нет. Но я умею ходить по лесу. Умею слышать Эйву там. И умею не делать глупостей от страха. — Она чуть наклонила голову. — Это достаточно для разведки.

— Машины там.

— Я знаю.

— Если они—

— Нейтири.

— Что?

— Я знаю, — повторила Сильванин — спокойно, без раздражения, как говорят факт. — Я знаю, что там машины. Знаю, что это риск. Знаю, что ты боишься. — Она посмотрела на сестру прямо. — И я всё равно иду. Потому что кто-то должен. И потому что если я не могу идти туда, куда отправляю других — мне нечего им говорить потом.

Нейтири молчала.

За их спинами отряд заканчивал собираться — тихо, профессионально, без лишних слов, что само по себе было признаком хорошей подготовки.

— Скажи мне что-нибудь, — сказала Нейтири наконец. — Нгуро сказал — что-нибудь, что откладываю.

Сильванин смотрела на неё.

— Ты подпрыгиваешь, когда думаешь, что никто не видит, — сказала Нейтири. — Я это заметила ещё в детстве. Ты ходишь по корням и иногда вдруг — небольшой прыжок. Без причины. Просто потому что можешь.

Что-то изменилось в лице Сильванин — едва заметно, в самом углу глаза.

— Ты никогда не говорила.

— Откладывала.

— Зачем говоришь сейчас?

— Потому что хочу, чтобы ты вернулась и продолжала прыгать.

Тишина между ними — не пустая, а та, которая бывает после слов, которые нашли правильное место.

Сильванин сделала шаг к ней — быстро, не раздумывая — и обняла её. Не долго — несколько секунд, крепко. Потом отстранилась, и на её лице снова было обычное выражение: собранное, спокойное, готовое.

— Я вернусь, — сказала она.

— Знаю.

— Смотри за лесом. Слушай Эйву.

— Буду.

— И помой косы. Там что-то с левой стороны.

— Это — — начала Нейтири.

— Птица, — сказала Сильванин. — Я знаю. Целенаправленно.

Она ушла — к отряду, к южной тропе, туда, откуда начиналась дорога на восток. Нейтири смотрела, пока они не скрылись за первыми деревьями.

Потом повернулась.

Нгуро стоял у неё за плечом.

— Ты слышал, — сказала она. Не вопрос.

— Слышал.

— И?

— Хорошо, — сказал Нгуро. — Очень хорошо.

— Ты говоришь «хорошо» на всё.

— Нет. Я говорю точно. Это было хорошо.

Нейтири смотрела туда, где исчезла Сильванин.

— Иди к Древу Душ, — сказал Нгуро. — Слушай. Она будет слать тебе знаки через Эйву, если что-то пойдёт не так.

— Условились?

— Она договорилась с тобой? Нет. — Нгуро чуть пожал плечами. — Но между вами так работает. Всегда работало.

Нейтири кивнула.

Пошла к Древу Душ.

--

Часть четвёртая: Что слышит лес

Древо Душ в это утро было тихим.

Не мёртвым — Древо Душ никогда не бывало мёртвым, это было просто невозможно, как невозможна тишина океана при живом ветре. Но тихим — тем особым тихим, которое бывает у очень большого существа, когда оно прислушивается к чему-то далёкому.

Нейтири прошла между корнями — они знали её, за семь лет она приходила сюда так часто, что Мо'ат однажды сказала: «Ты проводишь здесь больше времени, чем некоторые тсахик». — «Это плохо?» — спросила Нейтири. — «Нет, — сказала Мо'ат. — Просто наблюдение». Корни, казалось, чуть светились ярче при её приближении. Может быть, это было воображение. Может быть, нет.

Она нашла своё место — то, к которому приходила всегда, один из больших горизонтальных корней на восточной стороне, там, где между двумя другими корнями образовывалось пространство, похожее на кресло, вырезанное самим деревом. Удобное. Своё.

Присела.

Взяла цэ'хэйлу.

Прикоснулась к корню.

--

Первое — всегда первое одинаковое: тепло. Не физическое, хотя корень и правда был тёплым — более глубокое тепло, тепло присутствия. Как когда заходишь в дом, где давно живут и давно любят — это чувствуется кожей ещё у порога.

Потом — расширение.

Это было лучшее слово, которое она нашла для этого за семь лет практики: не «связь», не «слияние» — расширение. Как будто она сама становилась больше своего тела. Не теряла себя — оставалась Нейтири, четырнадцать лет, дочь вождя, лучник, ученица Нгуро и Мо'ат и Грейс — но к этому прибавлялось всё остальное. Корни дерева. Корни других деревьев. Нити, идущие по земле на километры. Птицы на ветках — их ощущение мира, простое и чистое, как свет без тени. Нантанг в нижнем ярусе — их более сложное, с запахами и движением, как карта, нарисованная ноздрями.

И лес.

Весь, сразу, одновременно.

Нейтири давно перестала пугаться этого — объёма, который приходил при соединении. В первые разы — подавляло, как слишком громкая музыка в маленьком пространстве. Сейчас — привычно, как дыхание. Ты не думаешь о каждом вдохе. Просто дышишь.

Она разослала внимание на восток — туда, где ушёл отряд Сильванин.

Не как приказ, не как команду. Просто — направила, как поворачивают голову, чтобы лучше слышать с одной стороны. Сеть Эйвы не работала как рация или как телескоп. Она работала как тело: ты чувствуешь, где болит, не потому что смотришь туда — просто чувствуешь. Нейтири научилась направлять это чувство — медленно, за годы практики, и всё ещё не идеально, и всё ещё бывали ошибки. Но в целом — умела.

Восток был...

Беспокойным.

Не лес — лес был собой, деревья стояли, птицы пели. Но под этим — что-то. Как натянутая струна под слоем дерева: не слышно, если не знать, куда слушать. Нейтири знала.

Там было что-то чужое.

Не злое — она давно перестала думать категориями «злое» и «доброе» применительно к машинам. Машины не были злыми. Они просто делали то, для чего их сделали, и для чего их сделали — было проблемой. Чужое — лучшее слово. То, что не принадлежало этому лесу. То, что лес не мог переварить в свою систему — как непереваренная пища, которая сидит там, куда не должна, и мешает.

Машины.

Они были там. Она чувствовала их как точки отсутствия в сети — места, где нити Эйвы обрывались или шли вокруг, как вода обходит камень. Не потому что машины разрушали нити — физически они этого пока не делали. Просто — присутствовали так, что нити вынуждены были реагировать.

Нейтири считала точки отсутствия.

Три. Нет — четыре. Одна была дальше и чуть севернее, чем должна была быть по логике прошлых наблюдений.

Они сместились.

За ночь. Или за два дня — она была на советах и тренировках и не проверяла Эйву в восточном направлении два дня. Машины сместились на север. К границе.

Нейтири сидела и думала.

Отряд Сильванин шёл к той части леса, где машины были вчера.

Где они были сейчас — другое место.

Это была не катастрофа сама по себе: разведчики умеют замечать изменения, Тиар — опытный. Но это означало, что отряд выйдет на неожиданную конфигурацию, а неожиданное на разведке — это всегда хуже, чем ожидаемое.

Нейтири убрала цэ'хэйлу от корня.

Встала.

Подумала секунду — коротко, практично, как думают перед действием, а не после.

Побежала к Дом-Древу.

Эйтукан был в центральном зале — не на совете, просто за делами, которые у вождя никогда не заканчиваются: говорил с кем-то из охотников о распределении территорий в сезон охоты, что было обычным спором, который обычно решался за полчаса.

Нейтири вошла.

Охотник замолчал — посмотрел на неё, потом на вождя.

— Оставь нас, — сказал Эйтукан, не глядя на охотника — по интонации дочери он уже понял, что пришла с чем-то.

Охотник вышел.

— Машины сместились, — сказала Нейтири без предисловий. — К северу от вчерашней позиции. По Эйве — четыре точки. Одна новая, дальше предыдущих.

Эйтукан смотрел на неё.

— Ты уверена?

— Настолько, насколько можно быть уверена через Эйву, — сказала Нейтири. — Это не прямое наблюдение. Но — да. Уверена.

— Отряд Сильванин идёт туда, где машины были.

— Я знаю. Поэтому здесь.

Эйтукан думал — быстро, это умел: принимать решения в движении, не застывая на месте.

— Послать гонца?

— Я быстрее гонца. — Нейтири уже знала, что скажет, и знала, что он скажет это сам — она просто заняла его место. — Я знаю лес лучше большинства. Я знаю, где идёт Сильванин. Я их догоню.

— Ты не должна идти к машинам.

— Я иду к Сильванин. Это разное направление.

— Нейтири.

— Папа.

Они смотрели друг на друга — и в этом взгляде было много: он знал, что она права в части «я быстрее»; она знала, что он боится; оба знали, что боишься — это не достаточная причина для «нет».

— Лук, — сказал он. — Полный колчан.

— Уже.

— Нгуро—

— Нгуро не догонит. Я одна быстрее.

— Если увидишь машины—

— Не приближаться. Только Сильванин.

— Если не найдёшь их за—

— Найду. — Нейтири уже разворачивалась. — Я иду.

— Нейтири.

— Что?

Она обернулась. Эйтукан стоял — большой, прямой, с тем выражением на лице, которое у него бывало перед боем и которое она видела редко: не страх, не спокойствие — что-то точное между ними, что не имело названия, но означало: «я отпускаю, потому что ты способна, и это не значит, что мне не страшно».

— Вернись, — сказал он. Просто.

— Всегда, — сказала Нейтири.

И ушла.

Часть пятая: Восточный лес

Лес встретил её как всегда — сразу, без паузы, без того перехода, который бывает у людей между «внутри» и «снаружи».

Просто вдруг — лес.

Запах: влага и смола, и то, что она называла «базовым запахом Пандоры» — без конкретного источника, просто то, что всегда под всем остальным. Звук: многоуровневый, как хорошая музыка — что-то высоко в кронах, что-то в среднем ярусе, что-то внизу у корней. Свет: не ровный, а живой, потому что проходит через листья и каждый лист его меняет, и в результате — мозаика теней и золота, которая всё время в движении.

Нейтири бежала.

Не по тропам — тропы медленнее. По корням, по нижним ветвям, там, где лес давал путь сверху, а не внизу. Четырнадцать лет по корням Дом-Древа дали ей кое-что, чего нельзя объяснить и нельзя сымитировать: тело знало деревья. Не конкретные — вообще деревья, их логику, их ритм. Ветка, которая гнётся на определённый вес — она знала, сколько у неё времени, пока стоит. Корень с мхом — скользкий с одной стороны, нет с другой, она выбирала правильную сторону без взгляда вниз. Развилка — она шла по той, которая давала нужное направление, не замедляясь на выбор.

Это было не умение.

Это было знание телом.

На бегу она слушала лес — не через цэ'хэйлу, просто ушами и кожей, тем базовым слышанием, которое было у неё всегда. Птицы на востоке были — значит, машины туда не дошли или дошли давно и замолчали. Нантанг — ниже, в корнях, двигались в западном направлении. Это было хорошим знаком: нантанг уходят от чего-то, что пахнет неправильно, и если они уходят на запад — значит, неправильный запах на востоке.

Она бежала в сторону неправильного запаха.

Это была не храбрость — это была логика: Сильванин была там.

Примерно через двадцать минут — она ориентировалась по солнцу сквозь кроны и по тому, как менялся состав деревьев — Нейтири услышала голоса.

Остановилась.

Замерла — полностью, как учил Нгуро: не просто остановить движение, остановить всё, включая дыхание, включая ритм, стать частью фона настолько, что фон тебя принимает.

Голоса — свои. На языке Оматикайя. Тиар, потом кто-то из молодых.

Она выдохнула и пошла к ним — не бегом, спокойно, но быстро.

Отряд был в небольшой низине — там, где несколько деревьев образовывали естественное укрытие и где можно было разговаривать, не поднимая голоса выше леса. Сильванин стояла в центре, остальные — вокруг.

Увидела Нейтири.

— Машины сместились, — сказала Нейтири, не дожидаясь вопроса.

— Знаем, — сказал Тиар. — Мы их уже видели.

— Где?

— Северо-восток от нас. Примерно полкилометра. — Тиар говорил коротко и точно, как говорят воины на разведке. — Три больших. Идут медленно. На север.

— Четыре, — сказала Нейтири. — Через Эйву — четыре. Одна дальше.

— Мы видели три. — Тиар переглянулся с Акту.

— Четвёртая — может быть, восточнее. Я не видела физически, только через сеть.

— Что они делают?

— Расчищают.

Слово упало в воздух как камень в воду.

— Что расчищают? — спросила Сильванин — тихо, но голос у неё был ровным.

— Деревья. Кустарник. — Тиар. — Они убирают нижний ярус. Не рубят большие — пока. Но нижний — убирают.

— Для чего?

— Для дороги. — Тиар. — Или для базы. Я не знаю их конкретный план. Но то, что они делали — это расчистка. Систематическая.

Нейтири слушала и думала.

Расчистка нижнего яруса — это было хуже, чем кажется. Нижний ярус — это не просто кусты. Это основа всей экосистемы: там, где растёт нижний ярус, живёт больше половины животных территории. Там идут корни, которые питают большие деревья. Там — часть нейронной сети Эйвы, одна из самых плотных, потому что в нижнем ярусе связи наиболее сложные. Убрать нижний ярус — это не убрать кусты. Это начать разрушать систему изнутри.

— Где именно? — спросила она. — На нашей территории?

— На границе, — сказал Тиар. — Формально — ещё не на нашей. На метр или два — за.

— Это плохо.

— Да.

— Папа знает?

— Я отправил Рея обратно с этим. — Тиар кивнул в сторону Дом-Древа. — Полчаса назад.

Нейтири кивнула.

— Значит, мы наблюдаем?

— Наблюдаем, — сказал Тиар. — Больше ничего без приказа.

— Логично.

— Ты пришла одна? — спросил Акту — с тем тоном, который означал не осуждение, а искреннее удивление.

— Она быстрее нас всех, — сказал Тиар сухо. — Это не новость, Акту.

— Я просто—

— Акту, — сказал Тиар, — наблюдай за восточным направлением. Пожалуйста.

Акту наблюдал.

Сильванин отошла с Нейтири в сторону — не далеко, несколько шагов, за ствол большого дерева.

— Папа отпустил? — спросила она.

— Да.

— После разговора?

— После короткого.

— Сколько он сказал? — Сильванин знала отца.

— «Лук. Полный колчан. Вернись».

— Это он. — Сильванин посмотрела в сторону, где были машины — туда, откуда не было видно ничего, только деревья, но что-то было слышно: тот самый механический звук, приглушённый расстоянием. — Ты слышишь их через Эйву?

— Да.

— Сильно?

— Достаточно. — Нейтири прикоснулась к ближайшему дереву ладонью — не цэ'хэйлу, просто ладонью. — Лес реагирует. Нижний ярус — там, где они работали — он... другой.

— Как?

— Как когда что-то говорит и вдруг замолкает. Не по своей воле. — Нейтири убрала руку. — Не кричит. Просто — перестаёт.

Сильванин молчала — тем молчанием, которое у неё было, когда она думала о чём-то, что требовало думать серьёзно.

— Грейс знает об этом? — спросила она наконец.

— Вероятно, нет. Она не в том отделе.

— Но она могла бы—

— Сильванин. — Нейтири посмотрела на сестру. — Грейс не управляет машинами. Мы это знаем. Она может говорить. Она им говорит — им не важно.

— Тогда зачем она здесь?

— Потому что самой ей важно. — Нейтири говорила медленно, собирая слова. — Грейс... она из тех людей, которые остаются в месте, где им важно, даже когда это место становится трудным. Это само по себе — что-то значит.

— Не если их присутствие помогает тем, кто пришёл забирать.

— Она не помогает им.

— Её школа — это доброе лицо. Вот, смотрите — мы учим ваших детей. Мы — хорошие. — Сильванин говорила без злости, только с той прямотой, с которой констатируют неприятные вещи. — Пока мы говорим, что она хорошая — нам труднее говорить, что они — нет.

Нейтири молчала.

Это было... неудобно точно.

— Я думала об этом, — сказала она наконец.

— И?

— И не знаю ответа. — Нейтири смотрела туда, откуда шёл механический звук. — Знаю, что Грейс — настоящая. Что она не притворяется. Но ты права, что это не делает ситуацию лучше автоматически.

— Хорошо, что знаешь разницу.

— Ты думаешь, мне надо прекратить занятия с ней?

Сильванин думала.

— Нет, — сказала она. — Язык — оружие. Ты сама говорила. Знание их — полезно. Но держи это раздельно в голове. Грейс — отдельно. То, что делает RDA — отдельно.

— Это трудно.

— Да. — Сильванин посмотрела на неё. — Но ты умеешь держать разное раздельно. Ты всегда умела.

Нейтири кивнула.

Из укрытия донёсся тихий свист — сигнал Тиара: что-то изменилось.

Они вернулись.

Изменилось следующее: машины остановились.

Не ушли — остановились. Это было слышно по звуку: тот механический ритм, который существовал как фон последний час, вдруг стал ниже, потом почти пропал. Тиар — через листья, осторожно, с той профессиональной аккуратностью, которую он развил за годы патрулирования — смотрел туда.

— Что происходит? — прошептал Акту.

— Тихо, — сказал Тиар.

— Они остановились?

— Акту.

— Извини.

Тишина — относительная, с лесом, который никогда не бывает по-настоящему тихим.

Потом — другой звук. Тоже механический, но не движения: голоса. Человеческие, в дыхательных масках, что делало их низкими и немного искажёнными. Говорили на английском.

Нейтири прислушалась.

— ...sector seven, boundary is here... — один голос.

— ...survey shows concentration past the line... — другой.

— ...we need authorisation to move equipment... — третий.

— ...logging request was filed last week, should be approved...

Нейтири переводила — не вслух, мысленно, быстро. Сектор. Граница — вот здесь. Концентрация за линией. Перемещение оборудования. Запрос одобрен.

— Что они говорят? — Сильванин рядом — тихо, почти без голоса.

— Они хотят зайти на нашу территорию, — сказала Нейтири так же тихо. — Уже подали запрос. Говорят — одобрен.

Тиар повернулся к ней.

— Одобрен — кем? — прошептал он.

— Собой. — Нейтири. — Они сами подают и сами одобряют. У них нет механизма, где мы могли бы сказать «нет».

— Это означает—

— Это означает, что разговор с их командованием — бесполезен, — сказала Нейтири. — Они спросят разрешения у тех, кто им даст разрешение. А нас не спросят.

Молчание в отряде — короткое, острое.

— Когда они войдут? — спросил Акту. На этот раз — без ненужного комментария. Просто вопрос.

— Не сейчас. Они говорят про «logging request» — это бумажная процедура. Им нужно время. — Нейтири думала. — Несколько дней. Может быть — неделя.

— Тогда нам нужно уходить отсюда и докладывать, — сказал Тиар.

— Да.

— Прямо сейчас.

— Да.

Тиар кивнул отряду — жест «уходим», медленно, бесшумно. Они начали двигаться — назад, к западу, туда, где был дом.

Нейтири двигалась последней — она прикрывала отход, это было естественно для того, кто быстрее всех и стреляет точнее.

Именно поэтому она была позади.

Именно поэтому она увидела.

Один из людей в масках — тот, что стоял дальше других, у края расчищенного участка — обернулся.

Не к ним. Просто — повернулся к лесу. Проверял что-то прибором, который держал в руках. Прибор издал короткий звук — и человек остановился, посмотрел на экран прибора, потом — в сторону, где был отряд.

Нейтири замерла.

Человек смотрел в лес — в том направлении, где секунду назад двигались они. Он их не видел — это было ясно по тому, как он стоял: без напряжения, просто смотрел. Прибор показывал что-то. Что именно — она не могла угадать.

Потом он повернулся обратно к коллегам.

Что-то сказал — Нейтири не расслышала.

Потом один из них достал другой прибор и направил его в землю.

Нейтири выдохнула.

Датчик. Ставят датчик.

Прямо здесь. На границе территории. Там, где час назад стоял отряд Сильванин.

Она смотрела — не двигаясь, не дыша лишнего — как устанавливают датчик. Маленький, чёрный, вонзающийся в землю с характерным звуком. Один. Потом — второй, чуть дальше. Потом третий.

Они измеряли что-то здесь. Конкретно. Прямо у границы.

Нейтири развернулась и пошла за отрядом — быстро, бесшумно, не оглядываясь.

В её голове крутилось одно: они уже здесь.

Не там, где были вчера. Здесь. На границе. И завтра — кто знает, где.

Часть шестая: Возвращение Сильванин

Они вернулись к Дом-Древу через два часа после полудня.

Эйтукан ждал у южного корня — не один, с Нгуро и двумя старейшинами. Рей уже доложил про машины — Нейтири видела это по тому, как стоял отец: прямо, готово, не как человек, ждущий новостей, а как человек, уже их получивший и ждущий подтверждения.

Тиар доложил — чётко, по порядку. Нейтири добавила про датчики, которые установили в конце. Эйтукан слушал без единого лишнего движения.

Потом сказал:

— Совет сегодня вечером.

Это было всё.

Отряд расходился — воины к своим делам, Акту — к своей неизбежной задаче рассказать всему Дом-Древу то, что знает, с украшениями, которых не было. Тиар — проверить снаряжение и отдохнуть. Рей и Санту — к своим семьям.

Сильванин осталась.

Нейтири осталась тоже.

Они стояли у южного корня, и день был уже во второй половине — тот час, когда свет становится медовым и немного грустным, как всегда бывает в конце дня, который принёс что-то важное. Биолюминесцентные нити начинали проявляться на корнях Дом-Древа — едва, пока тень не достигла нужной глубины.

Сильванин сняла колчан с плеча. Поставила к корню. Потом — медленно, первый раз за всё время — позволила себе не стоять прямо. Не сгорбилась — просто чуть опустила плечи, чуть позволила усталости быть видной.

Нейтири заметила это — и ничего не сказала. Просто стояла рядом.

— Они поставили датчики, — сказала Сильванин наконец.

— Да.

— Прямо у границы.

— Да.

— Это не случайность.

— Нет.

Тишина.

— Знаешь, что меня удивило? — сказала Сильванин. — Не машины. Не то, что они расчищают лес. Я знала, что это придёт. — Она смотрела куда-то в сторону, не на Нейтири. — Удивило то, насколько им не важно. Им не важно ни одно дерево, которое они убрали. Ни одно. Как будто это не деревья — просто препятствия. Вещи, мешающие проехать.

— Для них — да.

— Это как если бы кто-то пришёл и убрал наших стариков, потому что они занимают место у огня.

Нейтири смотрела на неё.

— Ты впервые видела это — своими глазами.

— Да. Слышала. Знала. Но видеть — другое.

— Я предупреждала.

— Нет, — сказала Сильванин. — Ты рассказывала. Это немного другое. — Она повернулась к Нейтири. — Рассказывать — это слова. Я умею слышать слова и понимать их правильно. Но понять — это когда видишь. И чувствуешь через Эйву, что там, где только что было живое — уже пусто. — Она остановилась. — Это другое.

— Да, — сказала Нейтири.

— Грейс знает про датчики?

— Эту конкретную партию — нет, скорее всего.

— Ты скажешь ей?

— Я думала об этом всю дорогу назад. — Нейтири. — Скажу. Не потому что от этого что-то изменится в практическом смысле. А потому что... — Она искала слово. — Потому что если она узнает сама потом — она поймёт, что я могла сказать и не сказала. И тогда — всё. Нет доверия.

— А сейчас оно есть?

— Неполное. Но есть.

— Зачем тебе её доверие?

Нейтири думала.

— Потому что она — внутри. Не снаружи, как те с машинами. Она там, где решают. Не принимает решения — но рядом. Иметь кого-то рядом с теми, кто решает — это не ничто.

Сильванин смотрела на неё долго.

— Ты думаешь как дипломат, — сказала она.

— Нгуро говорил, что я — лучник.

— Нгуро прав про лук. Но это — дипломатия.

— Может быть, и то, и другое.

— Может быть, — согласилась Сильванин. Потом подняла колчан обратно. — Совет вечером.

— Иду.

— Нейтири.

— Что?

— Спасибо. — Сильванин говорила просто, без украшений. — Что пришла.

— Ты бы то же сделала.

— Да. Но всё равно — спасибо.

Нейтири смотрела на сестру.

— Ты прыгнула по дороге? — спросила она.

Что-то мелькнуло в глазах Сильванин — то редкое, тёплое.

— Один раз, — призналась она. — На обратном пути. Через корень.

— Хорошо, — сказала Нейтири.

— Да, — согласилась Сильванин. — Хорошо.

Часть седьмая: Шрам

Совет вечером длился долго.

Нейтири сидела и слушала — как слушала уже много лет, с той смесью внимания и терпения, которой её научила долгая практика. Говорили разное: Тиар — точно и кратко. Старейшины — длинно и с историческими параллелями, которые были бы интересны в другое время. Цу'тей — энергично и с готовностью к немедленному действию, что было его привычным способом.

— Нельзя ждать, — говорил он. — Каждый день, что мы ждём — они ближе.

— Каждый день, что мы атакуем без подготовки — мы слабее, — отвечал Нгуро.

— Мы готовы.

— К чему конкретно готовы?

— К защите нашей земли.

— Это не ответ на мой вопрос, — сказал Нгуро с тем спокойствием, которое бывает у людей, проживших достаточно, чтобы не торопиться. — «Защита» — это намерение. Я спрашиваю — что конкретно вы будете делать, когда машина весом в сто раз больше любого воина придёт и начнёт убирать деревья. Что конкретно?

Цу'тей смотрел на него.

— Остановим.

— Чем?

— Оружием.

— Стрела против брони этой машины — это, — Нгуро говорил без насмешки, просто точно, — примерно как дождь против камня. Медленно. Очень медленно.

— Тогда мы найдём другой способ.

— Прекрасно. Я рад. — Нгуро. — Какой?

Тишина.

Эйтукан, который молчал и слушал — это был его способ на советах: дать всем высказаться, потом сказать самому — поднял голову.

— Нгуро прав, — сказал он. — Цу'тей — тоже. — Он посмотрел на обоих. — Мы не можем ждать вечно. И не можем атаковать без понимания, что именно атакуем. Нам нужно знание. Как работают их машины. Где слабые места. Что останавливает их — не навсегда, но достаточно. — Он посмотрел на Нейтири. — Что думает Нейтири?

Нейтири ожидала этого — он всегда спрашивал в конце.

— Грейс знает устройство машин, — сказала она. — Не как воевать с ними — как они работают. Это другое, но из этого первого — можно вывести второе. Я поговорю с ней.

— Она скажет?

— Она скажет правду. Что именно правда — это другой вопрос. Но скажет.

— Ты ей доверяешь?

Нейтири думала — не долго, но честно.

— Я доверяю её намерениям. Не её возможностям. Это разные доверия.

Эйтукан кивнул.

— Хорошо. — Он посмотрел на зал. — Сегодня — наблюдаем. Завтра — готовимся. Послезавтра — я хочу конкретный план, что мы делаем, если они пересекут границу. — Он встал — совет закончен. — Не «встанем и дадим бой». Конкретно: кто, где, что, как.

Соклановцы начали расходиться.

Нейтири встала и повернулась к выходу — и увидела Сильванин.

Сильванин стояла у стены, и что-то было не так — Нейтири заметила сразу, не зная ещё что: что-то в том, как сестра держит голову. Чуть иначе. Чуть — не как обычно.

Она подошла.

И увидела.

На левой щеке Сильванин — линия. Тонкая, свежая, уже заживающая, но ещё красная. Шрам — небольшой, от чего-то острого, прошедшего по касательной.

— Что это? — спросила Нейтири тихо.

— Осколок, — сказала Сильванин так же тихо. — Когда машина обрабатывала ствол дерева — отлетел кусок коры. По касательной.

— Когда?

— Когда мы уходили. — Сильванин. — Тиар не видел. Ты — тоже. Я не сказала.

— Почему?

— Потому что это несущественно.

— Это шрам.

— Небольшой.

— Сильванин. — Нейтири смотрела на неё. — Ты должна была сказать.

— Нейтири. — Сильванин смотрела в ответ, и в её взгляде была та прямота, которая у неё всегда была под спокойствием. — Если я говорю о каждой царапине — меня перестают воспринимать серьёзно. Тсахик, которую жалеют — не тот же самый тсахик, которого слушают.

— Тебя слушают и так.

— Пока — да. — Сильванин чуть повернула голову — и шрам стал виден лучше. — Это первая. Не последняя, думаю. Так устроена защита.

Нейтири смотрела на шрам.

Маленький. Неровный по краям — значит, осколок был не металлическим, а деревянным, более тёплым по тому, как оставил след. Уже заживает — у На'ви хорошее заживление. Через неделю — едва видно. Через месяц — только если знаешь, куда смотреть.

— Тейка видела?

— Зайду позже.

— Сейчас.

— Нейтири—

— Сильванин. — Нейтири взяла её за руку. — Сейчас. Я иду с тобой.

Сильванин смотрела на неё.

Потом — вздохнула. Тем выдохом, который означает капитуляцию перед кем-то, с кем спорить утомительнее, чем согласиться.

— Идём, — сказала она.

Они шли к Тейке — рядом, плечо к плечу, как ходили с детства по корням.

— Больно? — спросила Нейтири.

— Немного.

— Скажи, что больно.

— Больно немного.

— Это не то же самое, что «немного больно».

— Нейтири.

— Что?

— Это одно и то же.

— Грамматически нет.

— Семантически да.

— Ты говоришь, как Грейс.

— Это комплимент?

— Это наблюдение, — сказала Нейтири — и в её голосе было то, что бывает у людей, которые смеются внутри.

Сильванин посмотрела на неё.

— Ты всё равно беспокоишься.

— Да.

— Это не изменится от слова «немного».

— Нет.

— Тогда — зачем спрашивала?

— Потому что хочу знать правду. Даже маленькую.

Сильванин молчала секунду.

— Больно, — сказала она. — Не сильно. Но больно.

— Хорошо, — сказала Нейтири. — Это лучше.

— Почему «хорошо», что больно?

— Потому что ты сказала. — Нейтири. — Это хорошо.

Сильванин смотрела на неё с тем выражением, которое появлялось редко и которое Нейтири знала лучше всех остальных: сестра смотрит — по-настоящему, не оценивая, не анализируя — просто видит.

— Ты такая же странная, как всегда, — сказала Сильванин.

— Знаю.

— Это не меняется.

— Надеюсь.

Они дошли до камеры Тейки.

Тейка открыла — посмотрела на них. Потом на шрам. Потом на Нейтири.

— Давно? — спросила она.

— Несколько часов, — сказала Нейтири.

— Ты знала и молчала?

— Она знала.

— Тейка, — начала Сильванин.

— Входи, — сказала Тейка. — Обе. Одна лечить, другая — молчать и не мешать.

— Я молчу, — сказала Нейтири.

— Нейтири.

— Что?

— Ты никогда не молчишь.

— Сегодня попробую.

— Попробуй, — сказала Тейка без малейшей веры в голосе.

Они вошли.

Эпилог главы: Ночь после

Ночью Нейтири не могла спать — снова.

Это стало чем-то вроде ритуала: важные дни заканчивались тем, что голова отказывалась выключаться. Сильванин — которую Тейка осмотрела, обработала шрам, отругала за молчание, накормила горьким отваром и отправила спать — спала. По-настоящему, ровно, с тем доверием к сну, которое было у неё всегда.

Нейтири лежала и думала.

О шраме. О датчиках. О том, что сказали люди в масках: «logging request was filed, should be approved». О том, что граница — не черта, а идея, и идею нельзя остановить стрелой.

О Грейс — которой надо было сказать завтра про датчики. Про то, что происходит.

О лесе — который она слышала через Эйву весь день: живой, тёплый, сложный, многоуровневый, и в восточной части — тот особый тип тишины, который бывает там, где убрали нижний ярус.

О Сильванин и шраме — тонкой красной линии, которую осветил огонь в камере Тейки и которая была первой, но, сказала Сильванин, не последней.

О том, что сказал Нгуро: война — это когда всё остальное не сработало.

О том, что спросил Нгуро у Цу'тея: что конкретно вы будете делать.

И о том, что никто на совете не ответил на этот вопрос точно.

Она встала. Тихо — не тревожа Сильванин.

Подошла к стене. Прикоснулась ладонью — привычный жест, давно ставший частью ночи, когда мысли были слишком громкими. Стена под рукой была тёплой — живой теплотой, которую не создашь искусственно.

— Я не знаю, что делать, — сказала она — беззвучно, губами. — Я знаю, что будет трудно. Я знаю, что это придёт. Я знаю — много всего. Но что делать — не знаю ещё.

Дом-Древо пульсировало.

Она ждала.

Не ответа — Эйва не давала ответов в виде инструкций. Просто — ждала того ощущения, которое приходило, когда говорила с деревом: не одна. Всегда — не одна.

Оно пришло.

— Хорошо, — сказала она.

Вернулась к подстилке.

Легла.

Закрыла глаза.

— Напомни мне, — прошептала она, — что ты слышишь меня.

Дом-Древо отвечало — не словами.

Этого было достаточно.

Из дневника Грейс Огустин, Пандора, 2151 год:

«Нейтири пришла сегодня утром и рассказала о датчиках.

Она рассказывала спокойно. Без обвинений. Просто — факты. Где поставили. Когда. Что это означает в терминах их намерений.

Потом спросила: ты знала?

Я сказала — нет.

Она кивнула. Поверила.

Это — доверие. Я знаю, как оно устроено у неё: она верит до тех пор, пока есть основание верить. Когда основание исчезнет — она скажет прямо. Без драмы. Просто — скажет.

Я отправила отчёт своему руководству. Про датчики, про расчистку нижнего яруса, про биологические последствия для нейронной сети Эйвы. Подробный. С данными.

Ответ пришёл через два часа: "Understood. Survey operations are within approved parameters."

Approved parameters.

Я сидела и смотрела на эти слова долго.

Потом подняла голову и увидела в окне лес.

Нейтири однажды сказала мне — в самом начале, ей было семь лет — что «maybe лучше, чем нет».

Сегодня я не уверена даже в «maybe».

Но я продолжаю писать отчёты.

Потому что не знаю, что ещё делать. И потому что тот, кто перестаёт делать то, что умеет — просто перестаёт.

— G.A.»

Часть первая: То, что живёт в небе

Нейтири видела икранов с рождения.

Это была одна из тех вещей, которые настолько присутствуют в жизни с первого дня, что перестают казаться чем-то удивительным — как воздух, как вода, как сам лес. Икраны были частью неба над Пандорой так же, как облака и летучие споры и кольца Полифема на горизонте. Они были там всегда — высоко, в горах Аллелуйя, парящие на термических потоках над плавучими скалами, которые сами по себе были чем-то настолько невозможным, что к ним тоже привыкаешь только потому что видишь каждый день.

Но привыкнуть к икранам как к явлению — это не то же самое, что перестать на них смотреть.

Нейтири смотрела всегда.

С детства — запрокинув голову, из-под ладони, прищурившись против света. Потом — с верхних корней Дом-Древа, когда стала достаточно большой, чтобы туда забираться. Потом — с опушки леса, там, где деревья расступались и небо открывалось полностью. Она смотрела, как они летят — не хаотично, как кажется с земли, а со своей логикой, своим ритмом. Как один крупный самец идёт по кругу над скалой — не потому что заблудился, а потому что это его территория и он говорит это небу. Как молодые баньши гоняются друг за другом в восходящих потоках, играя или тренируясь — разницу она не умела определить с земли, подозревала, что её нет. Как старая самка планирует медленно, широко, с тем достоинством очень больших и очень уверенных в себе существ.

Она смотрела и думала: когда-нибудь.

«Когда-нибудь» называлось Икранимойя.

--

Икранимойя — обряд выбора икрана — происходила один раз в жизни. Не потому что нельзя было попробовать снова: технически — можно. Но На'ви говорили: «Икран выбирает тебя один раз, и ты выбираешь его один раз, и это навсегда». Потеря икрана — смерть партнёра, не просто животного. Та связь, которая устанавливалась при первом касании цэ'хэйлу — она была настоящей, биологически настоящей, не метафорой. Грейс объясняла это с научной стороны — нейронное соединение, разделённые нейронные паттерны, что-то про синхронизацию вестибулярного аппарата в полёте. Нейтири слушала и думала: всё это правда, и всё это — не то, что важно. Важно другое слово, которое у учёных нет, а у На'ви есть — цэ'вилу, «второе дыхание». Икран становится твоим вторым дыханием. И когда он умирает — дышишь дальше, но уже немного не так.

Это была торжественная вещь.

Нейтири подходила к ней семь лет — буквально, с того момента, как Сильванин прошла Икранимойю в четырнадцать лет и вернулась с Тирей — серебристой самкой с тёмными отметинами под крыльями, быстрой и нервной, как всё по-настоящему живое. Нейтири тогда стояла у края Дом-Древа и смотрела, как сестра приземляется — первый раз в жизни, неловко, но живая и целая — и что-то в ней решило: я буду готова.

Готовиться к Икранимойе — это не значит тренироваться делать то, что там нужно делать. Никаких тренировок не существует. Это не то испытание, к которому можно подготовиться технически. Это испытание готовности — не тела, не навыков — того, что внутри.

Нгуро объяснял это так:

— Икран чувствует страх. Страх — это не проблема. Он сам боится. Но он чувствует, как именно ты боишься. Если ты боишься и хочешь убежать — он нападает. Если ты боишься и всё равно остаёшься — он понимает. Это его язык.

— А если не боюсь?

— Тогда, — сказал Нгуро, — ты либо дурак, либо не встретил своего.

— Дурак?

— Тот, кто не боится опасного, — сказал Нгуро, — не понимает опасности. Это не храбрость. Это невнимательность.

— Значит, бояться — правильно.

— Бояться и оставаться — правильно. — Нгуро поднял палец. — Это и есть то слово, которого нет в языке людей со звёзд. Они называют это «храбростью». Но храбрость — это слишком просто. Настоящее слово — «остаться, когда хочется уйти». Это сложнее. Это труднее. Это то, что икран видит.

— Ты проходил?

— Давно. — Нгуро посмотрел куда-то в сторону — туда, где небо было видно между кронами. — Мой звался Куто. «Острый». Умер двадцать лет назад — старый был, прожил хорошо. До сих пор иногда смотрю на небо и думаю: вон тот поток — Куто бы прошёл там левее.

— Ты скучаешь?

— Это не то слово, — сказал Нгуро. — «Скучаешь» — это когда чего-то нет и хочешь, чтобы было. Это — другое. Он есть. Просто в Эйве. — Это не то же самое, что рядом. Но не «нет».

Нейтири думала об этом долго.

— Нгуро, — сказала она.

— Что?

— Я хочу самого дикого.

Нгуро посмотрел на неё.

— Объясни.

— Самого быстрого. Самого трудного. — Нейтири говорила — не с вызовом, а с тем спокойным знанием, которое бывает, когда решение уже принято давно и сейчас просто произносится вслух. — Я слышу лес через Эйву. Я чувствую боль деревьев. Я слышу машины через нейронную сеть. Мне нужен икран, который соответствует тому, что мне нужно делать.

— А что тебе нужно делать?

— Пока не знаю точно. — Она смотрела на небо. — Но знаю, что это будет быстро и высоко и трудно. И мне нужен тот, кто так же.

Нгуро долго смотрел на неё.

— Самый дикий, — повторил он. — Знаешь, что это значит практически?

— Самый опасный.

— И?

— И самый трудный для цэ'хэйлу. Потому что чем сильнее характер — тем труднее первое соединение.

— И?

— И с ним труднее летать первое время. — Нейтири. — Потому что он не привыкает к компромиссу.

— И?

— И это лучший выбор. Потому что когда привыкнет — мы будем одним целым, а не двумя, которые договорились.

Нгуро молчал долго. Потом сказал:

— В горах Аллелуйя есть один. Его видели охотники. Молодой самец — три года. Чёрно-синий, с красными отметинами под крыльями. Быстрее любого, кого видели на западных горах за последние десять лет.— Он уже трижды сбросил тех, кто пытался сделать цэ'хэйлу.

— Сбросил? Они живы?

— Один сломал руку. Двое — испугались раньше, чем он успел что-то сделать.

— Значит, он ещё ничей.

— Да.

— Значит, он ждёт.

— Нейтири, — сказал Нгуро, — икраны не ждут.

— Этот ждёт, — сказала Нейтири. — Я не знаю откуда — просто знаю.

Нгуро смотрел на неё. Потом сказал:

— Ладно.

— «Ладно» — значит ты согласен?

— «Ладно» — значит мне нечего разумного возразить. — Он встал. — Это разные вещи.

— Но близкие.

— Иногда, — согласился Нгуро. — Иногда — да.

--

Часть вторая: Горы Аллелуйя

Они вышли на рассвете — небольшая группа.

Нейтири. Сильванин — которая прошла Икранимойю семь лет назад, но пошла как старшая сестра, потому что так делали всегда, и потому что Тирей, её серебристая самка, знала эти горы и могла провести. Нгуро — который сказал, что идёт «просто посмотреть», и которому никто не возразил, потому что все знали: Нгуро «просто смотрит» всегда именно тогда, когда нужно. И Цу'тей — что было неожиданностью.

— Зачем ты идёшь? — спросила Нейтири, когда увидела его у южного корня с дорожным снаряжением.

— Я первый воин, — сказал Цу'тей. — Я обеспечиваю безопасность.

— Мне не нужна защита.

— Это не для тебя. — Он смотрел мимо неё. — Это для горы. На Аллелуйя живут не только икраны.

— Я знаю, что живёт на Аллелуйя.

— Тогда не должна возражать против дополнительного воина.

— Я возражаю против твоей конкретной формулировки.

— Нейтири.

— Что?

— Я иду, — сказал Цу'тей — коротко, с тем тоном, которым закрывают темы. — Это не обсуждается.

Нейтири посмотрела на него. Потом на Сильванин — которая наблюдала за этим обменом с выражением человека, наблюдающего за предсказуемым явлением природы: грозой, скажем, которая идёт уже час и наконец добралась.

— Он хочет видеть, как ты выберешь, — сказала Сильванин тихо, только для Нейтири.

— Знаю.

— Это не плохо.

— Знаю и это.

— Тогда почему споришь?

— Потому что он мог попросить, — сказала Нейтири. — А не объявить.

Сильванин чуть усмехнулась.

— Это Цу'тей, — сказала она. — Для него «объявить» и «попросить» — это...

— Разные вещи, — сказала Нейтири.

— Именно.

Они пошли.

--

Путь к горам Аллелуйя занимал полдня — если идти напрямую через лес, по тем тропам, которые знают только охотники и которые никогда не были тропами в обычном смысле: просто места, где деревья расступаются чуть больше и земля чуть тверже. Нейтири шла и слушала — привычка, которая с годами стала такой же автоматической, как дыхание. Лес говорил — сегодня спокойно, без той насторожённости, которая была в восточной части. Западный лес, через который шёл их путь, был старше и гуще, и здесь нейронная сеть Эйвы была особенно плотной — Нейтири чувствовала это через подошвы ног, сквозь слой мха: тепло, которое бывает только там, где всё очень связано.

Нгуро шёл рядом — молча, что для него было редкостью и всегда означало: думает о чём-то серьёзном.

— Что думаешь? — спросила Нейтири.

— О чём?

— О том, о чём молчишь.

Нгуро посмотрел на неё искоса.

— О том, — сказал он, — что последний раз я шёл к горам Аллелуйя пятьдесят лет назад. Ноги помнят. Это приятно и немного грустно одновременно.

— Почему грустно?

— Потому что пятьдесят лет — это много. И потому что тогда рядом шли нави, которых сейчас нет. — Он смотрел на лес. — Они в Эйве. Это не «нет». Но — другое.

— Ты скучаешь по ним.

— Я говорил тебе — это не то слово.

— По твоему слову — они есть, просто в Эйве.

— Да.

— Но ты не можешь с ними говорить. Не можешь слышать их голос.

— Нет.

— Тогда это грустно, — сказала Нейтири. — И можно называть это скучать. Потому что «скучать» — это именно это. Не «хочу назад» — а «хочу снова услышать».

Нгуро шёл и молчал.

— Ты иногда, — сказал он наконец, — говоришь вещи, после которых мне нечего добавить.

— Это хорошо или плохо?

— Это редко, — сказал Нгуро. — Поэтому хорошо.

За ними — Цу'тей, который шёл так, как всегда: прямо, быстро, с тем видом человека, для которого дорога — это препятствие между двумя точками, а не сама по себе что-то. Нейтири несколько раз оглядывалась на него — не намеренно, просто привычка проверять тех, кто рядом.

Однажды он поймал её взгляд.

— Что? — спросил он.

— Ничего, — сказала она.

— Ты смотришь.

— Я проверяю направление по ориентирам.

— Ориентиры — деревья, — сказал Цу'тей. — Не люди.

— Иногда и люди бывают ориентиром, — сказала Нейтири. — Если идут правильно.

Цу'тей смотрел на неё секунду. Что-то в его лице сдвинулось — очень немного, почти незаметно.

— Я иду правильно? — спросил он — и в вопросе было что-то, чего Нейтири не ожидала: не вызов, а — почти — настоящий вопрос.

— Пока — да, — сказала она.

Он кивнул. Коротко. И пошёл дальше.

Нейтири повернулась обратно к лесу.

Сильванин шла рядом и делала вид, что ничего не слышала.

— Ты слышала, — сказала Нейтири.

— Всё.

— И?

— И ничего. — Сильванин. — Просто — наблюдаю.

— Ты всегда наблюдаешь.

— Это моя работа.

— Тсахик — это не «наблюдать».

— Тсахик — это именно «наблюдать», — сказала Сильванин. — Просто через Эйву, что делает наблюдение более... объёмным.

— И что наблюдаешь сейчас?

— Тебя и Цу'тея.

— И?

— И то, что вы похожи, — сказала Сильванин спокойно. — Оба прямые. Оба быстрые. Оба думаете, что правы — и оба чаще правы, чем нет, что делает признание ошибки вдвойне трудным. — Она помолчала. — Это создаёт трение.

— Мы не похожи.

— Нейтири.

— Мы очень разные.

— В деталях — да. — Сильванин. — В основе — нет.

Нейтири обдумывала это и молчала, потому что возражение, которое у неё было, разваливалось, пока она его формулировала.

— Это не обязательно плохо, — сказала Сильванин. — Похожие люди понимают друг друга. Просто — громко.

— Громко — это не всегда хорошо.

— Нет. Но тихо — тоже не всегда лучше.

— Опять наблюдение?

— Вся жизнь — наблюдение, — сказала Сильванин. — Я тсахик. Меня трудно поймать на непоследовательности.

--

Горы Аллелуйя открылись внезапно — как они всегда открывались для тех, кто шёл через лес: ты идёшь, деревья, деревья, деревья — и вдруг нет деревьев. Просто — обрыв. И за обрывом — небо, много неба, и в этом небе — скалы.

Плавучие скалы.

Нейтири видела их много раз. И каждый раз — первая секунда была та же: секунда, когда разум понимает, что видит что-то, что не должно быть возможным, и пытается найти объяснение, и не находит достаточно быстрого, и просто — принимает.

Скалы висели в воздухе.

Не одна — десятки, разных размеров, от маленьких, как большой камень, до огромных, с которых свисали водопады и росли деревья. Под ними — ничего, только воздух и облака, которые в этот час были внизу, и скалы торчали из этих облаков, как острова из моря. Между ними — нити водопадов, биолюминесцентная пыльца, которая на высоте собиралась в облачка и светилась даже днём, и — икраны.

Много икранов.

На ближайшей скале — три или четыре, сидящие на краю и смотрящие вниз с тем абсолютным спокойствием существ, для которых высота не является размытым понятием. На другой — один, большой, тёмный, который чистил крыло методично и без спешки. В воздухе между скалами — несколько летящих, и они были здесь другими, чем снизу: отсюда, с уровня, было видно, как они работают крыльями — не хаотично, а с тем особым ритмом, который бывает у существ, чьё тело создано именно для этого. Каждый взмах — точный. Каждый поворот — минимальным усилием, используя поток.

Нейтири стояла у края обрыва и смотрела.

— Красиво, — сказала она. Просто, без украшений, потому что красота этого масштаба не требует украшений.

— Каждый раз, — согласилась Сильванин рядом.

— Тирей?

— Слышит меня. — Сильванин чуть прикрыла глаза — секунда, потом открыла. — Она на северной скале. Занята. Говорит — потом.

— Икран говорит «потом»?

— Примерно так. Она не словами. Но — ощущение. Как человек, который занят делом и поднимает руку — «вижу тебя, сейчас». — Сильванин. — Мы с ней давно научились понимать друг друга.

— Цэ'вилу, — сказала Нейтири.

— Да.

Нейтири смотрела на небо — искала.

— Нгуро, — сказала она. — Тот, которого ты описывал. Чёрно-синий, красные отметины. Где он обычно?

— По рассказам охотников, — сказал Нгуро, — он предпочитает восточные скалы. Те, где сильнее восходящий поток от ущелья. — Он любит скорость. Восходящий поток даёт разгон без усилий.

— Умный.

— Или ленивый, — сказал Нгуро. — Это иногда одно и то же.

— В таком случае, — сказала Нейтири, — я иду на восточные скалы.

— Туда сложнее добраться.

— Знаю. — Она уже смотрела — где идёт тропа вдоль обрыва, куда поворачивает, где можно спуститься ниже и выйти на выступы, с которых бывают старые гнезда и с которых открывается вид на восточную часть. — Покажешь?

— Покажу, — сказал Нгуро. — Но медленно. Мои ноги помнят дорогу, но предпочитают о ней не вспоминать.

— Цу'тей, — сказала Нейтири, не оборачиваясь.

— Что? — Он был рядом — оказывается, подошёл, пока она смотрела на небо.

— Ты остаёшься здесь. На этой стороне.

— Почему?

— Потому что если пойдёшь со мной — икраны увидят двух людей. Они не любят групп. — Она посмотрела на него. — Один человек — интересно. Два — угроза.

Цу'тей смотрел на неё. В его взгляде шла работа — та, которую Нейтири научилась читать за годы: он проверял аргумент. Не «кто говорит», а «правда ли это».

— Это правда? — спросил он у Нгуро.

— Это правда, — сказал Нгуро. — Молодые самцы особенно. Им нужно видеть один взгляд, один запах, одно намерение. Группа — это сигнал охоты. Один человек — может быть что угодно.

Цу'тей кивнул. Коротко, как всегда.

— Хорошо, — сказал он. — Я здесь.

— Спасибо, — сказала Нейтири.

Он посмотрел на неё — быстро, немного удивлённо. Она не часто говорила «спасибо» ему. Это было взаимно.

— Не падай, — сказал он.

— Никогда не падаю намеренно, — сказала Нейтири. — Только случайно.

— Это не успокаивает.

— Я не обещала успокаивать.

Она пошла за Нгуро — вдоль края, туда, где начиналась восточная тропа.

--

Часть третья: Восточные скалы

Тропа шла вниз — не обрывом, а серпантином, по выступам, которые когда-то, в другие времена, были дорогой для охотников. Нейтири шла аккуратно — не потому что боялась высоты, а потому что уважала её. Нгуро шёл медленнее — как и обещал — но шёл хорошо: тело, которое сорок лет ходило по сложным местам, не забывает, даже если ноги протестуют.

Выступы выходили на небольшую площадку — там, где скала образовывала что-то вроде балкона над пропастью, открытого с трёх сторон, с видом прямо на восточные гнездовья.

Нейтири вышла на площадку и остановилась.

Отсюда было видно всё.

Три скалы — большая и две поменьше — висели в воздухе метрах в пятидесяти от неё и примерно на том же уровне. Между ними — воздух, насыщенный биолюминесцентной пылью, которая здесь, на высоте, собиралась в полосы и клубилась медленно, как дым без источника. Под ними — облака, белые, густые, и сквозь них — ничего, пропасть.

На большой скале сидело шесть икранов.

И один — летел.

Нейтири увидела его сразу.

Чёрно-синий — цвет был особенным, не просто тёмным синим, а тем оттенком, который бывает у ночного неба за секунду до рассвета, когда темнота ещё есть, но свет уже начинается. Красные отметины под крыльями — яркие, почти светящиеся, не орнамент, а предупреждение: я здесь, я быстрый, я не ваш. Он шёл в восходящем потоке от ущелья — именно там, где сказал Нгуро — и скорость у него была такой, что Нейтири несколько секунд просто смотрела, забыв думать о чём-то ещё.

Он делал круг — широкий, с наклоном, почти вертикальным на вершине дуги. Это был не полёт с целью, не охота, не территориальный облёт. Это было... другое. Она не сразу нашла слово. Потом нашла.

Радость.

Он летел ради самого полёта.

— Вот он, — сказал Нгуро тихо, рядом.

— Вижу.

— Красивый.

— Да. — Нейтири не отрывала взгляда. — Он знает, что красивый?

— Икраны не думают о красоте. — Нгуро. — Они думают о скорости, высоте, территории, еде. Красота — это наш способ видеть то, что работает хорошо.

— Он работает хорошо.

— Очень.

Нейтири смотрела, как он заходит на второй круг — ещё быстрее, ещё круче, как будто проверяет, сколько можно. Как будто ему интересно, где предел.

— Нгуро, — сказала она.

— Что?

— Он похож на меня.

Нгуро посмотрел на неё. Потом — на икрана.

— Да, — сказал он. — Немного похож.

— Тогда мы поймём друг друга.

— Или не поймёте совсем. — Нгуро. — Похожие характеры — это либо очень хорошо, либо очень плохо. Середины нет.

— Я выбираю хорошо.

— Он выбирает отдельно от тебя.

— Знаю. — Нейтири выпрямилась — полностью, спину прямо, плечи назад, голову вверх. — Именно поэтому сейчас всё решается.

— Как ты будешь привлекать его внимание?

— Никак, — сказала Нейтири. — Буду стоять.

— Просто стоять?

— Да.

— И?

— И смотреть. И позволить ему решить — интересно ему или нет.

Нгуро молчал.

— Это правильно? — спросила она.

— Не знаю правильного способа, — честно сказал Нгуро. — Я знаю способ, который сработал у меня. Знаю способы, которые слышал от других. Но твой — я не слышал. Это может означать, что он неправильный. Или что ты первая, кто так пробует.

— Мне подходит второе.

— Знаю. — Нгуро отошёл назад — к стене скалы, подальше от края, туда, где его не было видно с воздуха. — Иди. Я здесь.

Нейтири вышла на самый край площадки.

--

Встала.

Смотрела на икрана.

Он не обращал на неё внимания — ещё не видел или решил пока не видеть, что тоже было возможно. Делал свои круги, снижался, снова набирал высоту в потоке, разворачивался — широко, с тем качеством движения, которое у прирождённых летунов: не думают о полёте, просто летят.

Нейтири стояла.

Ветер на этой высоте был настоящим — не лёгким лесным дуновением, а полноценным горным ветром, который трогал её косы, охлаждал кожу, пах камнем и высотой и чем-то, что было выше всего остального — разреженным воздухом, тем слоем, куда люди почти не поднимаются, а икраны живут постоянно.

Она не двигалась.

Не звала.

Не делала жестов.

Просто — стояла на краю и смотрела на него.

И через Эйву — не намеренно, просто потому что Эйва была везде, в скалах и в воздухе и в самих икранах, потому что Эйва — это всё живое — она чувствовала его. Не как зверя, не как опасность, не как цель. Как — существо. Отдельное, со своим внутренним ритмом, со своим характером, который читался даже на расстоянии: нетерпеливый, любопытный, не злой — просто не терпящий того, что ему не нравится, и не скрывающий этого.

Что-то похожее на улыбку прошло по её лицу.

Потом икран изменил траекторию.

Это было едва заметно — не разворот, не снижение, просто чуть иной угол следующего витка. Чуть ближе к площадке, где стояла она. Ещё один круг — ещё ближе. Он не смотрел на неё — или смотрел, и она не могла это определить с такого расстояния.

Она продолжала стоять.

Третий круг — и он был уже близко. Метров двадцать, может — пятнадцать. Она видела красные отметины отчётливо — они были не просто яркими, они были сложными: не полосы, а что-то вроде узора, своего, как у каждого На'ви свои полосы. Она видела глаза — жёлтые, светлые, смотрящие на неё.

Смотрящие прямо на неё.

Он видел её.

И не ушёл.

Четвёртый круг — и он снизился, прошёл совсем близко, и его крыло — огромное, в несколько метров — прошло над ней с тем звуком, который бывает только у больших крыльев: не хлопок, не свист, а что-то плотное, как удар воздуха.

Нейтири не пригнулась.

Стояла.

Смотрела на него — когда он уходил, когда делал следующий разворот, когда возвращался. Их взгляды встретились ещё раз — и на этот раз она что-то почувствовала: не через Эйву, напрямую, просто как чувствуют, когда существо напротив тебя решает что-то важное.

Он снизился на площадку.

Не на неё. На край, метрах в пяти. Сел — неловко, с тем острым разворотом крыльев, который бывает при быстрой посадке, когда скорость высокая. Сложил крылья. Посмотрел на неё.

Они стояли и смотрели друг на друга.

Икран был большим — больше, чем казался в воздухе. Длина тела — метров восемь, крылья в размахе — пятнадцать, может больше. Голова — похожая на что-то древнее, острая, с двумя парами глаз. Чёрно-синяя кожа вблизи была не однотонной — в ней были оттенки, переходы, и в тени она была почти фиолетовой, а на свету — той самой цвет ночного рассвета.

Он смотрел на неё и издал звук — не рёв, не крик, что-то среднее: низкое, вопросительное.

— Привет, — сказала Нейтири. Тихо. На языке Оматикайя — не потому что он понимал слова, а потому что интонация была важнее слов. — Ты очень быстрый.

Икран переступил — нервно, не привыкший стоять долго.

— Я знаю, — сказала она. — Ты не привык стоять. Ты привык лететь. — Она сделала шаг — медленно, один шаг. — Я тоже.

Он не улетел.

— Я слышала про тебя. — Ещё шаг. — Говорят, ты сбросил троих. Я не знаю, были ли они плохими или просто не твоими. Скорее всего — не твоими.

Три метра между ними.

Икран смотрел на неё — обеими парами глаз, что означало максимальное внимание, полное сканирование. Его хвост двигался медленно — не агрессивно, оценивающе.

— Я не буду тебе врать, — сказала Нейтири. — Мне страшно. — Она сделала ещё шаг. — Но я остаюсь. Потому что ты — мой. Я знаю это. И ты, думаю, тоже знаешь.

Два метра.

Икран вдруг оскалился — неожиданно, резко, с тем звуком, который бывает у существ, предупреждающих: я ещё не решил. Нейтири остановилась. Сердце — быстро, очень быстро, но она уже знала это чувство: бояться и оставаться — это не значит не чувствовать страх. Это значит чувствовать и всё равно.

— Хорошо, — сказала она. — Ты предупреждаешь. Это честно. — Она не двинулась. — Я тоже честная. Я не уйду.

Икран смотрел.

Долгая секунда — такая длинная, что в ней умещалось много: ветер, запах высоты, пульс крови в ушах, небо вокруг, пропасть внизу.

Потом он закрыл пасть.

И наклонил голову.

Нейтири выдохнула — один раз — и шагнула вперёд.

Часть четвёртая: Цэ'хэйлу

Соединение с икраном — это не то же самое, что соединение с Древом Душ.

С Древом — это огромное, медленное, глубокое. Как опускаться в тёплую воду, которая принимает тебя постепенно. С икраном — удар. Не болезненный — но мгновенный, без предисловий, без постепенности.

Нейтири прикоснулась цэ'хэйлу к его нервному пучку — тому месту у основания черепа, где соединение возможно — и мир исчез.

На долю секунды.

Потом вернулся — другим.

Это было сложно описать потом, когда Сильванин спрашивала. Нейтири пробовала: «Как вдруг оказаться в двух телах одновременно». Но это было неточно, потому что она не потеряла своё тело — она просто приобрела ещё одно понимание пространства, ещё одно чувство баланса, ещё один способ видеть мир.

Икран видел иначе.

Не хуже, не лучше — иначе. Четыре глаза давали объём, который она никогда не ощущала: пространство было трёхмерным не как концепция, а как реальность, которую чувствуешь всем телом. Она видела скалу под собой и небо над и горизонт по кругу — одновременно, без поворота головы. Она чувствовала воздух — не как температуру, а как текстуру, как живую среду, которую можно читать: вот поток идёт снизу, он тёплый и сильный; вот справа — холоднее, там нисходящий; вот впереди — турбулентность от скалы, там осторожно.

И она чувствовала — его.

Не мысли — икраны не думают словами. Но характер — да. То самое нетерпение, та любовь к скорости, то любопытство, которое она видела в его полёте. И что-то ещё — что-то, что она не ожидала: под нетерпением, под скоростью, под диким — одиночество. Не болезненное, не жалующееся. Просто — факт: он был один, и это было его нормой, но не его выбором.

Она это почувствовала — и он почувствовал, что она почувствовала.

И это было началом.

Потом — он дёрнулся. Резко, с той силой, о которой предупреждали: первое соединение — это всегда борьба, потому что два характера, два ритма, два способа быть в мире встречаются впервые, и это не мгновенная гармония, это — столкновение. Нейтири почувствовала, как он пытается разорвать соединение — не со злостью, с паникой: что-то чужое внутри, этого не было никогда.

— Тихо, — сказала она — не вслух, изнутри, тем местом, которым говорят с Эйвой. — Я здесь. Я не уйду. Ты не один.

Он дёрнулся снова — сильнее.

Нейтири держалась. Не силой — она не могла удержать его силой, он был во много раз тяжелее. Она держалась тем, чем удерживают не физическое: присутствием. Она была здесь — полностью, без остатка, без страха, который говорит «нет», — только с тем страхом, который говорит «и всё равно».

— Я слышу тебя, — говорила она. — Ты быстрый и ты один и ты устал от «один». Я тоже слышу Эйву так громко, что иногда больно. Мы похожи. — Пауза — внутренняя, не секунда, а мгновение. — Я твоя. Ты мой. Это навсегда. Я знаю, что ты не привык к навсегда. Но я тоже.

Третий рывок — слабее.

Четвёртый — совсем слабый.

И потом — что-то изменилось в качестве соединения: оно перестало быть борьбой и стало — разговором. Не словами — двумя ритмами, которые нашли общий такт. Не одинаковые — общий. Как два голоса в песне, которые поют по-разному, но вместе.

Нейтири стояла на краю скалы с закрытыми глазами и чувствовала это — то, для чего у неё не было слов и не будет никогда, потому что некоторые вещи живут только в опыте и умирают при переводе.

Цэ'вилу.

Второе дыхание.

Потом она открыла глаза.

И он смотрел на неё — теми жёлтыми, светлыми глазами, которые теперь видели её не как «странный вертикальный предмет на скале», а как — своё.

— Тсейя, — сказала она. — Синяя Молния.

Он издал звук — короткий, резкий, не агрессивный.

Согласие.

Нгуро смотрел на всё это от стены скалы.

Он стоял и не двигался с того момента, как она вышла на край. Наблюдал, как она ждала, как икран снизился, как она шла к нему — медленно, шаг за шагом — как прикоснулась цэ'хэйлу.

Когда она открыла глаза и посмотрела на него — он кивнул.

Один раз.

Она ответила тем же.

Этого было достаточно.

Часть пятая: Первый полёт

Цу'тей услышал, ещё прежде чем увидел.

Он стоял с Сильванин на верхней площадке — там, где они остались ждать — и смотрел на восточную сторону гор. Сильванин стояла рядом, с закрытыми глазами — она чувствовала через Тирей, которая в этот момент летела неподалёку и была её глазами там, где Сильванин не могла быть.

Потом Цу'тей услышал.

Тот звук — который бывает при быстром взлёте крупного икрана: плотный удар воздуха, похожий на гром, только короткий. Потом — другой звук, уже ритмичный, уже полётный.

Он поднял голову.

И увидел.

Тсейя шёл вертикально — прямо вверх, с той скоростью, которая на глаз казалась невозможной для существа такого размера. На его спине — Нейтири, и она держалась — не как человек, который боится упасть, а как человек, который уже понял: держаться — это не цепляться, это доверять.

Тсейя прошёл вертикаль, перевернулся на вершине дуги — и пошёл вниз, в пике, стремительно, с тем свистом, который бывает у очень быстрого движения в воздухе.

Цу'тей невольно сделал шаг к краю.

— Стой, — сказала Сильванин, не открывая глаз. — Она в порядке.

— Это безумие, — сказал Цу'тей. — Первый полёт — и сразу пике?

— Это Нейтири, — сказала Сильванин. — И это её икран. — Они подходят друг другу.

Цу'тей смотрел.

Тсейя вышел из пике — резко, с той перегрузкой, которая на земле ощущалась бы в ногах — и пошёл в горизонталь, набирая ещё скорость. Через несколько секунд они были уже далеко — к северным скалам, огибая их с той точностью, которая говорила: он знает эти горы наизусть.

— Быстро, — сказал Цу'тей.

— Очень, — согласилась Сильванин.

— Он самый быстрый на этих горах?

— По словам охотников — да.

— Она выбрала самого трудного.

— Она выбирает самое трудное всегда, — сказала Сильванин. — Ты это знаешь.

Цу'тей молчал.

— Цу'тей, — сказала Сильванин.

— Что?

— Что ты думаешь, когда смотришь на неё?

Долгая пауза.

— Это не твоё дело, — сказал он.

— Я твоя невеста. — Сильванин наконец открыла глаза и посмотрела на него. — И её сестра. Это делает это моим делом по двум причинам.

Цу'тей смотрел туда, где Тсейя делал ещё один круг — далёкий теперь, маленький на фоне скал.

— Она раздражающая, — сказал он.

— Это не то, что я спросила.

— Она упрямая. Она всегда права и всегда знает, что права, и это... — Он замолчал.

— И это что?

— И это — достойно уважения, — сказал он. Коротко. Как будто это стоило усилий — произнести. — Довольна?

— Это не всё, — сказала Сильванин.

— Сильванин.

— Я знаю.

— Ты знаешь — что?

— Что это не всё. — Она снова смотрела на небо. — Но это достаточно для сейчас.

Цу'тей ничего не ответил.

Смотрел на небо, где Нейтири летела на самом быстром икране в горах.

И выражение на его лице было таким, которого Сильванин раньше не видела.

На высоте всё было другим.

Нейтири знала это умом — Сильванин рассказывала, Нгуро рассказывал, она сама видела сотни полётов снизу. Но знать умом — это не то же самое, что быть здесь. Здесь, на Тсейя, в воздухе между скалами Аллелуйя — она это знала по-настоящему.

Земля была где-то внизу, далеко. Облака были ниже. Она была — между ними, в той зоне, где нет ни земли, ни неба, только воздух и скорость.

Тсейя был скоростью.

Она чувствовала это через цэ'вилу — не как пассажир, а как участник. Когда он набирал скорость — она чувствовала это в груди, как вдох. Когда разворачивался — в теле, как поворот, мягкий и точный. Когда уходил в пике — желудок делал то, что желудки делают в пике, и она засмеялась — вслух, в ветер, который унёс смех немедленно.

Он услышал — не звук, ощущение.

И сделал то, чего она не ожидала: разогнался.

Ещё быстрее. Как будто её смех сказал ему: можно больше, можно ещё — и он принял это как разрешение и как вызов одновременно.

— О! — сказала Нейтири — это не было словом, это был звук.

Тсейя шёл теперь так, что воздух давил на неё физически — не больно, но ощутимо, как плотная стена, которую проходишь насквозь. Скалы мелькали по сторонам — близко, очень близко, и она понимала, что не должна думать о том, насколько близко, потому что он знает, где они, и доверять ему значит не думать о расстоянии.

Она не думала.

Она летела.

Первый раз в жизни — по-настоящему. Не по корням Дом-Древа, не по лесным тропам — по небу, без земли под ногами, без ничего, только воздух и скорость и Тсейя под ней, живой и быстрый и — её.

Они вышли на открытое пространство — там, где горы расступались и был виден весь западный горизонт: лес внизу, зелёный и синеватый, уходящий до края видимого мира. Дом-Древо — маленькое отсюда, видное только потому что она знала, куда смотреть: тёмная масса над лесом, огромная даже на таком расстоянии. Небо над горизонтом — тем особым цветом, который бывает только с высоты и только над Пандорой: не синим и не зелёным, а тем, что между, с прозрачностью, которую не бывает снизу.

И кольца Полифема — видные здесь отчётливо, серебристо-белые, разрезающие горизонт.

Нейтири остановила дыхание.

Не потому что нечем дышать — воздух здесь был прозрачным и холодным. Просто — потому что некоторые виды требуют тишины даже внутри.

Тсейя замедлился — сам, без её команды. Почувствовал, что ей нужно остановиться.

Они парили — медленно, широким кругом, используя восходящий поток, без усилий, просто — были в небе.

Нейтири смотрела на мир.

Её мир. Её лес. Её Дом-Древо — маленькое и огромное одновременно. Её горы, её небо, её — всё, что она знала с рождения и никогда не видела вот так, сверху, целиком.

— Вот оно, — сказала она тихо.

Тсейя сделал звук — не вопросительный. Просто — ответный.

— Знаю, — сказала она. — Ты это видишь каждый день. Покажи мне ещё?

Он набрал скорость.

Часть шестая: Возвращение

Они приземлились у Дом-Древа, когда день уже клонился к вечеру.

Приземлились — это было сказано мягко. Тсейя делал посадку так, как делает всё остальное: быстро и без лишних компромиссов. Нейтири успела пригнуться ровно в ту секунду, когда надо было пригнуться, и это тоже было частью цэ'вилу: она начинала понимать его на долю секунды раньше, чем он делал.

Тсейя сложил крылья. Переступил. Издал тот звук, который она уже начинала различать: это было «я здесь, я в порядке, можно отпустить».

Она съехала с него — ноги коснулись земли, и земля после нескольких часов воздуха ощущалась как что-то неожиданно плотное и неподвижное. Ноги чуть подогнулись — рефлекторно, тело ещё помнило ритм полёта.

Тсейя смотрел на неё.

— Хорошо, — сказала она ему. — Иди.

Он издал звук. Потом — развернулся, разбежался — короткий разбег, четыре шага — и ушёл в небо. Вертикально. Как всегда.

Нейтири смотрела, пока он не скрылся за кронами.

— Он уходит? — спросил голос.

Конто. Который каким-то образом оказался здесь — у южного корня, с видом нави, который ждал и делал вид, что случайно проходил мимо.

— Горы его дом, — сказала Нейтири. — Он вернётся, когда позову.

— Ты уверена?

— Да.

— Но—

— Конто, — сказала Нейтири, — это цэ'вилу. Я уверена.

Конто смотрел туда, где исчез Тсейя.

— Быстрый, — сказал он.

— Очень.

— Самый быстрый, что я видел.

— Я знаю, — сказала Нейтири. И в её голосе было то, чего раньше не было — что-то, что трудно назвать гордостью, потому что гордость — это про себя. Это было про них обоих. Про то, что они нашли друг друга. — Это мой.

Конто посмотрел на неё.

— Ты светишься, — сказал он.

— Это биолюминесценция, — сказала Нейтири. — Она у всех.

— Нейтири. Ты светишься иначе. — Он говорил серьёзно, без обычной своей лёгкости. — Я вижу разницу.

Нейтири посмотрела на свои руки.

Может быть, он был прав. Она не знала, как выглядит снаружи. Изнутри — да, что-то изменилось. Не только цэ'вилу, не только первый полёт. Что-то, что давно должно было встать на место, и сегодня встало.

— Идём, — сказала она. — Нгуро голодный.

— Нгуро всегда голодный.

— Именно. Значит, нечего ждать.

Они пошли.

Ужин был у общего огня.

Нейтири сидела рядом с Сильванин — они всегда сидели рядом, это было частью ритуала вечера, такого же привычного, как дыхание. Нгуро был напротив — с едой и тем выражением человека, который сделал всё что мог и теперь может есть с чистой совестью. Цу'тей сидел дальше — не с ними, но и не на другом конце костра, что было, по меркам Цу'тея, почти рядом.

— Расскажи про первый полёт, — сказала Лируэ — она тоже была здесь, и Тая, и несколько других, кто вырос вместе с ними и кому было интересно.

— Быстро, — сказала Нейтири.

— Это всё?

— Это главное.

— Нейтири! — Лируэ засмеялась. — Мы ждали весь день!

— Ладно. — Нейтири подумала. — Сначала страшно. Потом — слишком быстро для страха. Потом — больше ничего, кроме неба.

— Небо какое?

— Другое. — Нейтири искала слово. — Снизу небо — это потолок. Сверху — ты внутри него. Это не потолок. Это... — Она покачала головой. — Нет слова.

— Попробуй.

— Это то место, — сказала она медленно, — где ты понимаешь, что мир больше, чем ты думал. Не как идея. Как факт. Под тобой — весь лес. И Дом-Древо — маленькое. И горы — маленькие. И понимаешь: всё, что ты знаешь — это часть. Маленькая часть.

Тишина у огня.

— Это грустно? — спросила Тая.

— Нет. — Нейтири. — Это — правильно. Когда знаешь, что ты маленькая часть большого — ты не меньше. Ты лучше понимаешь, где ты.

Конто тихо сказал:

— Это звучит как Нгуро.

Нгуро, не поднимая взгляда от еды:

— Это звучит лучше, чем Нгуро.

— Ты согласен с ней?

— Я её учил. Было бы странно не соглашаться.

— Значит, это твои слова?

— Нет, — сказал Нгуро. — Это её слова. Я учил её думать, а не что думать. — Это разные вещи.

— Всё разные вещи, — сказал Конто.

— Именно, — согласился Нгуро.

— Это раздражает.

— Привыкнешь.

— За сколько?

— За жизнь, — сказал Нгуро. — Примерно.

Конто посмотрел на него.

— А если жизнь короткая?

— Тогда, — сказал Нгуро без паузы, — раньше раздражаться перестанешь. Тоже неплохо.

Смех у костра — тот тёплый смех, который бывает поздним вечером у огня, когда день был трудным, но хорошим, и усталость приятная, и рядом свои.

Нейтири смотрела на огонь и думала о небе.

О том, что завтра она позовёт Тсейя.

О том, что теперь у неё есть небо.

О том, что лес внизу, когда смотришь сверху, выглядит целым — без шрамов, без расчищенных участков, без датчиков. Просто лес, зелёный и живой, от горизонта до горизонта.

Может быть, думала она, именно поэтому икраны не воюют.

Может быть, с высоты — мир слишком красивый, чтобы тратить его на это.

Но они воевали — она это знала. Защищали небо. Защищали гнёзда. Защищали своих.

Значит, думала она, красота — это не причина не защищать. Красота — это причина, почему стоит.

Рядом Сильванин тихо сказала:

— О чём думаешь?

— О небе.

— Понравилось?

— Да, — сказала Нейтири. — Очень.

— Ты вернёшься завтра?

— Да.

— И послезавтра?

— Да.

— И всегда?

Нейтири посмотрела на сестру.

— Всегда, — сказала она.

Сильванин кивнула. Ничего больше не нужно было говорить.

Огонь горел.

Пандора ночью пела свои обычные песни.

И где-то в горах Аллелуйя — в восточных скалах, там, где сильнее всего восходящий поток — чёрно-синий икран с красными отметинами под крыльями сидел на краю и смотрел на звёзды.

Или — нет.

Скорее всего, он летел.

Потому что он был из тех, кто всегда летит.

Эпилог главы

Записано Нгуро, охотником клана Оматикайя, в ту же ночь, через Эйву:

«Я видел много Икранимойя.

Первая — моя собственная. Потом — когда сопровождал других.

Каждый раз — по-разному. Некоторые выбирают икрана быстро, с первой попытки. Некоторые — долго, несколько часов, пока не найдут своего. Некоторые не находят в первый день.

Нейтири стояла на краю скалы и ждала.

Просто ждала. Не звала. Не делала жестов. Не пыталась привлечь — стояла и смотрела на него, и это было всё.

Он прилетел сам.

Потом я видел цэ'хэйлу — я не видел его, конечно, но видел её лицо. Это иногда лучше, чем видеть само соединение: лицо человека, когда всё происходит — это честнее. Там нет контроля. Там всё как есть.

Она держалась.

Я думал — момент, когда она держалась, — это был лучший момент дня.

Потом я видел первый полёт и понял: нет. Лучший — это когда она засмеялась в воздухе.

Такой смех бывает один раз в жизни. Первый раз — когда понимаешь, что мир даёт тебе именно то, что ты есть.

Я не забуду этот звук.

— Нгуро»