Нейтири: Первая песнь (гет)

Пролог. Ночь, которая дышала

-

Пандора умирает каждую ночь.

Так говорят старики, и молодые обычно закатывают глаза — жёлтые, светящиеся в темноте глаза, созданные именно для таких ночей, — но старики правы, и молодые это знают. Просто признавать правоту стариков в молодости — всё равно что добровольно отдать кусок собственной свободы. Никто не отдаёт. Все проходят через это. Потом сами становятся стариками и говорят те же слова другим молодым, и колесо крутится дальше, ровно и неумолимо, как смена сезонов дождей.

Но вот что правда: чтобы понять, как умирает Пандора, нужно встретить ночь не в Дом-Древе. Не под защитой корней толщиной с горный хребет, не в тепле общих камер, где пахнет дымом, сушёными травами и спящими людьми. Нужно выйти туда — в самую сердцевину леса, туда, где темнота перестаёт быть отсутствием света и становится веществом. Плотным. Тёплым. Дышащим. Темнота Пандоры имеет вес — её чувствуешь кожей, как чувствуешь воду, когда входишь в ночную реку. Она обтекает тебя. Она принимает тебя в себя. И если стоять достаточно тихо и достаточно долго, начинаешь подозревать — сначала смутно, потом всё отчётливее, — что она тебя рассматривает.

Умирание начинается с цветов.

Огромные спиральные башни, которым люди со звёзд дали сухое имя Helicoradian, а На'ви зовут их куда честнее — «спящие великаны», — складываются с наступлением сумерек. Это не быстрый процесс. Геликорадиан высотой в три взрослых На'ви сворачивается почти час: розово-алая спираль медленно, виток за витком, уходит внутрь себя, и звук при этом — если прижаться ухом к стеблю, что делают все дети и почти никто из взрослых, — похож на долгий, очень довольный выдох. Как будто великан весь день держал спину прямо, а теперь наконец можно ссутулиться.

Потом складываются деревья-зеркала. Их листья, широкие и глянцевые, весь день ловят свет и разбрасывают его по подлеску серебряными пятнами, так что днём лес внизу похож на дно ручья в солнечный час. К ночи листья поворачиваются ребром, серебро гаснет — и лес разом теряет половину своего лица. Гаснут споры дневных мхов. Умолкают дневные птицы — не постепенно, а как-то вдруг, все сразу, словно кто-то невидимый поднял руку.

И на несколько мгновений — на десять ударов сердца, не больше — наступает то, что старики называют «щелью». Промежуток. Ни день, ни ночь. Лес молчит целиком, от корней до крон, и молчание это такое полное, что слышно, как течёт сок в ближайшем стволе.

А потом Пандора вспоминает, что смерть — это просто другое имя для сна, и загорается снова.

Но уже иначе.

Ночной свет Пандоры не похож на дневной, как дыхание спящего не похоже на дыхание бегущего. Люминесцентные мхи вспыхивают — сначала робко, отдельными точками, потом гуще, потом сплошными реками бледно-голубого и лилового огня, текущими по стволам и корням. Загораются нити в листьях папоротников — тонкие, как жилки на запястье. Загорается сама земля: под верхним слоем перегноя лежит грибница, огромная, старая, соединённая со всем на свете, и по ночам она светится сквозь почву мягким рассеянным светом, так что кажется, будто идёшь не по земле, а по низкому ночному небу, и звёзды у тебя под ногами.

И свет этот — живой в самом прямом смысле. Он пульсирует. Неровно, вразнобой, как дыхание, как сердце, — и если долго идти по ночному лесу, шаги сами собой подстраиваются под этот ритм, и через какое-то время ты уже не понимаешь, ты идёшь по лесу или лес идёт сквозь тебя.

Вот тогда — только тогда — приходит настоящая ночь Пандоры.

Не пустая. О нет. Набитая под завязку.

Где-то в кронах, в ста метрах над землёй, переговариваются ночные икраны — не горные баньши, чей крик распарывает небо над плавучими скалами, а их меньшие лесные родичи, которых старики зовут «голосами без тел». Имя точное: их никто никогда не видит. Они не летают в открытом небе — они скользят между ветвями на перепончатых крыльях, серые на сером, бесшумные, как мысль, и о том, что они вообще существуют, лес узнаёт только по их разговорам: тихий, вопросительный свист, похожий на звук ветра в расщелине скалы. Свист — пауза — ответный свист, чуть ниже тоном. О чём они говорят, не знает никто. Нгуро утверждал, что о погоде. «О чём ещё говорить каждую ночь тысячу лет подряд, — пояснял он. — Только о погоде. Всё остальное давно обсудили».

Внизу, по могучим корням, которые расходятся от Дом-Древа во все стороны, как реки от истока, ходят нантанги — шестилапые волки Пандоры, серые в темноте, оранжево-полосатые на рассвете. Ходят они особенной походкой — текучей, экономной, в которой нет ни одного лишнего движения, и слышны они не по шагам, а по дыханию: низкий, рокочущий звук, который молодые охотники принимают за рычание и хватаются за ножи, а старые знают как выражение вполне мирного удовольствия. Нантанг, которому хорошо, рокочет. Нантанг, который охотится, молчит. Это одна из первых вещей, которую узнаёт каждый ребёнок Оматикайя, и одна из самых полезных.

Но к самому Дом-Древу нантанги не подходят. Никогда. Они доходят до определённой черты — невидимой, но абсолютно точной, каждый раз одной и той же, — и поворачивают. Даже голодные. Даже в самую суровую засуху. Молодые охотники спорили, где именно проходит эта черта, и однажды даже разметили её камешками, и потом три ночи сидели в засаде, проверяя. Черта подтвердилась с точностью до шага.

Потому что здесь была территория Эйвы.

Оматикайя называли своё Дом-Древо — Кельутрал, но у этого конкретного дерева было ещё и собственное, интимное имя, которое произносили нечасто: Кеметово. Слово, которое на языке синего народа означает примерно следующее: «место, где небо касается земли и не стыдится этого». Перевод неточный — все переводы неточны, язык На'ви устроен так, что половина смысла живёт не в словах, а между ними, — но суть он передаёт. Потому что дерево было именно таким. Оно не росло вверх, как растут обычные деревья, из честолюбия и жажды света. Оно соединяло.

Его корни уходили в землю на триста метров — туда, в тёплую тьму, где начиналась нейронная сеть Эйвы, живая паутина планеты, пронизывающая Пандору от полюса до полюса, — и вплетались в неё так плотно, что уже нельзя было сказать, где кончается дерево и начинается всё остальное. Его крона поднималась выше облаков, в ту холодную, разреженную высь, где по ночам открывались кольца Полифема.

Полифем висел над Пандорой всегда — газовый гигант, вокруг которого она вращалась, полосатый, огромный, занимающий пол-неба, с вечным красным пятном шторма, похожим на прищуренный глаз. А кольца его перечёркивали горизонт широкой серебристо-белой полосой — как рубец. Как шрам на небе.

Старики рассказывали об этом так: давным-давно, когда мир был мягким и ещё не решил окончательно, каким ему быть, Полифем — Великий Спящий — попытался проглотить Пандору. Он был голоден, как голодно всё огромное, и Пандора была маленькой, тёплой и вкусно пахла жизнью. Но Эйва проснулась. Она не стала сражаться — Эйва никогда не сражается, это ниже её, — она просто связала его. Кольцами. И теперь он лежит, вечный пленник, обвившийся вокруг своей несостоявшейся добычи, и смотрит на неё своим красным глазом, и не может ничего.

Молодые воины на эту историю обычно отвечали: «Прекрасная история, дедушка. А теперь скажи, где завтра пойдёт стадо талиоангов, потому что это, при всём уважении, несколько срочнее».

Старики обижались. Не сильно и ненадолго — обида была частью ритуала, как и непочтительность молодых. Всё это было старо, как сам лес: молодёжь никогда не менялась. В этом, если подумать, и заключалась её главная надёжность.

В ту ночь — в ночь, которая войдёт в память Оматикайя под именем Тксон Атокирина'ай, «Ночь Крика Духов», и которую будут пересказывать у костров ещё три поколения спустя, каждый раз чуть иначе и каждый раз клянясь, что вот теперь-то рассказано точно, — Дом-Древо дышало тяжело.

Это не образ. Это было физически ощутимо, стоило поставить босую ступню на корень.

Само дерево — живое в той степени, которую трудно передать словами тому, кто не рос внутри него: не просто растение, а узел, сустав, нервное сплетение всей планетарной сети, — гудело. Тихо, на самой низкой ноте, которую не столько слышишь ушами, сколько ловишь ступнями, костями голени, чем-то за грудиной. Так гудит земля перед дальней грозой. Так гудит тетива большого лука за миг до выстрела — уже натянутая, ещё не отпущенная.

Корни под ногами вибрировали — мелко, почти неощутимо, но постоянно. Мох на стенах внутренних камер светился ярче обычного, и свет его был неровным: волны яркости пробегали по стенам, как рябь по воде, — вспышка, затухание, вспышка, — и в этом мерцании было что-то от поведения светлячков перед грозой, когда весь рой вдруг начинает мигать вразнобой, тревожно и бестолково, чуя перемену, которой ещё нет.

В разветвлениях огромных корней-контрфорсов, где обычно ночевал клан — дети во внутренних, самых тёплых развилках, старики поближе к проходам, где воздух свежее, — этой ночью не спал никто.

Все сидели. Все слушали.

Не разговаривали — то есть разговаривали, конечно, шёпотом, обрывками, как разговаривают люди, которые собрались не ради разговора: «слышишь?» — «слышу» — «дерево гудит» — «гудит, да» — «при Сильванин так не гудело» — «при Сильванин вообще было тихо, как в засаде» — «вот именно» — «что "вот именно"?» — «а то и "вот именно"». И снова тишина, и снова все слушают.

И все — старые и малые, воины и ткачихи, даже вечно невозмутимый Акван, хранитель огня, который однажды проспал землетрясение и гордился этим, — все то и дело поглядывали в одну сторону.

Туда, где за тонкой занавесью из плетёных корешков Мо'ат, тсахик клана Оматикайя, рожала своего второго ребёнка.

Снаружи, по счёту людей со звёзд, шёл 2137 год.

Оматикайя считали время иначе — оборотами лун, приходами дождей, тем, сколько раз зацветала Великая Гелика у восточной границы их земель. Если бы кто-нибудь сообщил им человеческую дату, они выслушали бы вежливо и пожали плечами. Число — это число. Числа не дышат, не пахнут и никого не рожают.

А ночь — ночь была живым существом.

И эта ночь была особенной.

Часть первая. Мужчина, который не боялся

Эйтукан те Ткака Мари'тет'итан — вождь Оматикайя, воин, чей рост составлял без малого три с половиной метра, чья коса была заплетена с перьями четырёх разных кланов в знак его крови и его союзов, и чьё имя произносили с почтением от Восточного моря до гор Аллелуйя, — сидел снаружи родильной камеры на корне и делал вид, что ему не страшно.

Получалось плохо.

Он сидел неправильно. Любой охотник это увидел бы сразу: спина слишком прямая, плечи слишком развёрнутые, руки лежат на коленях слишком симметрично. Так не сидят. Так изображают, что сидят. Живой человек, которому спокойно, сидит вкривь — привалившись, подобрав ногу, ковыряя от нечего делать кору. Эйтукан сидел, как сидит его собственное изваяние, если бы кому-нибудь пришло в голову такое изваяние вырезать. Кроме того, его хвост — а хвост На'ви выдаёт хозяина всегда, хвост врать не умеет, этому его никто не учил — его хвост мелко, нервно постукивал кончиком по корню. Тук. Тук. Тук-тук. Пауза, в течение которой Эйтукан, видимо, вспоминал, что вождям не положено. Тук.

Рядом с ним сидел Нгуро.

Нгуро был стар — так стар, что уже никто, включая его самого, не помнил точно, насколько. Его лицо было похоже на кору древнего дерева — не гладкую кору молодых стволов, а ту, глубокую, изрезанную, в которой каждая борозда что-то пережила. Он был охотником, пока руки позволяли натягивать лук, потом учителем охотников, потом просто Нгуро — должность, которой нет ни в одном перечне клановых ролей, но без которой не живёт ни один клан: старик, который сидит там, где происходит важное, говорит то, что никому не хочется слышать, и оказывается прав с частотой, которая давно перестала кого-либо удивлять и начала слегка раздражать.

Сейчас Нгуро сидел правильно — вкривь, привалившись к корню, вытянув одну ногу, — и смотрел на вождя с нескрываемым удовольствием человека, которому наконец-то показывают хорошее представление.

Некоторое время он молчал, наслаждаясь. Потом решил, что представление можно и улучшить.

— Ты сидишь так, — сказал Нгуро, — как будто у тебя под седалищем гнездо паука-лучника.

— Я сижу нормально, — сказал Эйтукан, не поворачивая головы.

— Нормально, — покладисто согласился Нгуро. — Для человека, у которого под седалищем гнездо паука-лучника. Для такого человека — образцово. Я бы даже сказал, мужественно.

Эйтукан медленно повернул голову и посмотрел на старика. Взгляд этот в своё время останавливал молодых воинов на полуслове и заставлял послов соседних кланов внезапно вспоминать о неотложных делах дома.

Нгуро выдержал его с выражением искреннего дружелюбия.

— Ты не мог бы пойти куда-нибудь? — спросил Эйтукан.

— Мог бы, — легко согласился Нгуро. — Я старый, но ходячий. Мог бы пойти к костру. Мог бы пойти спать. Мог бы пойти к реке и слушать лягушек — они сегодня, между прочим, поют что-то новое, я такого раньше не слышал. Много вариантов. — Он поудобнее устроил спину. — Но не пойду.

— Почему?

— Потому что твоя первая дочь тоже родилась ночью, и я сидел рядом с тобой, вот на этом самом корне, и ты сидел вот так же, как сейчас, только тогда у тебя ещё дёргалось левое ухо. Сейчас не дёргается. Растёшь. — Нгуро одобрительно кивнул. — И Сильванин выросла прекрасным ребёнком. Здоровым, быстрым и почти таким же упрямым, как её мать. Из этого я делаю вывод, что я — талисман. А талисманы со своих мест не уходят. Иначе какие же они талисманы.

— Талисман, — пробормотал Эйтукан, — обычно молчит.

— Распространённое заблуждение. — Нгуро поднял узловатый палец. — Плохой талисман молчит. Камень на шнурке — вот кто молчит, и много ли от него пользы? Хороший талисман говорит. Причём говорит именно то, чего вождю слышать не хочется. Это и делает его ценным. Всё, что тебе хочется слышать, тебе и так скажут — вон их сколько, желающих. — Он повёл подбородком в сторону тёмных ярусов, где сидел, не спя, весь клан. — А правду про гнездо паука-лучника — только я.

Эйтукан хотел ответить — у него даже было готово что-то достаточно ядовитое, что-то про стариков, которые путают мудрость с невыносимостью, — но не ответил.

Потому что из-за занавеси донёсся звук.

Занавесь была тонкой — плетёные корешки, сушёные листья, кое-где вплетены семена-погремушки, которые тихо шелестели от движения воздуха. Она не скрывала звуков и не была для этого предназначена. Она обозначала границу. По эту сторону — мир мужчин, ожидания и бессилия. По ту — мир, куда ему хода нет.

Звук был — не крик. Не стон. Что-то среднее и одновременно ни то, ни другое: низкий, ритмичный, протяжный звук, похожий на голос ветра в полых стволах мёртвого леса. Он поднимался, держался, опадал. Поднимался снова — чуть выше.

Мо'ат пела.

Она всегда пела сквозь боль. Всегда, сколько Эйтукан её знал: когда вправляли её сломанную в юности руку — пела; когда рожала Сильванин — пела; когда умирала её мать, старая тсахик, и Мо'ат трое суток сидела у её тела, проводя дух через все положенные врата, — пела, хрипло, на последнем дыхании, но пела. И это не было слабостью, как не является слабостью тетива, которая звенит под нагрузкой. Это было ремеслом. Тсахик, которая не умеет превратить собственную агонию в ритуал — в форму, в русло, в то, что можно вынести, — не готова проводить через агонию других. Так говорила её мать. Так, когда-нибудь, скажет своей дочери она.

Эйтукан закрыл глаза.

За занавесью была его жена. За занавесью происходило нечто, на что он — воин, победивший в стольких схватках, что перья на его косе уже не вмещали всех историй; охотник, однажды в одиночку, с одним ножом, остановивший молодого палулукана и до сих пор носящий на плече доказательство в виде четырёх параллельных шрамов, — не имел права смотреть.

Не потому что кто-то запрещал. Никто бы не посмел ему запрещать, и в этом-то и было дело: запрет держался не на чьей-то воле, а на чём-то куда более старом. Так было заведено до первых песен: рождение — территория женщин и Эйвы. Мужчина там лишний — не оскорбителен, не опасен, а просто лишний, как стрела в обряде исцеления, как крик в засаде. Есть места, где сила не нужна, и присутствие силы в таких местах — само по себе слабость.

Он мог только ждать.

Ждать он не умел. Это была, возможно, единственная вещь на свете, которую Эйтукан делать не умел совсем, — и, разумеется, именно её жизнь требовала от него чаще всего.

— Сильванин спит? — спросил он, просто чтобы произнести что-нибудь и услышать собственный голос — ровный ли.

Голос оказался почти ровный. Почти.

— Давно. — Нгуро кивнул в сторону ближней развилки корней, где, завёрнутая в мягкую шкуру, спала трёхлетняя Сильванин — первая дочь вождя и тсахик, будущая наследница, а пока просто очень маленькая девочка с очень большими жёлтыми глазами и косичками, в которые мать вплетала лепестки геликорадиана, потому что Сильванин требовала «как у мамы», а спорить с Сильванин было делом, которое даже вождь предпочитал делегировать. — Она сказала, что будет ждать сестру всю ночь. Стояла вот здесь, ноги расставила, руки скрестила — твоя поза, кстати, один в один, полюбовался бы, — и сказала: «Я. Буду. Ждать». Потом сказала, что, может быть, ненадолго приляжет, но глаза закрывать не будет. Потом сказала, что глаза закроет, но спать не будет. Потом захрапела.

— Она не храпит.

— Вождь. — Нгуро посмотрел на него с терпением, которое приберегают для очень медленных учеников. — Она храпит. Маленько, уютно, как детёныш нантанга, но храпит. Это не её вина и не её позор. Ты тоже храпишь. Твой отец храпел так, что с нижних ветвей снимались птицы. Это наследственное, как форма ушей. Против наследственности не пойдёшь.

— Я не...

Он не договорил.

Из-за занавеси пришёл звук, который оборвал его на полуслове — и оборвал бы, надо думать, кого угодно, включая саму Эйву, если бы у неё была привычка разговаривать вслух.

Песня Мо'ат — та низкая, мерная, идущая по кругу песня, к которой за ночь все успели привыкнуть, как привыкают к шуму дождя, — вдруг сломала свой круг. Голос пошёл вверх. Не сорвался — поднялся, взял высоту одним длинным усилием, как икран берёт восходящий поток, и на самом верху стал звуком, в котором больше не было ни слов, ни мелодии, а было что-то торжествующее и острое сразу, как наконечник стрелы, поймавший солнце.

И под этим голосом — из-под него, сквозь него — родился второй.

Тонкий. Высокий. Возмущённый и растерянный одновременно. Голос существа, которое только что имело всё — тепло, темноту, ровный стук материнского сердца над головой, весь свой маленький совершенный мир, — и вдруг было выдано, без предупреждения и без согласия, в холод, свет и невозможный простор.

Крик новорождённого.

Эйтукан открыл глаза.

Хвост его замер.

Нгуро улыбнулся — широко, всем лицом сразу, так что морщины его сложились в совершенно новый узор, которого Эйтукан, знавший это лицо сорок лет, ещё не видел.

— Вот, — сказал старик тихо. — Вот оно.

И в этот момент закричал лес.

Часть вторая. Крик

Нет, это не оборот речи. Не «лес словно бы закричал», не «казалось, сам лес…».

Лес — закричал. Буквально. Весь.

Началось с движения. Далеко, в полукилометре к востоку, в кронах прошла волна — так расходится вода, если бросить камень, только здесь камня не было, а вода была из листьев, и по ней от невидимого центра побежали круги. Верхний ярус леса качнулся — раз, другой, — и качание пошло к Дом-Древу, ускоряясь, и по мере приближения к нему добавился звук.

Не один голос. Сотни.

Птицы-глашатаи — те, кого На'ви зовут икрансисеи, «маленькие икраны с голосом», хотя на икранов они похожи не больше, чем ручей похож на море: летающие ящерки размером с предплечье, чешуя цвета молодой листвы, голоса скрипучие и бессовестные — все они, сколько их было на десять полётов стрелы вокруг, снялись со своих ночных мест одновременно.

Одновременно — вот что было неправильно. Икрансисеи никогда ничего не делают одновременно. Это самые бестолковые, самые несогласованные существа леса; их стаи — не стаи, а вечная перебранка; они снимаются с ветвей вразнобой, летят вразнобой и садятся вразнобой, попутно ругаясь. Каждый ребёнок Оматикайя знает: если икрансисеи взлетели все разом — беги. Пожар, оползень, палулукан. Разом их поднимает только ужас.

Но это не был ужас.

Облако зелёного и голубого поднялось над кронами — тысячи маленьких крыльев, освещённых снизу огнями леса, — и не бросилось прочь, как бросается от опасности, а закружилось. Над Дом-Древом. Широкой воронкой, живой спиралью, и крик их — резкий, скрипучий, лишённый всякой музыкальности — был при этом ритмичным. Волнами. Вдох — крик — тишина. Вдох — крик — тишина.

Внизу, у корней, весь клан поднял головы.

И кто-то — потом спорили, кто первый; Акван-хранитель огня утверждал, что он, но Акван много чего утверждал — кто-то сказал в тишину между волнами крика одно слово:

— Слушайте.

И они услышали.

Из-под крика икрансисеев, из-под шелеста тысяч крыльев, с юга — оттуда, где за лесом и рекой поднимались в ночное небо горы Аллелуйя, невозможные горы, отвязанные от земли, плывущие в вышине со своими водопадами, льющимися в пустоту, — с юга шёл звук.

Низкий. Ровный. Нарастающий. Похожий на ветер, но не ветер: у ветра нет ритма, а у этого звука ритм был — тяжёлый, мерный, двухтактный. Взмах. Взмах. Взмах.

А потом пришли икраны.

Не один. Не два — два икрана над Дом-Древом видели, случалось, охотники хвастались друг перед другом. Стая. Огромная, невозможная, такая, какой не помнили даже самые старые из живущих и о какой пели только самые старые из песен: горные баньши, десятки, может быть, сто — считать никто не догадался, все просто стояли, задрав головы, и смотрели, — шли с юга ровным строем, крыло к крылу, как воины перед битвой. Их крылья, каждое из которых могло накрыть тенью хижину, в ночном свете отливали синим и лиловым; воздух под их строем гудел и толкался вниз широкими тёплыми волнами, так что стоявшие на верхних ветвях чувствовали его лицом, как дыхание.

И каждый из них пел.

Не словами — икраны не знают слов и, по общему мнению стариков, невысокого мнения о самой идее. Но каждый издавал звук — низкий, вибрирующий, идущий, казалось, не из горла, а из всей грудной клетки сразу, — и звуки эти не сливались в шум. Они складывались. Один держал тон, другой ложился на него сверху, третий снизу, и всё вместе становилось тем, для чего в языке Оматикайя есть слово, а в языке людей со звёзд, говорят, нет: ирайо-ай, «звук, который больше своих голосов».

Это было пение. Хоровое, древнее, не слышанное никем из живущих — и мгновенно, до костей, узнаваемое каждым, кто его слышал, словно память о нём хранилась не в головах, а глубже.

Стая прошла прямо над Дом-Древом. Так низко, что те, кто стоял на верхних ветвях, видели глаза крайних икранов — жёлто-зелёные, огромные, скошенные вниз, на дерево, на людей, на светящуюся занавесь родильной камеры, — и клялись потом, что взгляды эти были не случайными. Что стая смотрела. И так низко, что молодой охотник Тан'се, стоявший выше всех, мог бы, вытянув руку, коснуться перепонки крайнего крыла — и не коснулся, и потом жалел об этом всю жизнь, и рассказывал об этом всю жизнь, и к старости в его рассказе он уже почти коснулся, самым кончиком пальца, и все ему великодушно верили.

Стая прошла — и пошла дальше, на север, не снижаясь и не сворачивая, и пение её стало удаляться, стихать, растворяться, пока не осталась одна нота, самая низкая, — а потом и она ушла за край слышимого, туда, где звуки продолжают жить, но уже не для ушей.

Последний крик стаи эхом прокатился по джунглям.

И лес ответил.

Не голосом. Светом. Все огни леса — люминесцентные грибы на стволах, споры мхов, реки грибницы под землёй, жилы в корнях, венцы папоротников, каждая светящаяся точка от горизонта до горизонта — вспыхнули разом. Одним тактом, одним ударом сердца, так ярко, что ночь на мгновение стала цветной: стали видны настоящие краски листвы, настоящая синева кожи, настоящее серебро занавеси, — как будто кто-то на секунду показал миру его дневное лицо, чтобы напомнить, что оно никуда не делось.

И погасло.

И стало темно — темнее, чем было, как всегда бывает темнее после вспышки.

И тихо.

Внизу, у корней, сто с лишним человек стояли не дыша. Наверху, в развилке, спала, посапывая, Сильванин, которая — единственная во всём клане — умудрилась проспать событие, о котором будут петь поколения, и которая впоследствии решительно отказывалась в это верить.

Нгуро молчал долго. Для Нгуро — беспрецедентно долго.

Потом сказал:

— Ну.

— Да, — сказал Эйтукан.

Помолчали ещё.

— Это был знак, — сказал Нгуро.

— Да.

— Хороший или плохой?

Эйтукан подумал. Он был вождём и привык, что от его ответов зависят решения, а от решений — жизни, и поэтому врать в ответах себе не позволял, даже в маленьких.

— Не знаю, — сказал он.

Нгуро удовлетворённо кивнул, как кивает учитель правильному ответу.

— Вот и я не знаю. А я, заметь, знаю почти всё. — Он поскрёб подбородок. — Думаю, это был знак «интересно». Есть знаки хорошие. Есть плохие. А есть — «интересно». Самый редкий род. Эйва даёт его, когда сама ещё смотрит, что получится.

— Прекрасно, — сказал Эйтукан без малейшего энтузиазма. — Всю жизнь мечтал, чтобы моего ребёнка Эйва встречала словом «посмотрим».

— Могло быть хуже, — утешил Нгуро. — Меня, по рассказам моей матери, при рождении никто вообще не встречал, кроме дождя. Дождь — тоже знак, между прочим. Знак того, что будет мокро. — Он вздохнул с видом человека, несущего своё бремя достойно. — И, заметь, всю жизнь так и было.

-

Часть третья. По ту сторону занавеси

-

Внутри родильной камеры пахло травами.

Если точнее — а Тейка, старшая повитуха Оматикайя, была из тех, кто ценит точность превыше поэзии, — пахло листьями па'листе, «смягчителя боли»: невзрачного кустарника с нижних ярусов, который весь год выглядит так, будто уже умер, а на деле просто бережёт силы для единственного дела, которое умеет лучше всех в лесу.

Листья па'листе, заваренные в горячей воде вместе с грибами-звездоцветами и тонкими стружками коры от нижних, самых старых корней Дом-Древа, дают напиток мутный, зеленовато-бурый, пахнущий одновременно дымом, мёдом и грозой. Вкус у него такой, что первые роженицы, попробовав, обычно спрашивают, нельзя ли просто потерпеть. Тейка на это отвечала одинаково, за сорок лет не сменив ни слова: «Можно. Терпи. Я подожду». Ждать приходилось недолго.

Боль напиток не убирал. Убирать боль полностью считалось делом не просто невозможным, но и неправильным — оскорбительным для Эйвы, которая не посылает боли без причины: боль родов — это плата, и это дверь, и это разговор, и глушить её совсем — всё равно что заткнуть уши, когда с тобой говорят о важном. Но па'листе делал её переносимой. Превращал стену в подъём. Крутой, длинный, выматывающий — но подъём, а на подъём можно взойти, если правильно дышать.

А чтобы правильно дышать, нужно петь. Поэтому напиток пили медленно, малыми глотками, с промежутками, и в промежутках пели, и одно поддерживало другое, как две руки, несущие одну ношу.

Мо'ат пела уже полночи.

Голос у неё был не красивый — не в том смысле, в каком красив голос ритуального певца, ровный и чистый, как натянутая нить. Голос Мо'ат ломался на верхах, уходил в хрипоту на низах, а иногда вдруг набирал откуда-то силу, которой в нём, по всем законам, быть не могло, — и вот тогда становилось слышно, что это за голос на самом деле. Это был голос настоящий. Голос человека, который поёт не для слушателей, а потому что пение — единственный оставшийся способ держать себя в руках, когда руки уже не слушаются.

Рядом с ней всю ночь была Тейка.

Тейка была маленькой по меркам На'ви — едва два с половиной метра, — сухой, как ветка дерева-жемчуга в засуху, и такой же несгибаемой. За свою жизнь она приняла столько детей, что давно перестала считать; на вопрос «сколько?» она отвечала «достаточно», а на уточнение «достаточно — это сколько?» — «достаточно, чтобы не отвечать на глупые вопросы». Руки её, тёмные, узловатые, со вздутыми венами, двигались с точностью и нежностью, которым позавидовал бы лучший лучник клана, — и она знала об этом, и не гордилась, потому что гордиться руками, по её мнению, было так же нелепо, как гордиться дождём: они просто делают своё дело.

Во время родов она почти не говорила. Слова у неё были короткие, редкие и всегда вовремя: «дышать». «Медленнее». «Вот так». «Хорошо». Иногда — просто ладонь на плечо, сухая, горячая, тяжёлая, и от этой ладони почему-то становилось можно то, что секунду назад было нельзя.

Была ещё Ней'ри — молодая ученица, двадцати лет, с быстрыми руками и лицом, на котором в ту ночь почти непрерывно жило выражение священного ужаса. Она не была плохой ученицей — она была хорошей ученицей: подавала, что нужно, грела воду, меняла мох, не путалась под ногами. Но это были её первые роды у тсахик — роды, при которых само дерево гудит и мох на стенах мерцает, как испуганный, — и она ещё не выработала главного навыка ремесла: делать что нужно, не думая о том, что происходит. Тейка на её лицо не сердилась. Тейка помнила своё лицо на своих первых родах — примерно шестьдесят лет назад — и знала: привычка выработается. Это вопрос времени и количества. Всё в этом ремесле — вопрос времени и количества, кроме того единственного, что вопрос дара; но дар у девочки был, Тейка видела это по рукам.

Теперь всё было кончено.

Пуповина — перерезана костяным ножом, который служил для этого шести поколениям и ни для чего больше не служил никогда. Послед — принят, завёрнут в широкий лист и отложен: на рассвете его закопают среди корней Дом-Древа, в том самом месте, где закапывают последы всех детей клана, чтобы первая плоть каждого рождённого сразу ушла в сеть, к Эйве, как задаток, как рукопожатие, как первое «я здесь». Горячая вода, чистый мох, ровное дыхание — всё сделано, всё по порядку, порядок соблюдён.

Мо'ат лежала на подстилке из родильного мха — особого вида, который растёт только в нескольких камерах Дом-Древа и нигде больше на всей Пандоре, мягче любой выделанной шкуры и тёплого на ощупь, как живое, — и держала на груди своего ребёнка.

Девочка.

Мо'ат знала это заранее — знала уже с месяц. Эйва сказала ей. Не словами, разумеется, — Эйва никогда не пользуется словами, слова для неё, надо полагать, слишком грубый инструмент, вроде попытки шить иглой из бревна, — а всем остальным: тем, как ребёнок поворачивался во чреве, всегда влево, всегда по ходу солнца; тем, какие сны стали приходить к Мо'ат — сны про воду и высоту, женские сны; тем, как реагировало на неё само Дом-Древо, чуть теплевшее под ладонью, когда она проходила мимо определённых корней. Эйва не говорит прямо. Эйва намекает. Но тсахик двадцать лет училась читать её намёки — так же, как охотник читает след на влажной земле: вот пятка, вот вес, вот направление, вот всё.

Девочка лежала у неё на груди — крошечная, тёмная, ещё влажная, завёрнутая в самый мягкий кусок шкуры, какой нашёлся, — и смотрела на мир.

Новорождённые На'ви не похожи на детёнышей большинства зверей Пандоры. Те приходят в мир либо совсем беспомощными — слепыми комками, которые неделями только едят и растут, — либо, наоборот, почти готовыми: детёныш талиоанга встаёт на все шесть ног через час после рождения, потому что стадо не ждёт. Дети На'ви — посередине. Они не умеют ничего, совсем ничего: ни ходить, ни держать голову, ни есть без помощи, ни, тем более, говорить.

Но они смотрят.

С первой минуты — смотрят. И это не расфокусированный, плавающий взгляд, о котором рассказывали те, кто видел детёнышей людей со звёзд. Это взгляд. Большие глаза — у взрослых они станут жёлтыми или жёлто-зелёными, а у этой девочки уже сейчас были тёмно-янтарными, цвета смолы старого дерева на просвет, — с вертикальным зрачком, который сужался и расширялся, пробуя свет, эти глаза смотрели на Мо'ат в упор. Долго. Не мигая. С выражением, которое трудно было назвать иначе, как оценивающим.

Это ты? — спрашивал этот взгляд. Без страха и без умиления, по существу. — Ты — моя мать? Так. Понятно. Смотрю на тебя. Запоминаю.

Мо'ат — тсахик Оматикайя, женщина, которая разговаривала с духами предков и не отводила глаз, — выдержала этот взгляд не сразу. Сначала засмеялась. Тихо, одним выдохом, от неожиданности.

— Ну, привет, — сказала она затем, тихо, на языке Оматикайя, который течёт мягче и круглее наречий большинства кланов, — недаром соседи дразнят их «поющими даже когда торгуются». — Ты долго добиралась.

Девочка не ответила — что было, учитывая обстоятельства, простительно. Она продолжала смотреть. Потом, не отрывая взгляда от материнского лица, издала крошечный звук — не крик и не плач, а что-то вроде короткого удивлённого выдоха: «хм». Как существо, которое сверило действительность со своими ожиданиями и обнаружило, что действительность несколько громче, ярче и холоднее, чем было обещано.

— Да, — серьёзно сказала Мо'ат. — Знаю. Мир — он такой. Громкий, яркий, и никто не спросил твоего согласия. — Она поправила край шкуры у крошечного подбородка. — Привыкнешь. Мы все привыкли. Некоторым даже нравится.

Тейка опустилась рядом на колени — сухо хрустнув суставами и проигнорировав этот хруст с достоинством, наработанным годами, — и провела свой осмотр. Руки её двигались по маленькому телу быстро и легко: спина, затылок, грудная клетка, суставы, ступни, пальцы — все восемь на руках, все восемь на ногах, — хвостик, ушки, короткая, влажная ещё косичка-нить на затылке, в которой спало, свернувшись, самое главное: живой отросток, цахейлу, будущая связь со всем миром.

— Здорова, — сказала Тейка своим обычным тоном — тоном человека, которому некогда быть сентиментальным, потому что сентиментальность отнимает время у дела. — Лёгкие сильные — слышала сама, весь клан слышал, пол-леса слышало. Спина ровная. Косичка живая, тёплая. Суставы мягкие, как надо. Хватка... — Тут Тейка сделала то, чего не делала почти никогда: запнулась. И приподняла бровь — на пол-ласки, что по её меркам равнялось бурному изумлению. — Хватка очень сильная. Она взяла мой палец и не отпускала, пока я осматривала ей ноги. Всё это время. Я уже прикидывала, не позвать ли твоего мужа — разжимать.

— Не стоило, — сказала Мо'ат. — Он бы не справился.

— Он останавливал палулукана.

— Палулукан не был его дочерью. — Мо'ат посмотрела на девочку, которая как раз в этот момент, словно услышав, сжала кулачки крепче. — Против дочери у него нет ни одного приёма. Проверено на старшей.

У стены тихо, сдавленно фыркнула Ней'ри — и тут же испуганно выпрямилась. Тейка, не оборачиваясь, сказала:

— Смеяться можно. Смех после родов полезен всем, включая учениц. Хихикать в кулак — нельзя. Хихиканье в кулак — признак того, что человек не уверен, имеет ли он право находиться в комнате. Ты имеешь. Ты сегодня работала хорошо.

Ней'ри посмотрела на старуху так, словно та вручила ей боевое перо.

И в этот момент снаружи донёсся звук.

Далёкий, нарастающий, идущий с юга — похожий на ветер, но с ритмом, которого у ветра не бывает.

Ней'ри вздрогнула и повернулась к стене камеры, словно могла увидеть сквозь неё. Тейка подняла голову и замерла — впервые за ночь замерла по-настоящему, всем телом.

Мо'ат не пошевелилась.

Она узнала звук сразу — и не удивилась. Она почти ждала. Потому что месяц назад, в том долгом ночном разговоре с Эйвой — разговоре без слов, на языке образов и ощущений, которому невозможно научить, можно только научиться, — среди всего прочего был один образ, который возвращался снова и снова, настойчиво, как возвращается волна.

Крылья.

Не чьи-то. Не икрана, не торука, ничьи. Просто крылья — огромные, распахнутые, заполняющие небо от края до края. И под ними — ощущение, которое Мо'ат потом долго не могла подобрать как назвать, пока не поняла, что подбирает не с той стороны: это было не её ощущение, а чужое, переданное ей взаймы. Ощущение существа, для которого высота — не страх, а дом.

Голоса икранов прошли над самым Дом-Древом — камера дрогнула, мох на стенах вспыхнул и заструился волнами света, — и стали удаляться.

Мо'ат посмотрела на дочь.

— Слышишь? — спросила она.

И девочка — которая только что была целиком поглощена изучением материнского лица — на мгновение отпустила её взглядом и повернула голову. Крошечный, неловкий, ещё не умелый поворот, стоивший ей, судя по сосредоточенному личику, огромных усилий, — в ту сторону, откуда шёл звук. Ноздри её едва заметно расширились. Ушки — мягкие ещё, полупрозрачные — шевельнулись.

Ней'ри у стены тихо ахнула. Тейка бросила на неё взгляд, означавший «запомни, но молчи».

— Это икраны, — сказала Мо'ат дочери ровным голосом, каким сообщают важные сведения важным людям. — Большие. С южных гор. Они пришли приветствовать тебя. — Она помолчала, слушая, как тает вдали последняя нота. — Или предупредить. С Эйвой, дочь, никогда не знаешь до конца. Это первое, чему я тебя учу, и, подозреваю, последнее, что ты выучишь.

Тейка кашлянула. Кашель у Тейки был инструментом тонкой настройки: она умела кашлять вопросительно, утвердительно, скептически и — как сейчас — административно.

— Тсахик, — сказала она с мягкой, но абсолютно непреклонной интонацией человека, который на этой территории главнее всех, включая духов, — философские беседы — после. Знаки, предзнаменования, крылатые делегации — всё после. Сейчас — первое кормление. Твоя дочь, возможно, согласна ждать разъяснений о своей судьбе. Её желудок — нет. И позволь заметить: из этих двоих желудок мне пока нравится больше. Он практичнее.

Часть четвёртая. Пять метров

Снаружи ещё дотаивал в северной стороне неба голос уходящей стаи, когда занавесь наконец раздвинулась.

Вышла Ней'ри.

Она была всё ещё немного бледна — насколько может побледнеть синяя кожа: скорее посерела, утратив глубину цвета, — но держалась с видом человека, который этой ночью выполнил свой долг, выполнил его хорошо, получил от самой Тейки слова, приравненные к боевому перу, и теперь имеет полное право быть немного потрясённым. Она разгладила занавесь за собой — жест, подсмотренный у Тейки, — сделала два шага и остановилась перед вождём.

Весь клан — все тёмные ярусы, все развилки корней, сто с лишним пар светящихся глаз — беззвучно подался вперёд.

— Вождь, — сказала Ней'ри. Голос её дрогнул на первом слове и выровнялся. — У тебя вторая дочь. Здорова. Тсахик тоже здорова.

Одно мгновение стояла полная тишина.

А потом Дом-Древо выдохнуло. Всё сразу, всеми ярусами: кто-то засмеялся, кто-то ударил ладонью о ладонь, где-то наверху молодой голос издал охотничий клич и был немедленно приглушён сразу несколькими старшими — «дети спят!» — хотя не спал этой ночью ни один ребёнок старше года; зашелестели голоса, зашуршали шаги, и по всему огромному дереву, сверху донизу, побежало то тёплое, гудящее оживление, которое бывает только по двум поводам: победа и рождение. И из этих двух рождение гудит теплее.

Эйтукан встал.

Когда Эйтукан вставал, это было событие само по себе — не потому, что он делал из этого событие, а потому, что его было много. Он был не просто высок, как высоки почти все мужчины На'ви, — он был широк, тяжёл, вырезан из цельного куска леса без экономии материала. Синяя кожа с тёмными полосами — узором, который у каждого На'ви свой, неповторимый, как рисунок жилок на листе, — была исписана шрамами: четыре параллельных на левом плече, о которых знали все; косой через рёбра, о котором знали немногие; и десяток мелких, о которых он сам уже не помнил, откуда. Иссиня-чёрные волосы, заплетённые в толстую косу, несли перья и мелкие кости, и каждое перо было историей, а каждая кость — долгом, отданным или полученным. На запястьях — браслеты из полых костей горной птицы, звеневшие при движении тонко и чисто, как маленькие колокольчики; враги Эйтукана в своё время шутили, что вождя Оматикайя слышно раньше, чем видно, — до тех пор, пока не выяснили, на собственном горьком опыте, что когда нужно, браслеты не звенят вовсе, и вот тогда-то и стоит бояться.

Он встал — и Нгуро, глядя снизу вверх, увидел, как в лице вождя что-то сдвинулось.

Не сильно. Эйтукан не делал ничего «сильно» на людях — это была не скрытность, а ремесло: лицо вождя принадлежит клану, и клан читает по нему погоду, и потому лицо должно быть ясным даже тогда, когда внутри гроза. Но Нгуро знал это лицо сорок лет — дольше, чем его носила по свету добрая половина клана, — и в этом лице, знакомом ему, как собственные ладони, он увидел то, чего не увидел бы никто другой.

Облегчение.

Чистое. Огромное. Первобытное. Облегчение человека, который ждал, и боялся так, как не боялся ни перед одной битвой — потому что в битве страх можно превратить в дело, а здесь его было некуда девать, и он всю ночь стоял в горле, — и дождался, и всё хорошо. Обе живы. Обе здоровы. Мир, качавшийся всю ночь на одной нити, встал обратно на все свои корни.

— Могу я войти? — спросил Эйтукан у Ней'ри.

Он спросил это у двадцатилетней ученицы повитухи тем же тоном, каким спрашивал бы у вождя соседнего клана разрешения пересечь границу, — со всей серьёзностью, без тени снисхождения. Ней'ри выпрямилась ещё на палец.

— Тейка говорит — да, — сказала она. И, поскольку честность в эту ночь была её главной добродетелью, добавила дословно: — Но говорит также, что если ты будешь стоять посреди камеры с открытым ртом, как в прошлый раз, она тебя выгонит. Потому что сквозняк.

Возникла неловкая пауза.

— В прошлый раз не было никакого... — начал Эйтукан.

— Был, — донеслось из-за занавеси. Голос Тейки обладал свойством проходить сквозь любые преграды без потерь. — Стоял. С открытым. Три года прошло — а сквозняк помню до сих пор.

Нгуро засмеялся — тихо, по-стариковски, с присвистом, раскачиваясь.

— Иди, вождь, — сказал он, отсмеявшись. — Иди, познакомься с дочерью. И рот, будь добр, держи закрытым — не ради Тейки, ради достоинства клана. А я посижу здесь. Прослежу, чтобы Сильванин не свалилась во сне с корня, — он глянул на развилку, где спящая Сильванин как раз перевернулась и свесила руку в пустоту с беспечностью существа, ни разу в жизни ниоткуда не падавшего, потому что рядом всегда кто-то был, — что, судя по всему, потребует от меня всей моей ловкости и большей части удачи.

Часть пятая. Знакомство

Родильная камера была небольшой.

По меркам Дом-Древа — совсем небольшой. Внутри великого дерева помещался весь клан, и жил он там, как живёт стая в кроне: в разветвлениях корней, в пустотах между сросшимися стволами, на широких ветвях, застеленных плетёными настилами. Были залы, вмещавшие всех разом, — с очагом посередине, с дымом, уходящим вверх по естественной спиральной тяге, с эхом, которое превращало любую песню в нечто грандиозное, а любую ссору — в общественное достояние. Были камеры на семью, на двоих, на одного.

Родильная была из самых малых. И это было правильно: рождение — дело не простора, а сосредоточенности. В большом зале человек рождается в мир вообще. В малой камере — к конкретным людям.

Стены — живые корни, переплетённые так плотно, что между ними не проходил ни ветер, ни звук снаружи, только тепло самого дерева. Пол — родильный мох в ладонь толщиной, упругий, тёплый, глушащий шаги. Свет — биолюминесценция самого Дом-Древа: тонкие жилы в корнях, светившиеся здесь всегда чуть ярче и теплее, чем где-либо ещё, — не голубым, как везде, а янтарно-золотым, цвета позднего вечера. Почему — не знал никто. Тейка говорила: Эйва так устроила нарочно, потому что первое, что видит ребёнок, не должно быть холодным. Нгуро говорил: просто сосуды дерева в этом месте лежат гуще, и нечего разводить теологию на ровном месте. Мо'ат, когда её спрашивали, отвечала, что правы оба, и что неспособность понять, как два этих ответа могут быть одним, — главная беда что молодых охотников, что людей со звёзд.

Эйтукан отвёл занавесь, пригнулся — вход был рассчитан на повитух, а не на вождей, — вошёл.

И сразу увидел Мо'ат.

Она полулежала на подстилке, опираясь на локоть, и была — как всегда после трудного, по-настоящему трудного, — совершенно спокойна. Не тем гладким, натянутым спокойствием, которое люди надевают поверх волнения, как надевают украшения поверх шрамов. Настоящим. Глубоким. Спокойствием воды после ледохода: всё, что должно было ломаться, — сломалось, всё, что должно было пройти, — прошло, и теперь можно просто течь. Её волосы были распущены — тёмные, с синеватым отливом, ещё влажные у висков, они лежали по плечам свободно, без единого украшения. На лице не было ни ритуальной росписи, ни знаков тсахик, ни той особой сосредоточенной строгости, с которой она держалась при клане. Только она сама. Просто она. Его жена — какой её видел только он и, с этой ночи, ещё один человек.

Она подняла глаза, когда он вошёл. И в глазах этих, усталых до самого дна, зажглась искра, которую он знал двадцать лет и которая означала: сейчас будет сказано что-нибудь, что придётся стерпеть.

— Вождь Эйтукан, — произнесла она церемонно. — Какая честь. Ты выглядишь как человек, который провёл спокойный вечер в размышлениях о делах клана.

— Так и было, — сказал Эйтукан.

— М-м. А не как человек, который всю ночь просидел в пяти метрах от занавеси и умирал.

— Я охотился, — немедленно сказал Эйтукан.

Мо'ат подняла бровь. Одну. Это было её фамильное оружие, унаследованное, по слухам, от матери, а той — от её матери; поговаривали, что этой бровью можно было остановить сход селя.

— В пяти метрах от занавеси?

— Это была трудная охота.

— На кого же?

Эйтукан подумал.

— На собственное терпение, — сказал он наконец. — Зверь редкий. Мелкий. Уходил всю ночь.

— Добыл?

— Нет. Но видел следы.

И тогда Мо'ат улыбнулась. Не той улыбкой, которой тсахик благословляет охотников, и не той, которой жена вождя встречает гостей, — а своей особенной, почти невидимой, одним уголком рта, которую за двадцать лет не видел никто, кроме него, и которую он ценил выше всех перьев на своей косе, вместе взятых.

— Иди сюда, — сказала она и чуть отодвинулась, открывая то, что лежало у её груди. — Хватит охотиться. Смотри, что добыла я.

Эйтукан подошёл.

И сел — не сел даже, а опустился: медленно, разложив своё огромное тело по частям, с осторожностью, с какой не садился никогда — ни в засаде, где неверный шорох стоит добычи, ни на совете, где неверный жест стоит союза. Так садится человек, который боится, что от одного его неловкого движения может разрушиться нечто, чего уже никогда не собрать. Мох не издал ни звука. Браслеты на запястьях — не звякнули. Когда было нужно, они не звенели вовсе.

Он посмотрел.

Его дочь спала.

Только что — весь клан свидетель — она кричала так, что пол-леса поднялось на крыло; а теперь спала, уткнувшись в материнское тепло, полностью, беззаветно, с той совершенной доверчивостью существа, которое ещё не знает, что мир бывает опасен, — и которому, пока оно этого не знает, весь мир обязан это своё знание не показывать.

Она была тёмно-синей — темнее матери, темнее отца, в янтарном свете камеры почти фиолетовой, — и узоры на её коже были пока едва различимы: тонкие, светлые, почти белые линии, лишь намёк на тот рисунок, который с годами проступит, углубится и станет её собственным, единственным на всю Пандору. Крошечный нос. Крошечные уши, прижатые во сне. Руки со слишком длинными — на взгляд любого взрослого, на взгляд любого поколения взрослых за всю историю всех народов — пальцами, сжатые в два кулачка размером с крупную ягоду. Ресницы, лежащие на щеках, тонкие, как нити паутины на рассвете, когда на них ещё нет росы.

Эйтукан молчал долго.

Мо'ат не торопила. Она знала это его молчание — самое редкое из всех его молчаний. Молчание совета — короткое и рабочее. Молчание гнева — звонкое, от которого звенят браслеты. А это — большое, медленное, беспомощное молчание человека, которому нужно вместить в себя нечто, превышающее его вместимость, и который честно пытается.

Наконец он сказал:

— Она маленькая.

Мо'ат серьёзно кивнула.

— Все дети маленькие, — сказала она терпеливо. — Это входит в определение. Большие дети называются взрослыми, и с ними, поверь мне, значительно больше хлопот.

— Нет, я имею в виду... — Эйтукан сделал рукой движение, пытаясь очертить в воздухе нечто среднее между «мера мира» и «моё бессилие перед ним». — Она очень маленькая. Сильванин была больше. Я помню.

— Сильванин, — сказала Мо'ат с лёгким нажимом человека, приводящего решающий довод, — с первого дня вела себя так, будто ей поручено срочно занять как можно больше пространства, пока не заняли другие. Она и родилась большой, и кричала громче, и хватала всё, до чего могла дотянуться, включая, если помнишь, твою косу, серьгу Тейки и один раз — горящую ветку, хвала Эйве, за холодный конец. Это у неё врождённое. Она — разлив реки. — Мо'ат опустила взгляд на спящую. — А эта — другая.

— Какая?

Мо'ат помолчала. Она не любила отвечать быстро на вопросы, которые того не заслуживали, — а этот заслуживал медленного ответа больше всех вопросов, заданных ей за последний год.

— Пока не знаю, — сказала она наконец, честно. — Спроси меня лет через десять. Или через двадцать. — Но Эйва мне кое-что сказала. Сегодня. Пока я пела.

Эйтукан повернул к ней голову.

Он не был из тех вождей, которые кивают словам тсахик из вежливости, держа в уме своё. Такое отношение он считал глупостью двойной пробы: во-первых, потому что был вождём и знал цену сведениям из любого источника, а Эйва была источником, ни разу не солгавшим; во-вторых, потому что тсахик была его женой, и он за двадцать лет твёрдо усвоил: эта женщина не говорит «Эйва мне кое-что сказала» для красоты слога. Для красоты слога у неё есть другие средства. Более болезненные.

— Что? — спросил он.

Мо'ат смотрела на дочь. Свет от жил в стенах медленно пульсировал, и тени на крошечном лице чуть шевелились, отчего казалось, что девочка вот-вот улыбнётся или нахмурится — и никак не решит, что именно.

— Эта дочь, — сказала Мо'ат тихо, почти шёпотом, тем голосом, которым не пророчествуют, а доверяют, — будет носить в себе гнев и нежность. В равной мере. Полной мерой то и другое.

Она замолчала. Эйтукан ждал.

— Одно без другого убивает, — продолжила она. — Гнев без нежности сжигает человека изнутри — ты видел таких, я видела таких, из них получаются страшные воины и страшные судьбы. Нежность без гнева оставляет человека беззащитным — из таких получаются прекрасные певцы и короткие жизни. А вместе... — она чуть заметно усмехнулась, — вместе они делают человека непобедимым. Или очень опасным. Зависит от того, с какой стороны от него ты стоишь.

Эйтукан обдумал это со всей основательностью, с какой обдумывал донесения разведчиков.

— Это пророчество? — спросил он.

— Это наблюдение. — Мо'ат покачала головой. — Эйва не всегда пророчествует, муж мой. Ты представляешь её глашатаем, который объявляет будущее, как объявляют начало охоты. Она не такая. Чаще всего она просто... замечает. Смотрит на новое и говорит: вот это — вот такое. Что из этого вырастет — она, по-моему, и сама не всегда знает. — Мо'ат помолчала. — По-моему, ей так интереснее.

— Гнев и нежность, — повторил Эйтукан, пробуя слова на вес, как пробуют новое копьё. — Звучит как описание половины воинов клана. И трёх четвертей их жён.

— Звучит, — согласилась Мо'ат. — Но не звучит как описание тсахик. — Она сказала это ровно, без нажима, и именно поэтому Эйтукан услышал всё, что было под словами. — Сильванин — наследница с рождения. Ты видел её у ритуального огня: три года, а стоит — как её бабка стояла. В ней это лежит на месте, как камень в гнезде пращи. А эта девочка... эта будет рваться. Я это чувствую так же ясно, как чувствую твоё плечо. Между небом и землёй. Между долгом и желанием. Между тем, что надо, и тем, чего кричит всё её существо. — Мо'ат медленно, невесомо провела пальцем по крошечной щеке; девочка во сне повернула голову вслед за пальцем, не просыпаясь. — Это трудная жизнь, Эйтукан. Богатая — но трудная. Рваться больно.

Эйтукан долго смотрел на спящую дочь. Потом сказал — упрямо, как говорил на советах, когда все уже согласились, а он ещё нет:

— Может быть, она будет воином.

— Может быть.

— Хорошим воином. Небо, земля, долг, желание — воину всё это нужно. Воин из одного куска — плохой воин. Ломается вдоль волокна.

Мо'ат посмотрела на мужа с интересом, который приберегала для тех редких случаев, когда он говорил что-то, чего она не ожидала.

— Может быть, — сказала она, — она будет и тем и другим. Такое случалось. Редко — но случалось, и песни об этих случаях самые длинные. — Она откинулась чуть назад, устраиваясь удобнее, и было видно, чего ей стоит каждое движение, и было видно, что она не позволит этому быть видно. — Ладно. Хватит делить судьбу неспящего... — она глянула вниз, — спящего ребёнка. Есть дело более срочное. Имя. Ты придумал?

Эйтукан кивнул.

Он думал об имени давно — дольше, чем признался бы. Имя у На'ви — не метка, не удобный звук, которым подзывают, как подзывают пали. Имя — это намерение. Первое слово, которое мир слышит о человеке, и слово это должно быть верным. Не описывать, каков ребёнок сейчас, — сейчас все новорождённые одинаковы в своей ошеломительной непохожести ни на кого. Имя должно указывать в сторону. Как указывает в сторону цели рука лучника — ещё до выстрела, ещё до того, как пальцы отпустят тетиву.

— Нейтири, — сказал он.

Тишина легла в камере — та особая, взвешивающая тишина, с которой встречают имя, произнесённое впервые.

Мо'ат повторила его про себя — губы шевельнулись беззвучно. Потом вслух, медленно, как пробуют воду из незнакомого источника:

— Ней-ти-ри.

Язык На'ви устроен так, что звуки в нём весят не меньше слов. В «Нейтири» было «ней» — корень слышания, но не ушного: так называют то слышание, которым воспринимают Эйву, — глубокое, всем существом. И было «тири» — острая, точная, отточенная: слово из охотничьего словаря, слово наконечников и лезвий.

«Та, что слышит остро». Или «острая слышащая». Или — как переведёт впоследствии Нгуро, ознакомившись с вопросом и не преминув внести свой вклад, — «стрела, которая понимает, куда летит». Тейка на этот перевод заметит, что стрела, которая понимает, куда летит, — это стрела, с которой будут трудности, и, как обычно, окажется права.

— Нейтири, — сказала Мо'ат ещё раз, теперь уже дочери. Официально. Представляя её собственному имени.

Спящая девочка не отреагировала никак. Она дышала ровно, кулачки её были сжаты, и всем своим видом она давала понять, что занята делом первостепенной важности — сном — и не намерена прерываться ради таких второстепенных обстоятельств, как собственное имя, судьба и присутствие обоих родителей.

— Упрямая, — с удовлетворением отметил Эйтукан.

— Поразительно, — сказала Мо'ат. — В кого бы.

— В твою мать, — сказал Эйтукан, не моргнув.

— Моя мать, — сказала Мо'ат, — говорила то же самое о твоём отце. Я присутствовала. Дважды.

Они посмотрели друг на друга поверх спящего ребёнка — вождь и тсахик, муж и жена, двое сильно уставших людей среди огромной ночи, — и засмеялись. Тихо, чтобы не разбудить. Это был короткий смех, но очень старый — смех, который они смеяли на двоих уже двадцать лет и который был, если разобраться, их первой и главной совместной собственностью, нажитой задолго до дома, дочерей и общих шрамов.

Снаружи, в пяти метрах от занавеси, Нгуро услышал этот смех, кивнул сам себе и наконец позволил своей спине то, о чём она просила с полуночи: привалился к корню целиком и закрыл глаза.

Талисман своё отработал.

Часть шестая. Первая песня

Позже — уже в третьей страже ночи, когда Полифем встал в зенит и его кольца легли на лес молочно-белыми полосами, широкими, как реки, так что весь мир снаружи стал полосатым: полоса серебра, полоса тьмы, полоса серебра, — Мо'ат осталась с дочерью одна.

Тейка ушла — последней проверив всё в четвёртый раз, поправив то, что не нуждалось в поправке, и выдав на прощание инструкцию: «Спать. Долго. Кормить, когда проснётся, — она разбудит, не сомневайся. Всё остальное — не твоя забота до рассвета. Всё остальное — вообще не бывает твоей заботой до рассвета, что бы там ни говорила Эйва. Эйва подождёт. Эйва терпеливая, ей некуда спешить, у неё в запасе вечность. У тебя в запасе — четыре часа сна, и я желаю видеть их использованными по назначению».

Ней'ри ушла — уносимая с одной стороны усталостью, с другой — распиравшей её гордостью, и было заметно, что вторая сила существенно превосходит первую: походка у девушки была почти летящая.

Эйтукан ушёл — не сразу и не просто. Сначала Мо'ат сказала ему — нежно и твёрдо, — что вождь, который завтра поведёт охотников с пустыми от бессонницы глазами, полезен клану даже меньше, чем вождь спящий, ибо спящий хотя бы не принимает решений. Эйтукан согласился, встал, дошёл до занавеси — и застыл возле неё, вполоборота, всей своей громадой, как застревает в узком месте плывущее по реке дерево. Стоял. Смотрел. Молчал. Мо'ат дала ему на это столько времени, сколько сочла законным, после чего повторила свою мысль второй раз — уже менее нежно и более твёрдо, — и дерево тронулось с места и уплыло.

Снаружи стало тихо.

Лес отдышался после своего ночного потрясения. Икрансисеи вернулись на ветки и переругивались теперь вполголоса, лениво, для порядка. Стая ушла к северу — куда и зачем, не узнает никто и никогда, и, может быть, так и надо: должны же у мира оставаться дела, о которых он не отчитывается. Нантанги бродили по дальним корням; слышен был их низкий, рокочущий разговор — мирный, сытый, обстоятельный: судя по интонациям, обсуждали ночь. Ночь стоила обсуждения.

Нейтири спала.

Мо'ат смотрела на неё.

Она знала, что должна спать сама. Тело сообщало ей об этом непрерывно, на всех доступных ему языках: ныли мышцы — глубоко, до самых мелких; веки весили, как речные камни; в ушах стоял тот тонкий, стеклянный звон, которым усталость поёт свою единственную песню. Тейка велела спать. Тейка была права — Тейка была права всегда, это было утомительное свойство, но полезное. Мо'ат была тсахик и глубоко уважала медицину. Она уважала её так сильно, что немедленно, сознательно и с полным пониманием последствий пренебрегла её предписанием.

Потому что было дело, которое полагалось сделать сначала. Одно. Последнее в этой ночи.

Она начала петь.

Тихо — тише, чем пела сквозь боль, тише, чем пела когда-либо при людях. Почти без голоса: так поют, когда слова важнее звука, а смысл важнее красоты; когда пение — не для пространства, а для одного-единственного слушателя, находящегося на расстоянии ладони.

Это не была ритуальная песнь — у ритуальных песен твёрдый порядок, их слова отшлифованы поколениями, и менять в них хоть звук — всё равно что вынимать камень из основания дома. Это не была молитва Эйве — с Эйвой она наговорилась за эту ночь досыта. И это не была колыбельная — не в том смысле, в каком поют колыбельные у вечерних костров: ровная мелодия, качающая ритмом, где слова не важны и можно петь хоть перечень запасов на сезон дождей, лишь бы напев был круглым.

Это было другое. То, что тсахик поёт своему ребёнку один раз в жизни. Один. В первую ночь — пока ребёнок ещё не ушёл в долгий младенческий сон, пока связь между матерью и новой жизнью ещё сырая, свежая, не успевшая покрыться той доброй обыденностью, которую нанесут дни, недели и годы, как река наносит ил. Обыденность — благо; на ней всё держится. Но первый разговор должен случиться до неё.

На языке Оматикайя это называлось Пайял Айомум — «Первое слово матери».

Не потому, что в песне были какие-то установленные слова, — у каждой матери они свои, и ни одна не расскажет чужому, какие. А потому, что это был первый разговор. Настоящий. Не через Эйву, не через великую сеть, где все голоса переплетены со всеми, — а напрямую, коротким путём: голос и слух. Одно существо, обращающееся к другому существу. Я — тебе.

Мо'ат пела.

Она пела о лесе. О том, как он выглядит на рассвете, когда первый луч падает на верхушки и деревья-зеркала вспыхивают одно за другим, сверху вниз, как будто кто-то идёт по лесу с огнём, — и как в этот час пахнет: мокрой корой, сладким соком геликорадиана, дымом первых костров и ещё чем-то, чему нет имени, что и есть, наверное, сам запах утра. О корнях Дом-Древа — какие они тёплые под босой ступнёй, и как в детстве, если лечь на корень щекой и замереть, слышишь под собой медленный, огромный пульс, и это первое в жизни доказательство того, что ты живёшь не на чём-то, а внутри кого-то. О птицах, которые просыпаются раньше всех и объявляют рассвет с такой силой и такой безответственностью, что каждое утро хочется одновременно запустить в них чем-нибудь и сказать им спасибо, — и как за целую жизнь так и не выбираешь между этими двумя желаниями. О дожде большого сезона — как он пахнет за полдня до себя; как лес перед первой каплей замолкает весь, до последнего листа, будто набирает воздуха; и как потом грохот воды по кронам становится похож на приветствие — на то, как клан бьёт ладонями, встречая охотников с добычей.

Она пела о том, что будет трудно.

Это тоже часть Пайял Айомум — может быть, главная: честность. Не страшилки — стращать новорождённого было бы и жестоко, и глупо. Но правда, сказанная спокойно, без нажима, как сообщают устройство мира: Пандора прекрасна и жестока, и это не два её лица, а одно. Лес кормит — и лес убивает, и делает то и другое одними и теми же руками. Эйва любит всех — и оттого никого в отдельности; она хранит равновесие, а не тебя; и придёт день, когда ты будешь кричать ей о несправедливости, и она не ответит, и это будет самый горький день твоего взросления — и самый нужный. Жизнь даётся легко, как дыхание. Кончается она иногда так же легко. Скрывать это от ребёнка — значит не уважать его; дети, от которых прятали правду, вырастают либо пугливыми, либо беспечными, и неизвестно, что хуже.

Она пела о том, что помогает.

О клане — о том, что ты никогда не будешь есть одна, мёрзнуть одна, оплакивать одна; что спина твоя всегда будет прикрыта, и твоя обязанность за это одна — прикрывать чужие. О сёстрах и братьях по крови и по выбору. О старшей сестре, которая спит сейчас снаружи и которая — Мо'ат улыбнулась в темноте — будет тебя опекать, командовать тобой, доводить тебя до бешенства и стоять за тебя насмерть, всё это одновременно и до конца дней. О связи с Эйвой — о том, что одиночество, настоящее одиночество, тебе не грозит никогда, потому что под ногами лежит живая сеть, и в неё вплетены все, кто жил до тебя, все до единого; мёртвые не исчезают — они меняют способ присутствия; они в корнях, в воде, в свечении спор; и когда тебе будет страшно — а тебе будет страшно, — прикоснись к земле. Просто прикоснись. Они ответят. Не словами. Но ты поймёшь.

И под самый конец — так тихо, что это уже почти не было пением; так поют то, что боятся расплескать, — она пела о любви.

Не объясняя её. Любовь не объясняют новорождённым; новорождённые — единственные существа на свете, которым её не нужно объяснять, они из неё только что вышли и другой среды пока не знают. Её просто называют. Вслух. Чтобы была названа с самого начала, чтобы потом, через годы, в самый чёрный час, когда всё будет говорить обратное, — где-то на дне памяти лежало это, первое, сказанное раньше всех прочих слов мира:

Ты существуешь — и потому ты любима. Не за то, что сделаешь. Не за то, кем станешь. Не при условии. Просто так, целиком, заранее и навсегда. Это было первым. Это останется последним. Всё остальное — между этими двумя точками — твоё, делай с ним что хочешь.

Нейтири спала.

Но новорождённые спят не так, как взрослые. Они существуют на границе — в той тёплой, безвременной полосе между сном и явью, между тем, что было, и тем, что будет, где взрослый бывает лишь несколько секунд перед засыпанием, а младенец живёт часами. И там, на границе, она слышала.

Не понимала — понимать было ещё нечем. Слова осыпались с песни, как осыпается шелуха с семени. Но само семя — тон, тепло, ритм, тот ни на что не похожий факт, что огромное существо рядом обращается всем собой к тебе одной, — само семя проходило внутрь.

И голос матери опускался в неё — как корень опускается в землю.

Медленно. Глубоко. Навсегда.

Много позже — целую жизнь спустя, когда Нейтири будет взрослой, и её будут расспрашивать о самом раннем, что она помнит, — она всякий раз будет отвечать одно и то же, и всякий раз с лёгким удивлением, будто сама себе не до конца верит. Первое её воспоминание — не образ. Не лицо, не свет, не лес.

Звук.

Голос.

Голос, который ничего ей не объяснял — который просто был миром: тёплым, чуть охрипшим, местами неровным — и оттого настоящим. Единственная проверка подлинности, доступная новорождённому: настоящее — неровное. Ровно звучит только пустое.

Её Первая Песня.

Она пронесёт её через всё — через посвящение и первый полёт, через любовь и войну, через такие потери, рядом с которыми война покажется милосердной, — и в самые страшные свои ночи, сама того не замечая, будет укачивать себя обрывком мелодии, которой её никто никогда не учил.

Часть седьмая. Разговор на рассвете

Рассвет на Пандоре — это не мгновение.

Это процесс. Долгий, обстоятельный, почти церемонный — как будто планета не вполне уверена, что готова к новому дню, и просыпается по частям, пробуя свет сначала осторожно, самым краешком, потом смелее, потом вдруг — сразу вся, целиком, с птичьим гвалтом, с запахом влаги, встающей от земли столбами, и с тем особенным свечением воздуха, которое бывает только в первые минуты после восхода и больше никогда: свет ещё помнит темноту, из которой вышел, и оттого бережен.

Сначала гаснет ночь — огонёк за огоньком, мох за мхом, снизу вверх, как будто кто-то медленно ведёт ладонью по стволам. Потом сереет восток — не светлеет, а именно сереет, теряя черноту. Потом кольца Полифема из серебряных становятся розовыми — это первый настоящий признак, по нему охотники сверяют выход. Потом над кронами появляется край Альфы Центавра А — и по лесу сверху вниз, ярус за ярусом, бежит свет, зажигая деревья-зеркала одно за другим, и лес за несколько минут меняет ночное лицо на дневное, как человек, вспомнивший, кто он.

Над Дом-Древом рассветало.

Нгуро сидел там же, где просидел всю ночь, — у входа, на корне толщиной с его собственное тело, только теперь уже честно привалившись к стволу, — и смотрел на восток. Он любил это дело — смотреть на восток по утрам. Он занимался им много лет и считал себя в нём одним из первых знатоков клана.

Сильванин проснулась ещё в темноте.

Она проснулась так, как просыпаются маленькие дети, — способом, тайну которого взрослые утрачивают безвозвратно: мгновенно, без перехода, без единой секунды промежуточного состояния. Вот она спит, посапывая, свесив руку с корня, — и вот она уже сидит, полностью бодрая, полностью готовая, с единственным вопросом на весь мир: куда бежать. Нгуро перехватил её на втором шаге — опыт, — усадил рядом, завернул в шкуру, и теперь она сидела, привалившись к его тёплому боку, и смотрела туда же, куда и он. С востока летел птичий крик — многослойный, торжествующий, безобразно громкий.

— Нгуро, — сказала Сильванин.

— Да, маленькая.

— Там птицы кричат.

— Да, — подтвердил Нгуро. Он умел подтверждать очевидное с такой серьёзностью, что оно переставало быть очевидным и становилось важным. Это редкое искусство, и дети распознают его мгновенно.

— Почему они кричат?

— Потому что пришёл рассвет.

Сильванин обдумала ответ и нашла в нём слабое место — она находила слабое место всегда, в любом ответе; Нгуро подозревал, что этому нельзя научить, с этим рождаются.

— А зачем кричать, когда рассвет?

— Потому что они рады.

— Я тоже рада, — сообщила Сильванин. — Но я не кричу.

— Ты только что проснулась, — сказал Нгуро. — Подожди немного. Рано или поздно радость доходит до горла. У птиц просто путь короче.

Сильванин посмотрела на него, проверяя, не шутка ли это, не нашла определённого ответа и на всякий случай засмеялась — беспричинно и от души, как смеются трёхлетние, которым смешно нечто, находящееся за пределами понимания взрослых, и которым совершенно не нужно, чтобы кто-то это нечто разделял.

Отсмеявшись, она вспомнила главное. Было видно, как она это вспомнила: вся выпрямилась.

— Нгуро.

— Да.

— А сестра уже здесь?

— Да. Сестра уже здесь. Пришла ночью.

— А почему меня не разбудили?!

Вопрос был задан с такой силой оскорблённого правосудия, что с ближней ветки снялась птица.

— Тебя будили, — дипломатично сказал Нгуро. — Дважды. Ты оба раза сказала «сейчас» и продолжила спать. Мы с твоим отцом решили, что «сейчас» в твоём исполнении — это единица времени, равная примерно ночи, и не стали настаивать.

Сильванин помолчала, переваривая. Опровергнуть было нечем — «сейчас» действительно было её словом, и употребляла она его именно так.

— Ладно, — великодушно решила она. — А она большая?

— Нет. Совсем маленькая.

— Насколько?

Нгуро показал ладонями.

Сильванин посмотрела на промежуток между ладонями. Промежуток был возмутительный.

— Это очень маленькая, — сказала она строго, как будто Нгуро был в этом виноват.

— Все с этого начинают. Ты была такая же.

— Я?!

— Ты. Даже чуть меньше, если память не изменяет. А голос был уже нынешний.

Сильванин пропустила выпад мимо ушей — её занимало другое. Она нахмурилась — серьёзно, вдумчиво, всем лбом, вложив в это столько сосредоточенности, сколько маленькие дети вкладывают порой в совершенно непредсказуемые предметы.

— Тогда она не сможет со мной охотиться, — заключила она с глубоким разочарованием человека, чьи планы на жизнь рухнули у него на глазах.

— Пока — нет.

— Это плохо.

— Она научится.

— Долго?

— Несколько лет.

Сильванин вздохнула — так глубоко, с таким полным погружением в горе, что Нгуро пришлось прикусить щёку изнутри.

— Несколько лет — это очень долго, — сказала она трагически.

— Для тебя — да. Для меня — мгновение. — Нгуро почесал затылок. — Это особенность возраста, маленькая. Чем больше у тебя лет позади, тем быстрее идут те, что впереди. Потом поймёшь.

— Когда?

— Лет через тридцать.

— Это ещё дольше!

— Значительно дольше, да, — согласился Нгуро с удовольствием.

Сильванин посмотрела на него с подозрением — тем самым взглядом, который говорит: «я чувствую, что надо мной сейчас смеются, но не могу поймать, в каком месте» — взглядом, который роднит трёхлетних с очень многими взрослыми, — и решила, что достоинство требует сменить тему.

— Мама спит?

— Надеюсь, что да. Если нет, у Тейки будут к ней вопросы, а вопросы Тейки страшнее палулукана.

— А папа?

Нгуро выдержал паузу и придал лицу тщательно отмеренное выражение.

— Твой отец, — сказал он, — человек большого мужества и большой мудрости. Он ходил на палулукана с одним ножом. Он не боится ничего под этим небом. Но этой ночью он сидел вот на этом корне так, как обычные люди не сидят. Думаю, теперь он спит. Он заслужил.

— Он боялся? — немедленно спросила Сильванин, у которой был безошибочный слух на всё, что взрослые кладут между слов.

— Вожди не боятся, — торжественно сказал Нгуро. — Вожди испытывают... интенсивную озабоченность стратегическими вопросами.

Сильванин посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты говоришь странные слова, — вынесла она вердикт.

— Это привилегия возраста. Доживёшь до моих лет — тоже сможешь говорить странные слова, и все будут вежливо кивать. Ради одного этого стоит стараться.

— А Нейтири? — Сильванин попробовала имя сестры впервые; оно далось не сразу, с запинкой на середине, и она повторила для верности: — Ней-ти-ри. Она тоже будет говорить странные слова, когда вырастет?

Нгуро не ответил сразу.

Он смотрел на восток. Над дальними кронами уже поднималось первое золото — не красное и не оранжевое, а именно золото: тёплое, прямое, безо всяких оговорок, как взгляд человека, которому нечего скрывать. Свет шёл по лесу ярус за ярусом, зажигая зеркала, и снизу, от корней, поднимался первый дым — где-то Акван, хранитель огня, приступил к своим обязанностям, и запах этого дыма был запахом того простого факта, что клан жив, ночь прошла и еда будет.

— Нейтири, — сказал старый охотник медленно, и голос его на этом имени переменился, — будет говорить правильные слова в правильный момент. Вот это я знаю точно.

— Откуда?

— Потому что этой ночью Эйва сказала об этом лесу. Весь лес слышал. А лес сказал мне.

Сильванин повернулась и посмотрела на лес — внимательно, недоверчиво, как смотрят на взрослого, который, возможно, что-то скрывает.

— А мне лес не сказал, — заметила она с претензией.

— Ты спала.

— А! — Это объясняло всё; счёты с лесом были сняты. Сильванин снова привалилась к тёплому стариковскому боку. — В следующий раз я не буду спать.

— В следующий раз, — сказал Нгуро, — ты тоже будешь спать. И я, возможно, буду спать, хотя в моём возрасте это уже скорее репетиция. Потому что Эйва говорит тогда, когда нужно ей, а не когда удобно нам. Это, пожалуй, главный её недостаток.

Сильванин ахнула — тихо, но искренне.

— У Эйвы есть недостатки?

— Маленькая, — сказал Нгуро и накрыл её ладонью, целиком, от макушки до затылка, — недостатки есть у всех. У Эйвы, у вождей, у стариков, у трёхлетних девочек, которые храпят...

— Я не храплю!

— ...которые храпят и спорят, — невозмутимо закончил Нгуро. — И это хорошо. Это и делает мир интересным. Мир без недостатков был бы гладкий, как галька. Не за что ухватиться.

Солнце поднималось.

Внизу, в корнях и камерах Дом-Древа, просыпался клан. Запах дыма стал гуще — к первому костру прибавились другие. Голоса — сначала редкие, сонные, по одному, потом гуще, громче, внахлёст. Смех кого-то молодого — короткий, оборванный, потом снова, уже не оборванный. Команда, отданная коротко и привычно, — старшая ткачиха строила своих на день. Стук дерева о дерево — кто-то с утра пораньше чинил настил или мастерил новое; в клане всегда есть человек, который не может не стучать с утра, и клан всегда его терпит, потому что этот стук, если честно, и есть звук того, что всё в порядке.

Жизнь продолжалась.

Она всегда продолжалась — в этом состояло её единственное непременное свойство и её единственное обещание, которое она держала без исключений.

А в одной из малых камер Дом-Древа, в янтарном свете живых стен, спала девочка по имени Нейтири, которой было от роду несколько часов и которая не знала ещё ничего. Ни о лесе. Ни об Эйве. Ни о людях со звёзд, чьё первое небесное железо уже летело сквозь черноту где-то между звёздами, ещё далеко, ещё за годы пути. Ни о войнах, которые придут. Ни о любви, которая придёт тоже — последней из всего и главной из всего.

Она спала, и дыхание её было ровным, и руки были сжаты в два крошечных кулака — так крепко, как будто она уже сейчас держалась за что-то важное и не собиралась отдавать.

Может быть, так оно и было.

Может быть, Эйва дала ей что-то во сне — не пророчество и не предупреждение, Эйва не так груба, — а просто показала, коротко, как показывают дом гостю, который останется надолго: смотри. Вот лес. Вот небо — оно больше, чем ты думаешь, и однажды станет твоим. Вот твои руки. Вот твои крылья — их ещё нет, но они будут. Вот твоя боль — её ещё нет, но она будет тоже; прости, это входит в цену, из песни цену не выкинешь. И вот твоя любовь. Она придёт последней.

Она всегда приходит последней — и оказывается тем, ради чего было всё остальное.

Нейтири спала.

А за стенами, разгораясь, пела, просыпаясь, Пандора.

Интерлюдия. Голос Дерева

Из устных преданий тсахик клана Оматикайя. Записано д-ром Грейс Огустин, 2148 г. Полевые заметки, тетрадь 11.

«Когда мы говорим, что Эйва нам что-то "сказала", люди со звёзд обычно понимающе кивают. Они думают, что это метафора. Что мы имеем в виду интуицию, предчувствие — то, что у них называется "шестым чувством" и во что одна их половина не верит, а вторая верит неправильно.

Это не то.

Эйва — живая. Я устала повторять это своим коллегам и не устану повторять никогда: это не религия. Это биология. Нейронная сеть планетарного масштаба — триллионы соединений между корнями, больше, чем синапсов в человеческом мозге, я считала, — связывающая каждое дерево, каждый корень, каждое живое существо в единую систему обработки... нет, вычеркнуть. В единое существо. На'ви — часть этой сети, когда соединяются с ней. И сеть говорит с ними — разумеется, не словами: слова — позднее и локальное изобретение, Эйва старше любых слов на сотни миллионов лет — но образами, ощущениями, знанием, которое приходит ниоткуда и оказывается правдой.

Тсахик — те, кто слышит это лучше других. Не потому, что они избраны. А потому, что они учились. Всю жизнь. Это ремесло, как любое другое, — просто орган, который они тренируют, у нас атрофирован настолько, что мы забыли о его существовании.

В ту ночь, когда родилась Нейтири, Мо'ат слышала Эйву очень ясно. Яснее, чем обычно. Яснее — по её собственным словам — чем когда-либо до или после.

Она рассказала мне об этом один раз. Только один. Второй раз я спрашивать не стала — есть двери, в которые не стучат дважды.

Она сказала: "Эйва не испугалась этого ребёнка. И не обрадовалась. Она — обратила внимание. Так обращают внимание на то, что изменит привычный порядок вещей. Это не хорошо и не плохо. Это просто — другое".

Я спросила, испугало ли это её саму. Вопрос был глупый — я поняла это в ту же секунду, как задала.

Она посмотрела на меня так, как смотрят на вопрос, который кажется немного наивным, — у неё есть этот взгляд, от него хочется проверить, не забыла ли ты, как тебя зовут.

"Это моя дочь, — сказала она. — Конечно, я испугалась. Я боюсь за неё каждый день её жизни. Это и называется любовью. Я думала, у вашего народа тоже так. Разве нет?"

Я сказала, что так.

Я не сказала ей, что записываю за ней уже одиннадцатую тетрадь и что если из всего, что я успею здесь понять, уцелеет одна строка — пусть уцелеет эта».

— Г. О

Часть первая: Точка сборки

Первая абсолютная истина, которую Нейтири усвоила о мироздании, была проста и не подлежала обжалованию: мир находится внизу.

Не в абстрактном, философском смысле, который любят обсуждать старики у вечернего костра, глядя на угли так, будто видят там нечто большее, чем просто тлеющую древесину. Нет. В самом что ни на есть буквальном. Потому что первые месяцы своей жизни она провела, путешествуя по вселенной на четырёх точках опоры — на руках матери, на руках отца, на руках Нгуро, который, судя по всему, в какой-то момент принял молчаливое и никем не оспоренное решение считать её частью своей личной ответственности перед Эйвой. Он появлялся с регулярностью, которой позавидовал бы восход Полифема, и с тем же неоспоримым постоянством. С этой высоты — чуть больше двух метров над землёй — мир был именно таким: внизу. Корни. Мох. Земля. Утоптанная поколениями пяток площадка внутреннего двора. Всё это богатство простиралось там, далеко под бесполезными пока ногами, которые ещё не умели делать с этим миром ничего, кроме как бессмысленно болтаться в воздухе, вызывая у их владелицы приступы глухого раздражения.

Ноги подвели Нейтири в самом начале. Это было первым в её жизни предательством, и она восприняла его близко к сердцу.

Это было обидно и чудовищно несправедливо — главным образом потому, что руки, в отличие от этих бесполезных отростков снизу, уже давно функционировали как надо. Хватали. Тянули. Отпускали. Снова хватали, часто с удвоенной силой, демонстрируя раннюю, почти пугающую целеустремлённость. Первым объектом, который Нейтири захватила осознанно, руководствуясь не младенческим рефлексом, а холодным тактическим расчётом, была коса отца.

Эйтукан наклонился над ней однажды утром — солнце только начало цедить свой свет сквозь биолюминесцентные наросты на стенах, окрашивая всё в бледно-зелёный и розовый. На его лице застыло то самое выражение тихого, беспомощного счастья, которое появлялось у него каждый раз, когда он смотрел на своих детей. Он был абсолютно уверен, что никто этого не замечает. Замечали все. Даже дети, которые ещё не умели говорить, как-то по-особенному на него смотрели в ответ. Нейтири, не тратя драгоценного времени на раздумья о субординации, вцепилась в его косу обеими руками — маленькими, но на редкость сильными — и потянула с такой сосредоточенной, почти торжественной целеустремлённостью, что Эйтукан вскрикнул. Тихо. Сдержанно. Как подобает вождю, который не имеет права орать благим матом только потому, что его собственная дочь решила проверить его скальп на прочность. Он потом три дня ходил с чуть растрёпанной причёской, и коса за левым ухом топорщилась под неестественным углом, но он никому не признавался в причине, отделываясь невразумительным мычанием.

Нгуро, разумеется, заметил. Нгуро замечал всё, что касалось этой семьи. У него был особый нюх на чужие секреты.

Он подошёл к Эйтукану ближе к полудню, когда вождь стоял у края центральной площадки и смотрел вниз, на лес, с видом человека, который обдумывает судьбы мира. На самом деле он просто наслаждался минутой тишины, но Нгуро было не провести.

— Вождь, — сказал он, и в его голосе звучало то особенное, сухое, как старая кора, веселье, которое он копил годами, — с твоей косой что-то не так.

Эйтукан даже не обернулся. Он слишком хорошо знал этот голос.

— Ветер, — коротко бросил он, надеясь, что лаконичность сойдёт за уверенность.

— Да, — легко, даже радостно согласился Нгуро, устраиваясь рядом и свешивая ноги с края площадки. — Маленький такой ветер. Очень локальный. С очень сильными руками и полным отсутствием уважения к авторитетам. Я такого ветра знаю. Она сегодня утром пыталась съесть ягоду, которую я ей дал, вместе с моими пальцами.

Эйтукан промолчал. Что тут скажешь? Ветер был неопровержим.

Но ноги — проклятые ноги — подводили с завидным постоянством. Нейтири пыталась встать примерно с того момента, как ей стукнуло семь месяцев. Это было рано — обычно дети Оматикайя обретали вертикальную устойчивость к девяти-десяти месяцам, да и то не все, и то с перерывами на раздумья. Но Нейтири, судя по всему, не знала этой статистики и не считала нужным подчинять свои планы каким-то там общепринятым срокам. Она упиралась руками в мягкий, пружинящий мох, с усилием поднимала зад, обнаруживала, что ноги предательски отказываются держать вес, и выражала по этому поводу всё, что думала о несовершенстве мироздания. Громко. Подробно. С использованием всех доступных голосовых связок. И без малейшего стеснения.

— Она злится, — говорил Эйтукан Мо'ат, когда крики достигали особой, вибрирующей интенсивности, от которой на соседних ветках начинали нервно перепархивать птицы-глашатаи.

— Она учится, — отвечала Мо'ат, не отрываясь от своих занятий. Она толкла в ступке какие-то сушёные коренья, и мерный стук пестика был единственным ритмичным звуком в этом хаосе. — Злость — это её метод. Её топливо. Не мешай.

— Это твой метод, — не удержался Эйтукан.

Мо'ат остановилась. Пестик замер в воздухе. Она медленно, очень медленно подняла глаза на мужа. Взгляд был спокойным, но Эйтукан знал это спокойствие. Так затихает вода в озере перед тем, как оттуда вынырнет та-нети.

— Что-то не так с моим методом? — спросила она голосом, который не предвещал ничего хорошего ни одному живому существу в радиусе слышимости.

Эйтукан, будучи не только вождём, но и человеком, который прожил с Мо'ат достаточно долго, чтобы научиться читать знаки, обнаружил внезапную, срочную и не терпящую отлагательств необходимость быть где-нибудь в другом месте. Желательно — на другом конце Дом-Древа. Ещё лучше — на земле, проверять силки.

И всё же она своего добилась. К восьми месяцам Нейтири стояла. Неуверенно, широко расставив ноги, всем своим видом напоминая маленького, но очень решительного воина, который только что сошёл с лодки после долгого плавания и ещё не привык к твёрдой земле. Она держалась за корень или за чью-нибудь руку — мёртвой хваткой, оставляющей синяки, — но стояла. К девяти — делала первые шаги, которые больше походили на управляемое падение вперёд. К десяти — ходила, всё ещё пошатываясь, но уже с тем особым упрямством во взгляде, которое говорило: «Я иду, и горе тому, кто встанет у меня на пути». К одиннадцати месяцам она бежала по корням Дом-Древа с такой скоростью и с таким полным, абсолютным, головокружительным отсутствием страха, что Мо'ат, будучи цакрем и женщиной, повидавшей многое, на секунду ощутила, как у неё седеет душа. Ей пришлось приставить к дочери двух молодых женщин из клана, чьей единственной, официально утверждённой задачей было не давать ребёнку упасть насмерть.

Задача оказалась непростой. Женщины менялись каждые три дня, выходя на смену с лицами воинов, идущих в заведомо проигрышный бой. Нейтири воспринимала их не как защиту, а как досадное препятствие, которое нужно обогнуть, обмануть или просто перерасти.

Часть вторая: Внутреннее устройство рая

Дом-Древо внутри было не просто жилищем. Это был организм. Живой, дышащий, постоянно меняющийся лабиринт, который не укладывался ни в какие описания, доступные тому, кто никогда не просыпался под его сводами.

Попробуем так, хотя любая попытка обречена на провал. Представьте лес. Не просто лес, а самую его сердцевину — густую, древнюю, где деревья стоят так плотно, что между ними едва проходит свет, где каждый ствол помнит времена, когда по земле ещё ходили другие существа. Теперь представьте, что этот лес каким-то непостижимым образом оказался внутри одного-единственного дерева. Что все эти стволы — на самом деле корни, гигантские, узловатые, выросшие из одного основания и переплетающиеся, расходящиеся, сталкивающиеся, снова переплетающиеся на сотнях метров головокружительной высоты. Что между ними — не пустота и не воздух, а обжитое, знакомое до последней трещинки пространство: настилы из плотно подогнанных досок, мостики, раскачивающиеся на ветру, верёвочные лестницы, пахнущие смолой и временем, переходы, проложенные там, где нога сама просит опоры.

В развилках, там, где корень расходился натрое, образуя естественную чашу, ютились камеры и залы. Большие, где собирался весь клан, и маленькие, интимные, где помещалась только одна семья и очаг. Всё это жило, дышало, реагировало на мир снаружи. В сухое время года, когда воздух становился прозрачным и звенящим, корни светились ярче, их биолюминесценция была почти ослепительной, и по ночам казалось, что Дом-Древо объято холодным, зелёным огнём. В сезон дождей стены темнели, набухали от влаги, становились мягче, и по ним, по специальным желобкам, бежала вода — чистая, холодная, собирающаяся в небольших углублениях-чашах, выдолбленных временем. Из этих чаш пили все: дети, забегавшие в камеру, чтобы утолить жажду после беготни, птицы, безбоязненно садившиеся на край, и даже старый Нгуро, который утверждал, что вода из чаши у восточной стены лечит его больные суставы лучше всяких отваров. Мо'ат говорила, что это самовнушение. Нгуро говорил, что даже если и так — ему не жалко.

Добавьте запах. Это не просто «пахнет деревом». Это симфония. Смола, выступившая каплей на сломе ветки, — густая, янтарная, пахнущая вечностью. Влажный, прохладный мох, в который так приятно зарыться лицом. Дым костров — не едкий, а какой-то уютный, домашний, пропитавший собой все вещи. И под всем этим — глубокий, ни с чем не сравнимый запах самого дерева, его плоти, его сока. Его не описать словами, но любой Оматикайя узнает его с закрытыми глазами из тысячи других. Запах дома.

Добавьте звук. Шум жизни, который никогда не прекращается, но к которому привыкаешь так, что тишина снаружи кажется оглушительной. Голоса. Смех, доносящийся откуда-то сверху. Плач младенца, тут же сменяющийся успокаивающим воркованием матери. Пение — кто-то точит нож, и ритмичный шорох камня о металл сливается с мелодией, которую точащий мурлычет себе под нос. Вся эта какофония накладывается на тихий, почти инфразвуковой гул самого Дом-Древа. Его слышно только в самые тихие часы, перед рассветом, когда даже ночные охотники возвращаются домой. И только тем, кто знает, как слушать. Кто вырос здесь.

Вот в этом мире — вертикальном, многослойном, пахнущем смолой и дымом — Нейтири начала ходить. И бегать. И, что стало настоящей проблемой, — лазить.

Корни Дом-Древа были созданы для лазания. По крайней мере, именно так решила Нейтири, и любые альтернативные мнения, включая мнение матери, отца, Тейки и всех предков вместе взятых, не принимались к рассмотрению. Корни шли горизонтально, уходя вдаль ровными, широкими дорогами. Вертикально — взмывая вверх, как колонны. Под разными, самыми немыслимыми углами, пересекаясь и создавая головоломки. Одни были гладкими, отполированными тысячами прикосновений, и покрытыми мягким, скользким мхом. Другие — шершавыми, с глубокими, тёплыми бороздами, в которые так удобно, так идеально ставить маленькую, ещё не огрубевшую ногу. Третьи были тонкими, как верёвки, и раскачивались под весом, заставляя сердце ухать в пятки — Нейтири это особенно нравилось. Четвёртые — широкими, как главная площадь, и на них при желании можно было лечь, раскинув руки, и смотреть в потолок, где в просветах между ветвями угадывалось небо.

Нейтири пробовала всё. У неё не было чувства самосохранения. У неё было чувство исследователя, а это, как известно, прямая противоположность.

Мо'ат, обнаружив однажды свою годовалую дочь сидящей на корне в трёх метрах над землёй — та сидела, свесив ноги, и с интересом, чисто научным интересом, смотрела вниз, явно прикидывая траекторию и скорость падения, — провела примерно одно мгновение в состоянии чистого, незамутнённого, леденящего душу ужаса. Это был тот особый вид ужаса, когда время замедляется, а в голове проносится вся жизнь, от первого танца у костра до вот этого самого момента. Она справилась с собой быстрее, чем за одно биение сердца. Взяла эмоции в кулак и приняла единственное практичное решение, которое пришло ей в голову: Нейтири нужен наставник. Не нянька — ребёнок уже ясно дал понять, что нянек она воспринимает как декорации, как часть пейзажа, которую можно обойти, перелезть или игнорировать. Наставник. Тот, чей авторитет она признает. Тот, кого она будет слушать.

Это был очень короткий список. В нём было ровно одно имя. Сильванин.

Часть третья: Девочка, которая помнила

Сильванин Мари'тет в свои четыре года была существом до странности завершённым.

В отличие от Нейтири — которая с первых своих самостоятельных шагов производила впечатление чего-то динамического, взрывного, вечно меняющегося, как пламя на ветру, — Сильванин казалась уже законченной формой. Как будто Великая Мать создала её сразу взрослой, с уже устоявшимся внутренним миром, и просто поместила в маленькое тело, которому оставалось лишь дорасти до нужного размера, как новой коже — натянуться на каркас. Она была серьёзной. Не угрюмой и не мрачной — у неё было прекрасное, тонкое чувство юмора, которое проявлялось в самые неожиданные моменты, как цветок, вдруг выросший в трещине старого корня, и тем сильнее оно било в цель. Но серьёзной. Сосредоточенной. Обдуманной. Такой, что в разговоре с ней взрослые иногда ловили себя на неприятном, сковывающем ощущении, что она знает что-то, что ты ещё даже не начал обдумывать.

Мо'ат это видела и знала, что это значит. Она знала с того самого момента, как приняла роды и, ещё не перерезав пуповину, поймала взгляд новорождённой. Это был не мутный, расфокусированный взгляд младенца. Это был взгляд человека, который только что вернулся откуда-то очень издалека и ещё не забыл дорогу.

Сильванин была рождена цакрем. Это не пророчество, не метафора и не громкое заявление. Это просто наблюдение. Как некоторые дети рождены воинами: у них в крови — осанка, взгляд, то, как они оценивают пространство и людей вокруг, как они держат игрушечный лук — сразу правильно, интуитивно. В Сильванин с рождения было это: она слышала Эйву. Не так, как слышали другие — фоново, как тихую музыку, которую замечаешь, только когда она внезапно останавливается и мир становится пустым. Нет. Она слышала её ясно, постоянно, отчётливо, как кто-то слышит биение собственного сердца в момент абсолютной тишины. Это не делало её отстранённой от мира. Это просто делало её мир на один голос богаче.

И это, конечно, создавало свои сложности в обычных, бытовых вопросах.

— Сильванин, — говорила Мо'ат, заглядывая в камеру, где дочь сидела, скрестив ноги, и смотрела на стену с таким видом, будто читала там увлекательную историю, — ты поела?

— Эйва говорит, что к вечеру будет дождь, — отвечала Сильванин, не поворачивая головы. Голос у неё был тихий и какой-то... обволакивающий, как шёпот листьев.

— Хорошо. Это полезная информация. Я тоже чувствую влагу в воздухе. Но я спросила, поела ли ты?

— С юга. Он придёт с юга, не с востока, как обычно. И будет долгим. Три дня, может, четыре. Потом придёт похолодание. — Она нахмурилась, к чему-то прислушиваясь. — Охотникам у южных болот нужно быть осторожнее. Там будет скользко.

— Сильванин, — Мо'ат присела рядом и заглянула ей в лицо.

— Что? — Сильванин наконец моргнула и вернулась в реальность. Взгляд стал осмысленным, но всё ещё немного рассеянным.

— Ты. Поела? Я оставила тебе лепёшку и ягоды. Они всё ещё здесь.

Сильванин опустила глаза на нетронутую еду, стоящую у её колена. На её лице отразилось искреннее, почти комичное удивление.

— А, — сказала она. — Нет. Я забыла. Извини.

Это было типично. Её тело было здесь, а сознание гуляло где-то в корневой сети, в потоках энергии, в шёпоте духов предков.

Зато с Нейтири у неё с самого начала установился особый контакт. Возможно, потому, что Нейтири, в отличие от всех остальных, не принимала призрачность и отстранённость старшей сестры как данность, как что-то, с чем нужно смириться. Она систематически, упорно и изобретательно нарушала её личное пространство, влезая на руки, когда Сильванин пыталась медитировать, дёргая за косы, когда та задумывалась, это, судя по всему, был семейный метод привлечения внимания, или просто приходя туда, где сидела Сильванин, и молча, плюхаясь рядом всем своим небольшим, но уже ощутимым весом. Она садилась так близко, что их плечи соприкасались, и смотрела перед собой с тем выражением, которое говорило: «Я буду здесь. Я часть твоего пространства. Ты можешь делать вид, что я мешаю, но мы обе знаем, что это не так».

Сильванин, как правило, продолжала делать то, что делала. Медитировала. Плела бусины на нитке. Слушала ветер. Но проходило пять минут, десять — и её рука сама по себе, будто подчиняясь команде, которую мозг ещё не осознал, находила маленькую, тёплую, часто испачканную в чём-то ладошку сестры. Находила и тихо держала её. Без слов. Просто как точку опоры.

Вот именно этого Нейтири и добивалась. Это было единственное разрешение, которое ей было нужно.

Часть четвёртая: Урок первый, или Анатомия поворота

Когда Мо'ат объявила Сильванин, что та отныне будет учить Нейтири ходить по корням, та отнеслась к этому с той абсолютной, всепоглощающей серьёзностью, с которой она относилась ко всему, что попадало в сферу её ответственности. Для неё не было «важных» и «неважных» дел. Было «порученное» и «непорученное». Порученное нужно было сделать так, как будто от этого зависит равновесие мира. Потому что, возможно, так и было. Кто она такая, чтобы судить о замыслах Эйвы?

— Хорошо, — сказала она, выслушав мать. Она сидела на своей любимой подстилке, перебирая пальцами гладкие, отполированные рекой камешки, которые помогают ей сосредоточиться. — Я составлю план.

— План? — переспросила Мо'ат, и её бровь чуть изогнулась. Обычно обучение ходьбе по корням происходило естественно — дети смотрели на старших и повторяли. Никаких планов.

— Да. Структура и последовательность. — Сильванин отложила камешки и посмотрела на мать ясным, строгим взглядом. — Сначала нижние корни — они широкие, как площадь, и находятся невысоко. Там почти невозможно упасть, даже если специально пытаться. Мы пройдём их все, вдоль и поперёк, пока она не будет знать каждую трещину. Потом средние — они уже, и там есть первые настоящие повороты и уклоны. Это потребует координации. И только потом, когда она будет готова, — верхние. Переход на каждый следующий уровень только после полного освоения предыдущего.

Она замолчала, обдумывая что-то.

— И нельзя торопиться, — добавила она веско. — Торопиться — значит пропускать. Пропускать — значит не заметить опасность. А на верхних корнях это смертельно.

— Прекрасно, — сказала Мо'ат, с трудом сдерживая улыбку. В свои четыре года её старшая дочь рассуждала как лучшие наставники клана. Это пугало и восхищало одновременно.

— Нейтири будет торопиться, — продолжила Сильванин с интонацией человека, который уже видит все последствия, все возможные ветви ближайшего будущего, и ни одна из них не выглядит простой. — Она всегда торопится. Она думает ногами, а голову подключает, только когда уже упала. Это её ритм.

— Это правда, — согласилась Мо'ат. — Чистая правда.

— Я буду её останавливать, — твёрдо сказала Сильванин. — И объяснять.

— Удачи, — сказала Мо'ат совершенно искренне, и в её голосе не было ни капли иронии. Только глубокое, материнское понимание того, с чем столкнётся её старшая дочь.

Первый урок состоялся на следующее утро. Сильванин выбрала время намеренно, проведя накануне вечером целый час в наблюдениях за жизнью клана, чтобы понять, когда на корнях меньше всего помех. Ранний рассвет — то самое время, когда лес ещё не до конца стряхнул с себя ночную прохладу, когда взрослые охотники уже ушли, растворяясь в тумане, старики ещё спали, а дети, освобождённые от утренних обязанностей, занимались кто чем. Корни были почти пусты. Воздух был свеж и густ, как родниковая вода. Меньше народу — меньше отвлекающих факторов. Она продумывала каждую деталь. Это было в её природе.

Нейтири не думала о деталях. Нейтири была стихией.

Нейтири, едва увидев перед собой величественный, как спина леоноптерикса, нижний корень — широкий, в два обхвата взрослого мужчины, идущий горизонтально примерно в метре над землёй, поросший по краям мягким, светящимся мхом, — издала торжествующий вопль. Она вырвала свою ладошку из руки сестры, подпрыгнула, уцепилась за край обеими руками, подтянулась с неожиданной для её возраста силой, закинула ногу и через секунду уже стояла на корне. И немедленно побежала.

Это был не бег. Это был полёт. Маленькие пятки замелькали по коре.

— Нейтири! — окликнула Сильванин, оставшись стоять на земле. Её голос был спокоен, но в нём звякнул металл.

— Смотри! — крикнула Нейтири, не оборачиваясь. Её коса развевалась за спиной. — Смотри, как я умею! Я лечу!

— Я вижу. Очень впечатляюще. Не—

— Смотри, я ещё быстрее могу! Смотри!

— Нейтири, там впереди поворот. Плавный, но...

Корень делал изгиб. Не резкий, не опасный — плавная, естественная дуга, огибающая другой корень. Но Нейтири, двигавшаяся с тем чистым, незамутнённым энтузиазмом, который не имеет ничего общего с осторожностью, очевидно не знала о нём. Или знала, но в её картине мира повороты существовали для того, чтобы их преодолевать на максимальной скорости. Она не вписалась. Нога зацепилась за небольшой нарост коры. Центр тяжести, и так смещённый вперёд, ушёл ещё дальше.

Она не упала в пропасть — корень шёл над другим, более толстым корнем, и она рухнула на него плашмя, всем телом, проехавшись голыми коленями по шершавой коре. Раздался характерный звук — тот самый глухой, шлепающий удар, за которым всегда следует тишина. Во всех мирах, на всех языках и у всех видов этот звук означает одно и то же: «это было больно, и сейчас начнётся ор».

Секунда тишины. Нейтири лежала на корне лицом вниз, переваривая произошедшее. В её голове сталкивались два импульса: «бежать дальше» и «осознать боль».

Потом — крик. Пронзительный, обиженный, возмущённый крик существа, которое столкнулось с несовершенством физических законов.

Сильванин оказалась рядом немедленно. Она спрыгнула с земли на корень с той же ловкостью, с какой это делают все дети, выросшие в Дом-Древе, то есть не думая об этом совершенно, — подхватила сестру, перевернула её, осмотрела колени. Ссадины. Глубокие, с впившимися кусочками коры, но не опасные. Кровь выступила мелкими капельками. Мох вокруг ранки уже начал едва заметно пульсировать, реагируя на чужую боль.

— Ты упала, — констатировала Сильванин, и её голос был спокоен. В нём не было ни злорадства, ни жалости. Только констатация факта.

— Упала, — прохныкала Нейтири, размазывая по лицу слёзы и сопли. Губы у неё дрожали.

— Потому что ты бежала.

— Я... я хотела быстро.

— Там был поворот. Ты его не видела? Я предупреждала.

— Я видела! — Нейтири всхлипнула с особым, протестным надрывом. — Я его видела! Он был!

— Ты видела, — терпеливо, медленно, как будто объясняя прописную истину, сказала Сильванин, — и всё равно не замедлилась. Ты приняла решение не менять скорость. В этом причина падения. Не в повороте. В твоём выборе.

Нейтири замолчала. Колени саднило, пульсировало болью. Но что было хуже — её заставили думать. Это было обидно — не сама боль, а то, что сестра была права. Абсолютно, кристально, непробиваемо права. Это жгло сильнее любой ссадины.

— Мне больно, — тихо сказала Нейтири, потому что иногда, когда нечего возразить по существу, это помогает. Это последняя линия обороны.

— Я знаю, — сказала Сильванин, и в её голосе прорезалось что-то другое. Та особая нежность, которую она умела прятать за своей взрослой серьёзностью, как прячут мягкий мох под жёсткой корой. И которую Нейтири умела находить, как находят воду в пустыне. — Подожди. Не двигайся. Сейчас пройдёт.

Она достала из небольшой кожаной сумки, висевшей через плечо, несколько мясистых листьев па'листе. Сумка была с ней всегда, сколько Нейтири себя помнила, — потёртая, с вышивкой из бисера, которую сделала Мо'ат. В ней всегда лежало что-то нужное: то горсть орехов, то моток ниток, то целебные листья. Сильванин не выходила из дома без неё.

Она растёрла листья в пальцах, быстро, сноровисто, в мелкую влажную кашицу. Это были не те листья, что Тейка использовала для взрослых охотников — с сильным обезболиванием и запахом, от которого кружилась голова. Это были те, что помягче, что росли у восточной стены Дом-Древа, где было больше всего света. Мо'ат научила её различать их полгода назад, и Сильванин запомнила с первого раза. Она приложила прохладную массу к коленям сестры.

Нейтири дёрнулась, зашипела сквозь зубы — холодно, и немного щиплет, но тут же по коже начало разливаться онемение, и боль, острая, пульсирующая, начала отступать, превращаясь в тупое, терпимое напоминание.

— Откуда у тебя это? — спросила Нейтири, заворожённо глядя, как зелёная кашица темнеет на её коже. Слёзы высыхали на щеках, оставляя солоноватые дорожки.

— Взяла у мамы. Утром. На всякий случай. — Сильванин аккуратно прилепила последний кусочек листа.

— Ты знала, что я упаду?

Сильванин подняла на неё глаза. Спокойные, золотистые, глубокие, как вода в старом колодце.

— Нейтири, — сказала она мягко, но в этой мягкости была сталь абсолютной честности. — Ты всегда падаешь. Это не предсказание. Это закономерность. Я к ней подготовилась.

Нейтири открыла рот, чтобы возразить. Внутри у неё всё кипело. «Неправда! Я не всегда! Я умею!». Подумала. Закрыла рот. Обвела взглядом свои колени, потом — пройденный путь, который заканчивался так бесславно. Это было не просто справедливо. Это было убийственно точно.

— Это не значит, что я упала из-за того, что я плохо хожу! — нашлась она наконец, выбрав аргумент поубедительнее. — Я упала из-за поворота! Если бы его не было, я бы не упала! Я бы пробежала весь корень до конца!

— Поворот был там всегда, — спокойно парировала Сильванин, вытирая пальцы о кусочек мягкой коры. — Корень не вырос с утра. Ты его не знала. Или знала, но не считалась с ним. Вот это и есть то, чему ты должна учиться.

Она замолчала, давая словам осесть в голове сестры.

— Не ходить по корням — ты уже умеешь ходить. Твои ноги работают. Ты должна учиться знать, где ты идёшь. Знать пространство. Читать его. — Она обвела рукой вокруг себя. — Видишь? Ты не просто передвигаешь ногами. Ты находишься внутри карты. И ты должна знать каждый её кусочек.

Она сделала паузу, проверяя, слушает ли сестра. Нейтири слушала. Даже дышать перестала.

— Это разные вещи, — закончила Сильванин.

Нейтири смотрела на неё снизу вверх. В полтора года — возраст, в котором большинство детей всё ещё путают день и ночь, а понятие «завтра» является сугубо теоретическим, — она, конечно, не поняла всего этого в полной мере. Слова были сложными, смысл — ускользающим. Но что-то в тоне сестры, в её позе, в том, как она это сказала, задело что-то глубоко внутри неё. Какую-то струну, о существовании которой она сама не подозревала. Какой-то первый, смутный намёк на то, что мир устроен интереснее, чем просто «бежать быстро».

— Снова? — спросила она внезапно, вытирая нос тыльной стороной ладони.

— Что — снова? — не поняла Сильванин.

— Идти снова. — Нейтири решительно кивнула на тот же самый корень. В её глазах загорался знакомый, упрямый огонёк. — Только медленно. Как ты говоришь.

Сильванин посмотрела на неё. Оценила. Увидела, что это не бравада. Это решение. Тогда она — совсем немного, едва заметно, одними уголками губ — улыбнулась. Это была улыбка не веселья, а одобрения.

— Медленно, — согласилась она, вставая и отряхивая руки от остатков листьев. — И я иду рядом. На расстоянии вытянутой руки.

— Ты не будешь держать меня за руку? — в голосе Нейтири мелькнула тень неуверенности, которую она тут же попыталась спрятать.

— Ты не просила, — резонно заметила Сильванин.

Нейтири помолчала, борясь с собой. Просить о помощи было так же трудно, как признать поражение.

— Прошу, — выдавила она наконец. — Держи.

— Тогда держу, — просто сказала Сильванин, и её тёплая, чуть липкая от сока растений ладонь обхватила маленькие пальцы сестры.

Они пошли вместе. Медленно, как и договорились. Нейтири — с тем особым видом гипертрофированной сосредоточенности, который бывает у очень маленьких детей, когда они делают что-то, требующее всего их внимания без остатка. Её язык от усердия высунулся. Ноги, обутые в мягкие кожаные туфельки, ступали осторожно, пробуя кору. Сильванин шла рядом, не подсказывая, не предупреждая о каждом камешке, не дёргая. Она просто держала руку, создавая ту самую «точку опоры», и позволяла маленькой ноге самой найти нужную ширину шага, самой почувствовать, как меняется уклон, как напрягается кора перед поворотом.

У того самого поворота, у места своего падения, Нейтири замедлилась. Сама. Без напоминания. Её пальцы сильнее сжали руку сестры, а хвост нервно дёрнулся.

— Здесь, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Здесь он. Поворот.

— Да, — подтвердила Сильванин. — Ты его видишь.

Нейтири прошла поворот. Медленно. Она переставляла руки, держась за тонкую ветку, которая шла сверху как перила. Шаг. Ещё шаг. Перенести вес. Не смотреть вниз, смотреть туда, куда идёшь. Она миновала опасный участок, где корень сужался, и вышла на прямой отрезок.

С другой стороны она остановилась и, тяжело дыша от напряжения, обернулась назад. Посмотрела на пройденный путь — каких-то десять метров, которые только что казались ей целой вселенной.

— Я прошла, — выдохнула она. Голос дрожал от гордости.

— Прошла.

— Теперь быстро? — в голосе тут же зазвенела надежда.

Сильванин вздохнула. Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох, досчитала до трёх, как учила её мать, чтобы не сказать лишнего. Когда она их открыла, в них светилось бесконечное, вселенское терпение.

— Нет, — сказала она тоном, не допускающим возражений. — Ещё раз. Медленно. Потом ещё раз. Потом — может быть, только может быть — немного быстрее.

— Это долго! — возмутилась Нейтири. — Я уже прошла! Я уже умею!

— Ты умеешь идти медленно один раз, — терпеливо, как азбуку, повторила Сильванин. — Это не называется «уметь». Уметь — это идти много, много раз. И быстро, и в темноте, и когда устала так, что ноги не держат, и когда за тобой кто-то гонится. Уметь — это когда твоё тело идёт само, даже если твоя голова занята другим.

Нейтири нахмурилась, переваривая информацию.

— Кто будет за мной гнаться? — спросила она с ноткой подозрения.

— Это пример.

— Плохой пример. Пугающий. — Нейтири поёжилась, бросив взгляд в темноту между корнями.

— Лес полон вещей, которые быстрее тебя, — сказала Сильванин с той спокойной прямотой, которая у другого человека могла бы быть жестокостью, но у неё была просто честностью. Она никогда не считала, что от правды нужно прятаться. — Паллулкан. Нанторг. Взрослый икран на охоте. Лучше знать об этом сейчас, когда ты на нижних корнях, а не когда будет поздно.

Она сделала паузу, видя, как расширились глаза сестры.

— Но, — продолжила она чуть мягче, — зато ты можешь научиться быстрее их всех. Если будешь практиковаться. Правильно. А не просто бегать.

Нейтири переварила это. В её голове сталкивались страх перед паллулканом и азарт охотника. Азарт победил.

— Ещё раз, — сказала она и решительно развернулась к началу корня.

— Ещё раз, — согласилась Сильванин.

Часть пятая: Хроники верхнего яруса

Так проходили их утра. День за днём, рассвет за рассветом.

Каждое утро, пока воздух ещё был прохладен и свеж, пока взрослые были заняты своими бесконечными взрослыми делами — подготовкой к охоте, выделкой шкур, готовкой, советами, — пока лес за стенами Дом-Древа ещё только набирал свой дневной шум, две сестры выходили на корни. Это стало ритуалом. Таким же священным, как утренняя молитва.

Сначала были нижние корни. Широкие, надёжные, как спины старых друзей. Они были их классной комнатой. Нейтири прошла их все. Вдоль и поперёк. При свете дня и в густых сумерках, когда биолюминесценция мха была единственным источником света. Вперёд и назад, спиной вперёд и боком. С открытыми глазами и — это была идея самой Нейтири, которую Сильванин сочла опасной, но действенной — с закрытыми. Она хотела, чтобы ноги запомнили путь без помощи глаз. Чтобы они чувствовали.

Она падала ещё много раз. Сотни раз. С нижних корней падать было не страшно, но больно. Она разбивала колени, обдирала локти, один раз посадила себе огромную шишку на лбу, пытаясь пройти под низко свисающей веткой с закрытыми глазами. Но каждый раз вставала. Сильванин всегда была рядом с сумкой, полной листьев па'листе, и с неизменным спокойствием на лице.

Потом пришло время средних корней. Здесь всё было серьёзнее. Они были выше — три, четыре, пять метров над землёй. Падение отсюда уже не было просто «больно». Оно могло быть опасным. Корни были уже, часто вились, пересекались, требовали настоящей координации и баланса. Сильванин учила её не просто идти, а читать маршрут. «Видишь, этот корень уходит вверх, а тот вниз? — говорила она, рисуя пальцем в воздухе невидимую карту. — Если ты хочешь попасть к восточному источнику, ты должна выбрать верхний. Но он скользкий у развилки. Поэтому нужно перейти на нижний здесь, а здесь снова подняться. Поняла?».

Нейтири не просто поняла. Она влюбилась в эту логику. Это была игра. Головоломка. Она больше не просто шла — она прокладывала путь.

Сильванин, верная своему принципу, не делала скидок. Это было одним из её главных качеств как наставника: она не была ни жестокой, ни снисходительной. Она была просто... скалой. Она ждала. Когда Нейтири не могла пройти какой-то участок с первого, со второго, с пятого раза, она не вздыхала раздражённо, не говорила «как ты можешь этого не понимать?» и не подсказывала готовое решение. Она просто стояла рядом, иногда прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди, и ждала. Ждала, пока Нейтири сама — своим умом, своим телом — не найдёт способ. Это было мучительно. Это приводило Нейтири в ярость. Но именно это научило её думать.

Иногда это занимало пять минут. Иногда — всё утро. Однажды — это был особенно неприятный, коварный корень с предательским, почти незаметным обратным наклоном, который сбрасывал тебя в сторону, — это заняло три дня. Три долгих утра, полных глухих ударов, слёз злости и криков «Я НЕНАВИЖУ ЭТОТ КОРЕНЬ!». Сильванин просто стояла и ждала, пополняя запас листьев в сумке.

На третий день Нейтири наконец прошла его чисто. Нога сама нашла правильный угол, тело качнулось в противофазе, и она просто... перетекла через опасный участок. Она остановилась, не веря себе. А потом заорала. Это был не крик боли и не крик злости. Это был гортанный, дикий, ликующий вопль чистого счастья, который требовал выхода. Вопль, от которого с соседних веток сорвались птицы.

Сильванин отлепилась от стены. На её губах играла та самая редкая, едва заметная улыбка.

— Ты орёшь, как икран на гнезде, — заметила она. — Оглашаешь окрестности.

— Я прошла! — Нейтири развернулась к ней всем телом, сияя так, что, казалось, её собственное свечение на секунду стало ярче. — Три дня! Три дня! И я прошла!

— Да. Я считала. Двенадцать падений.

— Это хорошо? Скажи, что это хорошо! Я молодец?

Сильванин смотрела на неё, и в её взгляде было что-то тёплое, глубокое, чего она почти никогда не показывала.

— Ты упала двенадцать раз, — медленно сказала она, чеканя каждое слово. — И встала тринадцать. Последний раз — чтобы пройти. Это и значит молодец. Это единственное, что значит «молодец».

Нейтири зажмурилась от удовольствия. Похвала от Сильванин была редкой, как вода в пустыне. Именно потому она стоила больше, чем все восторженные крики всех остальных обитателей Дом-Древа вместе взятых.

— Теперь верхние? — тут же спросила она, предвкушая новую высоту. Её взгляд уже устремился вверх.

— Нет.

— Почему?! Я же прошла! Ты сама сказала!

— Потому что ты только что прошла средние, — отрезала Сильванин. — Ты прошла их один раз. Это случайность, а не умение. Иди снова.

— Но я уже...

— Нейтири.

— Что?

— Иди снова.

Нейтири уставилась на неё. Её ноздри раздувались, хвост хлестал по воздуху. Внутри боролись желание спорить и уважение к этому несокрушимому спокойствию.

— Ты очень упрямая, — сказала она наконец с некоторым восхищением, которое не смогла скрыть.

— Да, — согласилась Сильванин, кивая. — Это мой метод. Теперь иди.

Часть шестая: Зритель на галерее

Нгуро наблюдал за ними. Он делал это не специально. Просто так выходило, что его собственный утренний маршрут — от его камеры к источнику за целебной водой, в которую он свято верил, — пролегал мимо учебной трассы сестёр. И с каждым разом он всё чаще задерживался.

Он не был старым в том смысле, в каком старым бывает трухлявый пень. Он был старым, как старый лук — высушенный временем, твёрдый, сохранивший свою смертоносную силу, но уже не такой гибкий. У него были свои дела: старый охотник не переставал быть охотником от того, что состарился. Он ходил в лес регулярно, хотя уже не на крупную добычу — ноги были уже не те, да и глазомер чуть подводил. Но силки проверить, съедобных кореньев накопать, птицу подстрелить — это он мог. А мог бы и не ходить — клан заботился о стариках, — но без леса он начинал чахнуть.

Но всё чаще по утрам он приходил на нижние корни, устраивался в развилке, куда падал первый луч солнца, доставал из мешочка горсть сушёных ягод, которые ему тайком давала Тейка. «От болей в суставах, Нгуро, не ешь всё сразу», и просто смотрел. Маленький, сухонький, тихий, как мышь. Он смотрел, как две девочки — одна, как ожившая статуя, спокойная и собранная; другая, как ураган, быстрая и громкая, — ходят туда и обратно по переплетённым путям Дом-Древа.

Однажды к нему подсела Мо'ат. Она появилась неслышно — цакрем вообще умеют ходить бесшумно, даже по сухим веткам. Присела на корточки рядом, сложив руки на коленях, и тоже стала смотреть вниз.

Нейтири как раз проходила сложный участок. Три корня сходились в одной точке, как змеиный клубок. Один шёл вниз и на запад, к жилым камерам. Другой — вверх и на восток, к выходу наружу. Третий, самый узкий и крутой, уходил вертикально вверх, к смотровой площадке. Здесь нужно было выбрать путь, и выбор зависел от того, куда ты идёшь дальше, потому что перебраться с одного на другой в точке пересечения было уже невозможно.

Нейтири остановилась перед развилкой. Она больше не бежала сломя голову. Она замерла. Её хвост, выдававший все эмоции, завился вопросительным знаком. Она думала.

Потом она пошла. Не туда, куда ожидала Мо'ат — не по самому широкому и очевидному пути, ведущему к домам. Она выбрала третий — узкий, крутой, самый сложный. Тот, что вёл к свету, падающему сверху.

— Она выбирает высоту, — тихо прокомментировал Нгуро, разжёвывая ягоду. — Заметил за ней. Всегда, когда есть выбор, она идёт туда, где выше. Даже если это труднее.

— Да, — сказала Мо'ат, не сводя глаз с дочери. — Я тоже заметила. С самого первого дня.

— Это значит что-то? — Нгуро покосился на неё. — Ты же у нас цакрем. Растолкуй старику.

Мо'ат долго молчала, наблюдая, как Нейтири, цепляясь руками за малейшие выступы, карабкается по вертикальному корню. Мышцы на её маленьких ногах дрожали от напряжения, но она лезла.

— Это значит, — сказала она наконец, и её голос был тих, как шелест листьев, — что она хочет видеть больше. В ней есть жажда перспективы. Она не из тех, кто будет смотреть на мир с уровня земли. Ей нужно видеть горизонт.

Она сделала паузу, и её лицо стало чуть мрачнее.

— Это и великий дар, и страшная опасность, Нгуро. Всё зависит от того, что именно она увидит оттуда. И как она это истолкует.

Нгуро кивнул, дожёвывая ягоду. Он был старым воином и понимал это, как никто другой. Высота опьяняет. А опьянение лишает осторожности. Они оба смотрели, как Нейтири, пыхтя, добралась до маленькой площадки на вершине развилки. Она встала, отряхнула руки и замерла.

Отсюда был виден внутренний двор Дом-Древа — гигантское, гулкое пространство, где жизнь кипела, как в котле. Охотники, вернувшиеся с рассветной вылазки, сбрасывали добычу в общую кучу, и их голоса эхом разносились под сводами. Женщины обрабатывали шкуры, их ножи мелькали в воздухе, отражая свет. Дети, совсем ещё мелюзга, играли в салки, носясь между корнями. Старики сидели кружком и разговаривали о своём, тихо посмеиваясь. Обычная, шумная, тёплая жизнь клана.

Нейтири смотрела на неё сверху. Она стояла абсолютно неподвижно, и на её лице было выражение, которое в полтора года сложно было прочитать точно. Но Мо'ат, со своим опытом, прочитала его без труда. Это было выражение тихого, глубокого собственничества. «Вот оно. Всё это. Всё это — моё. И я его вижу».

— Нейтири! — голос Сильванин, оставшейся внизу, взлетел вверх. — Ты должна была идти к западному корню! Мы договаривались!

Нейтири вздрогнула, возвращаясь в реальность. Она посмотрела вниз на сестру.

— Я пошла выше! — крикнула она в ответ, и её голос звенел. — Так получилось!

— Я знаю! Но наш план был — западный!

— Отсюда лучше видно!

Сильванин помолчала, глядя на сестру снизу вверх. Со стороны могло показаться, что она разозлилась. Но Мо'ат, наблюдавшая за ними из своего укрытия, могла поклясться, что видела, как уголок рта её старшей дочери чуть дрогнул вверх. Это было восхищение. Нежелание, чтобы его заметили, но восхищение.

— Ладно, — крикнула Сильванин, сдаваясь. — Раз ты там уже. Но потом — к западному! Поняла?

— Потом! — легко, слишком легко согласилась Нейтири, и в её голосе звенело что-то такое, от чего Мо'ат поняла: «потом» — это очень растяжимое понятие.

Часть седьмая: Точка падения

Это случилось в один из тех дней, которые начинаются так хорошо, что сама Вселенная, кажется, решает восстановить баланс, устроив какую-нибудь гадость. День был прозрачный, с лёгким ветерком, который приносил запах далёких цветущих деревьев. Настроение у Нейтири было великолепное.

К тому времени ей уже стукнуло два года. Она изменилась за этот год так, как меняются только маленькие дети — не плавно, а скачками, словно каждые несколько недель кто-то невидимый заменял её на новую, улучшенную версию. Она уже хорошо говорила. Не просто «дай» и «пить», а строила сложные предложения, которые иногда ставили взрослых в тупик своей недетской логикой. Она знала имена большинства растений в нижнем ярусе — Мо'ат учила её каждый вечер, показывая гербарные образцы, и Нейтири запоминала их не по виду, а по запаху и на ощупь. Она знала всех в клане по именам, что для двухлетки было достижением. Но что более ценно — она знала характер каждого. У неё в голове была своя картотека. Кто даст ей кусок копчёного мяса тайком от матери, тётушка Пейя, добрая и рассеянная. Кто сделает вид, что не замечает, пока она лезет в запретное место, молодой охотник Тсу'тан, который сам в детстве был таким же. А кто немедленно, с преувеличенным усердием доложит Мо'ат, старая Ванья, которая считала дисциплину основой мироздания.

Последних Нейтири старалась избегать с ловкостью опытного дипломата. Завидев Ванью, она могла резко сменить маршрут, нырнуть под корень и затаиться, пока опасность не минует.

В тот день Сильванин болела. Ничего серьёзного — что-то схватило горло. Она проснулась с температурой и голосом, похожим на скрип старого дерева. Тейка, осмотрев её, приказала лежать в постели и пить горький, мутный отвар каждые два часа. Сильванин лежала на своей подстилке, укутанная в мягкую шкуру, и выражение у неё при этом было такое, каким оно бывает у людей, вынужденных бездействовать, когда мир вокруг требует их участия: выражение тихого, благородного достоинства, несправедливо попранного судьбой. Рядом стояла кружка с остывающим отваром.

Нейтири навестила её сразу после завтрака. Она ворвалась в камеру, как порыв ветра, но, увидев сестру, затихла. Она принесла подарок — один из геликорианов, маленький, ещё не до конца распустившийся бутон, который она нашла у южного корня, где было больше всего тепла.

— Это тебе, — сказала Нейтири, протягивая цветок на раскрытой ладони. — Чтобы ты выздоровела. Он красивый.

— Спасибо, — прошелестела Сильванин, беря цветок. Она посмотрела на него. Потом перевела взгляд на сестру. — Ты его сорвала?

— Да. Сама. Без ножа.

— Он был живой?

— Э... — Нейтири замялась, чувствуя подвох. — Он и сейчас живой. Смотри, какой яркий.

— Нейтири. Он был живой, когда ты его рвала?

Нейтири переступила с ноги на ногу. Врать сестре было бесполезно. Она видела насквозь.

— Немного, — призналась она, покаянно опуская голову. — Совсем чуть-чуть. Но он всё равно бы скоро завял! А так он у тебя. И он красивый. Разве нет?

— Живые вещи красивее, когда они живые, — сказала Сильванин тихо, но без осуждения. Она просто констатировала факт. — Особенно цветы. Когда они растут, они связаны с Эйвой. А когда их срывают, связь обрывается.

Нейтири переварила это. Потом подошла и села на край подстилки.

— Теперь он тоже живой, — сказала она упрямо, — просто... у тебя. Он будет с тобой связан. Это разве плохо?

Сильванин посмотрела на неё долгим взглядом. Потом на цветок. Потом снова на неё. И сменила тему. Она знала этот блеск в глазах сестры.

— Ты не пойдёшь сегодня на корни без меня, — сказала она, и это был не вопрос.

— Нет, конечно! — немедленно, слишком быстро и слишком громко ответила Нейтири, выпрямляя спину. — Как ты могла такое подумать?

— Нейтири.

— Что?

— Ты пойдёшь. — Это был ровный, лишённый эмоций голос пророка.

— Я не...

— Я вижу это по твоему хвосту, — перебила Сильванин. — Он уже смотрит в сторону выхода и нервно подрагивает. Он тебя выдаёт.

Нейтири резко обернулась, чтобы посмотреть на свой хвост, который действительно жил своей жизнью, изогнувшись в сторону дверного проёма. Она попыталась его утихомирить, но хвост не слушался. Это было форменное предательство.

— Ладно, допустим, — пробурчала она. — Я только на нижние. Чуть-чуть.

— Не ходи на верхние, — сказала Сильванин, и её голос стал жёстким, без тени улыбки. — Слышишь меня? Только нижние и средние. Ты их знаешь как свои пять пальцев. Там ты в безопасности.

— Я знаю всё, — возразила Нейтири с ноткой оскорблённой гордости.

— Ты не знаешь верхних достаточно хорошо, — отрезала Сильванин. — Мы были там всего несколько раз, и только по одному маршруту. Это лабиринт. Другой свет, другие расстояния. Там легко потеряться или оступиться. Обещай мне, что не пойдёшь наверх.

Нейтири посмотрела на неё. Потом на цветок, который Сильванин всё ещё держала в руке. Потом на выход из камеры, где солнечный свет рисовал золотые квадраты на полу.

— Обещаю, — сказала она серьёзно.

Сильванин кивнула и откинулась на подушку, успокоенная. Она умела распознавать ложь, но в этом «обещаю» её было немного. Самую малость.

— Будь осторожна, — сказала она, закрывая глаза. Отвар наконец начал действовать.

— Я всегда осторожна! — возмутилась Нейтири.

— Нейтири.

— Что?

— Ты никогда не бываешь осторожна. — Сильванин вздохнула, не открывая глаз. — Но ты всегда встаёшь. Это, наверное, лучше.

Нейтири честно — действительно честно — ходила по нижним и средним корням. Долго. Почти час. Она прошла все их маршруты, которые они с сестрой отрабатывали последние месяцы. Петлю у старого дупла. Переход «три ступени». «Дорогу великанов». Она прошла их легко, играючи, почти не думая. Её ноги уже знали эти пути лучше, чем голова. Они сами находили нужные выступы, сами распределяли вес. Это и называлось «уметь». Ей стало скучно.

Она остановилась на самом дальнем участке среднего яруса, где редко кто ходил. И подняла голову. Над ней начинались верхние корни. Там, где стволы Дом-Древа становились тоньше, изящнее, где они уже не были массивными колоннами, а превращались в кружево ветвей. Свет там был другим. Он не рассеивался мягко, как внизу, а бил резкими, живыми столбами, в которых танцевали мириады пыльцы и спор, создавая ощущение, что воздух там густой, золотой и волшебный.

Там было по-другому. Там было — Нейтири чувствовала это всем своим существом — больше. Больше пространства, больше воздуха, больше неба, просвечивающего сквозь листву.

Она пообещала Сильванин. Она помнила это. «Только нижние и средние». Но она также помнила точную формулировку. Сильванин не сказала: «не смотри на верхние». Она не сказала: «не думай о верхних». Она не сказала: «не подходи к началу подъёма». Это были пробелы в обещании. Лазейки. А двухлетний ребёнок, если у него есть характер, умеет находить такие лазейки с изобретательностью, которой позавидовал бы опытный крючкотвор из отдела контрактов RDA.

Нейтири начала подниматься. Сначала — осторожно, почти робко. Она поднималась по тому самому маршруту, который они учили. Здесь всё было знакомо, каждый сучок, каждая трещина в коре. Она шла уверенно, как по учебнику. Потом — там, где они были всего пару раз. Здесь пришлось идти медленнее, нащупывать опору ногой, прислушиваться к ощущениям. Потом она дошла до того места, где их уроки заканчивались, и остановилась.

Перед ней была нехоженая территория. Корень уходил вверх и вправо, скрываясь за завесой свисающего мха.

Она пошла туда.

Это было высоко. Намного выше, чем она когда-либо забиралась. Воздух здесь был другой — суше, прохладнее, он пах не дымом и едой, а смолой и небом. Она вышла на небольшой выступ, всего в полметра шириной, и ахнула.

Весь внутренний двор Дом-Древа был виден отсюда, как на ладони. Но сейчас, в это время дня, он был не таким, как всегда. Он был залит светом, и длинные тени от корней расчерчивали пространство, как гигантскую мандалу. Фигурки внизу были крошечными, как бусины на нитке её матери. Она могла разглядеть всё: вот Нгуро сидит на своём любимом месте. Вот Тсу'тан чистит свой лук. Вот тётушка Пейя развешивает шкуры.

Ветер здесь был настоящим. Он дышал в лицо, трепал её косу, забирался под одежду, охлаждая разгорячённую кожу. Нейтири стояла на корне шириной чуть больше её ладони, держась одной рукой за тонкую, гибкую ветку, и смотрела вниз. Мир лежал у её ног. Это было чувство абсолютной, головокружительной свободы. Это было прекрасно.

Это было также смертельно опасно.

Эти два факта — «прекрасно» и «опасно» — существовали в её сознании отдельно, не смешиваясь. Пока она не почувствовала, что ветка, за которую она держится, начинает поддаваться. Это была молодая, живая ветвь, полная сока. Она не была хрупкой. Она была гибкой. И под весом ребёнка она медленно, плавно согнулась, уходя из руки.

Нейтири рефлекторно разжала пальцы. И в тот же миг всем своим существом осознала, что корень под ногами, казавшийся широким и надёжным, пока она держалась, внезапно стал предательски узким. Она покачнулась. Сделала шаг назад, ища опоры. Нога нашла корень на сантиметр левее, чем нужно, и этот сантиметр решил всё. Пятка соскользнула с шершавой коры в пустоту.

Она начала падать.

Позже, прокручивая в памяти этот момент — а она возвращалась к нему сотни раз, — Нейтири всегда удивлялась одной вещи: она не закричала сразу. Первой реакцией был не страх. Это было удивление. Глубокое, искреннее, возмущённое удивление. Как будто мир нарушил какой-то негласный договор, о существовании которого она догадывалась, но была уверена, что он нерушим. «Ты не можешь упасть. Это неправильно. Мы так не договаривались».

Но мир не слушал.

Потом, когда она уже летела, кувыркаясь в воздухе, пришёл страх и вместе с ним — крик. Громкий. Отчаянный. Этот крик был не просто звуком. Это был сигнал бедствия, вложенный в самую громкую её частоту.

Падение с такой высоты должно было закончиться плохо. Но Дом-Древо — это не пропасть. Это многоуровневый лабиринт. Падение здесь — это не свободный полёт. Это череда жестоких столкновений. Первый корень, оказавшийся на её пути, был толстым и горизонтальным. Она врезалась в него бедром и плечом, и от удара у неё вышибло дух. Тело, срикошетив, полетело дальше. Следующий корень был уже — она попыталась за него ухватиться, но пальцы лишь скользнули по мху. Третий... третий она уже не видела.

На уровне четвёртого её поймали.

Эйтукан Мари'тет Амакан, вождь Оматикайя, не должен был быть внутри Дом-Древа в этот час. У него была встреча с разведчиками у западной границы, которую он уже дважды переносил. Но в последний момент его что-то задержало. Какая-то мысль, неясное чувство. Когда он услышал крик, он находился на центральной площади, обсуждая что-то с одним из старейшин.

Он узнал этот голос. Не умом — тот ещё не успел сработать. Он узнал его спинным мозгом, тем древним, звериным чутьём, которое просыпается только тогда, когда твоему детёнышу грозит смертельная опасность. Это была Нейтири. И это был не крик каприза. Это был крик падения. Он разворачивался и приближался.

Эйтукан побежал. Его тело среагировало раньше, чем он отдал себе приказ. Он был огромным. Самым большим На'ви в клане. Но при этом он был быстр, как пантера. Он знал Дом-Древо, как свои пять пальцев. Каждый выступ, каждую трещину. Он не бежал — он летел вверх. Прыжок на нижнюю ветку, отскок на среднюю, рывок на верхнюю. Мышцы взрывались усилием. Он слышал, как падает его дочь, и этот звук — шум рассекаемого воздуха, удары о корни — был страшнее всего, что он слышал в своей жизни, страшнее криков битвы и рёва танатора.

Он поймал её на четвёртом уровне. В последний момент. Она летела спиной вниз, и он подхватил её обеими руками, как подхватывают драгоценную ношу — одну ладонь под спину, другую под колени. Удар о его грудь был такой силы, что ему пришлось сделать шаг назад, чтобы не упасть самому. Но он устоял. Его ноги вросли в корень.

Она была в его руках. Живая. Тёплая. Целая. И орущая благим матом.

Он прижал её к груди, чувствуя, как бешено колотится его собственное сердце. Она продолжала кричать — теперь уже не от страха, а просто потому, что оказалась в безопасности, и это требовало немедленной, бурной разрядки.

— Тихо, — прохрипел Эйтукан, с трудом переводя дыхание. Пот заливал ему глаза.

Нейтири не замолчала. Она вцепилась в его ожерелье и рыдала.

— Тихо, — повторил он, уже мягче. — Всё. Ты у меня. Ты в порядке.

Это не помогло. Рыдания перешли в икоту.

— Нейтири. — Он чуть отстранил её, заставляя посмотреть на него. — Посмотри на меня. Быстро.

Она подняла заплаканные глаза. Он осмотрел её быстро, профессионально, как осматривают воина после боя. Руки-ноги целы? Целы. Синяки будут? Огромные. Кровь где? На коленях, из носа — ерунда. Голова? Сознание ясное, взгляд осмысленный. Жить будет.

— Где больно? — спросил он.

— Везде, — прошептала Нейтири дрожащими губами.

— Всё, что болит, может двигаться? Пошевели руками.

Она пошевелила.

— Ногами.

Пошевелила.

— Хвостом.

Хвост дёрнулся. Она поморщилась.

— Ну?

— Двигается, — призналась она, шмыгая носом. — Всё двигается.

— Значит, ничего не сломано. — Он снова прижал её к себе, на этот раз крепко, укрывая от всего мира. — Значит, ты живая.

— Живая, — мрачно подтвердила она. Её всё ещё трясло.

— Это хорошо.

— Больно. Очень.

— Знаю. Пройдёт.

Они замолчали. Вокруг уже начали собираться люди, привлечённые криком. Охотники, женщины. Кто-то ахал. Нгуро уже спешил к ним, перебираясь с ветки на ветку с прытью, неожиданной для его возраста. Но Эйтукан никого не замечал. Он смотрел только на дочь.

— Папа, — тихо позвала Нейтири.

— Что?

— Я не нарочно.

— Знаю, малышка.

— Я просто хотела посмотреть. Там наверху... так красиво.

— Знаю. — Он крепче прижал её к себе. — Я тоже поднимался туда, когда был маленьким.

Нейтири затихла. Всхлипы прекратились. Она подняла на него глаза.

— Ты? — переспросила она с искренним изумлением.

— Я.

— И упал?

— Нет. Я был осторожнее.

— Ни разу?

— Один раз. Почти так же, как ты.

— И кто тебя поймал?

Эйтукан усмехнулся и кивнул головой куда-то в сторону. Нейтири проследила за его взглядом и увидела Нгуро, который как раз, запыхавшись, приземлился на соседний корень. Он был бледен, как полотно.

— Нгуро? — выдохнула Нейтири. — Нгуро ловил тебя?

— Это было очень, очень давно, — сказал Эйтукан.

— Нет, подожди, — Нейтири даже забыла о боли. Шок отступил, уступая место любопытству. — Нгуро? Который каждое утро жалуется на спину? Который говорит, что его колени предсказывают дождь лучше Мо'ат? Который, когда садится, издаёт такой звук...

— Нейтири!

— Такой звук, как будто старое дерево треснуло?

— Нейтири, прояви уважение к старшим!

— Тот самый Нгуро ловил тебя? — закончила она, и в её глазах, ещё мокрых от слёз, заплясали бесенята.

Эйтукан вздохнул. Спорить с ней было бесполезно.

— Он был молодым воином, — сказал он с подчёркнутым достоинством. — И самым быстрым в клане.

Нейтири перевела изумлённый взгляд на Нгуро, который стоял, пытаясь отдышаться, и вид у него был самый что ни на есть стариковский. Она медленно переварила эту информацию. И вдруг, к полному изумлению отца, засмеялась. Тихо, с остановками на всхлипы, морщась от боли в ушибленных рёбрах, но засмеялась.

— Это смешно, — выдавила она. — Это очень смешно.

— Рад, что ты находишь это смешным, — сухо сказал Эйтукан, хотя в уголках его собственных глаз тоже что-то подозрительно блестело.

— Нет, правда. — Она вытерла лицо ладонью. — Нгуро — молодой воин. Быстрый. Ловит маленьких детей.

— Все были молодыми когда-то. Даже Нгуро.

— Нгуро?! — переспросила она с новым приступом смеха. — Ты уверен? Может, это был другой Нгуро?

— Всё, хватит, — Эйтукан начал спускаться вниз. — Тебе нужно к Тейке.

— Папа, — позвала она, когда они были уже почти у земли.

— Что?

— Ты боялся? Когда падал?

Он остановился на секунду, и его лицо стало серьёзным.

— Да, — сказал он честно.

— Сильно?

— Достаточно, чтобы запомнить на всю жизнь.

— А когда ты летел сюда ловить меня — тоже боялся?

Он посмотрел в её глаза — чистые, ждущие правды.

— Другой страх, — сказал он наконец.

— Какой?

Он задумался. Как объяснить это двухлетнему ребёнку? Как найти слова, которые будут и правдой, и не травмируют её ещё больше?

— Страх за себя и страх за того, кого любишь — это как два разных зверя. Они живут в разных местах, — медленно начал он. — Страх за себя — он громкий. Он кричит тебе в уши. Он толкает в спину. Он требует: беги, прячься, спасайся. Это инстинкт. А страх за другого... он тихий. Как шёпот. Он ничего не требует. Он просто берёт тебя за руку и ведёт. Туда, где ты нужен. И тебе не важно, что будет с тобой.

Нейтири молчала. Она смотрела на него, и в её голове медленно ворочались эти тяжёлые, странные слова. Они были слишком большими для неё. Как одежда взрослого. Но она чувствовала их вес. Их важность.

— Ты не сердишься? — спросила она, меняя тему.

— На что?

— Что я полезла наверх. Я обещала Сильванин не ходить.

— Ты нарушила обещание?

— Я... я нашла дыру в обещании, — тихо призналась она. — Она не сказала «не смотри». Она только сказала «не ходи».

Эйтукан вздохнул. Он начал спускаться по последней лестнице.

— Нейтири, — сказал он, — найти дыру в обещании и нарушить его — это одно и то же. Ты просто обманываешь не того, кому обещаешь, а себя. Обещание — это не просто слова. Это намерение. Ты поняла?

Она долго молчала, уткнувшись лицом в его плечо.

— Да, — прошептала она наконец. — Это одно и то же. Я поняла.

Часть восьмая: Тишина цакрем

Мо'ат не сказала ничего.

Это было страшнее всего. Страшнее падения. Страшнее крика. Эйтукан принёс Нейтири в их камеру, где Мо'ат сортировала травы, раскладывая их по маленьким глиняным горшочкам. Она подняла голову, когда они вошли, и её глаза — спокойные, глубокие, как омут, — скользнули по синякам на лице дочери, по разбитым коленям. Она пощупала рёбра, проверила суставы, заглянула в глаза. Убедилась, что кости целы. И ничего не сказала.

Она вернулась к своим травам. Её руки двигались ровно, методично. Она оторвала лишние стебельки и бросила их в корзину. Воздух в камере стал густым и вязким.

Нейтири сидела на подстилке, чувствуя себя так, будто её посадили на горячие угли. Тишина, исходившая от матери, была хуже любого крика. Нгуро однажды объяснил ей, что самое страшное — это когда человек, который имеет полное право говорить, молчит. Потому что тишина — это пустота, и твой собственный страх заполняет её самыми ужасными вещами.

— Мама, — не выдержала она, когда напряжение стало невыносимым. Голос её дрогнул. — Ты злишься?

Мо'ат отложила стебель. Она повернулась, подошла и присела перед дочерью на корточки. Их лица оказались на одном уровне. Глаза в глаза.

— Нет, — сказала она, и её голос был тих, как дуновение ветра. — Я не злюсь.

— Тогда почему ты молчишь? Это страшно, когда ты молчишь.

— Потому что я думаю, — ответила Мо'ат. — Я думаю о том, что ты сделала. Не о том, что ты упала. Упасть может каждый. Я думаю о том, что ты сделала до того, как упасть.

Нейтири сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Я нашла дыру в обещании, — прошептала она, повторяя свою вину. — Папа сказал, что это то же самое, что нарушить.

— Папа прав. Это правда. Но я думаю не об этом.

— А о чём?

Мо'ат посмотрела на неё так, будто видела насквозь — не её тело, а её душу, её будущее.

— Я думаю о том, — сказала она, тщательно подбирая слова, — что тебе всего два года. А ты уже поняла, что слова — это не просто звуки. Это оружие и щит. Ты пообещала — и сама же нашла способ сделать то, что хотела, не нарушив букву обещания. Ты перехитрила слова. Ты обыграла их.

Она замолчала, давая Нейтири время осмыслить.

— Это умно, — сказала она наконец. — Не по годам умно. И это пугает меня, Нейтири. Потому что ум без мудрости — это лезвие без рукояти. Он режет и того, кто его держит. Тот, кто не понимает правил, может нарушить их по глупости, случайно. С него и спрос другой. Но ты... ты понимаешь правила достаточно хорошо, чтобы их обходить. И если ты снова так сделаешь — это будет не ошибка. Это будет выбор. Намеренное зло. А это совсем другое.

Нейтири сидела, не шевелясь. Слёзы высохли. В груди разливался холод. Она не поняла и половины слов. Но смысл — суть — дошел до неё. Как ледяная вода. Она поняла, что это не просто наказание. Это посвящение. Ей только что сказали: «Ты слишком умна, чтобы быть глупой. С этого дня твоя ответственность больше, чем у других».

— Я не буду так больше, — сказала она твёрдо. — Обещаю. По-настоящему.

— Будешь, — мягко сказала Мо'ат, и её голос потеплел. — Ещё много раз. Потому что ты — это ты. Ты будешь ошибаться, искать пути, натыкаться на стены. Но с каждым разом ты будешь лучше понимать, что делаешь и чем за это платишь. И однажды ты сама остановишься на краю и решишь, стоит ли овчинка выделки.

Она легко, невесомо коснулась лба дочери кончиками пальцев.

— Но сегодня ты упала. И это было страшно. Но ты встала. И это уже твоя победа.

— Сильванин говорит то же самое, — прошептала Нейтири. — Что важно вставать.

— Сильванин очень мудрая. Слушай её.

— Вы всегда правы, — вздохнула Нейтири с облегчением. Гроза миновала.

Мо'ат усмехнулась и вернулась к своим травам.

— Нет. Не всегда. Но чаще, чем тебе сейчас кажется. А теперь иди к сестре. Она сходит с ума от беспокойства, но делает вид, что просто лечит горло.

— Она знает? — Нейтири замерла у входа.

— Весь клан знает, — сказала Мо'ат, не оборачиваясь. — Ты кричала громко. Очень громко. Я думаю, нас слышали даже в Небесных Горах.

Нейтири на секунду зажмурилась. Потом её лицо приняло совершенно неожиданное, лукавое выражение.

— Это была не паника, — сказала она. — Я направляла крик. Как папа учил. Чтобы меня услышали.

Мо'ат замерла. Её плечи дрогнули. А потом она засмеялась — тихо, не сдерживаясь, уткнувшись лицом в ладонь.

— Иди уже, — сказала она сквозь смех. — Иди к сестре. Непобедимый стратег.

Часть девятая: Разговор раненых

Сильванин лежала в той же позе, в которой Нейтири оставила её утром. Отвар был допит до дна, кружка стояла на полу. Её рука всё ещё сжимала тот самый геликориан, который ей принесла сестра. Цветок немного завял, его лепестки поникли, но всё ещё сохраняли свой синий, светящийся в полутьме цвет.

Нейтири вошла тихо, почти крадучись. Она села на пол у подстилки сестры, обхватив руками свои многострадальные колени.

Они молчали. Молчание было наполнено событиями дня.

— Ты упала, — сказала Сильванин. Она не спрашивала.

— Да.

— С верхних.

— Да.

— Ты обещала.

— Да.

Ещё одна пауза. Сильванин наконец повернула голову и посмотрела на сестру. Она увидела синяки, ссадины, разбитый локоть. Её лицо осталось бесстрастным, но зрачки чуть расширились.

— Сильно больно? — спросила она.

— Везде, — эхом отозвалась Нейтири.

— Папа поймал?

— Да. В самый последний момент.

— Это хорошо. — Сильванин выдохнула. — Очень хорошо.

— Да.

Снова пауза. Слышно было, как где-то далеко плачет ребёнок и мать поёт ему колыбельную.

— Там красиво? — вдруг спросила Сильванин тихо, почти шёпотом. — На самом верху?

Нейтири подняла на неё глаза. Она ожидала чего угодно — упрёков, нотации, осуждения. Но не этого. В глазах сестры горел чистый, искренний интерес. Вопрос человека, который сам никогда не полез бы туда без подготовки, но которому было мучительно интересно, каково это.

— Очень, — выдохнула Нейтири, и в её голосе зазвучало эхо пережитого восторга. — Там совсем по-другому. Воздух другой — он пахнет небом. Не дымом, не едой, а ветром и солнцем. И всё видно. Абсолютно всё. Весь двор как на ладони. Люди — маленькие, как бусины. И лес снаружи видно в просвет. Только маленький кусочек, но видно. Верхушки деревьев в тумане. Это самое красивое, что я видела.

Сильванин слушала. Она словно впитывала её слова.

— Оно стоило того? — спросила она наконец. — Учитывая всё?

Нейтири смотрела на свои разбитые колени, на синяк, расползавшийся по предплечью. Она думала. Не о себе. О том обещании.

— Нет, — сказала она наконец. Голос был тихий, но твёрдый. — Не стоило. Я обещала тебе. И я... это было неправильно.

Она помолчала и добавила уже тише:

— Но там было очень красиво.

Сильванин кивнула. Она приняла оба ответа. И раскаяние, и правду.

— Я буду здорова через три дня, — сказала она. — Тейка сказала, отвар сильный. Тогда пойдём вместе.

Нейтири уставилась на неё.

— Куда?

— На верхние корни. Ты покажешь мне то место, откуда видно лес. Я тоже хочу это увидеть.

— Ты... ты не сердишься? — голос Нейтири дрогнул.

Сильванин посмотрела на неё — тем своим взглядом, который был старше её самой на тысячу лет.

— Я всегда буду сердиться, когда ты делаешь глупые и опасные вещи, — сказала она спокойно. — Это часть моей работы. Это называется «бояться за тебя». Но я также всегда буду... — она запнулась, подбирая слово, — впечатлена. Тем, как ты встаёшь.

Она перевела взгляд на цветок в своей руке.

— Я сержусь, — сказала она, и в её голосе прорезалась усталость, — и я горжусь. Это очень неудобно — чувствовать сразу и то, и другое. Они как будто толкаются внутри.

Нейтири смотрела на неё, и в её груди разливалось тепло, которое было сильнее всякой боли.

— Папа тоже говорил про два чувства сразу, — сказала она.

— Взрослые вообще много говорят о сложных чувствах, — кивнула Сильванин. — Потому что вся их жизнь из них состоит.

— Это трудно?

— Очень. Но со временем привыкаешь.

Нейтири вздохнула и легла на подстилку рядом с сестрой, уставившись в потолок.

— Я не хочу быть взрослой, — заявила она. — Это звучит ужасно сложно.

Сильванин повернулась к ней. И снова — тот самый, редкий, едва заметный уголок рта, который стоил всех сокровищ мира.

— Ты будешь, — сказала она. — Но не завтра. А пока что ешь. Мама прислала копчёного леума.

Нейтири скосила глаза и увидела на полу, у изголовья Сильванин, аккуратный свёрток из листьев. Она развернула его и впилась зубами в сочное, пряное мясо. Вкус взорвался на языке, и она вдруг поняла, как дико голодна.

— Вкусно, — промычала она с набитым ртом.

— Да.

— Сильванин?

— Что?

— Завтра — снова на нижние корни?

Сильванин закрыла глаза и вздохнула с той глубиной, которая была доступна только ей.

— Послезавтра, — сказала она. — Завтра я ещё буду пить этот проклятый отвар.

— Он очень горький?

— Как корень тауна, смешанный с соком па'о.

— Мне жаль.

— Нет, не жаль, — возразила Сильванин, но беззлобно. — Ты сияешь от удовольствия, что тебе не надо его пить.

— Немного жаль! — запротестовала Нейтири. — Правда.

— Немного — да, — согласилась Сильванин. — Самую малость. А теперь ешь молча. Я хочу спать.

Часть десятая: Что бормочет ночь

Той ночью Нейтири не спала. Это случалось с ней нечасто — обычно она засыпала, едва коснувшись головой подушки, и спала без снов, как зверёк. Но сегодня тело ломило от ушибов, а в голове роились мысли, слишком громкие для сна.

Она лежала на своей подстилке, слушая ровное дыхание спящей рядом Сильванин. Та спала идеально — как и всё, что она делала, — ровно, спокойно, положив руку под щёку. На стенах камеры мерцали биолюминесцентные жилки, наполняя пространство мягким, зелёным, успокаивающим сиянием. Где-то далеко ухала ночная птица.

Нейтири думала. Она прокручивала в голове весь день, как бусины на нитке. Корень, который вдруг стал слишком узким. Вкус воздуха в тот момент, когда он из друга превратился в пустоту. Руки отца — огромные, несокрушимые, появившиеся из ниоткуда, как по волшебству.

Она думала о словах. Много слов было сказано сегодня. Слишком много для двух лет. «Страх — не враг, но он не должен командовать». «Обещание — это всё слово, даже если ты нашла в нём дыру». «Вставать — важнее, чем не падать». «Ум без мудрости — это лезвие без рукояти».

Эти слова лежали в её голове, как камни на дне ручья. Она ещё не могла их поднять и рассмотреть как следует. Но вода времени будет их обтачивать, пока они не станут гладкими и понятными.

И ещё одна мысль. Та, что не была сказана никем, но которую она прочувствовала сама, когда стояла там, наверху, под самым куполом Дом-Древа. Мысль, простая и огромная, как небо: мир большой. Бесконечно, пугающе большой. Больше, чем нижние корни. Больше, чем средние. Больше даже, чем верхние, с которых видно лес. За этим лесом есть ещё что-то. И ещё. И ещё.

И ей отчаянно, до дрожи в кончиках пальцев, хочется это увидеть. Не потому что дом плохой. Дом — лучший. Но потому что она была рождена смотреть вперёд. За горизонт.

Может быть, — думала она, проваливаясь наконец в тяжёлый, целительный сон, — может быть, так устроены все места. Ты думаешь, что стоишь на вершине и видишь всё. А потом поднимаешься ещё чуть-чуть — и оказывается, что за этим холмом был ещё один. И ещё. И нет этому конца.

Когда-нибудь она пойдёт туда. В этот большой мир. Найдёт его границы. Когда-нибудь. Но сначала — нижние корни. Средние. Верхние.

Сначала надо научиться уметь. По-настоящему уметь.

Её веки сомкнулись. Дыхание выровнялось.

В темноте Дом-Древа что-то тихо, почти неслышно пульсировало. Это была Эйва. Не голос, не слова. Просто присутствие. Тот самый фоновый шум вселенной, который можно услышать только в глубочайшей тишине, когда всё остальное замолкает.

Нейтири слышала его на границе сна и яви. И этот шум говорил ей: да. Просто «да». Не ответ на вопрос. А согласие со всем. С её характером, с её мечтами, с её падениями и взлётами. С её будущим.

Этого было достаточно.

Часть одиннадцатая: Три дня спустя

Через три дня Сильванин выздоровела. Тейка осмотрела её горло, пощупала железы, заставила открыть рот и сказать «а-а-а» — то есть издать тот гортанный звук, который у На'ви служит той же цели. Она хмыкнула, вытерла руки и объявила, что пациентка здорова и может идти на все четыре стороны, но с одним условием: не пить холодную воду ещё неделю. Иначе всё вернётся.

Сильванин пообещала. На этот раз — без лазеек.

Нейтири ждала её у входа в камеру Тейки. Она сидела на корне, болтала ногами и имела вид человека, чьё терпение висит на тончайшей, последней ниточке. За эти три дня её собственные синяки расцвели всеми оттенками фиолетового, жёлтого и зелёного, но чувствовала она себя прекрасно. Энергия распирала её.

— Она здорова? — спросила Нейтири, спрыгивая с корня, едва Тейка вышла.

— Здорова, — сказала Тейка. — А вот тебе, мелкая, не мешало бы ещё полежать. Синяк на плече до сих пор не прошёл.

— Я его не задеваю, — соврала Нейтири, машинально потирая плечо.

— Задеваешь. Я видела, как ты его трёшь. Каждый раз, когда думаешь, что никто не видит.

— Я проверяю, — с достоинством возразила Нейтири, — не меняет ли он цвет. Сегодня он интересного, болотного оттенка. Это красиво.

Тейка посмотрела на неё тем особым взглядом, которым смотрят на несносных, но любимых внуков.

— Идите уже, — махнула она рукой. — Обе. Но осторожно. Если я снова увижу вас здесь раньше времени...

— Мы всегда осторожны! — хором сказали сёстры.

Тейка закатила глаза и ушла, бормоча что-то о том, что эти дети сведут её в могилу раньше срока.

Они вышли на корни вместе. Утро было волшебное. Одно из тех, ради которых стоит жить. Туман ещё клубился в нижнем ярусе леса, и через просветы в корнях Дом-Древа он поднимался тонкими, призрачными белыми струями, словно само дерево курило гигантскую трубку. Солнце уже взошло достаточно высоко, чтобы окрасить верхние ветви в жидкое золото. Птицы заливались на все лады. Воздух пах влажным мхом, смолой и чем-то тонким, цветочным — это ночные цветы, закрываясь на рассвете, в последний момент выбрасывали в воздух самую сильную, самую сладкую волну аромата. Как прощальный поцелуй.

Нейтири остановилась у первого же корня и посмотрела вверх.

— Готова? — спросила Сильванин, вставая рядом.

— Давно, — выдохнула Нейтири.

— Тогда веди.

Нейтири обернулась с удивлением.

— Ты хочешь, чтобы я вела? Ты же старшая.

— Ты знаешь путь наверх лучше меня. — Сильванин смотрела на неё серьёзно и спокойно. — Ты была там одна. Это твой маршрут. Веди. Я буду следить. Если увижу опасность — скажу.

Нейтири посмотрела на сестру. Потом на верхние корни. Потом снова на сестру. В её груди что-то расправилось и запело. Ей доверяли. Ей давали ответственность.

— Хорошо, — сказала она, и её голос стал чуть ниже, серьёзнее. — Но идём медленно.

— Обязательно медленно. Я не хочу падать.

— Я буду предупреждать о каждом повороте. О каждом скользком месте.

— Я буду благодарна.

— И если тебе будет страшно — сразу говори.

— Я скажу.

Нейтири кивнула — коротко, по-взрослому, как кивают воины перед выходом на задание. И начала подниматься. Она шла медленно, намного медленнее, чем в тот, первый раз. Она проговаривала каждый шаг, как учила её Сильванин: «Здесь левая нога ищет выступ. Он есть, видишь? Вот он. Теперь правая. Здесь уклон, нужно наклонить корпус вперёд. Ветка, за которую я держусь, живая — не дёргай её, она пружинит».

Сильванин слушала и шла. Она была старшей, но сейчас она была ученицей. И это было правильно.

Они добрались до того самого места. До узкого корня, с которого всё началось. Обе остановились. В воздухе витал невысказанный вопрос.

— Здесь, — сказала Нейтири тихо. — Вот здесь я стояла.

Сильванин посмотрела на корень. Оценила его ширину, уклон. Потом посмотрела вниз, в головокружительную пропасть внутреннего двора.

— Высоко, — сказала она.

— Очень.

— Страшновато.

— Да. — Нейтири взяла её за руку и мягко потянула в сторону. — Но ты посмотри туда. Не вниз. Туда.

Она развернула сестру к просвету в стене Дом-Древа. К небольшому, в два метра шириной, разрыву в коре, через который был виден лес.

В это утро туман стелился по самым низам, и лес казался не бесконечным океаном зелени, а архипелагом. Верхушки деревьев, словно острова, плыли в белом, как молоко, тумане. Цвета были невероятные — не просто зелёные и синие, а бирюзовые, изумрудные, серебристые. Стая горных банши, крошечных с такого расстояния, прочертила небо, и их крики донеслись до них, как далёкая музыка. Споры, поднимаясь из тумана, медленно планировали вверх, в потоках тёплого воздуха, и казались живыми, разумными существами, танцующими свой рассветный танец.

Сильванин смотрела. Долго. Очень долго. Она почти не дышала.

— Теперь я понимаю, — прошептала она наконец.

— Красиво? — спросила Нейтири.

— Да. Но не только. Я понимаю, почему ты полезла. — Она повернулась к сестре. — Ты была права. Там действительно что-то есть. За этим. За всем этим. Огромный мир.

— Там весь лес, — кивнула Нейтири, радуясь, что её не осуждают, а понимают.

— Да. И нам туда пока рано.

— Я знаю. Я теперь знаю.

— Но мы пойдём, — сказала Сильванин, и это был не вопрос. Это было обещание. — Когда научимся уметь. По-настоящему.

Нейтири посмотрела на неё.

— А когда мы умеем достаточно? Как это узнать? Есть какой-то знак?

Сильванин задумалась. Она смотрела на лес, и ветер трепал её косу. Её профиль был чётким и строгим на фоне золотого неба.

— Думаю, — сказала она наконец, — достаточно — это не когда ты выучила все корни. И не когда ты умеешь ходить с закрытыми глазами.

— А что тогда?

— Достаточно — это когда ты точно знаешь, чего ты ещё не знаешь. — Она повернулась и посмотрела на сестру. — Пока ты думаешь, что знаешь всё, ты опасна для себя и для других. А когда ты видишь границы своего знания — ты можешь их раздвигать без риска сломать себе шею.

Нейтири обдумала это, нахмурившись.

— Значит, я должна знать, что я ничего не знаю?

— Нет. Ты должна знать разницу между тем, что ты знаешь, и тем, что тебе только кажется. Это самое трудное.

— Это какая-то очень странная мысль, — заключила Нейтири. — Голова сейчас лопнет.

— У всех лопается поначалу. Привыкнешь.

Они стояли рядом на огромной высоте, держась за руки — маленькие фигурки на фоне бесконечного леса. Пандора разворачивалась перед ними — живая, дышащая, опасная и прекрасная. Их мир. Который они только начинали учиться понимать.

В то утро Мо'ат, собирая травы у подножия Дом-Древа, вдруг остановилась. Она подняла голову и посмотрела вверх, туда, где в просвете между гигантскими ветвями угадывались два крошечных силуэта. Она долго смотрела на них, и на её губах играла тихая, понимающая улыбка.

Эйва не сказала ей ни слова. Ей и не нужно было. Она просто дала увидеть образ. Две фигуры на головокружительной высоте. Одна — порывистая и сильная — тянет другую вверх, показывая красоту мира. Другая — спокойная и мудрая — мягко придерживает первую за плечо, не давая упасть. «Обе нужны», — было в этом образе. «Обе. И так будет всегда».

Мо'ат кивнула, соглашаясь. Это и без всяких видений было ясно как день. Её дочери нашли друг друга. Остальное приложится.

Часть первая: Арифметика возраста

Нейтири исполнилось пять лет в день, когда большой паук-охотник — тот вид, которому На'ви дали имя талиокан, что примерно переводится как «восьминогий наглец», хотя Нгуро настаивал на варианте «тот, кто думает, что ему все должны», — забрался в камеру Тейки и устроился прямо на её рабочем столе.

Не на краешке. Не в уголке, где лежали старые, просроченные травы, которые всё равно никто не собирался использовать. Нет. Он устроился ровно посередине, на самой драгоценной деревянной доске, где Тейка обычно толкла свои составы. Его восемь мохнатых, угловатых ног, каждая толщиной с палец взрослого На'ви, аккуратно подогнулись под брюхо. Он сидел с видом существа, которое нашло идеальное место и не намерено обсуждать этот вопрос ни с кем.

Тейка обнаружила его на рассвете, когда пришла за новой порцией сушёных цветов та'ланги для отвара, который она готовила для беременной Нинам. Она отодвинула плетёную занавеску, вошла в камеру, сделала два шага и остановилась.

Реакция старой повитухи на неожиданных гостей в её рабочем пространстве была отработана десятилетиями практики и укладывалась в чёткую, как ритуальная песня, последовательность: пауза, оценка угрозы, решение. Никакой суеты. Никаких криков. Крики, как она любила повторять молодым матерям, — это трата энергии, которую можно применить с большей пользой.

Тейка стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на паука. Паук, со своей стороны, смотрел на неё — или делал вид, что смотрит: с восемью глазами, расположенными в два ряда, понять это было сложно. Его передние лапы — те, что покороче, с чувствительными волосками на кончиках — чуть шевельнулись, пробуя воздух. Он тоже оценивал её.

Оценка угрозы заняла примерно две секунды.

Талиокан был большим. Размах его ног достигал почти метра, а тело было размером с хорошую обеденную миску. Его хелицеры — крючковатые, блестящие, влажные — могли прокусить кожу На'ви до крови. Яд у него был, но не смертельный: Тейка знала его действие. Жжение, онемение, отёк. Один молодой охотник три года назад случайно наступил на такого в лесу и потом два дня ходил с рукой, похожей на раздутый плод дерева-бутылки. Но талиоканы не охотились на На'ви. Они охотились на мелких лесных грызунов, на больших жуков, иногда — на зазевавшихся ящериц. Этот пришёл не есть.

Решение было принято немедленно.

Тейка взяла деревянную лопатку — длинный, плоский инструмент для перемешивания составов, вырезанный из сердцевины железного дерева и отполированный годами использования до маслянистого блеска. Он был длиной примерно в её руку, с широким, закруглённым концом. Идеальный инструмент для того, чтобы вежливо, но настойчиво указать непрошеному гостю направление к выходу.

Она подошла к столу. Не крадучись, но и не топая. Спокойно, ровно. Её движения были плавными и уверенными — именно такими, которые не провоцируют хищника на защитную реакцию.

— Ты занял моё место, — сообщила она пауку.

Паук не ответил. Возможно, потому что не понимал язык На'ви. Возможно, потому что ему было всё равно.

Тейка аккуратно подвела лопатку под его брюхо — не тыкая, не ударяя, а именно подводя, как подводят ладонь под уснувшего младенца, чтобы перенести его в колыбель. Движение было отработанным: она проделывала это не в первый раз. Талиоканы вообще питали какую-то необъяснимую слабость к её камере. Может быть, дело было в тепле от очага. Может быть — в запахе трав. А может быть, им просто нравилось её общество.

Паук недовольно шевельнул лапами, но не стал сопротивляться. Он позволил снять себя со стола — с тем чувством собственного достоинства, которое не позволяло ему унизиться до драки с существом, вооружённым кухонной утварью. Тейка, держа лопатку с пауком на вытянутой руке, прошествовала к выходу из камеры и методично, без паники и без спешки, выпроводила его на внешний корень. Талиокан медленно, с достоинством удалился — перебрался на соседнюю ветку, нашёл там удобную развилку и устроился снова, всем своим видом показывая, что он с самого начала хотел сидеть именно здесь, а на столе у Тейки просто разминался.

Нейтири, которая в то утро зашла к Тейке за совершенно другим делом — а именно за новой порцией мази от ушибов, потому что старая закончилась, а ушибы продолжали появляться с завидной регулярностью, — наблюдала за всей этой сценой от входа, затаив дыхание. Она стояла, приоткрыв рот, и её хвост замер в той особой неподвижности, которая означала высшую степень интереса.

Когда паук скрылся в листве, она выдохнула и шагнула внутрь.

— Ты не боишься? — спросила она с тем особым оттенком голоса, в котором восхищение боролось с любопытством.

— Чего? — спросила Тейка, возвращая лопатку на её законное место у очага. Она вытерла руки о кожаный фартук, который носила всегда и который был покрыт таким количеством пятен разного цвета, что по нему можно было изучать всю фармакопею Оматикайя.

— Его. — Нейтири кивнула головой в сторону ветки, где скрылся паук. — Он большой. Очень большой. У него восемь ног и эти... штуки у рта. И он занял твой стол. Твою территорию.

— Он большой, — согласилась Тейка, возвращаясь к своим травам и начиная осматривать их — не испортил ли наглец что-нибудь своими мохнатыми лапами. Она перебирала пучки сушёных стеблей, нюхала их, отбрасывала те, что потеряли запах. — Это правда. Но он пришёл не есть меня.

— А зачем он пришёл?

— Греться. У меня здесь тепло. Очаг греет стену, стена греет стол. Он нашёл самое тёплое место во всём Дом-Древе и решил, что оно его.

Нейтири нахмурилась, обдумывая услышанное. Ей потребовалось несколько секунд.

— Подожди. Он пришёл греться. Но он занял твоё место. Ты это так спокойно... приняла?

— Я его не приняла. Я его выпроводила, — резонно заметила Тейка, пересыпая какой-то порошок из одной миски в другую. — Но я не боялась. Это разные вещи.

— А как ты отличаешь? — Нейтири подошла ближе и села на корень у стены — тот самый, на котором всегда сидела, когда приходила к Тейке за историями или за очередной порцией целебной мази. Она поджала под себя ноги, положила локти на колени и приготовилась слушать. — Как ты отличаешь, кто пришёл греться, а кто пришёл... ну...

— Съесть меня?

— Ну да.

Тейка отложила порошок. Она посмотрела на Нейтири — не как на ребёнка, который задаёт детские вопросы, а как на человека, которому нужен настоящий ответ.

— По поведению, — сказала она. — Тот, кто хочет тебя съесть, не расслабляется. Он весь — как натянутая тетива. Каждая мышца готова. Каждый глаз следит. Он оценивает тебя — не как часть пейзажа, а как цель.

Она взяла пучок травы и начала перебирать стебли, удаляя испорченные.

— А этот — ты видела? Он сидел совершенно спокойно. Лапы поджал. Глаза прикрыл. — Она фыркнула. — Он даже не потрудился сделать вид, что я ему интересна. Я для него была не угрозой и не добычей. Я была просто... досадной помехой его комфорту. Он занял удобное место.

— Он занял Твоё место, — снова подчеркнула Нейтири, которую этот аспект ситуации явно задевал больше всего.

— Да. Что неприлично. — Тейка кивнула, соглашаясь. — Но не опасно. — Она сделала паузу, снимая с пальцев остатки травяной трухи. — Не всё, что неприлично, опасно. И не всё, что опасно, неприлично. Это разные вещи, и полезно уметь их различать.

Нейтири усвоила эту мысль — было видно, как она оседает в ней, занимая какую-то полочку в голове. Потом, как это часто бывало, она резко сменила тему. Её мысли никогда не ходили по прямой. Они скакали, как горные икраны по скалам.

— Я пришла за мазью, — сказала она. — Моя закончилась.

— Опять упала? — спросила Тейка без особого удивления.

— Нет! — с некоторой обидой в голосе сказала Нейтири. — Я не каждый раз падаю.

— Раз в два-три дня, — сказала Тейка, доставая с полки глиняный горшочек с густой, зеленоватой массой. — Это «не каждый раз», согласна.

— Четыре дня, — поправила Нейтири.

— Что — четыре?

— Я не падала уже четыре дня. Это рекорд.

Тейка посмотрела на неё поверх горшочка.

— Поздравляю, — сказала она. — Держи мазь. Наноси тонким слоем. Не ешь, даже если пахнет съедобно — это не съедобное. И не давай никому пробовать на вкус.

— Кому я могу дать пробовать мазь на вкус?!

— С тобой никогда не знаешь, — сказала Тейка.

Нейтири взяла горшочек, но не ушла. Она сидела на своём корне, вертела горшочек в руках и явно хотела спросить что-то ещё. Что-то, что крутилось у неё в голове с самого утра и не давало покоя.

— Тейка, — сказала она наконец.

— Что ещё?

— Я пришла не только за мазью.

— Я догадалась. Люди, которые приходят только за мазью, берут её и уходят. Ты — сидишь.

Нейтири набрала в грудь побольше воздуха, как перед прыжком в воду.

— Я пришла спросить про ритуал Первого Слушания. Мама сказала, что скоро. Может быть, даже в этом месяце. Но она говорит очень... очень серьёзно. И непонятно. Как будто она уже говорит с Эйвой, а я просто стою рядом и ловлю обрывки.

Тейка посмотрела на неё долгим взглядом. Потом вздохнула — не раздражённо, а как вздыхают перед тем, как сделать что-то неофициальное и немного сожалея об этом.

— Это надо спросить у тсахик, — сказала она. — Я не тсахик. Я повитуха.

— Но ты знаешь.

— Я много чего знаю. Не всё положено говорить детям.

— Тейка. — Нейтири посмотрела на неё так прямо и так честно, как умела только она. — Ты знаешь меня с первой минуты моей жизни. Ты сама мне это говорила. Сто раз. Ты принимала меня. Ты видела меня раньше, чем мама. Если не ты, то кто?

Это был удар ниже пояса, и обе это понимали. Тейка долго молчала, пересыпая порошок из одной плошки в другую. Потом поставила плошку на стол, вытерла руки о фартук и села напротив Нейтири — на другой корень, напротив.

— Ладно, — сказала она. — Слушай.

Она помолчала немного, собирая слова. Когда Тейка говорила о серьёзных вещах, она не импровизировала. Она выбирала каждое слово, как выбирают травы для сложного состава: одно не то — и всё испорчено.

— Ты знаешь, что такое Эйва? — спросила она.

— Сеть жизни. Она связывает всё. Все деревья, всех зверей, всех На'ви. Всё, что живо — и всё, что было живо когда-то. Как... как паутина, только из энергии. Из памяти.

— Хорошо. — Тейка кивнула. — Правильно. Мама научила. Теперь — дальше. Каждый На'ви — часть этой сети. Ты родилась в ней, ты живёшь в ней, ты умрёшь в ней. Это данность. Но часть эта — пассивная. Ты существуешь в ней, как рыба в реке: она — часть реки, вода проходит сквозь её жабры, но она не управляет течением. Она просто плывёт.

Она взяла горсть сушёных ягод и начала неспешно перебирать их.

— Ритуал Первого Слушания — это когда ты впервые соединяешься с Эйвой намеренно. Не просто живёшь в ней, а сознательно прикладываешь свой цэ'хэйлу к Древу Душ и слушаешь. Открываешь канал. И тогда — ты уже не просто рыба в реке. Ты становишься кем-то, кто может чувствовать течение. Понимать его. И, возможно, когда-нибудь — направлять.

— И что я услышу?

— Разное. — Тейка осторожно выбирала слова. — Эйва не говорит одинаково со всеми. Она — не старейшина на совете, который повторяет одно и то же каждому вошедшему. Одним она показывает образы — яркие, как сон, который не забываешь. Другим — ощущения: холод, тепло, чьё-то прикосновение, запах. Третьим — тишину. Ничего. Полную тишину, как в глубокой пещере.

— Это плохо? Тишина?

— Нет. — Тейка покачала головой. — Это не значит, что Эйва их отвергает. Это значит, что им нужно больше времени, чтобы научиться слушать. Как ребёнку, который учится различать голоса в шуме ветра. Сначала — просто шум. Потом — звук. Потом — слова. Это приходит постепенно.

Она посмотрела на Нейтири.

— А мне что покажет?

— Этого я не знаю. Этого никто не знает. Даже твоя мать, хотя она — тсахик и слышит больше всех нас. Эйва не советуется с нами о своих планах.

— Но ты можешь угадать? — Нейтири подалась вперёд, и её глаза горели тем самым нетерпеливым огнём, который появлялся у неё каждый раз, когда она была на пороге чего-то важного. — Пожалуйста. Ты старая, ты мудрая, ты всё про всех знаешь. Угадай.

Тейка посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Таким, каким смотрят на человека, которому сейчас скажут правду, и эта правда может не понравиться.

— Нейтири, — сказала она наконец, и её голос стал тише и глубже. — Я знаю тебя с первой минуты твоей жизни. Я принимала тебя. Ты родилась быстрее, чем твоя мать успела испугаться. Ты закричала раньше, чем я успела тебя перевернуть. Ты схватила меня за палец с такой силой, что я потом полдня не могла разогнуть руку. И всё это время — все эти пять лет — ты не переставала удивлять меня.

Она помолчала, как будто решая, стоит ли договаривать.

— Ты не из тех, кому Эйва показывает пустоту. Это я знаю точно. И это не обязательно хорошая новость.

В камере повисла тишина. Такая густая, что было слышно, как в соседней камере потрескивает очаг и как где-то далеко внизу плачет младенец.

— Почему? — тихо спросила Нейтири.

— Потому что Эйва показывает серьёзные вещи серьёзным людям, — сказала Тейка. — А серьёзные вещи — они тяжёлые. Они не всегда красивые. Иногда они пугают. Иногда от них хочется закрыться и никогда больше не открывать глаза. Но Эйва не показывает того, что ты не сможешь вынести. Это её закон.

Нейтири молчала. Она смотрела на свои руки, на горшочек с мазью, на старые пятна на фартуке Тейки. Что-то в ней переваривало услышанное — медленно, основательно.

— Значит, я серьёзный человек, — сказала она наконец.

— Получается, так.

— Это хорошо? В пять лет — быть серьёзным человеком?

Тейка посмотрела на неё. И — в первый раз за весь разговор — что-то в её лице смягчилось. Не улыбка — Тейка редко улыбалась, — но что-то похожее на тёплое, почти материнское выражение.

— В пять лет, — сказала она, — ты уже спрашиваешь такие вопросы, которые некоторые взрослые не задают себе всю жизнь. Так что — да. Наверное, хорошо. Но трудно.

Нейтири переварила и это. Потом встала, спрятала горшочек с мазью в свою поясную сумку и направилась к выходу. У самой занавески она остановилась.

— Тейка.

— Что?

— Спасибо. За то, что рассказала. И за то, что не стала говорить «это надо спросить у тсахик».

— Я сказала.

— Но потом всё равно рассказала.

Тейка хмыкнула и вернулась к своему столу.

— Иди уже, серьёзный человек. И не падай до ритуала. Хотя бы три дня. Я не хочу, чтобы ты подошла к Древу Душ вся в синяках. Эйва этого не оценит.

— Четыре, — поправила Нейтири, уже отодвигая занавеску.

— Что — четыре?

— Я не падала уже четыре дня. Я же говорила. Это рекорд.

И она исчезла, оставив Тейку стоять у стола с пучком травы в одной руке и лопаткой для пауков в другой.

Старая повитуха проводила её взглядом. Потом посмотрела на то место, где сидел талиокан, потом — на стену, где биолюминесцентные нити пульсировали в своём вечном, медленном ритме.

— Эйва, помилуй нас всех, — сказала она тихо, но не без нежности. — Ты создала её. Тебе с ней и разбираться.

И с этими словами она вернулась к работе.

Часть вторая: Пять лет — это серьёзный возраст

Пять лет — это серьёзный возраст.

Не настолько серьёзный, чтобы считаться взрослым — до этого было ещё очень далеко, примерно как до горизонта: сколько ни иди, он всё отодвигается. Большинство вещей, которые делали взрослые, были Нейтири либо категорически запрещены, «Не трогай церемониальный нож отца, он острый!», либо физически недоступны по причине роста. Она была меньше большинства взрослых охотников примерно втрое, что само по себе являлось вопиющей несправедливостью, на которую Нейтири регулярно и громко указывала окружающим и которую окружающие с неизменным, выводящим из себя спокойствием игнорировали.

Это был заговор. Нейтири была в этом уверена.

— Я вырасту, — заявляла она с той особой, чеканной интонацией, которой обычно объявляют о неизбежных природных явлениях — таких как восход Полифема или сезон дождей. Она стояла, уперев руки в бока, на нижнем корне у центральной площади, и смотрела на Нгуро снизу вверх.

— Конечно, — соглашался Нгуро, не отрываясь от своего занятия. Он чинил сеть.— Конечно, вырастешь. Это биология.

— И тогда буду большой. Очень большой. Как ты.

— Несомненно.

— Может быть, даже больше.

— Природа, — осторожно сказал Нгуро, — обычно устанавливает некоторые ограничения на этот счёт. Но я не исключаю. С твоим упрямством ты можешь договориться даже с природой.

— Больше Цу'тея, — добавила Нейтири с мстительным удовлетворением.

Нгуро отложил сеть и посмотрел на неё.

— Цу'тей, — сказал он с расстановкой, — на три головы выше тебя сейчас, маленькая. Если быть точным, на три с половиной. Я мерил. Это надо очень много расти.

— Я буду стараться, — сказала Нейтири тоном человека, который ставит перед собой амбициозную, но достижимую цель.

— Я не сомневаюсь. — Нгуро вздохнул и вернулся к сети.

Цу'тей — которому в то время было лет восемь, может, чуть больше, никто не считал точно, а сам Цу'тей считал подсчёт возраста занятием для детей и стариков — уже тогда имел все признаки будущего первого воина клана. Он был высоким для своего возраста, быстрым, гибким, с той особой, чуть ленивой грацией хищника, которая бывает у людей, точно знающих своё место в мире и не испытывающих потребности никому ничего доказывать. Его отец, Тарсу'к, был одним из лучших охотников Оматикайя, и Цу'тей с раннего детства впитывал его уроки — не столько слова, сколько то, как отец двигался, как держал лук, как смотрел на лес. Это было у него в крови.

К Нейтири он относился с тем специфическим, чуть небрежным великодушием, которое старшие дети иногда проявляют к младшим, когда хотят показать, что они уже взрослые, но ещё помнят, каково это — быть маленьким. В целом благожелательно, но с чётким пониманием, что они существуют в принципиально разных категориях бытия. Как икран и лесной паук: оба — создания Эйвы, оба — часть леса, но летают на разных высотах.

— Ты опять с ней разговариваешь? — спросил он как-то у Нгуро, когда Нейтири убежала по каким-то своим, не терпящим отлагательства делам — кажется, пытаться ловить семена Древа Душ, которые в тот день особенно густо летели с западной стороны. Цу'тей подошёл неслышно, как всегда — он вообще двигался так, что даже Нгуро, при всём его опыте, не всегда его слышал заранее.

— Как видишь, — ответил Нгуро. Он сидел на том же корне и продолжал возиться с сетью.

— Каждый день.

— Почти.

— Зачем? — В голосе Цу'тея звучало искреннее, неподдельное недоумение. Не враждебность — просто непонимание. Как если бы он увидел человека, который каждый день ходит к ручью и разговаривает с водой.

Нгуро отложил сеть. Он посмотрел на Цу'тея — не как на ребёнка, а как на будущего воина, которому полезно иногда слышать правду.

— Она интересная, — сказал он просто.

Цу'тей посмотрел в ту сторону, куда убежала Нейтири — туда, где между корнями ещё колыхался воздух, потревоженный её стремительным бегом.

— Она маленькая, — сказал он. — И шумная. Очень шумная. Иногда у меня от неё звенит в ушах.

— Это не противоречит «интересной», — заметил Нгуро. — Шумные люди часто бывают интересными. Тихие — тоже, но по-другому.

— Она постоянно лезет куда не надо. — Цу'тей скрестил руки на груди, принимая позу человека, который излагает неопровержимые факты. — На прошлой неделе она залезла на верхний корень у восточной стены. Тот, который с трещиной. Тот, с которого даже взрослые не всегда спускаются без посторонней помощи. Она залезла туда, потому что «хотела посмотреть, что там».

— И?

— И она упала. Синяк на пол-лица.

— Встала, — сказал Нгуро. — По-моему, она даже не плакала. Только ругалась.

— Это не аргумент. — Цу'тей нахмурился. — «Встала» — это не аргумент, когда речь идёт о том, что она могла свернуть себе шею.

Нгуро долго молчал. Он смотрел на сеть в своих руках, но мысли его были далеко — может быть, в его собственной юности, когда он тоже падал с корней и тоже вставал. А может быть, ещё дальше — в тех временах, когда он сам был молодым воином и ловил маленького Эйтукана, который точно так же лез куда не надо.

— На Пандоре, — сказал он наконец тихо, почти задумчиво, — «встала» — лучший аргумент из всех существующих. Может быть, единственный, который по-настоящему имеет значение.

Цу'тей подумал. Его лицо — уже тогда красивое, с резкими, чёткими чертами, которые позже сделают его одним из самых заметных воинов клана, — оставалось серьёзным. Он не спорил. Но и не соглашался. Он просто складывал эту мысль куда-то в копилку своего опыта — на будущее.

Потом он ушёл с видом человека, который не согласен, но устал спорить. Или, может быть, с видом человека, который подозревает, что старый охотник прав, но ещё не готов это признать.

Нгуро посмотрел ему вслед. Мальчик двигался красиво — плавно, экономно, каждый шаг точно туда, куда нужно. Из него выйдет хороший воин. Может быть, лучший. Но пока он слишком уверен в собственной правоте, чтобы учиться у неправильных мест.

Потом Нгуро подумал о Нейтири. И усмехнулся про себя.

У неё такая же проблема. С точностью до наоборот. Но у неё хотя бы есть любопытство — дикое, неутолимое, всепоглощающее любопытство ко всему, что движется, светится, шумит или просто существует. Это лечит многое. Почти всё.

К пяти годам Нейтири умела следующее.

Ходить по корням Дом-Древа на всех уровнях, включая верхние — чисто, быстро, в темноте и на свету, с открытыми глазами и с закрытыми. Последнее было её собственным изобретением: она говорила, что так «интереснее», и никто не мог с ней поспорить. Она могла пройти весь маршрут от их камеры до центральной площади, ни разу не открыв глаз, ориентируясь только по памяти ног и по изменению текстуры коры. Это была целиком и полностью заслуга Сильванин, которая занималась с ней все эти годы с той спокойной, неумолимой методичностью, на которую только была способна — а способна она была на многое. Сильванин никогда не кричала на неё. Она просто ждала. И это было страшнее любого крика.

Ходить по лесу снаружи — по земле и по нижним ветвям — под присмотром взрослых охотников, которых Эйтукан периодически приставлял к дочерям. Это были не няньки — нянек Нейтири не признавала с младенчества. Это были именно охотники: люди, которые могли не только присмотреть, но и научить. Показать, как читать следы на влажной земле. Объяснить, почему ветка хрустнула именно так, а не иначе. Рассказать, какой запах означает опасность, а какой — просто цветущий куст.

Различать примерно сорок видов растений нижнего яруса. Она знала, какие из них съедобны, и могла отличить съедобную ягоду от ядовитой не только по виду, но и по запаху, и — один раз, на свою беду — по вкусу, после чего полдня плевалась и пила отвар, который приготовила Тейка. Знала, какие лечебны и от чего именно: этот лист — от жара, этот корень — от боли в животе, эта смола — если смешать с водой, получится мазь от ушибов, своих ушибов у неё было достаточно, чтобы проверить. Знала, какие ядовиты и как их избегать. И знала несколько растений, которые не делали ничего полезного — не лечили, не кормили, не убивали, — но были красивы. Просто красивы. И они существовали и, по мнению Нейтири, имели на это полное право.

Различать следы — ещё плохо, но уже что-то. Нгуро учил её этому с того самого момента, как она начала выходить в лес: показывал вмятины в земле, отпечатки когтей на коре, сломанные ветки. Он говорил, что читать следы — это как учиться читать слова: сначала ты видишь просто беспорядочные чёрточки, грязь, не имеющую смысла. Потом начинаешь различать буквы. Потом складываешь их в слова. А потом — читаешь целую историю: кто прошёл, когда, с какой скоростью, был ли он сыт или голоден, спокоен или напуган. Нейтири была на стадии «вижу буквы, но не всегда складываю в слова». Иногда у неё получалось. Чаще — нет. Но она не сдавалась.

Стрелять из лука — плохо. Совсем плохо. Лук для неё был пока слишком большим — специальный, детский, который сделал для неё отец, но всё равно слишком большим. Тетива требовала такого натяжения, на которое у пятилетних рук просто не хватало силы, и Нейтири каждый раз, натягивая её, чувствовала, как мышцы дрожат от напряжения. Её стрелы летели куда угодно, кроме цели. В этом было что-то почти мистическое: она могла целиться в центр мишени с расстояния в десять шагов и попасть в корень на высоте двух метров над мишенью. Или в дерево позади. Или — один раз — в собственную сумку, которая лежала в стороне. Это было обидно. Она компенсировала это количеством: стреляла много, выпуская стрелу за стрелой в надежде, что хоть что-нибудь, по чистой случайности, попадёт куда надо. Иногда попадало. Чаще — нет.

Нгуро говорил, что это вопрос практики. Сильванин говорила, что это вопрос терпения. Эйтукан говорил, что это вопрос силы рук, и заставлял её тренироваться с тетивой без стрел — просто натягивать и держать, натягивать и держать. Нейтири ненавидела это упражнение всеми фибрами своей души. Но делала. Каждый день. Потому что если есть хоть малейший шанс, что это поможет ей попасть в цель — она была готова терпеть.

Петь — хорошо. Это было, пожалуй, единственное, что давалось ей с первого раза и без видимых усилий. Голос у неё был особенный — не «красивый» в том традиционном смысле, в каком красивы песни взрослых певиц у вечернего костра: ровные, плавные, успокаивающие. Её голос был точным. Она попадала в ноты, которые большинство детей её возраста промахивали, не потому что старалась, а потому что просто слышала их иначе — яснее, отчётливее. Мо'ат учила её песням Оматикайя с тех пор, как та начала говорить, и теперь, в пять лет, Нейтири знала их больше, чем любой ребёнок её возраста. Она не запоминала их специально — просто один раз услышанная мелодия оставалась в ней навсегда, как камень на дне ручья. Она могла напеть погребальную песнь, которую слышала один раз два года назад. Могла воспроизвести сложный ритуальный речитатив, который Мо'ат пела в полголоса, перебирая травы. Это было её тайное богатство — то, что она почти никому не показывала.

И — самое важное — слышать.

Не ушами. Ушами она тоже слышала прекрасно: лесные звуки уже начинали складываться для неё в язык, пусть пока ещё непонятный, полный пробелов и загадок. Она могла отличить крик глашатая от крика ночника. Могла услышать шаги паяяма за тридцать метров. Могла определить по шороху в кроне, просто ли это ветер или там кто-то есть.

Но было другое слышание. То, которое Мо'ат называла первым признаком связи с Эйвой: ощущение, что мир вокруг тебя — живой. Не в биологическом смысле — что деревья растут, звери бегают, листья дышат, — а в смысле присутствия. Что ты никогда, ни на секунду не один в лесу, даже если рядом никого нет. Что за каждым стволом, под каждым корнем, в каждом порыве ветра что-то есть — не голос, не лицо, а просто... внимание. Тихое, спокойное, бесконечно терпеливое внимание. Как будто кто-то очень большой и очень старый смотрит на тебя — не оценивая, не судя, просто зная, что ты здесь.

Нейтири чувствовала это с раннего детства. Она не знала, что это не у всех так. Она думала, что все ходят по лесу с этим ощущением — как будто лес смотрит им в спину и улыбается.

Мо'ат знала об этом. И ждала. Она была терпеливой женщиной — цакрем вообще терпеливы, их работа требует умения ждать: ждать, пока созреет отвар, пока прорастёт семя, пока откроется смысл видения. Но это ожидание было особенным. Она ждала знака.

Этот знак пришёл за три дня до пятого дня рождения Нейтири. В виде семени.

Часть третья: Семя

Это случилось во дворе Дом-Древа, в самый обычный полдень, который ничем не предвещал, что станет важным.

Солнце стояло высоко, пробиваясь сквозь крону тысячами золотых лучей. Воздух был тёплым и влажным, пахнущим мхом и смолой, и в нём лениво кружилась пыльца. Где-то вдалеке перекрикивались птицы, обсуждая свои птичьи дела. Старики сидели в тени на нижних корнях и о чём-то негромко беседовали, изредка посмеиваясь. Дети играли в салки между корнями, и их звонкие голоса эхом разносились под сводами Дом-Древа.

Нейтири сидела на корне у восточной стены, занимаясь делом, которое называлось «починка рыболовной сети». В реальности это выглядело как «героическая, но безнадёжная борьба с клубком нитей, которые каким-то непостижимым образом запутывались всё сильнее с каждой минутой». Сеть, которой она занималась, принадлежала Нгуро. Он совершил ошибку, попросив её о помощи. Вернее, он сказал: «Не хочешь попробовать починить сеть? Это хорошее упражнение для пальцев». Нейтири, которая обожала пробовать что-то новое, немедленно согласилась.

Теперь Нгуро сидел рядом на соседнем корне и смотрел на происходящее с тем особым выражением лица, которое бывает у человека, совершившего ошибку, полностью её осознавшего, но ещё не решившего, как именно её исправлять — смеяться, плакать или просто молча смотреть. Он выбрал последнее. Это был самый безопасный вариант.

Нейтири затянула ещё один узел. Узел получился там, где никакого узла быть не должно. Более того — он затянулся с какой-то зловещей окончательностью, словно объявляя себя частью сети на вечные времена.

— Может быть, — сказал Нгуро осторожно, наклоняясь вперёд и протягивая руку, — дай-ка я покажу...

— Я справляюсь, — отрезала Нейтири, дёргая за нить с такой силой, что вся сеть угрожающе затрещала.

— Конечно. Я вижу. Просто...

— Тут нить запуталась. Понимаешь? Она сама. Я её даже не трогала почти. Она просто — раз! — и запуталась.

— Вижу.

— Это не моя вина. — Нейтири подняла на него взгляд, в котором читалась смесь упрямства и мольбы: «Пожалуйста, скажи, что это не моя вина».

— Нет, конечно. — Нгуро вздохнул. — Нити, — сказал он с философской интонацией, — как правило, не путаются сами. Им нужна помощь. Руки. Иногда — очень решительные руки.

Нейтири прекратила дёргать сеть и посмотрела на него.

— Ты намекаешь, что это я?

— Я, — дипломатично сказал Нгуро, — просто наблюдаю за явлениями природы. Без выводов.

— Я починю, — заявила Нейтири, возвращаясь к своему занятию с удвоенной энергией. — Вот увидишь. Я распутаю этот узел, потом этот, потом соединю всё как надо. Это просто. Это как... как...

— Как распутывать рыболовную сеть, — подсказал Нгуро.

— Именно.

— Которую ты сама же и запутала.

— Случайно!

— Конечно. Я просто уточняю.

Они помолчали. Нейтири боролась с сетью. Сеть, судя по всему, побеждала. Её пальцы — маленькие, но ловкие — перебирали нити, пытаясь найти логику в этом хаосе, и не находили.

— Нгуро, — сказала она наконец, и её голос прозвучал чуть тише обычного.

— Что?

— Как ты думаешь, я когда-нибудь научусь? Ну... не сети чинить. А... всему? Всему, что нужно уметь?

Нгуро посмотрел на неё внимательнее. Вопрос был не про сеть. Сеть была просто поводом.

— Ты про ритуал, — сказал он.

Нейтири дёрнула плечом — неопределённо. Но не стала отрицать.

— Я не знаю, что Эйва мне покажет, — сказала она, глядя в сеть. — И готова ли я. Мама говорит — готова. Тейка говорит — готова. Все говорят — готова. Но откуда они знают? Может быть, Эйва посмотрит на меня и скажет: «Нет, эта ещё маленькая. Эта ещё сети чинить не умеет. Пусть приходит через пять лет».

— Эйва, — сказал Нгуро, — не судит о тебе по твоему умению чинить сети.

— Откуда ты знаешь?

— Я стар, — сказал он просто. — Я много чего знаю.

— Ты знаешь, что она мне покажет?

— Нет. Этого никто не знает.

— Но ты можешь предположить?

Нгуро долго молчал, глядя куда-то вдаль — туда, где между корнями Дом-Древа был виден кусочек неба.

— Я предполагаю, — сказал он наконец, — что она покажет тебе что-то важное. Что-то, что имеет отношение не только к тебе. Что-то, что имеет отношение ко всем нам.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что я знаю тебя пять лет, — сказал Нгуро. — И за эти пять лет я понял одну вещь: ты не создана для мелочей. Ты создана для больших вещей. И Эйва это знает.

Нейтири хотела что-то ответить. Но именно в этот момент появилось семя.

Она заметила его боковым зрением — маленькое, полупрозрачное, белёсое, медузообразное. Оно спускалось с верхних ветвей, медленно, почти торжественно, как будто у него не было никакой спешки и вообще никаких дел, кроме как плыть по воздуху и наслаждаться полуденным солнцем. Семена Дерева Душ — атолфонит, «белые странники», как их называли дети, или «дыхание Эйвы», как их называли старики, — появлялись над Дом-Древом регулярно. Дерево было недалеко, и его семена разносились ветром по всей территории клана. Обычно они просто плыли по своим делам, никого особенно не трогая и нигде особенно не задерживаясь.

Но это семя вело себя иначе. Оно не просто плыло по ветру. Оно... выбирало. Нейтири видела, как оно остановилось на мгновение в нескольких метрах от неё, слегка покачиваясь в воздухе, словно раздумывая, а потом — медленно, с той чёткостью намерения, которая в растительном существе казалась почти жутковатой, — направилось прямо к ней.

Нейтири замерла. Сеть выпала из её рук.

Семя опустилось. Зависло на уровне её лица — так близко, что она чувствовала исходящее от него лёгкое, едва уловимое тепло. Его щупальца-ворсинки, тонкие, как паутина, чуть шевелились в воздухе. А потом — с той неспешной грацией, с какой падает последний лист в сезон листопада, — оно опустилось прямо в её раскрытую ладонь.

Нейтири перестала дышать. Семя сидело в её ладони — лёгкое, почти невесомое, тёплое. Оно пульсировало — едва заметно, медленно, в каком-то своём собственном ритме, который не имел ничего общего ни с её дыханием, ни с ветром, ни с чем-либо ещё.

Нгуро, который видел всё это от начала до конца, тоже замер. Его рука, тянувшаяся к сети, остановилась в воздухе. Он был достаточно стар, чтобы помнить несколько случаев, когда семена Дерева Душ выбирали кого-то — не просто пролетали мимо, не просто касались на секунду, а вот так, целенаправленно опускались в ладонь и оставались там. Это не было повседневным событием. Это было событием из разряда тех, о которых потом говорят годами — тихо, у вечернего костра, с оглядкой на тсахик: «А ты помнишь?..»

Но это было не всё. Пока Нейтири смотрела на семя, затаив дыхание, её ладонь начала светиться.

Не ярко — не так, как светились корни Древа Душ. Едва-едва — слабее, чем мох в самой тёмной пещере, слабее, чем последний отсвет заката на воде. Но она светилась. Биолюминесценция — она есть у всех На'ви, это нормально, это просто биология, так работают клетки их кожи. Но обычно это свечение ровное, постоянное, фоновое — как тихая музыка, которую не замечаешь. А сейчас оно было другим. Оно пульсировало — медленно, ритмично, то разгораясь, то почти угасая. И ритм этой пульсации не совпадал с сердцебиением Нейтири. Он совпадал с ритмом самого семени. Как будто два существа — девочка и семя — дышали в унисон.

— Нгуро, — сказала Нейтири очень тихо, почти шёпотом, не отрывая глаз от своей ладони. — Посмотри.

— Вижу, — сказал Нгуро таким же тихим голосом. Он подался вперёд, и в его глазах было что-то, что Нейтири видела очень редко — не насмешка, не спокойная мудрость, а настоящее, искреннее изумление.

— Это... нормально?

— Нет, — сказал Нгуро честно. — Это не нормально. — Он помолчал, подбирая слова. — Это... лучше, чем нормально. Это — знак.

Семя посидело в её ладони ещё несколько долгих, бесконечных секунд. Его щупальца чуть шевелились, касаясь её кожи — щекотно и тепло. Потом оно так же плавно, без спешки поднялось — вверх, обратно в воздух, в свои дела, в ту сторону, откуда пришло. Нейтири проводила его взглядом, пока оно не скрылось в золотистой дымке между ветвями.

Её ладонь перестала светиться.

Она опустила руку и посмотрела на Нгуро.

— Что это было? — спросила она. Её голос звучал растерянно. Так она говорила редко.

— Это был разговор, — сказал Нгуро.

— Но я ничего не говорила. Я даже не думала ничего специально.

— Не ты говорила. Эйва. — Он посмотрел на неё, и его старые, выцветшие от времени глаза были серьёзны. — Она посмотрела на тебя. И решила, что время пришло.

— Время для чего?

Нгуро поднялся с места — медленно, со знакомым звуком, который Нейтири когда-то, в раннем детстве, сравнивала со звуком ломающегося дерева и который теперь знала как звук старых суставов, разминающихся после долгого сидения. Он встал и посмотрел на неё сверху вниз.

— Для разговора настоящего, — сказал он. — Иди к матери.

— Но сеть... — Нейтири посмотрела на спутанный клубок у своих ног.

— Нейтири.

— Что?

— Сеть подождёт.

— Честно говоря, — призналась Нейтири, поднимаясь и отряхивая колени, — я не очень продвинулась.

— Я заметил. — Нгуро наклонился и поднял сеть, с сомнением её разглядывая. — Знаешь, я думаю, это знак Эйвы сплести новую. Честно. Эта уже... всё.

— Ты не расстроился?

— Из-за сети? — Нгуро хмыкнул. — Маленькая, я видел, как горят деревья. Из-за сети я не расстраиваюсь. Иди.

--

Мо'ат выслушала её рассказ о семени — внимательно, не перебивая. Она сидела на своём рабочем месте, в окружении трав и горшочков, и её руки, которые до этого методично перебирали стебли, остановились и легли на колени. На её лице было то особенное выражение, которое Нейтири за пять лет научилась читать безошибочно: «я знаю больше, чем говорю, и сейчас решаю, сколько именно из этого тебе нужно знать прямо сейчас».

Потом она сказала:

— Завтра.

Нейтири моргнула.

— Что — завтра?

— Завтра утром — ритуал Первого Слушания. — Мо'ат уже встала и двигалась по камере — быстро, по-деловому, собирая какие-то свёртки, проверяя ритуальные принадлежности. — Нам нужно подготовиться. Я должна предупредить старейшин. Ты должна помыть косы и надеть церемониальную набедренную повязку. Я должна проверить, все ли необходимые травы у нас есть для окуривания.

— Подожди! — Нейтири вскочила и пошла за ней, почти бегом догоняя. — Это рано! Ты говорила — ещё через месяц! Может быть, даже через два! Ты сама говорила — «когда будешь готова»!

— Я говорила. — Мо'ат остановилась и посмотрела на дочь. — Но Эйва не спрашивала, что я говорила. Она прислала тебе семя. Это её способ сказать: «пора».

— Но я не готова! — Нейтири услышала свой голос со стороны — тонкий, почти панический. Она не хотела, чтобы он звучал так. Но он звучал.

Мо'ат посмотрела на неё — по-другому. Не как тсахик, которая организует ритуал. Как мать.

— Ты готова, — сказала она просто. — Ты была готова, наверное, с рождения. Просто теперь это стало очевидно не только для меня, но и для неё. — Она помолчала. — Ты боишься?

Нейтири открыла рот — чтобы сказать «нет, конечно, с чего бы мне бояться, я ничего не боюсь», — и закрыла. Врать матери было бесполезно. Она видела насквозь.

— Немного, — призналась она.

— Хорошо. — Мо'ат кивнула и снова пошла по своим делам. — Страх говорит тебе, что то, что ты делаешь, — важно. А это — важно. Так что страх здесь уместен. Он — не враг. Он — индикатор.

— Папа говорит то же самое про страх, — пробормотала Нейтири, всё ещё стоя на месте.

— Мы с твоим отцом иногда соглашаемся. Это случается.

— Часто?

— По важным вопросам — да. — Мо'ат достала с полки пучок сушёных трав для окуривания и критически его осмотрела. — По важным вопросам мы почти всегда соглашаемся. Это одно из оснований, на которых держится наш брак.

— А по неважным?

— По неважным, — сказала Мо'ат, пряча лёгкую усмешку в уголках губ, — твой отец неправ примерно в половине случаев. Но он уверен в себе в ста процентах. Это его особый талант.

— Он знает, что ты так думаешь?

— Нет. Это моя привилегия. — Мо'ат повернулась к дочери. — Как жены и как тсахик. Некоторые вещи я имею право знать, не докладывая ему.

Нейтири на мгновение отвлеклась на эту мысль — родители, которые иногда не соглашаются, были для неё привычной картиной, но вот так, сформулированное словами, это прозвучало почти как откровение. Но потом её мысли вернулись к главному.

— Мама, — сказала она.

— Что?

— Что будет, если Эйва мне ничего не покажет? Тейка говорила — некоторым не показывает в первый раз. Что им нужно больше времени. Что тишина — это не отказ, а просто... тишина.

Мо'ат снова остановилась. На этот раз — по-настоящему. Она поставила травы на стол и повернулась к дочери всем телом.

— Тогда, — сказала она, — мы придём снова. Через месяц. Или через два. Или через год. Столько раз, сколько нужно. — Она посмотрела на Нейтири прямо, и в её глазах была та самая глубина, которая появлялась, только когда она говорила о действительно важных вещах. — Отсутствие видения — это не провал. Это не значит, что Эйва тебя отвергла. Это значит, что тебе нужно больше времени. И мы дадим тебе это время.

Она сделала паузу.

— Но тебе — покажет. Я знаю.

— Откуда? — прошептала Нейтири. — Откуда ты можешь знать?

— Потому что я твоя мать, — сказала Мо'ат просто. — И потому что я тсахик. Обе эти части говорят мне одно и то же. И они редко ошибаются одновременно.

Нейтири посмотрела на неё. Внутри всё ещё дрожал страх — мелкой, противной дрожью где-то под ложечкой. Но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Может быть, доверие. Может быть, решимость. А может быть, просто усталость от собственного страха.

— Ладно, — сказала она наконец, и это прозвучало так, как звучали многие её важные решения — не «да», не «хорошо», а именно «ладно». Согласие с тем, что уже решено кем-то большим, чем она.

— Ладно?

— Ладно — значит хорошо. Я согласна. Завтра.

Мо'ат кивнула. В её глазах мелькнуло что-то похожее на гордость — но она быстро спрятала это за своей обычной деловитостью.

— Иди скажи Сильванин. Она пойдёт с тобой.

— Сильванин? — Нейтири удивилась. — Но она же уже проходила ритуал. Два года назад. Ты сама водила её.

— Я помню. — Мо'ат уже снова перебирала травы. — Она пойдёт не как участница, а как старшая сестра. Это другое. Это поддержка. Так делали всегда: когда младший проходит ритуал, старший идёт с ним, если может. Чтобы держать за руку до того, как начнётся. И после того, как закончится.

Нейтири кивнула и пошла к выходу. У самой занавески она остановилась.

— Мама!

— Что ещё? — Мо'ат не обернулась.

— Мне надо как-то подготовиться? Что-то сделать? Ну... выучить какую-то песню? Помолиться специально? Принести что-то в жертву?

Мо'ат наконец обернулась. На её лице было то выражение, которое Нейтири называла про себя «ты задаёшь правильные вопросы, но не те, которые нужно».

— Помой косы, — сказала она. — Тщательно. С кореньями мыльного дерева. И надень чистую набедренную повязку. И... — она сделала паузу, — у тебя птичий помёт в волосах. У левого плеча. Я молчала об этом весь разговор. Решила, что это не повод прерывать важную беседу.

Нейтири машинально дёрнула голову, пытаясь увидеть собственное плечо. Конечно, не увидела. Она потрогала волосы — и её пальцы наткнулись на что-то подозрительно липкое.

— Это не я, — сказала она мрачно. — Это птица.

— Да. — Мо'ат уже не смотрела на неё, снова занятая травами. — А волосы — твои.

— Это несправедливо.

— Пандора, — сказала Мо'ат, и в её голосе прозвучала та особая, глубокая интонация, с которой говорят о вещах очевидных и неоспоримых, — не всегда справедлива. Привыкай. Иди мой голову.

--

Часть четвёртая: Древо Душ

Они вышли на рассвете.

Рано — ещё до того, как большинство клана проснулось. Даже птицы-глашатаи, вечные утренние сплетники, ещё не начали свою перекличку. В Дом-Древе стояла та особенная, глубокая тишина, которая бывает только на границе между ночью и днём — когда ночные звуки уже стихли, а дневные ещё не начались. Воздух был прохладным и влажным, пахнущим ночными цветами, которые как раз закрывались на рассвете, выбрасывая в воздух последнюю, самую сильную волну аромата — как прощальный вздох.

Группа была небольшая: Мо'ат, Нейтири, Сильванин и Нгуро.

Нгуро никто официально не приглашал. Он просто появился у выхода из Дом-Древа — в той же старой набедренной повязке, с тем же неизменным мешочком на поясе, но с каким-то особенно торжественным выражением на морщинистом лице. Он стоял, опираясь на свой посох, и ждал их с таким видом, с которым ждут восхода солнца — спокойно, терпеливо, с полной уверенностью, что оно взойдёт.

— Я иду, — сказал он, когда Мо'ат вышла и увидела его.

— Это ритуал, — сказала Мо'ат. Она не была удивлена. Мо'ат вообще редко удивлялась тому, что делал Нгуро.

— Я знаю.

— Старейшины на ритуале Первого Слушания обычно не присутствуют. Это не совет. Это таинство. Мать, дитя, Эйва. Больше никто не нужен.

— Я не старейшина, — сказал Нгуро с той интонацией, которая у него появлялась всегда, когда он собирался сказать что-то, что было одновременно и правдой, и её изящным обходом. — Я просто старый.

— Это не аргумент.

— Это лучший аргумент, который у меня есть.

Мо'ат посмотрела на него долгим взглядом. Она могла бы приказать ему остаться. Она была тсахик — её слово в вопросах ритуала было законом. Она могла бы напомнить ему, что присутствие посторонних может нарушить чистоту обряда. Она могла бы много чего.

Но она знала Нгуро всю свою жизнь. Он был старым, когда она ещё была молодой девочкой. Он присутствовал при её собственном Первом Слушании — много, много лет назад, стоял в стороне и молчал. Он присутствовал при Первом Слушании Эйтукана. Он присутствовал при Первом Слушании их старшей дочери. И теперь он стоял здесь, сгорбленный, морщинистый, со своим неизменным посохом, и смотрел на неё ясными глазами, в которых читалось: «Я не уйду. Ты можешь приказать мне, но я не уйду».

Мо'ат решила, что жизнь слишком коротка для этого спора.

— Иди, — сказала она. — Но молчи в священном месте.

— Разумеется.

— И не называй Эйву «та большая сеть внизу», как в прошлый раз.

— Один раз, — запротестовал Нгуро. — Я оговорился один раз, и это было десять лет назад. Ты до сих пор мне это припоминаешь?

— Хорошие цакрем помнят всё, а цахик тем более — сказала Мо'ат. — Это часть нашей работы.

— Я просто пытался объяснить молодому охотнику, что такое Эйва, простыми словами! Он не понимал метафор!

— Ты сказал: «Представь себе самую большую рыболовную сеть, которую ты видел, только она из энергии, и мы все в ней запутались». Это не объяснение. Это... я даже не знаю, что это.

— Метафора, — сказал Нгуро с достоинством. — Доступная.

— Нгуро.

— Молчу, — сказал Нгуро и поднял руки в жесте капитуляции. — Молчу совершенно. Буду нем как рыба. Как рыба в большой энергетической сети.

Мо'ат вздохнула и пошла вперёд.

Сильванин, которая всё это время стояла рядом с Нейтири и слушала этот диалог с каменным лицом, наклонилась к сестре и тихо сказала:

— Он не будет молчать.

— Я знаю, — так же тихо ответила Нейтири. — Он никогда не молчит.

— Но он попытается.

— Это тоже часть ритуала?

— Думаю, да, — сказала Сильванин, и в её голосе прозвучала та редкая, суховатая нотка юмора, которую она позволяла себе только в присутствии самых близких. — Ритуал терпения. Для мамы.

--

Путь к Древу Душ занял около часа. Они шли через лес — не по тропам, тропы — для туристов, сказал бы Нгуро, хотя туристов на Пандоре ещё не было в значимых количествах, не считая случайных учёных в масках, которые появлялись изредка и которых На'ви старательно избегали. Они шли напрямую, через папоротниковые поляны, через заросли гигантского мха, через участки, где биолюминесцентные грибы образовывали натуральные светящиеся дорожки. Над ними смыкались кроны, и солнечный свет, пробиваясь сквозь листву, падал на землю пятнами — золотыми, зелёными, синими, в зависимости от того, через какие листья он проходил.

Нейтири шла и молчала. Это было заметно. За пять лет все привыкли, что Нейтири молчит только в трёх случаях: когда ест, когда спит и когда только что упала и ещё не добралась до стадии осознания боли. Сейчас она не делала ни того, ни другого, ни третьего. Она просто шла — сосредоточенная, тихая, погружённая в себя.

Что-то в воздухе этого утра было другим. Необычным. Более плотным, более насыщенным. Как будто мир дышал медленнее обычного и каждый вдох был глубже и полнее. Или как будто само пространство между деревьями стало гуще — не в физическом смысле, а в смысле... присутствия. Того самого присутствия, которое Нейтири чувствовала всегда, но которое сегодня было сильнее, ближе, ощутимее.

Сильванин шла рядом. Она не пыталась заговорить. Не пыталась подбодрить. Она просто была рядом — на расстоянии вытянутой руки. Иногда её пальцы касались пальцев Нейтири — легко, мимолётно, как дуновение ветра. Нейтири не отдёргивала руку. Она была благодарна за это прикосновение. Оно напоминало ей, что она не одна.

Где-то на середине пути, когда они переходили вброд мелкий ручей, прыгая по скользким камням, Нейтири наконец нарушила молчание.

— Ты помнишь свой ритуал? — спросила она. Её голос прозвучал тихо, но отчётливо — лесная тишина делала все звуки яснее.

— Помню, — ответила Сильванин. Она шла чуть позади, и её голос донёсся до Нейтири как будто из другого слоя воздуха.

— Страшно было?

— Нет. — Сильванин помолчала, прыгая на следующий камень. — Не страшно. Было... другое. — Она снова помолчала, подбирая слова. Сильванин всегда подбирала слова, когда говорила о важном. — Как будто засыпаешь с открытыми глазами. Сознание здесь, но в то же время — где-то ещё. В другом месте. В другом... слое.

Нейтири спрыгнула с последнего камня на мягкий мох противоположного берега и обернулась к сестре.

— А что тебе показала Эйва?

Сильванин обогнала её и пошла вперёд. Несколько шагов она прошла молча, глядя под ноги. У неё была привычка — отвечать на по-настоящему важные вопросы только после паузы. Как будто она доставала ответ из какого-то глубокого, потаённого места, куда не заглядывала каждый день.

— Корни, — сказала она наконец.

— Корни? — Нейтири нахмурилась.

— Да. Я видела корни. Корни Дом-Древа, корни других деревьев, корни всего леса. Как они все соединяются внизу, в земле. Как они переплетаются, образуя одно целое. — Она остановилась и посмотрела на сестру. — Это трудно объяснить. Как будто ты смотришь на мир снизу. Из-под земли. И видишь не отдельные деревья, а одну огромную сеть. В которой нет границ между одним и другим. В которой всё — одно.

Она пошла дальше.

— Это было... спокойно. Очень спокойно. Как будто я нашла ответ на вопрос, который никогда не задавала. И ответ был: всё связано. Всё — одно. И ты — часть этого. Всегда была. Всегда будешь.

Нейтири слушала и пыталась представить себе эту картину — корни, уходящие в бесконечность, и она сама где-то там, внутри, часть огромного целого. Получалось красиво. Но... чего-то не хватало. Какой-то искры. Какого-то движения.

— Ты не думала, что это скучно? — спросила она с некоторым сомнением в голосе.

Сильванин подняла бровь.

— Ты считаешь, что видеть, как устроен мир в своей основе, — это скучно?

— Ну... — Нейтири замялась, понимая, что ступает на тонкий лёд. — Просто... без боевых зверей. Без полётов. Без... ну, без чего-то такого... захватывающего. Просто корни.

— Нейтири, — сказала Сильванин, и в её голосе прозвучала та особая, спокойная твёрдость, которая всегда появлялась, когда она объясняла что-то очевидное для неё, но не очевидное для других. — Эйва — это не история для развлечения. Это не представление у костра. Она не обязана быть захватывающей. Она — правда. А правда не всегда яркая.

— Я знаю. — Нейтири вздохнула. — Просто...

— Просто ты надеялась на что-нибудь поэффектнее, — закончила за неё Сильванин.

Нейтири открыла рот. Закрыла. Отвела взгляд. Сестра попала в точку с той убийственной меткостью, которая была её фирменным стилем.

— Немного, — призналась она тихо.

Сильванин не стала смеяться. Она вообще редко смеялась. Но что-то в её лице чуть смягчилось — тот самый, почти неуловимый уголок рта, который означал у неё высшую степень одобрения.

— Она покажет тебе то, что тебе нужно, — сказала она. — Не то, что ты хочешь. Это разные вещи.

— А вдруг это одно и то же? — с надеждой спросила Нейтири.

— У тебя? — Сильванин чуть усмехнулась. — Вряд ли. Ты хочешь слишком многого. А Эйва обычно даёт ровно столько, сколько ты можешь унести.

— Откуда ты знаешь?

— Из опыта. Своего и маминого. И ещё из наблюдений за тобой.

Нейтири хотела спросить, что именно Сильванин наблюдает, но они уже подходили. Лес начал меняться: деревья становились выше и толще, воздух — влажнее и тяжелее, а свет — более рассеянным, зеленоватым, как будто они шли по дну океана. И где-то впереди, ещё не видное за стволами, но уже ощутимое — как давление в ушах перед грозой, — было оно.

Древо Душ.

Оно росло в низине — там, где лес становился гуще и старше, где земля пружинила под ногами от толщины мохового покрова, который копился здесь столетиями, если не тысячелетиями. Воздух был настолько насыщен кислородом и запахами — мокрой земли, грибов, цветов, чьих-то нор, — что после часа в нём начинала чуть кружиться голова. Это место было древним. Оно было древним ещё тогда, когда прадеды нынешних старейшин были молодыми воинами. Оно было древним всегда.

Древо Душ было больше Дом-Древа. Не по высоте — оно не тянулось к небу так отчаянно, как их дом. Оно росло вглубь больше, чем вверх, и его корни, по рассказам стариков, уходили в землю на километры, туда, где нейронная сеть Эйвы была наиболее плотной, где энергия мира билась, как гигантское сердце. Но по присутствию — по тому, что ощущается кожей и костями, когда стоишь рядом, — оно было больше. Намного больше.

Это была разница между большим камнем и горой. Гора не обязательно выше. Но она давит по-другому. У неё есть вес, который не измерить в тоннах.

У Древа Душ было присутствие. Тяжёлое, тёплое, всеобъемлющее присутствие, которое чувствовалось задолго до того, как ты его видел. Нейтири почувствовала его метров за тридцать — сначала как изменение в воздухе: он стал плотнее, тише, все звуки как будто немного отодвинулись, ушли на второй план. Её собственные шаги по мху стали звучать глуше. Голоса матери и Нгуро, которые о чём-то негромко переговаривались впереди, доносились как сквозь толстый слой воды.

Потом пришло физическое ощущение — лёгкое давление в груди, не неприятное, не болезненное, а скорее... успокаивающее. Как прикосновение чьей-то большой тёплой руки. Как будто кто-то невидимый положил ладонь ей на сердце и сказал: «Я здесь. Ты здесь. Всё хорошо».

Нейтири остановилась. Её ноги вдруг стали ватными.

— Это нормально? — спросила она, и её голос прозвучал глухо, как через подушку. — Что я уже чувствую? Я ещё даже не касалась.

Мо'ат обернулась. Она посмотрела на дочь — и что-то в её взгляде было таким, каким Нейтири его ещё не видела. Не удивление — Мо'ат редко удивлялась. Не тревога — Мо'ат редко тревожилась. Что-то похожее на... подтверждение. Как будто она всю дорогу ждала именно этого и наконец дождалась.

— Да, — сказала она. — Для тебя — да.

— А для других? — Нейтири всё ещё не могла оторвать ноги от земли. — Для других — не так?

— Большинство чувствует что-то, только когда касается корня цэ'хэйлу, — сказала Мо'ат. — Некоторые — за несколько шагов до этого. Очень редко — как ты.

— Это... хорошо?

Мо'ат помолчала. Она смотрела на свою дочь — маленькую, синюю, с косами, в которые сегодня утром сама вплела специальные белые нити для ритуала, — и в её глазах было что-то глубокое и сложное.

— Это значит, — сказала она наконец, — что твоя связь с Эйвой сильнее, чем у большинства. Намного сильнее. Она была с тобой с самого начала — и теперь она просто... проявляется. Становится видимой.

Нейтири сглотнула. В горле почему-то пересохло. Она посмотрела вперёд — туда, где за последними деревьями уже угадывалось что-то огромное, светящееся — и сделала ещё шаг. Потом ещё. Ноги слушались с трудом, как будто она шла по пояс в воде.

— Я пойду с тобой до корня, — сказала Сильванин, подходя ближе. — Дальше — ты сама. Так положено.

— Я знаю, — сказала Нейтири. — Мама объясняла.

— Ты боишься?

Нейтири подумала.

— Уже меньше, — сказала она. — Это странно. Там, дома, я боялась больше. А здесь... как будто страх растворяется. Как будто он не может здесь находиться.

— Так и есть, — сказала Сильванин. — В присутствии Эйвы страх слабеет. Это её дар. Один из многих.

Они пошли дальше — уже вместе, плечом к плечу.

--

Дерево вблизи было невозможным.

Это было первое слово, которое пришло Нейтири в голову, когда она наконец увидела его целиком — а потом она поняла, что это единственное подходящее слово. Невозможным. Оно не могло существовать по законам природы — и всё же существовало. Оно было больше, чем дерево. Оно было больше, чем дом. Оно было... как будто кто-то взял идею дерева и увеличил её до масштаба горы, но при этом сохранил всю его древнюю, живую сущность.

Его корни — толстые, как тела взрослых икранов, — выходили из земли, изгибались арками и сводами, образовывали пространства, в которых можно было стоять, ходить, жить. Они были покрыты чем-то, что не было ни мхом, ни корой, — каким-то особым, светящимся налётом, который пульсировал голубовато-белым, ровным, как дыхание. Биолюминесцентные нити пронизывали кору, как вены под кожей, и если присмотреться, можно было увидеть, как в них что-то течёт — не кровь, не сок, а что-то более тонкое, почти прозрачное. Энергия? Память? Сама жизнь?

Между корнями были пространства — одни узкие, как щели, другие широкие, как комнаты. В каждом из них была своя атмосфера: в одном — глубокая, звенящая тишина, в другом — едва слышимое гудение, как будто где-то глубоко под землёй работал гигантский механизм. Или сердце.

В воздухе висели семена — десятки, сотни семян, медленно плывущих в потоках воздуха, как подводные медузы в океанском течении. Они не падали на землю. Они просто... были. Двигались по своим непостижимым траекториям, иногда задевая друг друга, иногда расходясь, иногда собираясь в небольшие группы. И от каждого исходило то самое, едва уловимое тепло, которое Нейтири почувствовала вчера на своей ладони.

Воздух пах — ничем конкретным и всем сразу. Влажной землёй. Озоном — как после грозы. Какими-то цветами, которые она не могла опознать. Старым деревом. Временем. Да, время тоже имело здесь запах — сухой, немного горьковатый, как старая кора, но не неприятный.

На ветвях вверху сидели птицы. Сотни, может быть, тысячи птиц — дневных, которые должны были бы сейчас охотиться или петь свои песни. Но они сидели тихо, неподвижно, глядя вниз, и их глаза отражали голубоватый свет дерева. Никто не знал, почему они это делают. Нгуро говорил, что они чувствуют присутствие Эйвы и это их успокаивает. Цу'тей говорил, что им просто нравится это место — теплое, безопасное, с хорошим обзором. Тейка говорила, что лезть в птичью жизнь со своими интерпретациями — признак человеческой нескромности, и что у птиц могут быть свои причины, о которых мы никогда не узнаем. Все три объяснения казались Нейтири одинаково правдоподобными.

Мо'ат подвела её к ближайшему большому корню — толстому, горизонтальному, идущему примерно в двух шагах от земли. Он был покрыт тем самым светящимся налётом, и в месте, где к нему должны были прикоснуться, свечение было чуть ярче — как будто корень ждал.

— Помнишь, что я тебе объясняла? — спросила Мо'ат. Её голос звучал иначе здесь — глуше, торжественнее, как будто само пространство забирало часть громкости.

— Цэ'хэйлу к корню, — сказала Нейтири. — И слушать. Просто слушать.

— Слушать — не значит ждать слов, — поправила Мо'ат. Она положила руку дочери на плечо. Рука была тёплой и тяжёлой — успокаивающая тяжесть. — Эйва не говорит словами. Она говорит... по-другому. Образы, чувства, воспоминания — не только твои, но и чужие. Иногда — знание, которое просто приходит, и ты не знаешь, откуда. Иногда — тишина, но такая, в которой больше смысла, чем в разговоре.

Она наклонилась и заглянула дочери в глаза.

— Твоя задача — не понять. Твоя задача — открыться. Как открываешь глаза в тёмной комнате: не для того, чтобы увидеть что-то конкретное, а чтобы позволить тому немногому свету, который есть, войти. Поняла?

— Поняла. — Нейтири сглотнула. — Мама?

— Что?

— А если я увижу что-нибудь страшное? То, что мне не понравится? То, от чего захочется зажмуриться?

Мо'ат помолчала. Потом её рука на плече дочери сжалась чуть крепче.

— Не закрывай глаза, — сказала она просто.

— Это твой совет? Просто не закрывать?

— Это самый честный совет, который у меня есть, — сказала Мо'ат. — Если Эйва показывает тебе что-то страшное — значит, тебе нужно это увидеть. Если ты закроешься — ты не перестанешь это видеть. Ты просто перестанешь это понимать. А непонятый страх — он остаётся навсегда. Понятый — проходит.

Она помолчала и добавила тише:

— И ещё. Ты не одна. Я здесь. Сильванин здесь. Нгуро здесь. Эйва здесь. Мы все с тобой. Что бы ты ни увидела — ты вернёшься. Слышишь? Ты вернёшься.

Нейтири посмотрела на мать. На её лицо — строгое, спокойное, такое знакомое. На морщинки у глаз. На белые церемониальные бусы в волосах. На шрам на предплечье — старый, ещё с юности, когда она упала с икрана во время обучения.

— Ладно, — сказала она. И пошла к корню.

--

Первые несколько шагов были самыми трудными. Ноги всё ещё казались ватными, а воздух — густым, как вода. Но чем ближе она подходила, тем легче становилось идти. Как будто само Дерево помогало ей — тянуло к себе мягкой, невидимой силой.

Она остановилась перед корнем. Он был перед ней — огромный, тёплый, пульсирующий. От него исходило то самое ровное, глубокое гудение, которое она слышала — или думала, что слышит, — с самого детства. Теперь оно звучало громче. Отчётливее. Как будто она наконец подошла к источнику звука, который всегда был где-то на периферии.

Нейтири посмотрела на свою косу. Потом на корень. Она знала, что нужно делать — она видела это сотни раз. Взять конец цэ'хэйлу. Приложить к коре. Ждать контакта. Это было просто. Механически просто.

Она взяла свой нейронный хвост — тёмный, тонкий, с чуть светящимися кончиками — и медленно, осторожно, как будто прикасаясь к чему-то очень хрупкому, поднесла его к поверхности корня.

Контакт был мгновенным.

Не постепенным, не нарастающим — мгновенным, как прыжок в ледяную воду. Только что был мир снаружи — свет, проходящий сквозь листву, запах мха, далёкие голоса, — и вот его нет. Или он есть, но где-то очень далеко, за толстым слоем реальности. Как звук, доносящийся сквозь толщу воды. Как свет, видимый сквозь закрытые веки.

Темнота. Не страшная — тёплая. Как будто она попала внутрь чьих-то объятий.

Потом пришёл свет. Он шёл не сверху, как солнечный, и не сбоку, как от костра. Он шёл снизу — из-под земли, из корней, из самой глубины мира. Сначала — слабый, едва заметный. Потом — ярче. Потом — всё ярче и ярче, пока всё вокруг не залило голубовато-белым сиянием.

Нейтири стояла — или думала, что стоит — в центре этого света. Она не чувствовала своего тела. Не чувствовала ног, рук, дыхания. Она была просто... точкой сознания. Точкой восприятия. Маленькой искрой в огромном, бесконечном океане света.

А потом она начала слышать. И это было прекрасно.

Лес. Каждое дерево было не просто деревом — это была точка в сети, узел в гигантской паутине. И от каждой точки шли нити — тонкие, светящиеся, пульсирующие. Они соединялись с другими, те — со следующими, и вся эта сеть была живой. Не просто живой — чувствующей. Думающей. Нет, не думающей в том смысле, в каком думают люди. Скорее — помнящей. Хранящей.

И она была частью этого. Не маленькой частью — не меньше и не больше любой другой. Просто частью. Точкой в сети. Её имя — Нейтири, пять лет, клан Оматикайя, — было где-то здесь, записанное не буквами, а чем-то другим. Но также здесь были: каждый корень под её ногами. Каждый мох на стенах. Каждая птица на ветке. Каждый зверь в лесу. Каждый На'ви, живший сейчас. Каждый, кто жил раньше. Каждый, кто ещё не родился.

И все они были связаны. Не метафорически — буквально. Их жизни были нитями в одном гобелене. Их мысли были рябью на одной воде. Их боль была общей болью. Их радость — общей радостью.

Это было слишком много. Это было невозможно вместить. И в то же время — это было в точности то, сколько нужно. Как будто она всегда знала это — просто забыла на время, когда родилась в теле, и теперь вспомнила.

Нейтири не знала, сколько времени прошло. Может быть, секунда. Может быть, час. Может быть, целая жизнь. Время в этом состоянии вело себя иначе — не исчезало совсем, но становилось неважным. Как становится неважным вес одежды, когда заходишь в воду.

А потом пришло видение.

Оно началось со звука. Низкий, рокочущий, нарастающий звук — не птичий, не звериный. Механический. Нейтири не знала этого слова тогда, в пять лет, но что-то в звуке было правильно неправильным: слишком ровным, слишком постоянным. Без живых вариаций, которые есть у всего, что дышит. У всего, что растёт. У всего, что живёт.

Потом небо над ней потемнело. Не от туч. Что-то закрыло солнце — огромное, больше любого икрана, больше любой птицы, больше всего, что она когда-либо видела в небе. Железное. С крыльями — но не живыми, а жёсткими, неподвижными, вращающимися с мерным, режущим звуком. Оно двигалось быстрее, чем всё, что она видела в движении, и от него исходил жар и грохот.

Она не знала слова «вертолёт». Она знала: железная птица. Или, может быть, небесный хищник.

Их было много. Они летели низко, над самыми кронами, и их тени скользили по земле, как гигантские чёрные пятна. Там, где они пролетали, лес менялся. Сначала он замолкал — все звуки уходили разом, как вода из опрокинутой чаши. Птицы замолкали. Звери замирали. Даже ветер, казалось, стихал, придавленный этим рокотом.

А потом лес кричал. Не словами — у леса нет голоса в человеческом смысле. Но через Эйву, через ту самую сеть, частью которой она только что стала, Нейтири слышала этот крик. Это была не метафора. Это была боль — реальная, настоящая, живая боль. Миллионов живых существ, связанных одной сетью, по которой сейчас прошёл ток ужаса.

А потом пришёл огонь.

Нейтири не видела его источника. Она просто стояла — или думала, что стояла, — и смотрела, как пламя идёт через лес. Не быстрый, хаотичный огонь лесного пожара, вспыхнувшего от молнии. Медленный, целенаправленный, методичный огонь. Он знал, куда идёт. Или тот, кто его послал, знал.

Деревья горели.

Не одно дерево. Не два. Лес горел — огромными участками, и каждый ствол, падающий в пламени, отдавался в сети Эйвы волной боли. Нейтири чувствовала каждое из них. Чувствовала, как закипает сок в их жилах. Как лопается кора от жара. Как корни, уходящие в землю на десятки метров, корчатся в агонии. Как обитатели леса — те, кто не успел убежать, — умирают в огне, и их страх вливается в общую сеть, делая боль ещё невыносимее.

Она не могла закрыть глаза. Не могла отвести взгляд. Она могла только смотреть — и чувствовать. Всё. Целиком.

Потому что лес был живым существом. Потому что деревья чувствовали. Потому что их корни помнили — помнили времена, когда ещё не было На'ви, когда мир был молодым и пустым. И теперь они умирали — и их память умирала вместе с ними.

Нейтири закричала.

Это был не крик боли — хотя боль тоже была. Это был крик отрицания. «Нет. Нет, это неправильно. Остановитесь. Пожалуйста, остановитесь».

И видение кончилось.

Она вышла из него резко — как выходят из воды, когда кто-то сильно тянет за руку. Мир вокруг восстановился рывком: свет, цвета, звуки, запахи. Она стояла у корня — на ногах, хотя не помнила, как отошла от него. Её цэ'хэйлу была отсоединена — Мо'ат, должно быть, сняла её. В лёгких горело, как будто она долго бежала. Руки дрожали. По лицу текли слёзы — она не заметила, когда начала плакать.

Мо'ат держала её. Крепко. Надёжно. Одна рука — под спину, другая — на затылке. Как держат маленьких детей, которые проснулись от кошмара. Только это был не кошмар.

— Нейтири. — Голос Мо'ат. Тихий. Спокойный. Ровный, как биение сердца. — Ты здесь. Ты вернулась. Ты в безопасности.

— Я... — голос Нейтири сорвался. Она сглотнула и попробовала снова. — Я видела...

— Я знаю. — Мо'ат чуть отстранилась, чтобы заглянуть ей в лицо, но не убирала рук с её плеч. — Я знаю, что ты видела. Не всё — но достаточно.

— Огонь. — Слова выходили с трудом, как будто горло сжало спазмом. — Железные птицы. Огромные. Лес горел, мама. Весь лес. И он кричал. Через Эйву — я слышала, как он кричал. Это было... так больно. Так громко.

— Я знаю. — Мо'ат снова прижала её к себе, и Нейтири почувствовала, как мать дышит — медленно, глубоко, размеренно. Она попыталась дышать в том же ритме. Получалось не сразу. Но постепенно сердце перестало колотиться как бешеное.

За спиной матери она увидела Сильванин. Та стояла в нескольких шагах — бледная, неподвижная. Она ничего не говорила. Просто смотрела. Но её взгляд был не испуганным. Он был... понимающим. Как будто она знала. Может быть, и правда знала.

Нгуро стоял чуть поодаль, у другого корня, и смотрел не на Нейтири, а на Мо'ат. Между ними происходил тот безмолвный разговор, который взрослые иногда ведут через пространство — одними взглядами, без единого слова.

— Это случится? — спросила Нейтири, когда дыхание немного выровнялось. Она отстранилась от матери и посмотрела ей в глаза. — То, что я видела. Это случится? Это было будущим?

Мо'ат ответила не сразу. Она помолчала, и Нейтири видела, как она подбирает слова — осторожно, как Тейка подбирает травы для сложного состава.

— Эйва, — сказала она наконец, — не всегда показывает будущее. Иногда — да. Иногда — возможное. Это разные вещи.

— В чём разница?

— Будущее — это то, что будет. То, что уже решено. То, что нельзя изменить. — Мо'ат говорила медленно, тщательно. — Возможное — это то, что может произойти. То, что ещё не решено. То, что можно предотвратить. Если знать о нём. Если быть готовым.

Нейтири переварила это. В голове всё ещё стоял шум горящего леса.

— Значит, это может не случиться? — спросила она с надеждой, которую не сумела скрыть.

— Может. А может — случиться. — Мо'ат смотрела на неё прямо, без утешительной лжи. — Эйва не даёт гарантий. Она даёт знание. А что ты с ним сделаешь — это твоё дело.

Нейтири опустила глаза. Её руки всё ещё дрожали.

— Ты знала, — сказала она тихо. Не спросила — констатировала. — Ты знала, что она мне покажет что-то такое.

Мо'ат молчала.

— Я думала, — сказала она наконец, — что она покажет что-то подобное. Не это конкретно. Но — что-то из этого. Что-то важное. Что-то, что имеет отношение не только к тебе.

— И ты всё равно привела меня?

— Да.

— Зачем?! — Нейтири вскинула голову, и в её голосе прозвучала та самая, знакомая смесь упрямства и боли. — Если ты знала, что мне будет страшно, что мне будет больно, — зачем ты привела меня сюда?

Мо'ат смотрела на неё — долго, серьёзно, с той глубиной, которая была в ней всегда, но которую она обычно прятала за практичностью и деловитостью.

— Потому что, — сказала она наконец, — незнание не защищает. Оно только лишает выбора.

Она взяла лицо дочери в свои руки — большие, тёплые, пахнущие травами. И заговорила — тихо, но так, что каждое слово впечатывалось в память:

— Если бы я не привела тебя сегодня, ты бы не узнала об этом сейчас. Ты бы узнала позже — когда это уже случилось бы. Когда лес бы уже горел. И тогда ты бы не смогла ничего сделать — потому что было бы поздно.

Она провела большим пальцем по щеке дочери, стирая слезу.

— Эйва показала тебе это сейчас. Задолго до того, как это может произойти. Она дала тебе время. Время подготовиться. Время вырасти. Время научиться. — Она помолчала. — Это не наказание, Нейтири. Это дар. Тяжёлый, но дар.

Нейтири смотрела на неё, и в голове медленно, как жернова, ворочались мысли.

— Значит... я должна быть готова? К тому, что придёт?

— Да.

— К тому, чтобы... сражаться? С железными птицами?

— Может быть.

— Они большие, мама. Очень большие. Я видела — они больше икранов. Больше всего. Как с ними сражаться?

Мо'ат помолчала. Потом сказала честно:

— Я не знаю. Пока не знаю. Мы не знаем, когда это случится и как именно. Может быть, через год. Может быть, через десять лет. Может быть, когда ты уже будешь взрослой. Но что мы знаем точно: Эйва рассказала тебе. Значит, она считает, что ты должна знать. И мы будем готовить тебя.

— К чему?

— Ко всему. — Мо'ат отпустила её лицо и выпрямилась. — К стрельбе из лука. К полёту на икране. К чтению следов. К тому, чтобы слышать лес и понимать его предупреждения. К тому, чтобы вести за собой людей.

— Это очень много, — сказала Нейтири тихо.

— Да. — Мо'ат кивнула. — Очень много. Но у тебя есть время.

Нейтири посмотрела на Древо Душ за спиной матери — огромное, светящееся, невозможное. Потом перевела взгляд на свои руки, которые наконец перестали дрожать. Потом — куда-то вглубь себя, туда, где всё ещё оставался след недавней связи: тепло, лёгкое гудение, как отзвук большого колокола.

— Мама, — сказала она.

— Что?

— Там, в видении. Лес кричал. Через Эйву — я слышала его боль. Это было очень громко. Очень... невыносимо.

Мо'ат кивнула.

— Знаю.

— Это всегда так будет? Когда я соединяюсь — я буду слышать всё это? Всю боль? Всех существ?

— Со временем, — сказала Мо'ат, — ты научишься управлять тем, что слышишь. Направлять внимание. Сейчас ты только открылась — как окно, которое распахнули в первый раз после долгой зимы. Всё входит сразу, без фильтров. Потом ты научишься выбирать, на что смотреть, а что оставлять на периферии.

Она помолчала и добавила мягче:

— Но чувствовать боль леса — это не уйдёт совсем. Это твой дар. И твоя ноша.

— Это тяжело.

— Да.

— Это больно.

— Да.

— Это нужно?

— Да, — сказала Мо'ат твёрдо. — Потому что то, что не чувствует боли, — не защищает. Оно просто не замечает. Лес не может защитить себя сам. Ему нужны те, кто слышит его боль и готов действовать.

Нейтири думала над этим долго — по меркам пятилетнего ребёнка долго, то есть несколько секунд. А потом сказала то, что Мо'ат уже слышала от неё раньше:

— Ладно.

— Ладно?

— Ладно. — Нейтири вытерла остатки слёз ладонью и подняла голову. — Я поняла. Я буду учиться. Я буду готова.

Мо'ат посмотрела на неё. И в её глазах — в первый раз за всё утро — мелькнуло что-то похожее на гордость. Не та гордость, которой хвастаются перед другими. Та, которая идёт изнутри и не требует свидетелей.

— Хорошо, — сказала она. — А теперь идём домой. Ты устала, даже если не чувствуешь этого сейчас. Тебе нужно поесть и поспать.

Они повернулись, чтобы идти обратно, и тут Нгуро кашлянул. Это был тот особый, деликатный кашель, которым он пользовался, когда хотел привлечь внимание, не нарушая приличий.

— Тсахик, — сказал он. — Я молчал весь ритуал.

— Знаю, — сказала Мо'ат. — Спасибо.

— Я хочу сказать кое-что сейчас. Если позволишь.

— Говори.

Нгуро подошёл ближе и посмотрел на Нейтири. Его старые, выцветшие глаза смотрели на неё с тем особым выражением, которое она никак не могла расшифровать — нежность? печаль? уважение? — всё вместе?

— Я видел четверых детей, которым Эйва показывала видения при Первом Слушании, — сказал он. — За всю мою жизнь. Четверо. Из них двое потом стали лучшими воинами Оматикайя. О ком слагали песни.

Он помолчал.

— Один стал тсахик. И ты её знаешь. — Он кивнул в сторону Мо'ат. — Четвёртый... четвёртый умер молодым. Не от врагов — от болезни, которую Тейка не смогла вылечить. Эйва забрала его рано. Мы не знаем почему.

Он снова помолчал.

— Все четверо кричали. Когда видение кончалось — все они кричали. Это нормально. Это значит, что связь была настоящей.

Он посмотрел на Нейтири — прямо, серьёзно.

— Ты кричала громче всех.

Нейтири уставилась на него.

— Это... хорошо? — спросила она осторожно.

— Это говорит о том, — сказал Нгуро, — что ты слышала очень ясно. Очень отчётливо. Эйва не шептала тебе — она говорила в полный голос. А теперь идём домой. Я проголодался, пока молчал. Молчание требует много энергии.

— Это неправда, — машинально возразила Нейтири. — Молчание не требует энергии. Это говорение требует.

— Маленькая, — сказал Нгуро с той неподражаемой интонацией, которая означала, что сейчас последует одна из его «мудростей», — в мои годы правда и неправда — это очень условные категории. Важно одно: есть ли еда. А еды у нас сейчас нет. Значит, идём домой.

И он зашагал вперёд — первым, как будто это он был проводником, а не Мо'ат.

Мо'ат проводила его взглядом, в котором смешивались раздражение и нежность, и пошла следом. Сильванин взяла Нейтири за руку — на этот раз крепко, не мимолётно, и не отпускала всю дорогу домой.

Часть пятая: Разговор с корнем

Той ночью Нейтири не спала. Опять.

Это начинало превращаться в традицию — лежать без сна и смотреть на светящийся потолок, пока всё тело ноет от усталости, а голова, наоборот, работает с какой-то лихорадочной ясностью. Она лежала на своей подстилке, прислушиваясь к ровному дыханию Сильванин. Сестра спала — или делала вид, что спит, что было почти одно и то же: Сильванин умела спать по решению, как умела делать почти всё остальное. «Я решила, что пора спать», — говорила она иногда вечером, закрывала глаза, и через минуту уже дышала ровно и глубоко. Нейтири так не умела. Её тело и её мысли жили по разным законам и редко совпадали во времени.

Сегодня мысли были особенно громкими. Они крутились в голове, как стая потревоженных птиц: видение, железные птицы, горящий лес, крик деревьев через Эйву. Слова матери: «То, что не чувствует боли, — не защищает». Слова Нгуро: «Ты кричала громче всех». Это было всего несколько часов назад, а казалось — прошла целая жизнь. Как будто та Нейтири, которая проснулась сегодня утром, и та, которая лежит сейчас без сна, — это два разных человека.

Она села на подстилке. В камере было темно и тихо — только биолюминесцентные нити на стенах пульсировали своим вечным, успокаивающим ритмом, да где-то далеко, на другом конце Дом-Древа, плакал младенец и мать пела ему колыбельную.

Нейтири посмотрела на стену. На эти светящиеся нити, пронизывающие древесину как вены. Они были точно такими же, как те, что она видела у корней Древа Душ. И теми же, что светились в её ладони, когда семя опустилось к ней. И теми же, что пульс в ритме самого Дерева, когда она стояла, присоединённая к Эйве.

Эйва везде. Не только в священном месте, не только у Древа Душ. Здесь. В стенах её дома. В полу, по которому она ходит каждый день. В корнях, которые она знает как свои пять пальцев. В каждом листе, в каждой травинке, в каждом живом существе. Просто здесь, в Дом-Древе, она была... тише. Как фоновая музыка, которую замечаешь, только когда она останавливается.

Нейтири осторожно — чтобы не разбудить сестру — встала. Босые ноги бесшумно ступили на тёплый деревянный пол. Она подошла к стене и остановилась перед ней. Стена светилась — слабо, ровно, голубовато-белым. Теперь, после ритуала, она видела это свечение иначе. Не просто как красивое природное явление. А как знак. Как доказательство того, что дерево, в котором она живёт, — не просто дерево. Это часть сети. Часть Эйвы. Живое, чувствующее, помнящее.

Она подняла руку и прислонила ладонь к коре. Не цэ'хэйлу — просто ладонь. Кожа к коже.

Ничего особенного — конечно. Не то, что было у Древа Душ. Там был контакт, прямой и мощный, как удар молнии. Здесь было... по-другому. Тепло дерева. Шершавая текстура под пальцами. Лёгкое, едва уловимое покалывание — может быть, от биолюминесцентных спор, может быть, просто от усталости.

Но что-то было. Едва-едва. Как когда стоишь на берегу реки и чувствуешь течение воды через подошвы ног — не саму воду, а её движение, её силу. Что-то ровное и глубокое пульсировало под пальцами. Сердце дерева? Или его память?

«Я знаю, что ты здесь», — сказала она дереву. Не вслух — про себя, но с тем же чувством, с каким говорят вслух.

И дерево — или то, что было внутри дерева, — ответило. Не словами. Не образами. Просто... изменением. Свечение под её ладонью на мгновение — на долю секунды — стало чуть ярче. Чуть теплее. А потом вернулось к своему обычному ритму.

Но этого ей было достаточно.

Нейтири убрала ладонь и посмотрела на стену. Она улыбалась — сама не зная почему. Может быть, потому что поняла что-то важное. Что-то, что она не могла облечь в слова, но что чувствовала совершенно ясно.

Она не одна. Не была одна ни секунды. Весь этот огромный, живой, дышащий мир знает о ней. И она знает о нём.

— Не спишь, — раздался голос из темноты.

Нейтири вздрогнула и обернулась. Сильванин лежала в той же позе, но её глаза были открыты и смотрели на сестру.

— Ты тоже, — сказала Нейтири.

— Я сплю.

— Сильванин.

— Что?

— Ты не спишь.

— Немного не сплю, — призналась Сильванин. Она села на подстилке, подобрав под себя ноги. — Ты думаешь громко. Я говорила тебе об этом раньше. Твои мысли — они как... шум водопада. Рядом с тобой трудно спать.

— Прости.

— Не извиняйся. — Сильванин посмотрела на стену, к которой только что прикасалась Нейтири. — Что ты делала? У стены?

— Просто... пробовала. Прислонила ладонь. Без цэ'хэйлу, просто так.

— И?

Нейтири помолчала, вспоминая ощущение.

— Ничего особенного. Но... что-то было. Как будто дерево знает, что я здесь. Как будто оно... заметило меня. Не так, как у Древа Душ — там было по-другому, сильнее. А здесь — тихо. Но было.

Сильванин не ответила сразу. Она смотрела на сестру, и в её глазах было то понимание, которое Нейтири так ценила — понимание без необходимости объяснять.

— Оно знает, — сказала она наконец. — Всегда знало. С того момента, как ты родилась в его ветвях. Просто теперь ты знаешь, что оно знает. В этом разница.

— И это не пройдёт? — спросила Нейтири. — То, что я теперь чувствую? Это навсегда?

— Нет. Не пройдёт. Это — как научиться видеть новый цвет. Ты не можешь разучиться. Он просто... остаётся.

Нейтири вернулась к подстилке и легла, глядя в потолок. Сильванин легла рядом — не на свою подстилку, а прямо тут, рядом с сестрой, так что их плечи соприкасались.

— Хорошо, — сказала Нейтири наконец.

— Хорошо?

— Да. Мне нравится. Страшно немного. Но нравится. Как будто мир стал... больше. Или я стала больше. Не знаю.

— Это нормально, — сказала Сильванин. — Страшно и нравится — часто ходят вместе.

— Как гнев и нежность в равной мере, — пробормотала Нейтири задумчиво.

— Что?

— Ничего. Мама как-то говорила эту фразу. Про гнев и нежность. Что они могут быть в равной мере. Я тогда не поняла. Сейчас, кажется, начинаю понимать.

Сильванин помолчала. Потом повернулась на бок, лицом к сестре.

— Нейтири, — сказала она тихо.

— Что?

— Ты сегодня — молодец. По-настоящему. Я не говорю это часто, но сейчас говорю.

— За что? — искренне удивилась Нейтири. — Я кричала. Я плакала. Я испугалась.

— Ты кричала, — согласилась Сильванин. — Ты плакала. Ты испугалась. Но ты не закрылась. Когда Эйва показала тебе страшное — ты не закрылась. Ты смотрела до конца. Многие не могут. Многие отключаются — их сознание просто отказывается принимать такое и выдёргивает их из контакта.

Она помолчала.

— Ты осталась. И ты вернулась. И теперь ты знаешь.

Нейтири лежала и смотрела в темноту. Слова сестры оседали в ней, как тёплый дождь в сухую землю.

— Тейка говорила, — сказала она тихо, — что я не из тех, кому Эйва не показывает ничего. Что я — «серьёзный человек».

— Она была права.

— Это значит что-нибудь? — спросила Нейтири. — То, что я «серьёзный человек» в пять лет?

— Это значит, — сказала Сильванин, — что у тебя большая ответственность. Больше, чем у других детей. Но также — что Эйва тебе доверяет. Она не показывает такие вещи тем, кто не сможет их вынести. Она показала тебе. Значит — верит.

Нейтири думала об этом. Долго. А потом сказала:

— Я хочу быть достойной. Этого доверия.

— Знаю.

— Это трудно?

— Очень, — честно сказала Сильванин. — Но ты будешь стараться. Я знаю.

— Откуда ты всё знаешь?

— Потому что ты — это ты. Ты не умеешь не стараться. — Голос Сильванин становился сонным, слова — медленнее и мягче. — Это и хорошее качество, и утомительное. Для всех вокруг.

— Для тебя?

— Особенно для меня. Я живу с тобой.

— Но ты не против?

Сильванин уже почти спала, и её голос донёсся как будто издалека:

— Нет... не против...

Нейтири закрыла глаза. Пандора за стенами Дом-Древа пела свои ночные песни — те, что слышны только в тишине. Шорох листьев. Далекое уханье ночной птицы. Тихий, глубокий гул самого дерева — тот самый, который она слышала с детства, но только теперь по-настоящему понимала.

Теперь она слышала иначе. Не только ушами.

И с этой мыслью она наконец уснула — крепко, глубоко, без сновидений.

Эпилог: Из записей Мо'ат

В тот день, когда она впервые услышала Эйву через Древо Душ, она плакала. Плакала так, как плачут от боли — громко, навзрыд, не сдерживаясь. Потом успокоилась. Это заняло время — может быть, несколько минут, может быть, дольше, я не считала. В такие моменты время идёт по-другому.

Потом она задавала вопросы. Умные вопросы и глупые вопросы — вперемешку, как всегда. Умные вопросы притворялись глупыми, а глупые иногда оказывались важнее умных. «Почему железные птицы летают, если они железные? Железо же тяжёлое». «Если лес — одно целое, то когда одному дереву больно, другим тоже больно? Как маме, когда я падаю?» «Почему Эйва не остановит железных птиц, если она может всё?» На последний вопрос я не смогла ответить. До сих пор не могу. Может быть, когда-нибудь она найдёт ответ сама.

Вечером того же дня я видела, как она стоит у стены. Она думала, что никто не видит. Было уже темно, и я шла проверить, спят ли девочки. Она стояла у стены, прислонив к ней ладонь — маленькую, ещё детскую ладонь, — и просто стояла. Не двигаясь. Не говоря ни слова.

Я хотела войти. Остановилась.

Дерево чуть изменило ритм свечения — едва заметно. Если не знать, куда смотреть, можно было не заметить. Но я знала. Я видела это много раз — когда кто-то, сам того не осознавая, разговаривал с Эйвой.

Это был разговор. Первый из многих. Маленькая девочка и огромное дерево. Она стояла и слушала. И дерево слушало её.

Я не вошла. Некоторые вещи должны происходить без матерей.

Это была одна из них.

Часть первая: Человек в синем теле

Новость пришла так, как приходят все настоящие новости в Дом-Древе, — не прямо, не через глашатая, не через формальное объявление на центральной площади. Она пришла через слух. Слух был первой стадией, самой лёгкой и самой неточной, похожей на рябь на воде от брошенного камня: ещё не ясно, что именно упало, но вода уже пошла кругами. Потом, через несколько часов, слух становился разговором — уже с деталями, уже с чьими-то комментариями, уже с первыми оценками «это хорошо», «это плохо», «я так и знал». И только потом, через день или два, он превращался в факт — неоспоримый, обсуждённый вдоль и поперёк, потерявший вкус новизны, но сохранивший вес реальности.

Слух звучал так: «К нам идёт человек-со-звёзд, но не обычный — в синем теле. Как мы, только ненастоящий».

Разговор, подхвативший слух на следующее утро у общего костра, оброс подробностями: «Это аватар. Женщина. Говорят, она учёная — изучает растения, корни, всё такое. Она хочет учить детей их языку. И сама хочет учиться у нас».

Факт, утверждённый советом старейшин на третий день, был сух и конкретен: «Совет разрешил. Школа будет у южного корня, под навесом. Начало — через три дня. Дети, желающие учиться, могут приходить. Взрослые — по желанию».

Нейтири услышала все три версии в один и тот же день. Так получилось. Она как раз была в особенно подвижном настроении — то есть носилась по Дом-Древу, как выпущенный из лука камень, пытаясь одновременно доделать три дела: проверить новый силок, который она сама сплела и которым очень гордилась, отнести Тейке свежий мох для припарок, она набрала его утром у восточного ручья и найти Сильванин, чтобы та посмотрела, как она теперь ходит по узкому корню у верхнего яруса с закрытыми глазами. В процессе этой беготни она последовательно наткнулась на Акту, на Тейку и на Нгуро. И каждый из них рассказал ей свою версию.

Акту рассказывал первым. Он сидел на корне у входа в свою камеру и чистил лук — длинный, из дерева-жемчуга, с тетивой из жил молотоголового. Акту вообще любил чистить оружие на виду: это было его способом быть в курсе всего, потому что мимо него проходили все, и все, проходя, что-нибудь говорили. Он был ходячим сборщиком новостей, и его версия происходящего всегда была самой быстрой и самой неточной.

— Нейтири! — окликнул он её, едва она пробегала мимо. — Слышала? К нам идёт человек-со-звёзд!

Нейтири остановилась так резко, что её босые пятки проехались по коре. Она обернулась.

— Какой человек? — спросила она, подходя ближе. — Настоящий? Маленький? В маске?

— Не маленький! — Акту аж подался вперёд, и его глаза горели тем особым блеском, который бывает у людей, рассказывающих невероятные вещи. — Синий! Как мы! Только не настоящий На'ви, а... как это... вроде куклы, в которую человек залезает. Аватар!

— Аватар? — Нейтири нахмурилась. — Что такое аватар?

— Ну... — Акту замялся. Он явно сам не до конца понимал, что это такое, но останавливаться не собирался. — Это когда тело выращивают в машине, а человек в него... вселяется. Как дух в тело, только временно. И тело это синее, с хвостом, с ушами — почти как у нас. Но не совсем.

— Почти как у нас? — Нейтири попыталась представить. Получалось смутно. — А зачем?

— Учить нас! — выпалил Акту. — Она будет учить детей их языку. И читать, и писать, и всё такое. Школа будет! У южного корня! Совет разрешил!

— Совет уже разрешил? — Нейтири недоверчиво прищурилась. — Когда?

— Вчера вечером! Или сегодня утром. Я точно не помню, но разрешил!

Это был типичный Акту: энтузиазма — на десятерых, точности — на половину одного. Нейтири уже знала, что его информацию всегда нужно перепроверять. Но зерно было посеяно. Она побежала дальше — уже не так быстро, потому что в голове крутилась новая мысль.

У Тейки, когда она принесла ей мох, аккуратно, в свёртке из листьев, потому что Тейка не любила, когда мох был помят, версия была уже спокойнее и точнее. Тейка как раз толкла что-то в ступе — размеренно, методично, с тем глухим, убаюкивающим стуком, который был фоном её работы.

— Аватар, — сказала она, когда Нейтири спросила. — Да, слышала. Женщина. Учёная. Ботаник — это значит, изучает растения. Она уже несколько лет здесь, на Пандоре, но в основном сидела в их лагере, за оградой. Теперь получила разрешение ходить к нам. Хочет учить детей.

— А ты её видела? — спросила Нейтири, забираясь на свой любимый корень у стены камеры.

— Нет. Но Мо'ат говорила с ней на совете. Сказала, что говорит она... странно. Как будто слова правильные, а интонация — чужая.

Нейтири помолчала. — А она хорошая?

Тейка прекратила толочь. Она посмотрела на Нейтири своим обычным взглядом — не суровым, но и не мягким. Взглядом человека, который видел слишком много рождений и смертей, чтобы судить о людях поспешно.

— Этого, — сказала она, — я не знаю. Пока никто не знает. Придёт — посмотрим.

Нгуро — которого Нейтири нашла на его любимом месте у западной стены, где он сидел и, по своему обыкновению, смотрел вдаль с видом человека, который либо глубоко медитирует, либо дремлет с открытыми глазами, — рассказал всё то же самое, что и Тейка, но добавил столько собственных наблюдений, что версия стала неотличима от художественного произведения.

— Аватар, — сказал он, не меняя позы, когда Нейтири плюхнулась рядом и с ходу выпалила: «Нгуро, что такое аватар?!» — это когда человек со звёзд вкладывает своё сознание в тело, похожее на наше. Представь себе, что ты засыпаешь — и просыпаешься в другом теле. Не в своём, а в специально сделанном. Выращенном. Как... как если бы ты посадила семя, а из него вырос не цветок, а оболочка для твоей души.

— Как сон? — спросила Нейтири, хмурясь.

— Что-то вроде. Но человек при этом лежит в ящике. В их лагере. А его сознание — здесь, в этом синем теле. Тело живёт, пока человек в нём. Без человека — засыпает. Не умирает, но и не живёт. Как... как брошенная кукла.

— В ящике? — Нейтири попыталась представить: человек лежит в ящике, а его душа гуляет где-то снаружи в чужом теле. — И это не страшно?

— Им, видимо, нет. — Нгуро пожал плечами с той интонацией, которая у него была всегда, когда речь заходила о странностях людей со звёзд: не осуждение, не страх, просто констатация факта. — Они вообще делают много вещей, которые нам кажутся странными. Мы, вероятно, тоже делаем вещи, которые кажутся странными им.

— Например?

— Например, разговариваем с деревьями. И деревья нам отвечают.

— Деревья правда отвечают, — заметила Нейтири. — Это не странно. Это факт.

— Для нас — да. Для них — странно. — Нгуро наконец повернул голову и посмотрел на неё. — Они не слышат Эйву, Нейтири. Они знают, что она есть, — их учёные измерили её, записали, посчитали. Но они не слышат. Это и есть разница между нами.

Нейтири обдумала это. Это была сложная мысль: что можно знать о чём-то — и всё равно не слышать этого. Как можно знать, что вода мокрая, но никогда в ней не купаться.

— А этот аватар — он на нас похож? — спросила она наконец. — Внешне?

— Внешне — очень. Три метра, синяя кожа, хвост, уши. Пальцы — пять, как у нас. Глаза — большие, жёлтые. Если не приглядываться — подумаешь, что свой.

— А если приглядываться?

Нгуро поморщился, подбирая слова. Это было у него привычкой: он никогда не отвечал на сложные вопросы сразу. Он сначала обкатывал мысль на языке, как гальку в руке.

— Как копия песни, — сказал он наконец. — Мелодия та же. Ритм тот же. Но что-то в голосе не так. Чуть выше. Чуть быстрее. Чуть... не знаю, как сказать. Слышишь — и понимаешь: это не певец. Это запись певца. Хорошая запись, живая, почти настоящая. Но не настоящая.

— Значит, я сразу пойму, что это не На'ви?

— Ты — да. Ты вообще много чего сразу понимаешь. — Нгуро усмехнулся. — Но не все такие глазастые. Некоторым надо время.

Нейтири пропустила комплимент мимо ушей — она была слишком поглощена новостью.

— И она будет учить нас? — спросила она.

— Детей — да. Тех, кто захочет.

— Чему?

— Их языку. Их знаниям о мире. Их способу записывать слова на плоских штуках. — Нгуро помахал рукой, как будто держал прямоугольник. — И, возможно, она хочет учиться у нас. Это говорят — что она учёная, которая изучает Пандору. Не камень в земле, а Пандору. Растения, связи, Эйву.

— Зачем им изучать Пандору?

Нгуро посмотрел на неё долгим взглядом — тем, который означал: «Вопрос хороший. Ответ сложный. Сейчас я решаю, насколько ты готова его слышать, и не пора ли тебе уже начать слышать взрослые вещи».

— Это, — сказал он наконец, — вопрос, ответ на который зависит от того, кого спрашиваешь. Одни люди со звёзд говорят — из любопытства. Потому что Пандора не похожа ни на что у них, и им интересно. Просто интересно. Как тебе интересно, что за поворотом корня. — Он помолчал. — Другие говорят иначе. Они говорят, что в земле Пандоры есть то, что им нужно. Камень. Металл. То, из чего делают их машины. И они хотят знать, где именно.

— Железные птицы, — сказала Нейтири тихо. — Они тоже ищут в земле, да?

— Да.

— Значит, это связано?

Нгуро опять помолчал. Он смотрел вдаль, туда, где над кронами поднимался тонкий дым от костра на центральной площади.

— Не все люди со звёзд одинаковы, — сказал он осторожно. — Как не все На'ви одинаковы. Есть среди нас охотники, есть матери, есть старики, есть воины. Среди них — тоже. Есть те, кто пришёл искать камень в земле. Есть те, кто пришёл искать знание. Это разные люди. Разные мотивации.

— А эта женщина — какая?

— Говорят — вторая. Которая за знанием.

— Ты ей веришь?

Нгуро улыбнулся — не своей обычной усмешкой, которая означала «я стар и видел много глупостей», а по-настоящему. Тепло.

— Я её ещё не видел, — сказал он. — Сначала посмотрю. Хорошенько посмотрю. Потом решу. — Он снова повернулся к Нейтири. — Это хорошая привычка, маленькая. Для любых существ. Людей, зверей, На'ви, аватаров. Смотреть до того, как решать.

— Ты пойдёшь в школу? — с любопытством спросила Нейтири.

Нгуро приподнял бровь.

— Мне? — Он издал короткий смешок. — В мои годы учить новый язык — это то же самое, что перестраивать дом, которому осталось стоять одну зиму. Теоретически — возможно. Практически — зачем? Мои кости и так помнят всё, что им нужно.

— Для любопытства, — сказала Нейтири, повторяя его собственное слово. — Ты сам говорил — «из любопытства».

Нгуро посмотрел на неё с видом человека, которого поймали на его же собственной логике. Он открыл рот, закрыл его, что-то проворчал себе под нос — кажется, что-то про «слишком умных детей» — и сказал:

— Иди к сестре. И помой косы. У тебя снова что-то в левом.

Нейтири машинально дёрнула голову, пытаясь увидеть собственное плечо.

— Это другая птица, — сказала она. — Честное слово. Они специально.

— Нейтири.

— Они целенаправленно. Я уверена. У них заговор.

— Иди.

--

Сильванин отнеслась к новости о школе с тем спокойствием, которое у другого человека было бы безразличием, но у неё было просто способностью принимать факты без лишних слов. Она сидела в их камере и перебирала свои ритуальные бусины — занятие, которое помогало ей думать, — когда Нейтири ворвалась и выпалила всё: про аватара, про школу, про совет, про Нгуро, про «смотреть до того, как решать», про всё сразу.

Сильванин выслушала. Её руки не остановились — бусины продолжали перекатываться между пальцами, издавая тихий, успокаивающий стук. Когда Нейтири выдохлась, она сказала:

— Пойдём.

Нейтири уставилась на неё.

— И всё? Ты не хочешь обсудить? Не хочешь спросить — кто она, зачем, что будет? Ты просто — «пойдём»?

— Что обсуждать? — Сильванин подняла глаза от бусин. — Совет разрешил. Мама, судя по всему, одобрила — иначе совета бы не было. Это полезно — знать их язык. Мы живём рядом с ними. Их железные птицы летают над нашим лесом. Их следы встречаются на тропах. Не знать их язык — всё равно что не знать повадки хищника, на чьей территории ты живёшь.

Она помолчала и добавила:

— И полезно знать их самих, возможно. Чтобы понимать.

— Понимать что? — спросила Нейтири, присаживаясь рядом.

— То, чего бояться. И то, чего не бояться. Это разные вещи. А без знания — не отличишь. Будешь бояться всего подряд — и правильного, и неправильного. Или не будешь бояться ничего — и пропустишь настоящую опасность. И то, и другое плохо.

Нейтири посмотрела на сестру с тем выражением, которое у неё бывало всегда, когда Сильванин говорила что-то простое и мудрое одновременно.

— Ты мудрая, — сказала она.

— Нет, — ответила Сильванин. — Я просто думаю до того, как говорю. Это другое.

— Это и есть мудрость.

— Нейтири. — Сильванин отложила бусины. — Если бы это была мудрость, мудрых было бы гораздо больше. Это просто привычка. Полезная привычка, но не более того.

— Хорошая привычка, — не сдавалась Нейтири.

— Да. Я её рекомендую.

— Это намёк?

— Это наблюдение.

Нейтири помолчала, ковыряя пальцем край подстилки. Её хвост нервно подрагивал — верный признак того, что внутри идёт напряжённая работа мысли.

— Сильванин, — сказала она наконец.

— Что?

— Ты боишься их? Людей со звёзд? Не этого аватара конкретно, а вообще?

Сильванин думала дольше обычного — что само по себе было ответом. Её пальцы снова взялись за бусины и начали медленно перебирать их. Стук-стук-стук.

— Не боюсь, — сказала она наконец. — Но уважаю их возможность быть опасными. Это не одно и то же.

— В чём разница?

— Страх — это когда возможность опасности мешает тебе думать. — Сильванин говорила медленно, как всегда, когда объясняла что-то важное. — У тебя трясутся руки, и ты не можешь натянуть тетиву. Или ты бежишь, когда нужно стоять. Или стоишь, когда нужно бежать. Страх — он как туман: всё размывает.

Она помолчала.

— А уважение — это когда ты знаешь, что кто-то может быть опасен, и это знание помогает тебе быть готовой. Ты не трясёшься — ты прислушиваешься. Ты не бежишь — ты следишь. Ты не теряешь голову — ты её включаешь. Это другое.

— Нгуро говорит похожее, — заметила Нейтири.

— Нгуро прожил очень долго, — сказала Сильванин. — Очень долго живут только те, кто умеет видеть эту разницу. Остальные... — она не договорила, но Нейтири поняла.

— А этот аватар? — спросила она. — Ты её уже уважаешь? Или пока нет?

Сильванин снова помолчала.

— Я её ещё не видела, — сказала она наконец. — Когда увижу — решу. Сначала смотреть. Потом решать.

— Нгуро говорит то же самое!

— Я знаю. — Сильванин чуть улыбнулась — тем самым уголком рта, который был её эквивалентом широкой улыбки. — Мы с ним иногда совпадаем.

Часть вторая: Первый день

Школа располагалась у южного корня Дом-Древа — там, где один из гигантских контрфорсных корней выходил из основного ствола и, изгибаясь плавной дугой, образовывал естественный навес над широкой ровной площадкой. Это было одно из лучших мест во всём Дом-Древе для того, чтобы сидеть и разговаривать: корень над головой защищал от случайного дождя и от падающих сверху листьев, площадка была ровной, как ладонь, и покрытой мягким, пружинящим мхом, на котором приятно сидеть. С одной стороны открывался вид на лес — на восток, где по утрам вставал Полифем, и первые лучи солнца, проходя сквозь листву, рисовали на земле золотые кружева. С другой стороны была стена Дом-Древа — живая, тёплая, пульсирующая биолюминесцентными нитями.

Нейтири знала это место хорошо. Здесь летом собирались старики на свои бесконечные разговоры — о том, как всё было раньше и как всё стало хуже, о погоде, которая в этом году неправильная, о молодёжи, которая уже не та, о повадках зверей, которые изменились с тех пор, как люди со звёзд начали летать над лесом. Старики просиживали здесь целые дни, перебирая сушёные ягоды и делясь воспоминаниями. Когда совет объявил, что здесь будет школа, старики уступили место неохотно — с тем особым выражением оскорблённого достоинства, которое бывает у людей, у которых отняли любимое кресло. Они переместились на северный корень, где ветки были менее удобными, мох — более жёстким, а сквозняки гуляли с удвоенной силой, что дало им дополнительный и неисчерпаемый повод для разговоров о том, как всё стало хуже.

Теперь площадка была убрана — «убрана» по меркам Дом-Древа, что означало: мох был причёсан в одну сторону большим деревянным гребнем, Нейтири даже не знала, что мох можно причёсывать, пока не увидела это своими глазами, крупные ветки и листья сдвинуты к краям, а несколько особенно агрессивных кустов, которые имели привычку цепляться за одежду, были вежливо, но твёрдо подстрижены. Два больших плоских камня были принесены откуда-то от ручья и поставлены как столы — на них удобно было раскладывать вещи. Ещё несколько камней поменьше служили сиденьями.

На одном из больших камней уже лежали предметы, которые Нейтири никогда в жизни не видела. Плоские прямоугольные вещи — тонкие, почти прозрачные, со светящейся поверхностью. Они были сложены аккуратной стопкой, и один из них был открыт и лежал отдельно. Его поверхность мягко светилась голубоватым, и по ней что-то двигалось — какие-то символы, изображения. Рядом лежали предметы, похожие на палочки, но странного, неестественного цвета — не дерево, не кость, не камень. Что-то искусственное.

Детей собралось шестеро. Включая Нейтири и Сильванин.

Акту пришёл явно из соображений «посмотреть на человека со звёзд», а образованием интересовался постольку-поскольку. Он сидел на камне, болтал ногами и смотрел по сторонам с видом человека, который пришёл на представление и ждёт, когда оно начнётся.

Две девочки из семей охотников — Лируэ и Тая. Обе ровесницы Нейтири, тихие, любопытные, державшиеся вместе и перешёптывавшиеся о чём-то своём. Лируэ была дочерью одного из разведчиков, который часто ходил к границам и приносил новости. Тая — дочерью мастерицы, которая плела лучшие сети в клане.

И Конто — семи лет, смешливый мальчишка с вечно растрёпанными косами и привычкой всё комментировать вполголоса, что делало его одновременно самым забавным и самым опасным соседом на любом серьёзном мероприятии. Он сидел на корне, свесив ноги, и разглядывал светящиеся прямоугольники с выражением человека, который сейчас либо что-нибудь сломает, либо что-нибудь гениальное скажет — и никогда не угадаешь заранее.

Взрослых было двое. Нгуро — который накануне сказал, что не придёт, потому что ему «незачем», но который тем не менее сидел в стороне, на своём любимом месте у восточного края площадки, и смотрел на происходящее с видом, не имеющим ничего общего с праздным любопытством. Он сказал, что «просто сидит и греется на солнце», но Нейтири заметила, что солнце в этот час как раз ушло за крону, и место, где сидел Нгуро, было в густой тени. Она ничего не сказала. Просто заметила.

И молодой воин Теар — высокий, серьёзный, из тех людей, которые улыбаются раз в год и считают это достаточным. Эйтукан приставил его «на всякий случай» — формально для охраны школы, но на самом деле, как подозревала Нейтири, чтобы присматривать за аватаром и докладывать о её поведении. Теар стоял у входа на площадку, держа копьё расслабленно, но не выпуская его из рук. Его взгляд методично обшаривал пространство, задерживаясь на каждом шорохе в лесу.

Они ждали.

Нейтири рассматривала площадку и предметы на ней с тем интенсивным, почти хищным вниманием, которое у неё бывало всегда, когда она встречала что-то принципиально новое. Один из светящихся прямоугольников привлёк её особенно — он лежал отдельно от других, и на его поверхности что-то двигалось. Изображение. Маленькие фигурки, которые шевелились и что-то делали.

Она подошла ближе, присела на корточки и уставилась.

— Не трогай, — сказал Конто, который немедленно оказался рядом. Он всегда оказывался рядом, когда происходило что-то интересное.

— Я не трогаю, — сказала Нейтири, не отрывая глаз от изображения. — Я смотрю. Это разные вещи.

— Там движется.

— Вижу. — На поверхности прямоугольника маленькие фигурки — люди-со-звёзд, не синие, а розоватые, короткие, с маленькими круглыми ушами — что-то делали. Шли куда-то. Разговаривали — их рты открывались и закрывались, но звука не было. — Что это?

— Не знаю, — сказал Конто, тоже приседая. — Запись, наверное. Как узор Эйвы, только на плоском. И не светится так красиво.

— Узор Эйвы не на плоском, — машинально поправила Нейтири.

— Я сказал «как».

— «Как» — это не «точно так же». Это очень разные вещи.

— Ты придираешься к словам.

— Слова важны. — Нейтири наконец оторвалась от изображения и посмотрела на Конто. — Нгуро говорит: правильное слово — это разница между «охота» и «случайное убийство». Между «гость» и «захватчик». Между «учёный» и «шпион».

— Нгуро говорит много чего, — пробормотал Конто.

— И обычно прав.

— Обычно, — согласился Конто без особого энтузиазма. — Но это не делает его разговоры менее длинными.

— Длинные разговоры — не плохо. Плохо — когда короткие и неправильные.

Конто вздохнул с видом человека, который проиграл спор, но ещё не готов это признать.

— Ладно, — сказал он. — Слова важны. Но это, — он кивнул на прямоугольник, — всё равно непонятно. Почему они без масок? Там, внутри? И почему такие маленькие?

— Это, наверное, их настоящие тела, — сказала Нейтири. — Люди со звёзд. Они такие — маленькие, с розовой кожей. А наши тела — синие и большие — они сделали себе, чтобы ходить по Пандоре и не задыхаться.

— Как аватар?

— Да. Аватар — это как... одежда. Только живая.

Конто обдумал это.

— Странная одежда, — заключил он. — С хвостом.

— У нас тоже есть хвосты.

— Но мы родились с ними. А они — сделали.

— Нгуро говорит, — начала Нейтири, но Конто перебил:

— Если ты сейчас снова скажешь «Нгуро говорит», я пойду и сяду на другой камень.

Нейтири закрыла рот. Подумала.

— Это не аргумент, — сказала она.

— Это самозащита.

--

Аватар появился со стороны леса.

Нейтири почувствовала её раньше, чем увидела. Не через Эйву — нет, связь с Эйвой не работала как постоянный радар, оповещающий о приближении живых существ. Она работала иначе — глубже, медленнее, и требовала сосредоточения. Но Нейтири услышала шаги. Она всегда хорошо слышала шаги — это было частью её дара, того самого, о котором говорила Мо'ат: она различала походку людей, которых знала, могла определить, кто идёт, по ритму шагов, по распределению веса, по тому, как нога касается земли.

Шаги аватара были другими. Не как у На'ви. Они были шире, тяжелее — не неуклюже, нет, в них была своя плавность, своя координация. Но вес распределялся иначе. Как будто человек внутри этого тела ещё не до конца привык к его пропорциям — или привык, но тело всё равно ощущалось чужим. Как человек, который долго носил одну одежду, а теперь надел другую, похожую, но сшитую чуть иначе: движения правильные, но в них есть микроскопическая задержка, поправка, которой не было бы в своём теле.

Потом Грейс вышла из-за корня — и Нейтири замерла.

Синяя. Высокая — чуть ниже среднего взрослого На'ви, но всё равно гораздо выше, чем те люди-со-звёзд. Хвост — есть, двигается, живой, настоящий. Уши — большие, подвижные, как у На'ви, чуть дёрнулись, улавливая звуки. Полосы на коже — тёмно-синие, идущие по скулам, по плечам, по бокам — были почти правильными, почти как у любого Оматикайя. Биолюминесцентные точки на лбу и на носу — есть, светятся.

Но что-то было не так.

Нейтири не могла сразу понять, что именно. Она смотрела, прищурившись, и пыталась ухватить это ощущение неправильности, которое било в глаза, но не давало себя назвать. Пропорции лица? Нет, пропорции были верными — расстояние между глазами, форма скул, линия подбородка. Всё это было почти как у На'ви. Почти. Но совокупность — общее впечатление — было как если бы художник, никогда не видевший На'ви живьём, попытался нарисовать её по подробному описанию. Все детали на месте. Все линии правильные. А лицо — чужое.

Глаза.

Вот что. Глаза были большими, янтарно-жёлтыми, с вертикальным зрачком — как у На'ви. Но в них было что-то, чего Нейтири не видела у своих. Что-то слишком подвижное. Слишком много всего одновременно. Интерес — острый, цепкий, профессиональный. Настороженность — она была здесь, среди чужих существ, и знала это. Усталость — глубокая, застарелая, как у человека, который слишком много работает и слишком мало спит. Решимость — упрямая, почти воинственная. И всё это — одновременно, всё на поверхности, ничего не спрятано.

На'ви умели прятать. Не потому что были лживыми — наоборот, честность была одной из главных ценностей клана. Но они понимали, что не всё внутреннее нужно показывать всему внешнему. Есть мысли, которые — только для себя. Есть чувства, которые — только для близких. Есть усталость, которую не обязательно демонстрировать незнакомцам. Умение держать лицо было частью взросления.

Эта женщина — судя по всему, этого не умела. Или не хотела. Или её культура не считала это нужным. Всё, что она чувствовала, было написано на её лице и в её глазах, как на открытой книге — для любого, кто умел читать. Нейтири умела. И это было странно: с одной стороны, такая открытость обезоруживала. С другой — настораживала. Слишком легко читать человека, чтобы ему полностью доверять.

В правой руке она несла несколько плоских прямоугольников — таких же, как те, что лежали на каменном столе, только других размеров. В левой — что-то, что она держала у рта, зажав между указательным и средним пальцами. Это была тонкая белая трубочка, из которой поднимался синеватый, тонкий, резко пахнущий дым. Не такой дым, как от костра — не тёплый, не древесный, не пахнущий домом. Чужой дым. Запах был острым, химическим, немного едким. Нейтири потом узнает, что люди со звёзд называют это «сигарета», и что Грейс курит почти постоянно — это её привычка, её способ думать, её способ заполнять паузы. Но пока что она просто смотрела на эту трубку с дымом и пыталась понять её функцию.

Женщина-аватар подошла к площадке — не быстро, не медленно, деловым шагом человека, который знает, куда идёт, и не хочет терять время. Она остановилась у каменного стола, положила свои прямоугольники рядом с теми, что уже лежали, и обвела взглядом детей.

По очереди. Быстро. Оценивающе.

Акту — задержала взгляд на долю секунды, отметила. Конто — чуть улыбнулась, увидев его растрёпанные косы. Лируэ и Тая — скользнула, как по фону. Сильванин — задержалась, что-то в её спокойной позе привлекло внимание. Нейтири — взгляд упёрся в неё и замер.

На мгновение. На одно короткое мгновение Грейс и Нейтири смотрели друг на друга — большие янтарные глаза женщины-учёного и такие же янтарные, но по-другому горящие глаза девочки-На'ви. Нейтири не отвела взгляд. Она смотрела прямо — не вызывающе, но и не робко. Так, как смотрят на нового зверя в лесу: «Я тебя вижу. Ты меня видишь. Что дальше?»

Грейс моргнула — и перевела взгляд на всю группу. Мгновение прошло. Но что-то в нём осталось: взаимное узнавание. Два существа, которые оба умели смотреть, заметили друг друга.

А потом Грейс заговорила. Не на языке Оматикайя.

Звуки были странными — резкими, быстрыми, с другим ритмом, чем привычные слова. Много согласных, которые сталкивались друг с другом, как камни в ручье. Мало пауз. Мало протяжённости — той самой, которая в языке На'ви делала речь похожей на песню. Здесь была не песня — здесь был... стук. Чёткий, ритмичный, быстрый стук слов, которые вылетали одно за другим, не давая передышки.

Нейтири слушала с тем особым ощущением, с которым слушают очень сложный шум, пытаясь найти в нём структуру. Она знала, что структура есть. Она это чувствовала — так же, как чувствовала структуру леса, даже когда не могла назвать её по имени. В этом потоке звуков были свои закономерности: некоторые звуки повторялись чаще других, некоторые шли в определённом порядке, некоторые были явно важнее. Она просто пока не могла их выделить.

Грейс заметила непонимание на лицах детей. Она остановилась. Чуть нахмурилась — не раздражённо, а скорее с досадой на себя. Потом попробовала снова. Медленнее. Гораздо медленнее, почти по слогам, и теперь с жестом: она приложила руку к груди и произнесла:

— I...

Потом повторила жест и добавила что-то ещё — короткую фразу, из которой Нейтири выхватила два звука. Два слога. «Oe» — но без протяжности. Короче. Отрывистее.

— Она говорит «я», — прошептала Нейтири, не поворачивая головы к Конто, который сидел рядом.

— Что? — Конто непонимающе уставился на неё.

— Этот звук. «I». Она говорит «я» на своём языке. — Нейтири кивнула на Грейс, которая тем временем снова повторила жест, на этот раз смотря прямо на детей и ожидая реакции. — И показывает на себя. Это как когда мы говорим «oe» и показываем на себя. Только у них по-другому.

— Ты понимаешь их язык? — недоверчиво спросил Конто.

— Нет. — Нейтири покачала головой. — Но я слышу, что этот звук — «я». По тому, как она его говорит. И по жесту. Это логично.

— Логично? — Конто поднял бровь. — Ты слышишь чужой язык первый раз в жизни — и уже находишь логику?

— А ты нет?

— Я слышу шум.

— Это не шум. Это слова. Просто быстрые.

Конто посмотрел на Грейс, которая тем временем взяла со стола один из светящихся прямоугольников и нажала на него, заставляя поверхность ожить. Потом снова на Нейтири.

— Это разные вещи, — сказал он наконец, повторяя их недавний спор.

— Да, — согласилась Нейтири рассеянно, уже полностью поглощённая происходящим. — Но это начало.

--

Грейс тем временем что-то нажала на своём прямоугольнике — и его поверхность засветилась ярче, и на ней появилось изображение. Растение. Большой лист, синевато-зелёный, с характерными прожилками. Нейтири сразу узнала его: это был утрал, молодое деревце, которое росло повсюду в нижнем ярусе и которое Мо'ат использовала для отвара от кашля.

Грейс показала на изображение, потом — на детей, и что-то сказала. Сначала — на своём языке, быстро. Потом — медленнее, и Нейтири услышала знакомые звуки, только сильно искажённые:

— У...тал...

Она хотела сказать «утрал». Но у неё не получилось. Звук «р» — долгий, вибрирующий, который в языке На'ви был естественным, как дыхание, — у неё вышел смазанным, почти отсутствующим. Получилось «утал». Без «р».

Нейтири почти физически поморщилась. Это было как когда кто-то берёт ноту мимо — не просто неправильно, а чуть-чуть, на полтона, и от этого ещё хуже.

— Она говорит «утал», — прошептала Лируэ рядом. — Без «р».

— Я слышу, — отозвался Конто. — Может, у них нет такого звука?

— Утрал, — поправила Нейтири автоматически, не задумываясь. — С «р». Длинным. Она не умеет «р» длинным. У неё язык не так работает.

— Откуда ты знаешь, как у неё язык работает?

— По звуку. — Нейтири наконец оторвалась от Грейс и посмотрела на Конто. — Когда говоришь «р», язык должен вибрировать. У неё не вибрирует. Может быть, в их языке нет таких звуков. Как у некоторых птиц нет низких нот. Просто не предусмотрено.

— Ты сравниваешь человека с птицей?

— Я сравниваю звуки со звуками.

Грейс тем временем заметила, что дети переговариваются. Она остановилась. Посмотрела на них. Нейтири приготовилась к тому, что она рассердится — взрослые часто сердились, когда дети переговаривались на уроках. Но Грейс не рассердилась. Она сделала паузу — и улыбнулась.

Это была интересная улыбка. Не вежливая и не натянутая, а настоящая — мышцы лица двигались правильно, без фальши, и глаза участвовали в улыбке так же, как губы. Нейтири это отметила сразу. Фальшивая улыбка — она уже знала — включает только рот. Настоящая — всё лицо, особенно глаза.

Грейс сказала что-то — снова на своём языке. Но на этот раз — с интонацией вопроса. Вопрос был понятен без перевода: она поднимала бровь, смотрела на них по очереди и ждала.

Сильванин рядом тихо сказала:

— Она спрашивает имена, я думаю.

— Откуда ты знаешь? — прошептала Нейтири.

— Интонация. — Сильванин чуть кивнула. — Слышишь? В конце тон идёт вверх. И она смотрит поочерёдно. Ждёт ответа.

Сильванин, не колеблясь, встала. Она всегда вставала прямо — с тем особым, врождённым достоинством, которое было у неё с раннего детства и которое заставляло даже взрослых иногда чувствовать себя неловко в её присутствии.

— Сильванин, — сказала она чётко и ясно. И, помня урок Грейс, приложила руку к груди.

Грейс кивнула — быстро, энергично, с той радостью человека, у которого наконец получается наладить контакт.

— Сильванин, — повторила она. Произношение было почти правильным — «Сил-ва-нин», с лёгким акцентом на первом слоге, но узнаваемо. — Сильванин.

Она просияла — и тут же что-то быстро сказала, указывая на себя. Потом, вспомнив, что её не понимают, замедлилась и произнесла по слогам:

— Гр-эйс О-гус-тин.

Нейтири прислушалась к звукам. «Гр-эйс». Это имя начиналось с того самого звука, который у неё не получался в слове «утрал» — «р». Но здесь, в собственном имени, он прозвучал легче, как будто она привыкла к нему. «Огустин» было длиннее, с несколькими звуками, которых в языке На'ви не было.

— Грейс, — сказала Нейтири вслух, пробуя имя на вкус. Оно было коротким — всего один слог. В языке На'ви имена обычно были длиннее. Но звучало... ладно. Имя как имя.

Грейс повернулась к ней. Их взгляды встретились.

— Грейс, — повторила Нейтири, глядя на неё прямо.

Что-то в лице женщины изменилось. Трудно описать, что именно. Может быть, она чуть наклонила голову — на самую малость, как наклоняют голову, когда слышат что-то неожиданное. Может быть, её глаза на секунду стали менее устало-стремительными и стали просто — внимательными. Тёплыми.

— Yes, — сказала она тихо. — Grace. — И показала на Нейтири, подняв бровь в немом вопросе.

— Нейтири, — сказала Нейтири. Она не встала. Она просто сидела и смотрела.

— Нейтири, — повторила Грейс. И снова почти правильно — с небольшой заминкой на «йт», которое в её устах прозвучало как-то слишком резко, но в целом узнаваемо. — Не-и-тири.

— Не «Не-и-тири», — поправила Нейтири. — «Ней-тири». Здесь вместе. — Она показала пальцем в воздухе, как будто рисуя звуки. — Как стрела летит. Один звук — быстро. Без остановки.

Грейс моргнула. Она смотрела на девочку перед собой — семилетнюю, с косами, которые уже начинали растрёпываться, с прямым, немигающим взглядом, — и, кажется, что-то для себя решала. Потом она медленно, старательно произнесла:

— Нейтири.

— Да, — сказала Нейтири. — Теперь правильно.

Конто за её спиной сдавленно хихикнул. Это было тихое «пф-ф-ф», которое он издавал всегда, когда ситуация казалась ему смешной, но он не хотел смеяться в голос. Нейтири не обернулась.

Нгуро, сидящий в стороне на своём корне, наблюдал за всей этой сценой. Его лицо оставалось нейтральным — он вообще редко показывал эмоции на людях. Но в его глазах, в самой глубине, где жили мысли, которые он не высказывал вслух, было что-то, что бывает у людей, видящих подтверждение давно сложившегося мнения. Он смотрел на Нейтири — как она поправляет произношение взрослого человека, как она не боится, как она уже начинает учить, сама того не осознавая, — и чуть заметно кивал своим мыслям.

Часть третья: Язык как охота

Первые несколько уроков были похожи на то, что Нейтири про себя называла «танцем незнания». Красивое словосочетание, которое она никому не говорила, но которое точно описывало происходящее.

Обе стороны не понимали друг друга. Грейс говорила на английском — языке, который Нейтири тогда ещё не знала по имени, — и на плохом, ломаном языке Оматикайя, смешивая их в причудливую кашу. Дети отвечали на языке Оматикайя и иногда — когда хотели проверить что-то конкретное или просто поразвлечься — повторяли звуки, которые слышали от Грейс, коверкая их так же, как она коверкала их язык. Понимания было мало. Зато было много жестов: указывание пальцами на предметы, рисование в воздухе, мимика, которая у Грейс была преувеличенно-выразительной, ещё одна странность людей со звёзд — они двигали лицом гораздо больше, чем На'ви, как будто боялись, что их не поймут без этого. Зато было много смеха — потому что ситуации, когда взрослый человек пытается назвать дерево и произносит вместо этого что-то неприличное, смешны на любом языке.

Нейтири смотрела. Слушала. И запоминала.

На третьем уроке Грейс принесла засушенное растение — один из видов папоротника нижнего яруса, который На'ви называли *па'ли нетейк*, «лесной папоротник». Он был аккуратно разложен на плоском листе, прикреплён тонкими нитями, и каждая его часть была подписана — на английском, мелкими, ровными символами, которые Нейтири ещё не умела читать, но уже узнавала как «письменность».

Грейс подняла лист с папоротником, показывая его детям, и сказала:

— What is this?

Никто не ответил — потому что никто не понял вопроса. Грейс повторила — на этот раз с жестом: показала на растение, потом на детей, вопросительно подняла брови.

— Па'ли нетейк, — сказал Конто, первым сообразив, что от него хотят. — Лесной папоротник. Растёт у воды, в тени.

— Па'ли нетейк, — медленно, старательно повторила Грейс. Её язык снова запнулся на звуке «л», который у неё выходил короче и твёрже, чем нужно. — Па'ли нетейк. — Она кивнула, быстро записала что-то в своём светящемся прямоугольнике, и сказала что-то себе под нос — на английском, быстро, явно не для детей.

Нейтири поняла только интонацию: «запишу, важно, не забыть».

— Она записывает, — сказала она тихо, Конто.

— Очевидно, — отозвался Конто. — Она всегда записывает. Это её работа.

— Нет. — Нейтири покачала головой. — Ты не понимаешь. Она не просто записывает наши слова. Она изучает растение. — Она смотрела, как Грейс аккуратно трогает кончиками пальцев листья папоротника, как рассматривает срез на стебле, как наклоняется ближе, что-то высматривая. — Смотри: она трогает его так, как Тейка трогает травы. С уважением. С интересом. Она хочет знать про растение — какое оно, как устроено, почему такое. А слово ей нужно, чтобы говорить с нами о нём. Это другое.

— И что? — Конто пожал плечами. — Какая разница?

— Разница в том, зачем она здесь. — Нейтири наконец повернулась к нему. — Если бы ей были нужны только слова — она была бы как те, кто ищет камень. Берут, что нужно, и уходят. А она хочет знать растение. Это значит, что ей интересно не брать, а понимать.

Лируэ, сидевшая с другой стороны, тихо сказала:

— Ты думаешь, она настоящая?

— В смысле? — Нейтири перевела взгляд на неё.

— В смысле — не притворяется. Что ей правда интересно растение. А не... — Лируэ замялась, подбирая слова. Её отец был разведчиком, и она с детства слышала разговоры о людях со звёзд — о том, что они ищут в земле, о том, что их машины разрушают лес. — А не то, что под растением.

— Ты имеешь в виду — унобтаниум? — напрямую спросила Нейтири.

— Да, — тихо сказала Лируэ.

Нейтири снова посмотрела на Грейс. Та уже перешла к следующему образцу — на этот раз это был корень, и она держала его бережно, как младенца, и что-то говорила себе под нос, и в её глазах был тот самый огонёк, который Нейтири видела у Мо'ат, когда та находила редкую траву.

— Не знаю, — сказала она честно. — Но она смотрит на папоротник так, как Нгуро смотрит на следы. С уважением. С желанием понять. Это взгляд человека, которому правда интересно.

— А плохой человек не может смотреть так же? — спросила Лируэ. — Притвориться?

— Может. — Нейтири кивнула. — Нгуро говорит: смотреть на поведение долго. Первые три раза можно притвориться. Четвёртый — труднее. Пятый — почти невозможно. Мы смотрим на неё уже третий урок. Будем смотреть дальше.

— Долго?

— Сколько нужно.

Конто, который слушал этот диалог с нарастающим раздражением, засопел.

— Вы двое, — сказал он, понижая голос, чтобы Грейс не услышала, — разговариваете, как маленькие Нгуро. Серьёзно. Те же интонации. Те же паузы. Те же «смотреть на поведение долго». Вы что, тренировались?

— Хуже может быть? — спросила Нейтири, не оборачиваясь.

— Нет, — признал Конто. — Но всё равно. Жутковато.

--

Английский язык давался Нейтири иначе, чем остальным детям. Не легче — именно иначе. Другим способом. Как будто она подходила к нему с другой стороны, не через дверь, в которую ломились все, а через окно, которое никто не заметил.

Конто, например, учил слова как отдельные единицы — «это называется tree, запомнить», «это water, запомнить». Он был прилежным учеником, когда хотел, и его память работала хорошо. Но каждое слово было для него островом — отдельным, не связанным с другими.

Лируэ учила через повторение — много раз подряд, пока слово не оседало в памяти. Она могла целый час сидеть и бормотать себе под нос «flower, flower, flower», пока слово не начинало звучать естественно. Это был медленный, но надёжный метод.

Тая — через написание. Хотя язык Оматикайя не имел письменности в том смысле, в каком её имели люди со звёзд, Тая была очарована буквами. Английский алфавит казался ей набором магических символов, каждый из которых имел своё значение, и она тщательно заучивала их, как ритуальные знаки.

А Нейтири... Нейтири учила через структуру.

Она сидела на уроках и слушала — не отдельные слова, а поток. Она не пыталась запомнить, что значит this или what. Она пыталась понять, как этот язык работает. Где существительное, а где глагол. В каком порядке они идут. Что меняется, когда предложение становится вопросом, а не утверждением. Где интонация поднимается, а где падает — и что это значит.

Это было похоже на то, как она когда-то слушала лес. Не отдельные звуки — крик птицы, шорох листьев, треск ветки — а узор. Целое. Как все эти звуки складываются в симфонию, в которой у каждого есть своё место и своё значение. Она не запоминала ноты — она слышала музыку.

На пятом уроке она впервые попробовала эту музыку воспроизвести.

Грейс показывала новое растение — на этот раз цветок, один из видов геликориана, который рос у воды, — и назвала его по-английски: blue flower. Потом она посмотрела на детей и задала свой обычный вопрос:

— What is this?

Дети зашевелились. Конто открыл рот, чтобы сказать «это цветок» на языке Оматикайя — он всегда так делал, потому что это было проще. Но Нейтири его опередила.

— This is... — она на секунду замялась, вспоминая слово, — ...flower. Blue flower. Растёт у воды.

В классе повисла тишина. Не потому что фраза была идеальной — она не была идеальной. Акцент был сильным, порядок слов — чуть неестественным, как будто она перевела структуру своего языка на английские слова. Но это была целая фраза. С подлежащим, сказуемым и определением. Первая самостоятельная фраза на чужом языке, сказанная кем-то из детей.

— Ты сказала три слова, — произнёс Конто недоверчиво.

— Четыре, — поправила Нейтири, не сводя глаз с Грейс, которая замерла с папоротником в руке. — Ещё «this is».

— Это два слова.

— Это одна конструкция. «This is» — это как «вот». Одно целое.

— Откуда ты—

— Тихо, — оборвала его Нейтири, потому что Грейс что-то говорила, и это было важнее.

Грейс говорила быстро — явно не для того, чтобы её поняли дети, а потому что говорила сама с собой. Это была её привычка, которую Нейтири заметила ещё на втором уроке и с тех пор каталогизировала в своей внутренней картотеке: когда что-то удивляло Грейс или когда она сталкивалась с чем-то новым и неожиданным, она начинала говорить себе под нос, быстро и тихо, как будто объясняла ситуацию невидимому собеседнику. Нейтири ещё не знала слова «думать вслух», но она знала, что это не просто бормотание — это способ структурировать мысли, вынося их наружу, чтобы увидеть их яснее.

В этом потоке быстрой английской речи она разобрала только обрывки: «...remarkable... seven years... never seen... neural integration... possible?»

Потом Грейс остановилась. Посмотрела на Нейтири — прямо, оценивающе, тем взглядом, которым, наверное, смотрят на неожиданный результат эксперимента, — и сказала медленно, отчётливо, чтобы ребёнок понял:

— You learned fast.

Нейтири не знала всех слов. Но слово fast — «быстро» — она уже слышала на предыдущих уроках. Грейс часто его использовала, когда говорила о животных или о полёте икранов.

— Я учусь, — сказала она на своём языке. А потом, подумав и вспомнив слово, которое тоже уже слышала, добавила по-английски, медленно: — I... learn.

— Yes, — сказала Грейс. И что-то было в её голосе — какая-то теплота, какая-то нотка, которую Нейтири не смогла назвать сразу, но потом, много позже, назовёт: уважение. Не снисходительное уважение взрослого к ребёнку, который что-то выучил. А уважение равного — к равному. — You do.

Конто смотрел на Нейтири с выражением человека, у которого конкурент внезапно показал скорость, о которой он даже не подозревал.

— Ты тренировалась? — спросил он шёпотом, когда Грейс отвернулась к своему прямоугольнику. — Дома? По ночам? Тайком?

— Слушала, — сказала Нейтири. — Просто слушала. Всегда. Ты тоже мог бы.

— Я занимался стрельбой из лука!

— Стрелять и слушать — одно другому не мешает. — Нейтири пожала плечами. — Можно слушать и одновременно натягивать тетиву.

— Мне мешает.

— Это у тебя, — сказала Нейтири без осуждения, просто констатируя факт. — У меня — нет.

Конто задумался. Он смотрел на Нейтири, потом на Грейс, потом на свои руки, которые всё ещё помнили натяжение тетивы. Потом сказал:

— Это нечестно.

— Что нечестно?

— Что у тебя так получается, а у меня — не так.

— У тебя прицел лучше, — заметила Нейтири. — Твоя стрела летит туда, куда ты хочешь. Моя — куда хочет она. У тебя глаза лучше. У меня — уши лучше. У каждого — своё.

— Прицел важнее, — пробормотал Конто.

— На охоте — да. На переговорах — уши важнее.

Конто подумал ещё. Он всегда думал дольше, чем Нейтири, но его мысли были не хуже — просто медленнее.

— Пандора несправедлива, — заключил он наконец. — Одним даёт одно, другим — другое, и никогда не угадаешь, что тебе достанется.

— Нгуро говорит то же самое, — сказала Нейтири, чуть улыбнувшись. — Только более длинными словами.

Часть четвёртая: Грейс без синей кожи

На восьмой день Грейс опоздала.

Это было настолько необычно, что дети заметили сразу — даже Конто, который вообще редко замечал что-то, кроме своих стрел и чужих ошибок. Грейс всегда приходила первой. Всегда. Она появлялась на площадке за несколько минут до начала урока, раскладывала свои прямоугольники, проверяла образцы, что-то быстро записывала в своём приборе, зажигала свою странную трубку с дымом и ждала детей в полной готовности. Нейтири заметила это ещё на втором уроке, и в её внутренней картотеке появилась запись: «Грейс приходит раньше нужного. Это значит одно из двух: либо она не умеет правильно рассчитывать время, либо она очень хочет здесь быть. Первое маловероятно — она учёная, учёные умеют считать. Значит, второе».

Но сегодня её не было. Площадка была пуста — только камни, мох и светящиеся прямоугольники, аккуратно сложенные стопкой, Грейс оставила их здесь после прошлого урока — ещё один знак доверия: она не боялась, что их украдут или испортят. Дети сидели и ждали. Конто болтал ногами и разглядывал облака. Лируэ и Тая перешёптывались. Сильванин сидела с закрытыми глазами — не спала, а медитировала, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Акту рассказывал Теару какую-то длинную историю про охоту, которой не было. Нгуро сидел на своём обычном месте и делал вид, что дремлет.

Нейтири ждала. Она сидела на своём любимом камне, подобрав под себя ноги, и смотрела на тропу, ведущую из леса. Её хвост нервно подрагивал — верный признак того, что внутри идёт работа.

Грейс появилась через несколько минут — вышла из-за корня быстрее обычного, почти бегом, что было странно для её обычной размеренной походки. Её лицо — насколько можно было судить по лицу аватара — было напряжённым. В одной руке она держала прямоугольник, в другой — свою неизменную трубку, из которой поднимался дым, но сегодня она даже не курила, просто держала её, забыв о ней.

Нейтири посмотрела на полосы на её коже. Биолюминесцентные узоры у аватаров работали почти так же, как у На'ви — они реагировали на эмоции, меняя ритм свечения. У Грейс этот ритм был другим, чем обычно. Более частым. Более неровным. Как пульс у человека, который только что пробежал или сильно испугался.

— She's upset, — сказал Конто на ломаном английском. Он тоже заметил.

— Да, — согласилась Нейтири.

— Откуда знаешь?

— Полосы. — Нейтири показала на свои, потом на Грейс. — Видишь? Они пульсируют быстрее. И ритм неровный.

Конто прищурился, вглядываясь. Он смотрел долго, старательно, но в конце концов покачал головой:

— Не вижу разницы.

— Потому что ты смотришь на цвет, а не на ритм. Цвет одинаковый. Ритм — разный. Вот здесь, — она провела пальцем по своей скуле, — видишь, как у неё? Быстрее. У нас — медленнее.

— Ты слишком много замечаешь, — пробормотал Конто.

— Это плохо?

— Иногда утомительно, наверное. Для тебя самой.

— Нет, — сказала Нейтири, не задумываясь. — Мне наоборот — легче. Когда понимаешь, что происходит с человеком, легче с ним разговаривать. Или не разговаривать. Или просто быть рядом.

Грейс тем временем подошла к каменному столу, поставила свои вещи — немного резче, чем обычно, с тем характерным звуком, который издаёт пластик, ударяясь о камень, — и начала урок. Голос у неё был ровным, интонация — профессиональной, как всегда. Но что-то было другим. Темп. Она говорила чуть быстрее, чем обычно. Паузы между предложениями были короче. Она не улыбалась. И она ни разу не затянулась своей трубкой — просто держала её в руке, как забытый предмет.

Нейтири слушала. И язык — и человека за языком. Она уже привыкла это делать: слушать одновременно два потока информации. То, что говорится, и то, что не говорится, но видно. Слова — и то, что под словами.

В середине урока — когда Грейс показывала новое растение, тот самый вид геликориана, который рос только в сезон дождей и к сухому времени года сворачивался в плотный шар, похожий на сжатый кулак, — она запнулась. Это было растение, которое Нейтири знала хорошо: Мо'ат использовала его в составах от боли в суставах, и Нейтири сто раз видела, как мать аккуратно разворачивает сухие лепестки и растирает их в порошок.

— This plant, — сказала Грейс, показывая образец, — closes when...

Она запнулась. Искала слово. Её пальцы чуть сжались вокруг стебля.

— ...сухо, — сказала Нейтири на языке Оматикайя, приходя на помощь. — Когда нет воды. Когда сухо.

— When dry, — сказала Грейс с облегчением. Потом, с некоторым усилием, на языке Оматикайя: — Когда сухо. Да?

— Да. Оно закрывается, чтобы сохранить воду внутри. Чтобы не высохнуть совсем.

— How does it... — Грейс снова запнулась. Она явно хотела спросить что-то более сложное, чем позволял её запас слов. Её рука сама по себе сделала жест — сжалась в кулак, показывая, как закрывается цветок. — How does it know when to close?

— Как оно знает, когда закрываться? — перевела Нейтири её вопрос.

— Yes. How does it know.

Нейтири задумалась. Это был интересный вопрос — один из тех, которые она сама задавала матери, когда была поменьше. Она помнила, как Мо'ат объясняла: не «знает» в смысле «думает», а «чувствует». Через корни. Через сеть.

— Оно не «знает», — сказала она медленно, подбирая слова на обоих языках одновременно. Это было трудно: часть фразы шла на Оматикайя, часть — на английском, и она сама не всегда понимала, где какой язык. — Оно чувствует. Через корни. Вода в земле — когда её много, цветок открыт. Когда воды становится меньше, корни чувствуют это — и посылают сигнал. Цветок закрывается. Это как... как ты чувствуешь, что холодно, и надеваешь накидку. Только у растения это занимает больше времени.

— Through the network, — сказала Грейс тихо. Не детям — себе. Она смотрела на растение так, будто видела его впервые. — The neural network. Эйва.

— Да, — сказала Нейтири. — Эйва.

Наступила короткая тишина. Это был первый раз, когда они сказали это слово вместе — и обе имели в виду одно и то же. Только с разных сторон. Грейс — с научной, где Эйва была нейронной сетью, биоэлектрическим феноменом, предметом изучения, чем-то, что можно измерить, записать и проанализировать. Нейтири — с той стороны, где Эйва была живой сущностью, дышащей под ногами, помнящей всех предков, связывающей всё живое в одно целое.

Может быть, это было одно и то же, сказанное разными словами. Может быть — нет. Но сейчас, в это мгновение, это было не важно. Важно было то, что обе смотрели на одно и то же растение и видели в нём чудо.

--

После урока, когда остальные дети разошлись — Конто убежал тренироваться в стрельбе, Лируэ и Тая ушли помогать по хозяйству, Акту умчался куда-то со своими бесконечными новостями, — Нейтири, как обычно, задержалась. Это уже вошло в привычку: пока Грейс собирала свои образцы и укладывала прямоугольники в сумку, Нейтири сидела рядом на камне и смотрела. Иногда помогала — подать образец, подержать лист с записями. Иногда просто молчала. Иногда — как сегодня — задавала вопросы.

Грейс складывала свои вещи методично, в одном и том же порядке: сначала большой прямоугольник, потом средний, потом маленький. Нейтири заметила этот порядок ещё на втором уроке. Он никогда не менялся. Это была система — признак человека, который любит, когда вещи лежат на своих местах. Информация для внутренней картотеки.

— Greyss, — сказала Нейтири.

Женщина-аватар подняла голову. Она выглядела уставшей — не физически, их аватар не уставал так, как устают люди, а как-то иначе. Глубже.

— Нейтири.

— Плохой день? — Нейтири попыталась сказать это по-английски, потому что фраза была короткой и слова она уже знала. — Bad... day?

Грейс смотрела на неё секунду. Потом её плечи чуть опустились — на самую малость, едва заметно.

— Yes, — сказала она. — Bad day.

— Почему? — Нейтири спросила это на своём языке, но потом, подумав, попыталась перевести: — Why?

— Complicated. — Грейс покачала головой. Она явно искала слова — и на своём языке, и на языке Оматикайя, — и не находила. — Трудно объяснить. Слишком много слов, которых ты ещё не знаешь.

— Люди со звёзд? — предположила Нейтири. — Проблемы с людьми со звёзд?

Грейс посмотрела на неё. Долго. С тем выражением, которое Нейтири не могла до конца прочитать, но которое имело привкус: «ты снова угадала».

— Yes, — сказала Грейс. — People from... — она запнулась, подбирая слово на Оматикайя, — ...люди, с которыми я работаю. Не все. Некоторые.

— Они плохие?

— Not all. — Грейс усмехнулась — коротко, устало, невесело. — Some.

— Как у нас, — сказала Нейтири, кивая с пониманием, которое было старше её лет. — Не все плохие. Но некоторые.

Грейс посмотрела на неё. На этот раз — иначе. Не как учительница на ученика. Как человек на другого человека.

— Yes, — сказала она тихо. — Exactly like that.

— Нгуро говорит, — сказала Нейтири, и уголки её губ чуть дрогнули, — что плохие люди одинаковы везде. Их легко узнать. Они всегда делают одно и то же: берут, не спрашивая, и ломают, не думая. А хорошие — разные. Их труднее узнать, потому что у каждого хорошего человека — своё хорошее. И чтобы его увидеть, нужно время.

Грейс думала над этим. Она отложила прямоугольник, который держала в руках, и полностью повернулась к Нейтири.

— Your Нгуро, — сказала она. — Тот старый На'ви, который сидит на корне и смотрит? Он — умный?

— Да. — Нейтири кивнула. — Очень. Но он делает вид, что нет. Это умнее, чем делать вид, что умный, когда на самом деле не умный.

Грейс засмеялась. Это был неожиданный смех — короткий, удивлённый, но настоящий. Её плечи наконец расслабились, и она покачала головой, всё ещё улыбаясь.

— Это правда, — сказала она. — Очень большая правда. Я знаю таких людей.

— У вас тоже есть такие? Которые делают вид, что умные?

— О да. — Грейс снова усмехнулась, но на этот раз в усмешке было меньше горечи. — Много.

Нейтири помолчала, наблюдая за ней. Потом спросила:

— Завтра будет лучше? — Она сознательно использовала простые английские слова, которые знала: — Tomorrow... better?

Грейс посмотрела на неё. В её глазах всё ещё была усталость — но к ней примешивалось что-то ещё. Может быть, удивление. Может быть, благодарность.

— I don't know, — сказала она честно. — Maybe.

— «Maybe» — это «может быть»?

— Yes. Может быть.

— Хорошо. — Нейтири кивнула, как будто это всё решало. — «Может быть» — лучше, чем «нет». С «может быть» можно работать.

Она встала, отряхнула мох с коленей и пошла к выходу с площадки. У самого края она остановилась и обернулась.

— Greyss.

— Hm?

— Тот человек, о котором ты говорила. Который плохой. Он опасен? Для нас?

Грейс долго молчала. Так долго, что Нейтири уже подумала, что она не ответит. Но она ответила:

— Not yet. Пока нет. Но... — она подбирала слова, и было видно, как трудно они ей даются. — Я не всегда знаю, что они решают. Я учёный. Они — не всегда слушают учёных.

— Но ты можешь узнать?

— I can try. Могу попробовать.

— Хорошо. — Нейтири снова кивнула. — Если узнаешь что-то важное — ты скажешь нам?

И снова — долгая пауза. Но на этот раз — другая. Не потому что Грейс не знала ответ. А потому что она знала ответ и решала, можно ли его сказать вслух.

— I will try, — сказала она наконец.

— «Try» — это «попробую»?

— Yes.

— «Попробую» — это не «да».

— No, — согласилась Грейс. — It's not.

— Но лучше, чем «нет».

— Yes. — Она встретилась взглядом с Нейтири. — Much better than no.

— Ладно. — Нейтири приняла это. Она развернулась и пошла, но на полпути снова остановилась. — Завтра будет лучше, Грейс. Даже если не будет. Ты всегда можешь прийти сюда. Здесь плохие дни не такие плохие.

И ушла.

Грейс смотрела ей вслед ещё некоторое время. Потом взяла свой прямоугольник — тот, в который записывала наблюдения, — и быстро, не задумываясь, напечатала несколько строк. Потом ещё раз. Потом остановилась и просто сидела, глядя на лес, с выражением человека, который пришёл в чужое место и обнаружил там что-то, чего не ожидал найти.

Часть пятая: Слова как оружие и слова как дверь

Через месяц Нейтири говорила по-английски.

Не хорошо — «хорошо» будет позже, много позже, когда слова перестанут быть отдельными предметами, которые нужно доставать из памяти и расставлять в правильном порядке, и станут воздухом — естественным, невидимым, не требующим усилий. Но она говорила. Достаточно, чтобы разговор был разговором, а не обменом сигналами. Достаточно, чтобы спрашивать и понимать ответы. Достаточно, чтобы шутить — а шутить на чужом языке, как она быстро поняла, было в десять раз труднее, чем говорить серьёзно.

Акцент остался. Это было неизбежно, как смена времён года. Некоторые звуки английского языка просто не имели аналогов в языке Оматикайя, и произнести их «правильно» требовало такой перестройки речевого аппарата, на которую ушли бы годы. Нейтири произносила английские слова так, как они звучали для ушей, привыкших к другому языку: гласные — чуть более открытые, согласные — чуть более мягкие, интонация — с той особой певучестью, которая была свойственна языку На'ви и которая в английском звучала как лёгкий, почти музыкальный акцент.

Грейс несколько раз пыталась её поправить. Не с раздражением — с научным интересом. Как лингвист, изучающий новый диалект.

— You say «water» like «woter», — заметила она однажды, когда они остались вдвоём после урока.

— Есть разница? — спросила Нейтири, поднимая бровь.

— Small. Маленькая.

— Смысл одинаковый? Ты понимаешь, что я говорю?

— Yes.

— Тогда нет разницы. — Нейтири пожала плечами. — Если слово понятно — оно работает. Если работает — оно правильное. Это логика охоты. Стрела, которая попадает в цель, — правильная стрела. Форма перьев на ней не важна. Важен результат.

Грейс открыла рот. Закрыла. Она явно хотела возразить — её научный ум протестовал против такой вольности в обращении с языком. Но возразить было нечего.

— This is, — сказала она наконец, — a surprisingly valid point. Это на удивление верное замечание.

— «Surprisingly» — «удивительно»? — уточнила Нейтири.

— Yes.

— Почему удивительно? Ты ожидаешь от детей плохих замечаний? Или от На'ви?

Грейс снова открыла рот — и снова закрыла. В её глазах мелькнуло что-то похожее на смущение — эмоция, которую Нейтири редко видела у взрослых и ещё реже у людей со звёзд.

— Neither, — сказала она наконец. — I think I just need to stop being surprised when children make good arguments. — Она взяла свой прямоугольник и что-то быстро записала, бормоча себе под нос: — Note to self: stop being surprised when seven-year-olds out-logic you.

— Ты пишешь себе заметки? — спросила Нейтири с любопытством.

— Yes. Чтобы не забыть.

— Нгуро тоже так делает. Только он говорит вслух, а не пишет. Говорит, что если сказать мысль вслух, она становится настоящей. А если держать внутри — она как рыба в мутной воде: плавает, но не видно.

— Does it work? For him?

— Иногда. Чаще он забывает, что хотел запомнить, и говорит что-нибудь другое.

Грейс засмеялась — тем самым коротким, удивлённым смехом, который Нейтири уже начинала узнавать.

— I like your Нгуро, — сказала она. — Though I've never actually spoken to him. He just sits there and watches.

— Он тоже тебя смотрит, — сказала Нейтири. — Каждый день. Он говорит, что просто греется, но я знаю: он смотрит. Оценивает.

— And?

— Пока не решил. — Нейтири чуть улыбнулась. — Это хороший знак. Плохих людей он видит сразу. Хороших — дольше.

— How do you know?

— Потому что он так говорит. А Нгуро редко ошибается в людях.

--

В один из дней — примерно через полтора месяца после начала занятий — случилось то, что Нейтири потом долго вспоминала как «первый настоящий разговор». Не урок, не обмен учебными фразами, а именно разговор — долгий, неторопливый, на границе двух языков.

Они были вдвоём. Остальные дети ушли сразу после урока — Конто убежал помогать отцу с силками, Лируэ и Таю позвала Тейка для какого-то поручения, Акту умчался по своим делам. Сильванин ушла с Мо'ат — та хотела показать ей новое место с редкими лечебными травами. Нгуро, который к тому времени уже перестал притворяться, что приходит «просто погреться», и сидел открыто на своём корне, иногда даже задавая вопросы, — тоже ушёл, сказав, что у него «дела в лесу», Нейтири подозревала, что «дела» означают «поспать в тени, пока никто не видит».

На площадке остались только они: Грейс, которая разбирала свои образцы, и Нейтири, которая сидела рядом на камне и смотрела на её руки.

Руки у аватара были похожи на руки На'ви — только пять пальцев, не четыре, длинные, с чуть утолщёнными суставами, с биолюминесцентными точками на кончиках. Но двигались они чуть иначе. Точнее. Более мелкими, более выверенными движениями. Грейс работала с образцами так, как работают с очень ценными вещами: медленно, тщательно, не делая лишних движений. Нейтири видела такую же концентрацию у Мо'ат, когда та готовила сложные лечебные составы: та же полная погружённость, то же отсутствие всего лишнего.

Солнце клонилось к закату, и свет, проходя сквозь листву, становился золотистым и густым, как мёд. Где-то вдалеке пересвистывались птицы-глашатаи, обсуждая свои птичьи дела. Запах цветущего кустарника примешивался к острому, химическому запаху трубки Грейс, создавая странное, но не неприятное сочетание.

— Greyss, — сказала Нейтири.

— Hm? — Грейс не подняла голову. Она аккуратно отделяла маленький корешок от остальной массы образца.

— Ты здесь давно? На Пандоре?

— On Pandora? — Грейс на секунду задумалась, не прекращая работы. — Few years. On and off. Приходила и уходила.

— «On and off» — это как... — Нейтири поискала аналогию. — Как сезон дождей? Приходит и уходит?

— Yes. — Грейс чуть усмехнулась. — Exactly like that. Только реже. Сначала я приезжала на несколько месяцев. Потом возвращалась... — она замялась, подбирая слово, — home. Домой. К людям со звёзд. Потом опять сюда. Теперь я планирую остаться дольше. Much longer.

— Почему?

Грейс наконец подняла голову. Она посмотрела на Нейтири — не так, как смотрят на ребёнка, который задаёт вопросы из вежливости. Так, как смотрят на того, кому собираются сказать правду.

— Because, — сказала она медленно, и Нейтири видела, как она подбирает слова, смешивая языки, — there's more to learn here than I thought. Больше, чем я думала. Я приехала изучать растения. Думала: растения — это интересно, я ботаник, я люблю растения. А потом оказалось, что здесь есть... — она сделала неопределённый жест рукой, охватывающий всё вокруг, — ...всё. Не только растения. Связи. Эйва. То, как всё соединено.

Она перешла на Оматикайя — медленно, с усилием, но её язык Оматикайя за эти полтора месяца стал заметно лучше:

— Здесь правда. Там — не всегда.

— «Там» — это у людей со звёзд? — уточнила Нейтири.

— Yes. Дома. — Грейс произнесла это слово — «home» — с какой-то особенной интонацией, которую Нейтири не смогла разгадать. Не тоска. Не радость. Что-то среднее.

— Какая правда? — спросила Нейтири. — Здесь?

Грейс задумалась. Она смотрела на свои руки, на образцы, на лес за площадкой — и было видно, что она ищет слова не для того, чтобы объяснить Нейтири, а для того, чтобы объяснить самой себе.

— Эйва, — сказала она наконец. — Она — правда. Настоящая. Живая. Не идея, не теория, не прибор, который можно измерить. Она есть. Мы... — она покачала головой, явно frustrated от недостатка слов. — Мы, люди со звёзд, много думаем, что знаем. Что мы всё поняли. Что мы умные. А потом приходим сюда — и оказывается, что мы не знаем почти ничего.

Нейтири слушала. И думала. Эта женщина — взрослая, учёная, из мира, который построил железных птиц и ящики для сознания, — говорила вещи, которые Нейтири слышала от Нгуро и от матери. О том, что умные знают, что они не знают.

— Нгуро говорит, — сказала она, — что по-настоящему умные люди — это те, кто знают, чего они не знают. И чем больше человек знает, тем больше он понимает, сколько ещё не знает. Ты, получается, очень умная.

— I'm trying, — сказала Грейс с лёгкой, усталой улыбкой. — Some days more successfully than others. В некоторые дни получается лучше, в некоторые — хуже.

— Сегодня успешно.

— Спроси меня завтра. — Грейс взяла свою трубку, которая лежала рядом на камне, и наконец затянулась. Дым поднялся в воздух синеватой струйкой. — Ask me again tomorrow.

— «Ask me again» — «спроси снова»?

— Yes. Спроси снова завтра.

— Хорошо. — Нейтири кивнула и тут же, не давая себе передумать, спросила: — А что ты изучаешь сейчас? Вот это, — она показала на образец в руках Грейс, — что это?

Грейс посмотрела на образец — маленький кусочек корня, сине-зелёный, с характерными биолюминесцентными прожилками.

— This plant, — сказала она, — растёт только возле neural network. Только там, где Эйва... dense.

— Плотная? — перевела Нейтири.

— Yes. Dense — плотная, много. — Грейс сделала жест, сводя ладони вместе. — Там, где много connections. Где много деревьев talking. Разговаривающих.

— Они разговаривают везде, — сказала Нейтири. — Не только где плотно. Просто где плотно — там громче.

— Yes, but... — Грейс потёрла лоб. — Here is more. Больше разговоров. Больше информации. Как... как тихий лес и громкий лес. Разница есть.

— Ты слышишь разницу?

— Instruments do. — Грейс кивнула на свой прибор, который лежал на камне. — Я могу её измерить. Приборы показывают электрическую активность. Пики. Волны. Я вижу их на экране.

— А я слышу, — сказала Нейтири просто.

Грейс замерла. Её рука с трубкой остановилась на полпути ко рту.

— What do you mean?

— Слышу. — Нейтири прикоснулась к своему уху. — Не ушами. — Потом — к груди, к тому месту, где, по ощущениям, жило её восприятие Эйвы. — Вот здесь. Когда я иду по лесу и прихожу в место, где Эйва плотная, — я это чувствую. Как будто воздуха больше. Как будто вода гуще. Как будто кто-то тихо-тихо поёт, и песня становится громче.

Грейс смотрела на неё с тем выражением, которое Нейтири к этому времени уже хорошо знала и которое она про себя называла «научный интерес плюс личное потрясение»: глаза чуть расширены, брови чуть приподняты, дыхание замедляется.

— Can you... — она подбирала слова. — Ты можешь показать мне? Место, где... больше? Где плотнее?

Нейтири подумала. Это был не простой вопрос. Места силы — так их называли На'ви — были не просто точками на карте. Они были священны. Не в смысле «туда нельзя ходить», а в смысле «туда ходят с уважением». Привести туда чужака — даже учёного, даже с хорошими намерениями — это было решение, которое она не могла принять одна.

— Завтра, — сказала она наконец. — Если мама разрешит.

— Your mother — Мо'ат? — уточнила Грейс.

— Да.

— She's the tsahik, — сказала Грейс. Не спросила — констатировала. — The spiritual leader.

— Да. Тсахик. Она слышит Эйву лучше всех. Лучше меня. — Нейтири помолчала. — Пока.

Грейс уставилась на неё.

— «Пока»? — повторила она.

Нейтири не стала отводить взгляд. Она сказала это сознательно — не чтобы похвастаться, а потому что это была правда. Она чувствовала, что её связь с Эйвой растёт с каждым месяцем. Мать говорила, что это продолжится. Что когда-нибудь она, возможно, будет слышать Эйву так же ясно, как слышит сейчас человеческую речь. Или даже яснее.

— Мама говорит, — сказала она, — что у меня хороший слух. К Эйве. Что с возрастом он станет ещё лучше. Что я... могу стать очень сильной. Если буду учиться.

— And you want that? И ты хочешь этого?

— Да. Я хочу слышать всё. Всегда. — Нейтири посмотрела на лес за площадкой, на светящиеся нити на стволах, на медленно плывущие в воздухе семена Древа Душ. — Каждое дерево. Каждого зверя. Каждую связь. Они все говорят. Просто большинство не слушает. Или слушает, но не слышит.

Грейс долго молчала. Она смотрела на девочку перед собой — семилетнюю, босую, с растрёпанными косами и прямым взглядом, — и что-то в её лице менялось. Как будто она заново увидела то, на что смотрела уже полтора месяца.

— Нейтири, — сказала она наконец. — Можно... Can I... изучать тебя? Как я изучаю растения?

Нейтири уставилась на неё. Этого она не ожидала.

— Меня?

— The way you sense Эйва. The connection. Как ты её чувствуешь. — Грейс говорила быстро, сбивчиво, явно волнуясь. — It's... я никогда не видела такого. Ни у одного ребёнка. Я работала с На'ви до этого — не здесь, в других местах. Я видела много детей. Никто не чувствует Эйву так, как ты.

— Сильванин тоже слышит хорошо, — заметила Нейтири.

— Yes. But differently. She hears... — Грейс поискала слово, — тихо. Deep and quiet. Глубоко и тихо. А ты слышишь... — она покачала головой, не в силах подобрать аналог. — Loud and clear. Громко и ясно. Как будто Эйва не шепчет тебе, а говорит. В полный голос. Это... с научной точки зрения это очень интересно.

Нейтири думала. Ей не очень нравилась идея быть «изучаемой» — это звучало как-то... как будто она была образцом. Как тот папоротник на листе.

— Что значит «изучать»? — спросила она насторожённо. — Как образцы?

— No! — Грейс почти испугалась, что её неправильно поняли. Она даже вскинула руки в жесте отрицания. — No, no. Not like that. Не как образцы. Как... как разговоры. Talking. Asking questions. Watching how you interact with the forest. Наблюдать, как ты общаешься с лесом. Просто... задавать вопросы. И слушать ответы.

— Разговоры? — уточнила Нейтири. Её настороженность немного спала.

— Yes. Только разговоры. Nothing invasive. Ничего такого, что тебе бы не понравилось.

Нейтири наклонила голову, обдумывая это.

— Ты и сейчас задаёшь вопросы, — заметила она. — Каждый день. После уроков. Ты спрашиваешь — я отвечаю. Это и есть «изучать»?

Грейс открыла рот. Закрыла. В её глазах мелькнуло то самое выражение, которое Нейтири уже видела сегодня — когда её поймали на её же собственной логике.

— This is also, — сказала она, — a surprisingly valid point.

— Ты говоришь это второй раз за сегодня. — Нейтири чуть улыбнулась. — «Surprisingly» — это «неожиданно»?

— Yes.

— Почему неожиданно? Ты ожидаешь чего о плохого?

— No, I...

— Или от На'ви вообще?

Долгая пауза. Грейс смотрела на неё, и в её глазах что-то происходило — какая-то внутренняя борьба, которую Нейтири не могла до конца прочитать.

— Neither, — сказала она наконец. — I think I just need to... stop being surprised. Перестать удивляться. Просто принимать как факт. — Она взяла свой прямоугольник и что-то быстро записала, бормоча себе под нос: — Note to self: stop being surprised when children make better arguments than you do.

— Ты опять пишешь себе?

— Yes. Чтобы не забыть. У меня плохая память на важные вещи.

— Это странно, — заметила Нейтири. — Обычно люди забывают неважное. А важное помнят.

— Я — наоборот. Важное забываю. Неважное помню. Приходится записывать.

Нейтири обдумала это.

— Это, наверное, трудно, — сказала она. — Жить с памятью, которая работает наоборот.

— Иногда — да. — Грейс пожала плечами. — Но у меня есть прибор. Он помнит за меня.

— Как Эйва, — сказала Нейтири. — Только маленькая.

Грейс замерла. А потом — медленно, как будто пробуя мысль на вкус, — кивнула:

— Да. Как Эйва. Только маленькая. И не такая мудрая.

Часть шестая: То, что говорит Мо'ат

Вечером того же дня Нейтири рассказала матери о разговоре с Грейс. Она пришла в их камеру, когда Мо'ат, по своему обыкновению, сидела у маленького очага и перебирала травы — её вечерний ритуал, её способ успокоить мысли после долгого дня. Запах сушёных стеблей и горьковатый дымок от тлеющих углей создавали ту особую, уютную атмосферу, в которой Нейтири всегда легче всего говорилось.

Она села рядом — на свою обычную подстилку из мягкой шкуры, поджала ноги и рассказала всё. Без утайки. Про разговор о том, где Эйва плотнее. Про просьбу Грейс «изучать» её. Про то, что она ответила — «если мама разрешит».

Мо'ат слушала, не перебивая. Её руки продолжали перебирать травы — отделять стебли от листьев, откладывать годные в одну сторону, порченые — в другую. Это был её способ слушать: не глядя на говорящего, но внимая каждому слову. Нейтири знала это. Она не ждала, что мать бросит свои травы и уставится на неё. Она ждала, что мать подумает.

Когда Нейтири закончила, в камере повисла тишина — такая, в которой слышно было, как потрескивают угли и как далеко внизу, у центрального костра, кто-то поёт вечернюю песню.

— Она хочет изучать тебя, — сказала Мо'ат наконец. Это был не вопрос.

— Как растения. Но разговорами. Не как образец — просто задавать вопросы. Я специально спросила.

— Она сказала правду — что разговорами?

— Я думаю — да. — Нейтири помолчала, вспоминая выражение лица Грейс в тот момент. — У неё лицо становится такое... открытое. Когда она говорит правду. И она испугалась, когда я спросила про образцы. Настоящим испугом. Не притворным.

Мо'ат отложила пучок травы и наконец повернулась к дочери.

— Ты ей веришь?

Это был вопрос, который Нейтири ждала. Она думала о нём всю дорогу от школы до камеры.

— Я... — она запнулась, подбирая слова, — я думаю, что она сама верит в то, что говорит. Что она честна с собой. Это не всегда одно и то же, что «правда есть». Можно верить в неправду и быть честным. Но это лучше, чем знать, что лжёшь.

Мо'ат смотрела на неё долго. Очень долго. В полутьме камеры её лицо было трудно читать — тени от огня плясали на нём, делая выражение постоянно меняющимся. Но Нейтири знала этот взгляд. Так мать смотрела на неё, когда она говорила или делала что-то, что удивляло её, — а удивить Мо'ат было трудно.

— Ты думаешь, как тсахик, — сказала она наконец.

— Я думаю, как Нейтири, — ответила Нейтири.

— Это одно и то же.

— Ты так думаешь.

— Я знаю, — сказала Мо'ат. И в её голосе не было сомнения. Только спокойная, глубокая уверенность.

Нейтири помолчала. Потом спросила — вопрос, который крутился у неё в голове весь день:

— Мама, Грейс — она хорошая?

Мо'ат снова взялась за травы. Её пальцы — длинные, ловкие, привыкшие к этой работе за десятилетия — начали перебирать стебли, отделяя листья.

— Этого я ещё не знаю, — сказала она честно. — Но она не плохая. Это уже что-то.

— Нгуро говорит то же самое.

— Нгуро редко ошибается в людях, — заметила Мо'ат. — Хотя иногда ошибается в растениях. — Уголок её губ чуть дрогнул в намёке на улыбку. — Однажды он принёс мне то, что считал редким лечебным корнем. Это был ядовитый плющ.

— Он отравился? — с интересом спросила Нейтири.

— Нет. Я успела объяснить разницу. Но он потом целую неделю жаловался, что растения «притворяются».

— Как можно притворяться растением?

— Никак. Но Нгуро нашёл способ быть обиженным на растения. Это его талант.

Нейтири засмеялась — тихо, чтобы не разбудить Сильванин, которая уже спала в своём углу камеры.

— Откуда ты знала, что это ядовитое? — спросила она, отсмеявшись.

— Запах. — Мо'ат кивнула на пучок травы в своих руках. — Вот это — лечебное. Понюхай.

Нейтири наклонилась и вдохнула. Запах был сложным: глубоким, чуть горьковатым, с оттенком чего-то сладкого и чего-то земляного одновременно. Он был знакомым — она чувствовала его сотни раз в камере матери.

— А ядовитое?

— Похоже. Почти такое же. Но верхняя нота — острая. Слишком острая. Как будто кто-то добавил лишнего.

— Как в музыке, — сказала Нейтири. — Когда нота правильная, но на полтона выше? Звучит почти так же, но режет слух.

Мо'ат посмотрела на неё.

— Именно, — сказала она. — Ты хорошая ученица.

— Я просто слушаю.

— Это и значит быть хорошей ученицей. — Мо'ат вернула пучок на место. — Завтра я принесу оба вида. Будешь учиться различать.

— В школе?

— Нет. Это — со мной. Школа Грейс — для другого.

Нейтири кивнула. Потом, помолчав, спросила:

— Мама, когда Грейс спросила, могу ли я показать ей место, где Эйва плотная — я сказала, что только если ты разрешишь. Ты разрешишь?

Мо'ат думала. На этот раз — дольше. Нейтири видела, как её пальцы замерли на стеблях, как она смотрит в огонь, как что-то взвешивает в уме.

— Я пойду с вами, — сказала она наконец. — Посмотрю.

— На Грейс?

— На всё. На неё. На тебя. На то, как вы взаимодействуете. На то, что она будет делать, когда увидит место силы. — Она помолчала. — Я хочу видеть, как она себя поведёт. Когда никто не будет ей указывать, что можно, а что нельзя. Когда она будет просто... собой.

Нейтири поняла. Это была проверка. Не злая, не враждебная — просто проверка. Так проверяют новое оружие перед боем: не для того чтобы сломать, а чтобы понять, можно ли на него положиться.

— Ты ей не доверяешь? — спросила она.

— Я наблюдаю, — сказала Мо'ат. И Нейтири услышала в этих словах эхо своих собственных слов, сказанных Грейс сегодня утром.

Она засмеялась.

— Что смешного? — подняла бровь Мо'ат.

— Я говорила то же самое. Грейс. Сегодня. Слово в слово: «я наблюдаю». Она спросила, доверяю ли я ей, а я сказала — «наблюдаю ещё».

Мо'ат посмотрела на неё. И вдруг — неожиданно — улыбнулась. Не той сдержанной улыбкой, которую она позволяла себе при посторонних, а настоящей — широкой, открытой, с морщинками у глаз.

— Тогда, — сказала она, — мы с тобой наблюдаем вместе.

Часть седьмая: Конто, Лируэ и вопрос о птицах

На следующем уроке Конто пришёл с новостью.

Он всегда приходил с новостями. Это была его суперспособность. Конто воспринимал мир как непрерывный поток информации, которую нужно было немедленно кому-то сообщить, иначе она, по его собственному выражению, «испортится, как перезрелый плод». Он собирал новости везде: у костра, на охоте, в разговорах старших, которые думали, что дети не слушают, а дети — слушали всегда. И каждое утро он приходил в школу с новым запасом сведений, слухов и догадок, которые выкладывал перед Нейтири, как охотник выкладывает добычу у костра.

Сегодня он был особенно возбуждён. Он буквально подпрыгивал на своём камне, дожидаясь, когда Нейтири сядет рядом, и начал говорить ещё до того, как она полностью устроилась.

— Акту видел ещё одного аватара! — выпалил он шёпотом, наклоняясь к ней так близко, что его растрёпанные косы задели её плечо.

— Ещё одного? — Нейтири нахмурилась. — Где?

— У восточной тропы! Недалеко отсюда. — Конто говорил быстро, проглатывая слова, как всегда, когда волновался. — Мужчина. Молодой, говорят. У него был прибор — похожий на те, — он кивнул на прямоугольники Грейс, которые та раскладывала на каменном столе, — только другой. Большой. Тяжёлый. И он тыкал им в землю.

— В землю? — Нейтири вспомнила слова Теаку, сказанные тем вечером у костра, много недель назад: «Они ищут что-то в земле. У них есть приборы, которые видят сквозь почву». И слова Нгуро: «Не все люди со звёзд одинаковы. Есть те, кто ищет камень». — Тыкал в землю — как?

— Ну... — Конто сделал жест, как будто втыкает копьё. — Втыкал. В землю. И смотрел на экран.

— Акту сам это видел?

— Да. Он был в разведке с Теаром. Они следили за ним из кустов. Он их не заметил.

Нейтири переварила это. Ещё один аватар. Не Грейс. Мужчина. С прибором, который тыкают в землю. Это звучало... не как учёный. Это звучало как кто-то, кто ищет то самое, о чём говорили разведчики.

— Где именно? — спросила она. — Конто, это важно. Где именно у восточной тропы?

— У старого русла ручья. Там, где большие папоротники. Акту сказал — он был один, но рядом был вертолёт. Железная птица. Стояла на поляне.

— Вождь уже знает?

— Да. — Конто кивнул. — Акту доложил сразу, как вернулся. Эйтукан послал ещё людей — следить. Они наблюдают за ним.

— Он из той же группы, что и Грейс? — спросила Нейтири.

— Не знаю. — Конто развёл руками. — Акту не спросил.

— Акту никогда не спрашивает нужное, — заметила Сильванин, которая сидела с другой стороны и, как всегда, всё слышала, хотя делала вид, что погружена в разглядывание своих бусин.

— Он спрашивает много, — возразил Конто.

— Много и нужное — разные вещи, — сказала Сильванин, не поднимая головы.

— Это снова «разные вещи»? — простонал Конто. — У вас в семье всё — «разные вещи»!

— Потому что всё и есть — разные вещи, — хором сказали Нейтири и Сильванин. И переглянулись.

Конто посмотрел на одну, потом на другую. Потом поднял руки в жесте капитуляции.

— Это нечестно. Вы сговорились.

— Мы сёстры, — сказала Нейтири. — Это не сговор. Это совпадение.

— Частое совпадение.

— Часто совпадает то, что правда, — сказала Сильванин.

Конто открыл рот, закрыл его и решил, что тема исчерпана.

--

Тем временем Грейс начинала урок. Сегодня она принесла что-то новое — несколько ярких перьев разных птиц, которые аккуратно разложила перед детьми на одном из каменных столов. Перья были разными: длинные и короткие, яркие и тусклые, с широкими опахалами и узкие, как лезвия ножей.

— Today, — объявила она, — birds. Птицы.

— Птицы, — автоматически перевела Нейтири, пробуя слово на вкус.

— Птицы, — подтвердила Грейс с кивком. — Вы можете... — она сделала жест, как будто опознаёт кого-то в толпе, — ...сказать, чьи перья? Кому они принадлежат?

Дети склонились над перьями. Конто схватил первое попавшееся — длинное, сине-зелёное, с тёмной полосой у основания — и начал вертеть его в пальцах.

Нейтири взяла другое — такое же длинное, но с более ярко выраженной тёмной полосой. Перо было плотным, с сильным, упругим стержнем, который гнулся, но не ломался. Края опахала были чуть потрёпаны — значит, птица, которой оно принадлежало, много летала.

— Икран, — сказала она уверенно. — Лесной икран, не горный. Горные крупнее и перья у них темнее. Этот — молодой. У взрослого полоса у основания темнее, почти чёрная. А здесь — тёмно-серая. И края потрёпаны — значит, он много летал, но перо ещё не сменил. Молодой.

Грейс быстро записала что-то в своём прямоугольнике. Потом подняла глаза.

— Good. Very good. How do you know «молодой»?

— Полоса у основания. — Нейтири показала на перо. — У молодых икранов она светлее. Пигмент ещё не накопился полностью. Как у людей — дети светлее взрослых. Со временем темнеет. Ещё стержень более гибкий — у старых икранов перья жёстче.

— Fascinating, — сказала Грейс негромко — себе, как всегда. А потом, спохватившись, что говорит сама с собой, повторила громче: — This is very good, Neytiri. — И добавила, показывая второе перо, короткое, пушистое, почти белое с серым отливом: — And this?

Конто потянулся первым — он вообще любил быть первым, даже когда не был уверен в ответе.

— Это ночная птица! — выпалил он. — Которая живёт в нижнем ярусе. Маленькая, с большими глазами. Мы называем её... — он запнулся, пытаясь перевести, — ...«та, что поёт в темноте». Я не знаю, как это на вашем языке.

— Night bird? — предположила Грейс. — Ночная птица?

— Да! — Конто просиял. — Буквально так и называем. Ночная птица. Потому что она поёт ночью.

— You call it what it is, — сказала Грейс с улыбкой. — Называете её тем, что она есть. Это очень... практично.

— А вы — нет? — спросила Нейтири, которая всё ещё держала перо икрана.

— Sometimes we do. Иногда — да. Sometimes we... complicate. Усложняем. — Грейс взяла следующее перо — маленькое, красноватое, с белыми крапинками. — У нас есть птица, которая называется «robin». Это имя. Старое имя. Оно ничего не говорит о птице. Не описывает её.

— Зачем называть птицу именем, которое её не описывает? — удивилась Нейтири. — Как тогда понять, что это за птица, если ты её не видишь?

— History. Tradition. История и традиция. Имя дали давно, и оно осталось. Никто уже не помнит, почему «robin». Просто так принято.

Нейтири подумала над этим.

— У нас тоже есть такое, — сказала она наконец. — Некоторые растения. Старые растения, которые уже почти не встречаются. У них есть имена, которые никто не может объяснить. Мама говорит — имя дал кто-то очень давно, и имя осталось, а человек ушёл к Эйве. Теперь имя — просто звук. Но мы его помним.

— Names outlive their reasons, — сказала Грейс тихо, почти про себя. — Имена переживают свои причины. Это очень... по-человечески.

— Это грустно? — спросила Нейтири. — Что имена остаются, а люди — нет?

Грейс задумалась. Она вертела в пальцах красноватое пёрышко, и её взгляд был где-то далеко.

— Или beautiful, — сказала она наконец. — Или красиво. Depends.

— «Depends» — это «зависит»? — уточнила Нейтири.

— Yes. Очень полезное слово. Я пользуюсь им постоянно.

— Я тоже. Нгуро говорит — это слово умных людей. Потому что только глупый всегда уверен, что знает ответ. Умный говорит «зависит» — и ждёт контекста.

— Your Нгуро, — сказала Грейс, качая головой с той смесью восхищения и усталости, которая появлялась у неё каждый раз, когда она слышала очередную мудрость старого На'ви, — should write a book. Ему нужно написать книгу.

— Что такое «book»?

— Книга. — Грейс взяла свой прямоугольник, открыла его и показала изображение — множество тонких листов, испещрённых ровными рядами символов. — Много слов. Записаны. Можно читать. Даже когда человека, который их написал, уже нет.

Нейтири смотрела на изображение. Белые листы. Чёрные знаки. Ровные, как следы на песке, но застывшие навсегда.

— Как память, — сказала она наконец. — Только снаружи, а не внутри.

— Exactly. — Грейс опустила прямоугольник. — Именно так.

— У нас Эйва, — сказала Нейтири. — Она помнит всё. Всех, кто когда-либо жил. Все их мысли, слова, песни. Всё это — в ней. Можно прийти к Древу Душ, присоединиться — и услышать. Не надо записывать снаружи.

Грейс смотрела на неё. И снова — то самое выражение. Как будто знакомый предмет повернули другой стороной — и он оказался трёхмерным, хотя раньше казался плоским.

— You're right, — сказала она тихо. — Ты права. Вам не нужно записывать. Я иногда забываю об этом.

— Почему забываешь?

— Because I'm used to... — Грейс покачала головой. — Мой мир записывает всё снаружи. На листах, в приборах, в машинах. Он привык хранить память снаружи, потому что внутри — не хранит. Или хранит плохо. И мы забываем записывать то, что внутри.

Нейтири думала об этом. Это была странная картина: мир, полный записей, но пустой внутри.

— Это грустно? — спросила она — тем же вопросом, что и о словах.

— Sometimes, — сказала Грейс. — Иногда. А sometimes it's just... different. Просто по-другому. Depends.

— Хорошее слово, — согласилась Нейтири. — Я буду пользоваться.

Часть восьмая: Напряжение

Напряжение накапливалось незаметно — как вода за плотиной. Не было одного большого события, одного объявления, одного момента, когда всё изменилось. Были мелочи. Разговоры взрослых, которые становились короче и тише, когда рядом оказывались дети. Взгляды, которыми обменивались охотники, возвращаясь с границ. То, как Эйтукан — всегда прямой, всегда спокойный — теперь держал спину чуть прямее, а говорил чуть короче. То, как Теар, молодой воин, приставленный к школе, теперь держал своё копьё не расслабленно, а с тем тихим, постоянным напряжением в руках, которое бывает перед большой охотой — когда знаешь, что зверь где-то рядом, но ещё не видишь его.

Нейтири замечала всё это. Она не могла не замечать — так были устроены её глаза и уши, её чутьё, которое она сама называла «внутренним слухом». Она видела, как напрягаются плечи отца, когда он говорит о «южной границе». Слышала, как разведчики, возвращаясь, докладывают не о зверях, а о «передвижениях машин». Чувствовала, как воздух в Дом-Древе становился плотнее — не физически, а как-то иначе, словно сама Эйва чуть напряглась, ожидая чего-то.

А потом, однажды утром, по дороге на урок, она увидела нечто. То, что заставило её остановиться и замереть на месте.

Над лесом, далеко — к югу, туда, где горизонт размывался в утренней дымке, — двигалось что-то. С такого расстояния оно казалось маленьким, едва заметным — как точка, как случайное пятнышко на фоне неба. Но двигалось оно неправильно. Не как птица. Птицы летят неровно: то взмахнут крыльями, то спланируют, то сменят направление, следуя за порывом ветра или за добычей. А эта точка двигалась ровно. Слишком ровно. Как будто кто-то прочертил в небе прямую линию и сказал: «Лети отсюда сюда, без колебаний».

Железная птица. Маленькая — разведывательная, как Нейтири узнает позже, когда станет старше и научится различать их типы по звуку и силуэту. Но она была ближе, чем раньше. Гораздо ближе. Нейтири видела такие же раньше — но далеко, у самого горизонта, как тени на границе мира. Эта была внутри их территории. Она летела низко, над самыми кронами, и её тень скользила по листве, как чёрное пятно.

Нейтири остановилась и смотрела, пока железная птица не скрылась за кронами. Её сердце билось быстрее обычного. Не от страха — или не только от страха. От узнавания. Она уже видела это. У Древа Душ. В своём видении. Железные птицы, летящие над лесом. И лес, который потом горел.

— Нейтири! — голос Лируэ вывел её из оцепенения. — Ты идёшь? Мы опоздаем!

— Иду, — сказала Нейтири. И пошла.

Но что-то осталось. То ощущение из видения — предзнание, которое она носила в себе с пяти лет. Не страх — страх был бы проще, чище, его можно было бы побороть или хотя бы назвать по имени. А это было что-то более сложное. Понимание. Медленное, неотвратимое понимание того, что два мира, которые сейчас существуют рядом — мир Оматикайя и мир людей со звёзд, — движутся навстречу друг другу. Не как друзья, которые хотят обняться. Как два зверя на одной тропе.

Медленно. Но неотвратимо.

--

На уроке в тот день Грейс была сосредоточена — больше обычного. Она не шутила, не смеялась, не делала своих обычных отступлений в ботанику, когда она забывала об уроке и начинала рассказывать о каком-нибудь растении с горящими глазами. Сегодня она была деловита. Собрана. Как воин перед боем.

Она принесла карту. Большую, подробную, нарисованную на гибком материале, который можно было свернуть в трубку. Она разложила её на каменном столе, придавив углы камнями, и дети склонились над ней.

Это была карта их мира. Пандора. Лес, реки, горы — всё было узнаваемо, но одновременно странно в этом плоском, схематичном изображении. Вот извилистая линия — это Большая река, которая текла к югу от Дом-Древа. Вот тёмно-зелёное пятно — Лес Предков. Вот значок, обозначающий их дом — маленький схематичный рисунок дерева.

— This, — сказала Грейс, указывая на этот значок, — is where we are. Здесь.

— Дом-Древо, — сказал Конто.

— Yes. А это... — она провела пальцем к южной части карты, где были нарисованы какие-то квадраты и прямоугольники, чуждые органическому ландшафту, — это база. Где работают люди со звёзд. Companies. Компании.

— Компании — это люди, которые ищут камень? — спросила Нейтири. Она задала этот вопрос ровно, спокойно, но внутри у неё всё сжалось.

— ...Some of them, yes. Некоторые из них.

— Они ближе, чем раньше, — сказала Нейтири. — Сегодня утром я видела железную птицу. К югу. Ближе, чем в прошлом месяце.

Грейс замерла. Её палец, которым она водила по карте, остановился.

— You saw it? — спросила она. — Ты видела?

— Да. Маленькая. Летела низко. Над самыми кронами. — Нейтири смотрела на Грейс прямо. — Она была над нашей территорией, Грейс. Не на границе. Внутри.

В классе повисла тишина. Даже Конто, который обычно вставлял свои комментарии при любой возможности, замолчал.

Грейс смотрела на карту. Что-то в её лице изменилось — та самая микроскопическая смена ритма биолюминесценции, которую Нейтири научилась читать. «Плохой день».

— Greyss, — сказала Нейтири тихо. — Ты знала?

Грейс не ответила сразу. Она смотрела на карту, но её взгляд был где-то далеко — может быть, в её лаборатории, может быть, в разговорах с теми, кто принимает решения.

— I know they're moving south, — сказала она наконец. — Я знаю, что они двигаются на юг. Расширяются. — I don't know exactly where or when. Я не знаю точно, куда и когда.

— Тебе говорят?

— ...Not always. — Грейс подняла глаза и встретилась взглядом с Нейтири. — I'm a scientist. Учёный. Не... decision maker. Не тот, кто решает. Я изучаю растения, связи, экосистемы. Я не сижу в кабинетах, где принимают решения.

— Но ты работаешь на них. — Это сказала Сильванин. Тихо, без обвинения, просто констатируя факт.

Грейс перевела взгляд на неё. И вздохнула — глубоко, как вздыхают люди, которые устали оправдываться за то, в чём не виноваты.

— Yes, — сказала она. — Я работаю на них. Но я не всегда знаю, что они делают. Они не всегда мне говорят. Иногда я узнаю... после.

— Тот, кто изучает, — сказала Нейтири медленно, — говорит тому, кто решает. Так?

— ...Ideally, yes. В идеале — да.

— «В идеале», — повторила Нейтири. — Это значит «как должно быть, но не всегда»?

Долгая, очень долгая пауза. Грейс смотрела на неё, и в её глазах была та самая честность, которую Нейтири видела в ней с первого дня. Честность человека, который не умеет врать — или не хочет.

— Yes, — сказала она наконец. — Exactly that.

Нейтири смотрела на неё — на эту женщину в синем теле, которая курила странную трубку и записывала свои мысли в плоский прямоугольник, которая приходила раньше всех и уходила позже всех, которая смотрела на папоротник так же, как Нгуро смотрел на следы. И задала вопрос, который был самым важным из всех, что она когда-либо задавала:

— Грейс. Если они придут сюда — к нашему дому — ты нам скажешь?

Тишина. Такая глубокая, что было слышно, как ветер шелестит листьями над головой.

— I will try, — сказала Грейс.

— «Try» — это «попробую»?

— Yes.

— «Попробую» — это не «да».

— No, — согласилась Грейс. — It's not.

Нейтири помолчала. Потом кивнула — медленно, обдуманно.

— Но лучше, чем «нет».

— Yes. — Грейс выдохнула, и было видно, как напряжение уходит из её плеч. — Much better than no.

— Хорошо. — Нейтири выпрямилась. — «Попробую» — я принимаю. Но помни: от «попробую» до «сделаю» — один шаг. И мы будем ждать этого шага.

Грейс долго смотрела на неё. А потом — медленно, почти торжественно — кивнула.

— Я запомню, — сказала она. — Я обещаю.

Часть девятая: Слово «Home»

После последнего урока — в тот самый день, когда Грейс сказала «try», — Нейтири, как всегда, задержалась.

Это была уже не привычка — это был ритуал. Остальные дети разбегались сразу после урока: Конто — на тренировку по стрельбе, Лируэ и Тая — помогать по хозяйству, Акту — распространять новости (Нейтири была уверена, что к вечеру весь клан будет знать о разговоре про железную птицу, приукрашенном и дополненном). Сильванин иногда оставалась, но сегодня её позвала Мо'ат — нужно было помочь с каким-то сложным составом. Нгуро, по своему обыкновению, ушёл, сказав что-то про «старые кости, которым нужен отдых», хотя Нейтири видела, что он пошёл не домой, а в сторону леса — наверное, проверять свои силки.

Они остались вдвоём: Грейс и Нейтири. Солнце клонилось к закату, окрашивая всё в золотистые и лиловые тона. Биолюминесцентные нити на стенах Дом-Древа начинали светиться ярче, готовясь к ночи. Где-то далеко, в лесу, запела первая ночная птица — та самая, чьё перо они сегодня рассматривали.

Грейс сворачивала карту — аккуратно, не спеша, разглаживая складки. Её движения были медленными, задумчивыми. Нейтири сидела на своём обычном камне и смотрела на неё. Она уже знала эту женщину достаточно хорошо, чтобы понимать: когда Грейс сворачивает карту так медленно — она о чём-то думает. И это «что-то» — не из весёлых.

— Greyss.

— Hm. — Грейс не подняла голову.

— «Home». Что это значит?

На этот раз Грейс подняла голову. Вопрос явно застал её врасплох.

— Home? — переспросила она. — Дом.

— «Дом» как Дом-Древо? — уточнила Нейтири. — Или как что-то другое?

— Both. — Грейс наконец перестала сворачивать карту и полностью повернулась к Нейтири. — «Home» — это и место, где ты живёшь, и... другое. Это сложное слово.

— Почему сложное?

— Потому что «home» — это не всегда место. — Грейс говорила медленно, подбирая слова, и было видно, что она не просто отвечает на вопрос ребёнка — она объясняет что-то самой себе. — Иногда это — люди. Иногда — чувство. Иногда — то, что ты ищешь, а не то, что у тебя уже есть.

Нейтири задумалась. Она вспомнила, как сама чувствовала себя в лесу — там, где Эйва была плотнее всего. Это было чувство... дома? Да. Но не дома в смысле Дом-Древа. А дома в смысле — «здесь я на своём месте, здесь я часть чего-то большего».

— А для тебя, — спросила она, — home — это где?

Долгая пауза. Грейс смотрела на лес за площадкой — на синеву, которая сгущалась с приближением ночи, на биолюминесцентные нити, которые становились всё ярче, на медленно плывущие в воздухе семена Древа Душ.

— I'm still figuring that out, — сказала она наконец. — Всё ещё разбираюсь.

— «Figuring out» — это как «решать задачку»?

— Yes. — Грейс слабо улыбнулась. — Именно. Решаю задачку. Где мой дом.

Нейтири помолчала. Потом спросила — тихо, но прямо:

— Пандора — может быть home?

Грейс перевела взгляд на неё. Их глаза встретились — янтарные с янтарными. И впервые за всё время их знакомства Нейтири увидела в глазах этой женщины не научный интерес, не усталость, не решимость — а что-то другое. Более хрупкое. Надежду.

— Maybe, — сказала Грейс. — I think... maybe yes. Может быть, да.

Нейтири кивнула — как будто это всё решало.

— Хорошо. Тогда ты — немного наша.

— «Немного»? — Грейс приподняла бровь, и в её голосе послышалась та самая, знакомая нота — смесь удивления и веселья.

— Наблюдаю ещё, — сказала Нейтири, и её губы дрогнули в лёгкой улыбке. — Но пока — немного наша.

Она встала. Отряхнула мох с коленей. И пошла к выходу с площадки.

— Нейтири! — окликнула её Грейс.

Нейтири обернулась.

— Спасибо, — сказала Грейс. — За «немного наша». Это... много значит.

Нейтири посмотрела на неё. На женщину в синем теле. На учёную. На чужака, который становился чуть менее чужим с каждым днём.

— Не за что, — сказала она. — Завтра — снова урок?

— Да. Завтра — снова урок.

— Хорошо. Тогда до завтра, Грейс Огустин.

— До завтра, Нейтири.

Нейтири ушла. Грейс смотрела ей вслед — маленькой фигурке, которая легко, как по воздуху, шла по корню и исчезла в сгущающихся сумерках Дом-Древа.

Она посидела ещё немного, глядя на то место, где только что сидела девочка. Потом взяла свой прибор. Открыла заметки. Написала одну строчку. Подумала. Написала ещё.

--

Из дневника Грейс Огустин, Пандора, 2142 год:

«Семилетний ребёнок сегодня спросил меня, может ли Пандора быть домом.

Я сказала "maybe".

Это была неточность. Правильный ответ был: "Я не знаю, потому что до сих пор не знаю, что такое дом. Я думала, что знаю. Я была уверена, что дом — это Земля. Потом я пришла сюда — и всё перепуталось."

Она сказала: "Тогда ты немного наша".

Я записываю это не потому, что это научно значимо. Никакой научной ценности в этом нет. Это не данные. Это не наблюдение за флорой или фауной. Это не имеет отношения к моей работе.

Я записываю это, потому что это первый раз за три года на Пандоре, когда слово "наша" не казалось мне чужим. Когда кто-то произнёс его — и я почувствовала, что оно, возможно, может относиться и ко мне.

Продолжаю наблюдение.

— G.A.»

Эпилог: То, что говорит Нгуро

В тот вечер Нгуро сидел на своём любимом месте у западной стены — том самом, где он любил «греться», даже когда солнце давно село, а воздух стал прохладным. Нейтири нашла его там — она знала, где искать.

— Не спится? — спросил Нгуро, когда она села рядом.

— Думаю.

— О чём?

— О Грейс.

— Я так и понял. Ты всегда думаешь о Грейс в это время.

Нейтири помолчала.

— Нгуро, как ты думаешь — она хорошая?

Старый На'ви долго молчал. Он смотрел на звёзды — на те далёкие огоньки, откуда, по рассказам, прилетели люди со звёзд. Его лицо в темноте казалось высеченным из камня — спокойное, неподвижное, мудрое.

— Она честная, — сказал он наконец. — Это я знаю. Честная — не всегда то же самое, что хорошая. Но плохие люди редко бывают честными.

— Она сказала «попробую». Когда я спросила, скажет ли она нам, если люди со звёзд придут.

— «Попробую» — это хороший ответ. Лучше, чем «да», потому что «да» могло бы быть ложью. Она знает, что может не смочь. И она не стала этого скрывать.

— Ты думаешь, она сможет?

Нгуро повернулся к ней. В темноте его глаза блестели — старые, выцветшие, но всё ещё ясные.

— Я думаю, — сказал он, — что когда придёт время выбирать — она выберет правильно. Не потому что она На'ви. Потому что она — Грейс.

Нейтири обдумала это.

— Это хороший ответ, — сказала она наконец.

— Я старался.

— Получилось.

— Спасибо. — Нгуро помолчал. — А теперь иди спать. Завтра — снова урок.

Нейтири встала. Она уже пошла, когда Нгуро окликнул её — тихо, почти шёпотом:

— Нейтири.

— Что?

— То, что ты делаешь с ней — с Грейс — это важно. Ты строишь мост. Мосты строят не воины и не вожди. Мосты строят те, кто умеет слушать и говорить. Ты умеешь. Продолжай.

Нейтири посмотрела на него — на старого воина, который когда-то ловил её отца, когда тот падал с корней, который учил её читать следы и слышать лес, который никогда не говорил лишнего, но каждое его слово весило как камень.

— Я продолжу, — сказала она.

И пошла. А Нгуро остался сидеть под звёздами — старый, мудрый, знающий, что мосты строят не для того, чтобы на них стоять, а для того, чтобы по ним идти.

Часть первая: Утро, которое начиналось нормально

Утро началось с паука. Что, если подумать, было не такой уж редкостью в Дом-Древе — жизнь внутри гигантского живого организма предполагает определённое соседство с существами, для которых этот организм тоже дом. Но конкретно это утро началось не просто с паука, а с паука на лице, что переводило ситуацию из категории «обычное утро» в категорию «событие, о котором будут вспоминать за ужином».

Не тот вид, который Нейтири находила интересным — не талиокана, «восьминогий наглец», с которым у Тейки были свои, почти дипломатические отношения. Талиоканы были крупными, мохнатыми, с достоинством — они заходили в камеру, как заходят важные гости: медленно, с чувством собственной значимости, и так же медленно удалялись, если их вежливо попросить. Нет, это был сейтури — маленький паук-прыгун, существо совершенно иного склада характера. Если талиокан был старым аристократом, который считает, что мир существует для его удобства, то сейтури был нервным акробатом, который живёт по принципу «сидеть неподвижно, пока никто не видит, а потом — прыгнуть в самое неожиданное место, желательно на чей-нибудь нос».

На'ви называли его «маленький испуг» — не за то, что он опасен, прыгуны были совершенно безвредны, они питались мошкарой и вели жизнь, посвящённую искусству внезапности, а за эту вот его манеру: сидит, слившись с корой, ты его не видишь, ты вообще не подозреваешь о его существовании, а потом — раз! — и он уже у тебя на носу, смотрит всеми своими восемью глазами-бусинками с выражением, которое можно было бы назвать торжествующим, если бы пауки умели торжествовать.

Нейтири как раз видела сон. Сон был хороший — про полёт. Ей часто снились полёты, хотя она ещё ни разу не летала по-настоящему, только смотрела на икранов, когда охотники возвращались с гор. Во сне она летела над лесом, и ветер был тёплым, и кроны под ней расступались, как вода, и не было ни страха, ни усилия — только движение и простор. А потом что-то изменилось. Ветер стал каким-то... щекотным. Не ветер даже — что-то маленькое и мохнатое коснулось её носа.

Она дёрнула носом во сне.

Мохнатое не убралось. Наоборот — оно, кажется, устроилось поудобнее.

Нейтири открыла глаза — и увидела прямо перед собой, на расстоянии, которое измеряется не в сантиметрах, а в полном отсутствии расстояния, восемь блестящих чёрных глазок и две мохнатые передние лапки, которые паук как раз поднял вверх, словно приветствуя новый день.

Реакция была немедленной, непроизвольной и, по словам Сильванин, разбудившей всю восточную сторону Дом-Древа. Нейтири закричала — не тонко, не испуганно, а так, как кричат, когда внезапность происходящего обгоняет все остальные чувства, включая страх. Она села на подстилке, схватилась за нос, паук к тому времени уже благоразумно переместился на стену и несколько секунд просто дышала, пытаясь вернуть сердцебиение в нормальный ритм.

Сильванин, которая до этого мирно спала на соседней подстилке, теперь сидела, выпрямившись, и смотрела на сестру с выражением человека, которого несправедливо лишили последнего, самого сладкого часа утреннего сна.

— Ты кричала, — сообщила она. Голос у неё был ровный, но в нём звучала та особая нотка, которая появлялась всегда, когда Сильванин считала, что мир вокруг ведёт себя громче, чем необходимо.

— Я не кричала, — автоматически возразила Нейтири, всё ещё прижимая ладонь к сердцу, которое колотилось где-то в горле. — Это было... восклицание. Выражение удивления. Краткое.

— Ты кричала так, — продолжала Сильванин, не меняя интонации, — что птицы с южного корня снялись все одновременно. Я слышала, как они захлопали крыльями. Все. Разом. Как будто кто-то дал им сигнал.

— Птицы пугливые.

— Птицы пугливые, — согласилась Сильванин. — Но обычно они не снимаются всей стаей от одного «восклицания». Для этого нужно что-то особенно громкое.

— Это была неожиданная ситуация. — Нейтири наконец отняла руку от груди и посмотрела на паука, который теперь сидел на корне у стены, на безопасном расстоянии, и выглядел до невозможности довольным собой. — Он прыгнул мне на нос, Сильванин. На нос. Я сплю, мне снится полёт, всё хорошо, и вдруг — на моём носу сидит паук и смотрит на меня. Это не ситуация, требующая спокойствия. Это ситуация, требующая немедленного звука.

Сильванин проследила за её взглядом и некоторое время разглядывала виновника переполоха. Сейтури, размером не больше ногтя на большом пальце, сидел на корне и методично чистил передние лапки — жест, который у любого другого существа можно было бы принять за смущение, но у пауков он, скорее всего, означал: «Я сделал то, что сделал, и не жалею об этом».

— Он маленький, — заметила Сильванин.

— Он был неожиданным.

— «Маленький» и «неожиданный» — это разные характеристики.

— Вот именно! — Нейтири подняла палец, радуясь, что сестра сама подвела её к главному аргументу. — Маленький — это размер. Физическая величина. А неожиданный — это характеристика события, временная категория. Он был маленьким и неожиданным одновременно, и второе гораздо важнее первого, когда речь идёт о том, что происходит с твоим лицом, пока ты спишь.

Сильванин смотрела на неё с тем особенным выражением, которое было у неё всегда, когда аргумент был технически верным, логически выстроенным и при этом совершенно не отменял того факта, что вся ситуация выглядела абсурдно. Это было выражение человека, который признаёт поражение в споре, но оставляет за собой право считать, что сама дискуссия была излишней.

— Ладно, — сказала она наконец, откидывая плетёное одеяло и вставая. — Ты выиграла спор. Иди умойся. Нгуро уже ждёт.

— Нгуро всегда ждёт, — проворчала Нейтири, тоже поднимаясь. Её тело отозвалось привычным утренним хрустом — хрустнуло в плече, когда она потянулась, хрустнуло в шее, когда она повернула голову. Однажды, неделю назад, что-то хрустнуло в колене так выразительно, что Тейка, проходившая мимо, остановилась и заглянула в камеру проверить, не сломала ли Нейтири что-нибудь во сне. — Он просыпается раньше рассвета. Как будто соревнуется с солнцем, кто встанет первым.

— Он говорит, что в его возрасте спать долго — расточительство.

— Это его прямая речь? Дословно?

— Дословно. — Сильванин уже доставала из угла свою сумку с бусинами — она всегда начинала день с перебирания бусин, это её настраивало. — «Каждый лишний час сна — это час, который я мог бы потратить на то, чтобы сидеть и смотреть на лес. Лес, в отличие от сна, не повторяется».

— Нгуро, — сказала Нейтири, пытаясь распутать косу, которая за ночь каким-то образом завязалась сама в узел, — живёт так, как будто времени осталось немного, но он намерен использовать его максимально. Каждую минуту. С максимальной пользой. Или с максимальным удовольствием — что для него часто одно и то же.

— Это мудро.

— Это утомительно для тех, кто рядом, — возразила Нейтири. — Он хочет показать мне следы до завтрака. Потом после завтрака — ещё что-нибудь. Потом он скажет: «А теперь послушаем, как птицы реагируют на приближение грозы» — и мы пойдём сидеть под дождём, и он будет говорить, что это «прекрасная возможность для наблюдений».

— Нейтири.

— Что?

— Умойся. У тебя на носу до сих пор след от паучьих лапок.

Нейтири машинально потёрла нос — и посмотрела на паука, который всё ещё сидел на стене. Сейтури дёрнул передней лапкой — возможно, прощаясь, возможно, просто потягиваясь.

— Ты, — сказала она ему, — сегодня испортил мне утро.

Паук прыгнул — не на неё, на потолок — и исчез в щели между корнями с той скоростью, которая и дала название его виду.

— Хорошо, — сказала Нейтири в опустевшее пространство. — Значит, всё. Инцидент исчерпан.

Нгуро действительно ждал. Он сидел на нижнем корне у восточного выхода из Дом-Древа — на том самом месте, которое он занимал каждое утро с регулярностью, достойной часового механизма, если бы часовые механизмы существовали в мире На'ви. Его поза была обманчиво расслабленной: спина прислонена к стволу, одна нога свешена вниз, лук лежит на коленях, но не просто лежит — под рукой, так, чтобы в любой момент можно было схватить. Нгуро никогда не сидел так, чтобы не иметь возможности встать за одно движение. Это была привычка старого охотника — не паранойя, а просто понимание, что мир вокруг живой и иногда этот живой мир хочет тебя съесть.

Утренние занятия с Нгуро были отдельной категорией событий в жизни Нейтири. Они отличались от школы Грейс примерно так же, как охота отличается от рассказа об охоте, или как плавание в реке отличается от рассматривания воды в чаше. Грейс учила через объяснение: она показывала схему на своём светящемся прямоугольнике, называла части растения на двух языках, рисовала линии и связи. Нгуро учил через то, что Нейтири про себя называла «брось в воду и смотри, поплывёт ли». Точнее, он называл это «практическим методом», а на вопрос «почему ты не объяснишь сначала словами?» отвечал: «Потому что лес не говорит словами. Он показывает. Если я буду объяснять словами то, что лес показывает молча, ты выучишь слова, а не лес».

Сегодня он сидел и смотрел на юг. Это само по себе было наблюдением, достойным отдельной заметки во внутренней картотеке Нейтири. Нгуро смотрел не просто вдаль — он смотрел с тем особым выражением, которое бывает у охотника, заметившего след незнакомого зверя. Не страх, не тревога — оценка. «Что-то там есть. Я пока не знаю что. Но я узнаю». И если он смотрел на юг с этим выражением — значит, на юге происходило что-то, заслуживающее внимания.

— Нгуро, — сказала Нейтири, подходя и усаживаясь рядом на корень. Мох под ней был тёплым от утреннего солнца, которое как раз поднялось над кронами.

— А, — отозвался он, не поворачивая головы. — Это ты кричала.

— Это было восклицание. Краткое. Выражение удивления. — Нейтири уже устала это повторять, но отступать было некуда.

— Конечно. — Он наконец повернулся к ней. Его лицо — морщинистое, как старая кора, с глазами, которые, казалось, видели всё, что только можно увидеть за долгую жизнь, — осветилось лёгкой, почти незаметной усмешкой. — Паук?

Нейтири уставилась на него.

— Откуда ты знаешь?

— В сезон сухих месяцев сейтури ищут влажные места. Твоя камера у восточной стены — там конденсат по утрам. Тёплая стена, холодный воздух снаружи, капли на коре. Идеальное место для паука, который хочет пить. — Он пожал плечами с видом человека, который только что изложил простейшую логическую цепочку. — Я предположил, что рано или поздно один из них решит, что твоё лицо — это часть тёплой стены. Логично.

Нейтири смотрела на него. Внутри неё боролись два чувства: восхищение его способностью выводить следствия из причин и лёгкое раздражение от того, что он снова оказался прав.

— Ты мог предупредить, — сказала она.

— Я не знал, на чей нос он прыгнет. Мог бы на Сильванин. Или на Конто, если бы Конто ночевал у вас, что маловероятно, но всё же возможно. — Нгуро снова пожал плечами. — Предупреждать всех в Дом-Древе о том, что где-то рядом есть паук, который может прыгнуть на нос, — это неэффективно.

— Нгуро.

— Нейтири.

— Ты мог просто сказать: «В этом сезоне сейтури активны, будьте внимательны». Одна фраза. За завтраком. Я бы запомнила.

— Мог, — согласился он, и в его голосе не было ни капли раскаяния. — Но тогда бы ты не узнала, что твоя реакция на внезапное — это громкий крик. — Он поднял палец, призывая к вниманию. — А это очень важная информация. Для охотника — критически важная. В лесу нельзя кричать на неожиданное. Крик на неожиданное — это сигнал для всего леса: «Я здесь, я испугана, я лёгкая добыча». Нужно другое.

— Что другое?

— Тихое и быстрое. — Он сделал движение рукой — резкое, короткое, как бросок. — Увидел неожиданное — замри. Оцени. Действуй тихо. Крик — это последнее, что ты делаешь, когда уже всё поняла и решила, что крик необходим. Но никогда — первое.

Нейтири переварила это. Она всё ещё чувствовала лёгкое раздражение, но уже понимала, что оно направлено не совсем по адресу. Вернее, совсем не по адресу.

— Значит, паук был уроком.

— Паук был пауком. — Нгуро покачал головой. — У пауков нет намерения учить. У них есть намерение найти влажное место. Урок — это то, что ты вынесла из встречи с пауком. Это твоя работа, не его.

— А ты знал, что я вынесу урок. Знал, что я закричу. И ничего не сказал.

— Я предполагал вероятность. — Он подчеркнул слово «вероятность», давая понять, что это ключевое отличие. — Это разные вещи, маленькая. Знал — значит был уверен. Предполагал — значит допускал. Я не был уверен. Я думал, может, ты просто махнёшь рукой. Но ты закричала. Теперь мы оба знаем. Знание получено. Урок завершён.

— Всё разные вещи, — сказала Нейтири, повторяя фразу, которую они с Сильванин произносили хором как минимум раз в день. — У тебя всё — разные вещи.

— Потому что всё и есть разные вещи, — сказал Нгуро, вставая. При вставании он издал тот самый характерный звук — сложную симфонию хрустов и скрипов, которую он сам описывал как «голос старых костей, протестующих против движения». — Вся жизнь состоит из различения. Отличить след паяяма от следа нанторга. Отличить гриб съедобный от гриба ядовитого. Отличить человека, который хочет тебя понять, от человека, который хочет тебя использовать. — Он закинул лук на плечо. — Если ты не научишься видеть разницу — ты либо умрёшь от яда, либо тебя съедят, либо ты доверишься не тому. Всё это плохие варианты. Пойдём.

— Куда? — спросила Нейтири, спрыгивая с корня.

— В лес. Сегодня я хочу показать тебе кое-что.

— Следы?

— Нет. Слушать.

— Что слушать?

— Вот это, — сказал Нгуро, и в его голосе появилась та особая интонация, которая бывает у человека, собирающегося показать что-то, что словами не объяснишь, — и узнаешь, когда придём. Если я скажу сейчас — ты будешь ждать этого. А нужно не ждать. Нужно услышать самой. Разница.

Нейтири решила, что этот разговор закончен. Нгуро умел закрывать темы с той же эффективностью, с какой закрывают дверь перед носом у незваного гостя: вежливо, но не оставляя сомнений в том, что продолжения не будет. Она пошла за ним — сначала по знакомым корням Дом-Древа, потом по тропе, уходящей в лес.

Лес в то утро был особенным. Нейтири заметила это сразу — не умом, а той частью себя, которая после ритуала Первого Слушания никогда полностью не замолкала. Она всегда, каждую секунду бодрствования, слышала фон — тихое, глубокое гудение, которое было не звуком, а ощущением. Эйва. Сеть. Связь всего со всем. Обычно этот фон был ровным, как далёкий прибой: присутствует, но не отвлекает, успокаивает, как дыхание спящего человека.

Сегодня в нём что-то изменилось. Не тревожное — или не совсем тревожное. Скорее... насторожённое. Как лес перед грозой, когда самой грозы ещё нет, и птицы ещё поют, и ветер ещё не усилился, но что-то в воздухе уже чуть иное: тише, плотнее, внимательнее. Как будто весь лес, от верхушек крон до кончиков корней в земле, чуть затаил дыхание и ждал.

Они шли молча. Это была не та тишина, которая бывает между людьми, когда нечего сказать, и не та, когда сказать есть что, но не получается. Это была рабочая тишина — тишина охотников в лесу, где каждый звук что-то значит, и каждый лишний звук, произведённый тобой, что-то стирает. Нгуро шёл впереди, и его походка была той самой, которой он учил Нейтири последние два года: нога ставится на землю не с пятки, а с внешнего края, перекатывается, вес переносится плавно, ветки не хрустят, листья не шуршат. Для человека его возраста — а Нгуро был старым настолько, что никто в клане точно не помнил, сколько ему лет, включая его самого, — он двигался с пугающей бесшумностью. «Опыт», — говорил он, когда его спрашивали, как ему это удаётся. «Пятьдесят лет практики и пятьдесят лет понимания, что шум привлекает внимание тех, чьё внимание тебе не нужно».

Нейтири шла за ним — и старалась идти так же. Получалось уже неплохо. Не идеально — она всё ещё иногда наступала на сухие ветки, которые предательски хрустели под ногой, и тогда Нгуро чуть поворачивал голову, не говоря ни слова, и этого было достаточно. Но в целом — она училась. Она училась быть тихой в движении, и это давалось ей легче, чем стрельба из лука. Может быть, потому что слушание было её стихией, а движение — продолжением слушания.

Они шли минут двадцать, углубляясь в лес в сторону восточного ручья. Места были знакомые — Нейтири знала здесь каждое дерево, каждый поворот тропы, каждый просвет в кронах. Вот старая сосна с раздвоенной вершиной, в которую когда-то ударила молния — шрам на стволе до сих пор был виден. Вот поляна, где они с Конто однажды нашли гнездо ночной птицы — Конто тогда чуть не наступил на него и получил от птицы-матери такой удар крылом по голове, что потом неделю ходил с шишкой и рассказывал всем, что это «боевое ранение, полученное в схватке с опасным хищником». Вот ручей — узкий, мелкий, с водой такого холодного, прозрачного вкуса, какой бывает только у воды, которая только что вышла из-под земли.

Нгуро остановился не у ручья, а чуть дальше — на небольшой поляне, окружённой геликорианами. Спиральные башни этих растений, розово-алые в утреннем свете, стояли кругом, как колонны в храме — не специально, просто так они выросли, но создавалось ощущение замкнутого пространства, комнаты без стен, только с живыми колоннами и потолком из переплетённых ветвей. Между геликорианами тянулись последние нити утреннего тумана — тонкие, белёсые, медленно растворяющиеся в теплеющем воздухе. Запах был сложный: сладковатый от самих цветов, влажный от тумана, с чуть заметной горчинкой от мха, который покрывал камни у корней.

— Вот здесь, — сказал Нгуро.

Он остановился в центре поляны и положил лук на большой плоский камень, поросший серебристым лишайником.

— Что здесь? — спросила Нейтири, оглядываясь. Она знала это место. Оно было красивым, но не особенно отличалось от десятка других полян в этой части леса. Разве что... да, тишина здесь была какой-то другой. Не пустой. Полной.

— Встань. — Нгуро показал на центр поляны. — Закрой глаза. Слушай.

Нейтири встала там, где он показал. Мох под ногами был мягким и пружинил, как хорошая подстилка. Она закрыла глаза. Мир не исчез — он стал иначе устроен. Без зрения все остальные чувства вышли на первый план, как выходят на сцену актёры, когда главный герой покидает её.

Сначала — обычное. Слух: птицы-глашатаи перекликаются где-то в верхнем ярусе, их резкие, отрывистые крики эхом разносятся между стволами. Где-то дальше — другой вид, с более мелодичным посвистом, тот, что поёт только по утрам. Ветер в листьях — не сильный, ровный, тёплый. Далёкий звук воды — ручей, через который они перешли, бежит по камням внизу. Осязание: мох под босыми ступнями, чуть влажный от росы. Лёгкое дуновение ветра на коже — на левой щеке, на предплечьях. Запах: геликорианы пахнут сильнее, чем она думала, — не просто сладко, а с какой-то пряной, почти острой нотой, которая щекочет ноздри. Под этим — запах влажной земли, грибов, старой коры. И ещё что-то — едва уловимое, озон? Нет. Что-то другое.

А потом она услышала то, зачем они пришли. Не звук — отсутствие звука там, где он должен был быть. Птицы на юге молчали. Не все — те, что жили в верхнем ярусе, ещё переговаривались. А вот те, что обитали в нижнем, у самой земли, — те, которые всегда первыми замечали всё большое, движущееся по лесу или низко над ним, — те молчали. Их молчание было заметным, как пропущенная нота в знакомой мелодии.

— Южные птицы, — сказала Нейтири, не открывая глаз. — Нижний ярус. Они не поют.

— Да, — подтвердил Нгуро. Его голос звучал тихо, но не шёпотом — ровно, спокойно, как будто он говорил о погоде.

— Это давно?

— Полчаса примерно. Я заметил, когда вышел.

— Зверь? Крупный зверь мог их спугнуть.

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что когда идёт зверь — птицы замолкают в одной точке, когда он проходит через неё, а потом, когда он уходит, начинают петь снова. Как круги на воде: сначала тишина в центре, потом, когда центр смещается, на старом месте снова шум. А здесь — они замолчали и не возвращаются. Уже полчаса. Это другое.

Нейтири открыла глаза. Нгуро стоял рядом — не смотрел на неё, смотрел на юг, туда, где лес уходил вниз по склону. Его лицо в утреннем свете казалось вырезанным из старого дерева — каждая морщина была на своём месте, каждая говорила о чём-то прожитом.

— Железные птицы, — сказала Нейтири. Это был не вопрос.

— Вероятно, — кивнул он. — Слишком далеко, чтобы мы слышали сами. Но они — слышат. — Он кивнул в сторону птиц. — У машин другая вибрация. Живое существо, даже очень большое, не вибрирует так ровно. Даже танатор, когда идёт, вибрирует с ритмом шагов. А машина — она вибрирует постоянно, как натянутая струна, которую не трогают, а она всё равно дрожит. Птицы это чувствуют.

— Они над территорией Оматикайя? — спросила Нейтири, и её голос прозвучал ровно, хотя внутри что-то сжалось.

Нгуро помолчал.

— Близко, — сказал он наконец. — Либо пройдут мимо, вдоль границы. Либо не пройдут. — Он повернулся к ней. — Вот почему важно слушать птиц, а не только смотреть глазами. Глаза видят то, что уже здесь. То, что уже случилось. Птицы слышат то, что приближается. То, что ещё только будет. Это большая разница.

— Это поэзия или наблюдение? — спросила Нейтири. Фраза вырвалась сама — она где-то внутри уже знала ответ.

Нгуро чуть улыбнулся — той самой редкой, настоящей улыбкой, которая у него появлялась, когда он слышал вопрос, достойный ответа.

— В мои годы, — сказал он, — разницы нет. Всё становится немного тем и другим. Наблюдение, если смотреть на него достаточно долго, превращается в поэзию. Поэзия, если её проверить опытом, становится наблюдением. Это как смотреть на звёзды: можно видеть просто огни, а можно видеть предков. И то, и другое — правда.

Они стояли и слушали тишину южных птиц. Тишина была плотной, как туман, — казалось, её можно потрогать. Нейтири закрыла глаза и попыталась услышать то, о чём говорил Нгуро, — вибрацию машин через сеть Эйвы. Но сеть молчала — или, может быть, говорила так тихо, что она пока не могла разобрать слов.

А потом — постепенно, неуверенно, как оркестр после долгой паузы, когда дирижёр ещё не поднял руку, а музыканты уже знают, что пора, — птицы начали петь снова. Сначала одна, робко, попробовала голос. Ей ответила другая. Третья. Через минуту нижний ярус снова наполнился обычным утренним гомоном.

— Прошли мимо? — спросила Нейтири.

— Или остановились где-то, — сказал Нгуро. Он взял свой лук с камня — осмотрел тетиву, провёл пальцами по оперению стрел в колчане, поправил одну, которая чуть сместилась. Это был не необходимый жест — скорее, привычка. Рукам нужно было занятие, пока голова думала. — Сегодня вечером твой отец узнает. Разведчики смотрят за южной границей. Они сообщат.

— Ты тоже разведчик?

Нгуро фыркнул.

— Я старый охотник, который гуляет по лесу по утрам. Это разные вещи. Разведчик — это тот, кому приказывают. Я — тот, кто гуляет. Никто не приказывает. Просто так получается, что мои прогулки иногда совпадают с направлениями, где происходит что-то интересное.

— Случайно.

— Именно. Случайно. — Он посмотрел на неё, и в его глазах плясали искорки. — Удивительно, как часто случайности совпадают с намерениями, если знать, куда смотреть.

Нейтири посмотрела на юг — туда, где лес уходил вниз и где только что прошли железные птицы. Тишина ушла. Птицы пели. Но ощущение — то самое, которое она почувствовала утром, — осталось. Что-то менялось. Медленно, но менялось.

— Нгуро, — сказала она.

— Что?

— Они ближе, чем месяц назад?

Он смотрел на неё долго — тем взглядом, который у него бывал, когда он решал, сколько правды сказать. Не потому что хотел солгать, а потому что правда бывает разной — есть правда-для-взрослых, полная, страшная, а есть правда-для-детей, которую можно переварить, не подавившись. Нейтири знала этот взгляд. Она видела его много раз — когда спрашивала о чём-то, что было за пределами её возраста.

— Да, — сказал он наконец. Просто. Без украшений. Так, как говорят только тогда, когда украшения были бы неуважением к спрашивающему. — Они ближе.

Нейтири кивнула. Она не испугалась — или, по крайней мере, не показала страха. Просто приняла информацию, как принимают дождь в сезон дождей: это есть, с этим придётся жить, от этого не спрячешься.

Они пошли обратно — Нгуро впереди, Нейтири за ним. И птицы пели снова, и туман рассеивался, и лес делал вид, что ничего особенного не произошло, что он — просто лес, который живёт своей жизнью, независимо от того, что там летает над его кронами. Это был его способ — продолжать быть лесом, что бы ни случалось. Может быть, самый честный способ из всех.

-

Часть вторая: Совет, который Нейтири не должна была слышать

Совет собрался в полдень, когда солнце стояло прямо над головой и тени от корней стали короткими и резкими, как росчерки угля. Нейтири знала об этом заранее — не потому что ей кто-то сказал, а потому что она уже научилась читать Дом-Древо так же, как читала лес. Дом-Древо, как и лес, говорило — не словами, а движениями, звуками, изменениями в привычном ритме.

За час до полудня она заметила первые признаки. Охотники, которые обычно в это время расходились по своим делам — кто на тренировку, кто к силкам, кто просто сидеть и точить ножи, — начали стягиваться к центральному залу. Они шли не все сразу, а небольшими группами, по двое-трое, и разговаривали вполголоса — тем особенным тоном, которым говорят о вещах, не предназначенных для детских ушей. Женщины уводили маленьких детей подальше от центра — не потому что совет был опасен, совет старейшин и воинов был обычным делом, ничего страшного в нём не было, а потому что маленькие дети на совете — это как сейтури на рабочем столе Тейки: не опасно, но создаёт лишнее движение, отвлекает, мешает сосредоточиться.

Нейтири не относила себя к категории «маленькие дети». Это, разумеется, было спорным с объективной точки зрения — ей было семь лет, что по любым меркам, и по меркам Оматикайя в том числе, всё ещё было детством, пусть и не самым ранним. Но у Нейтири были свои аргументы, и она считала их убедительными. Во-первых, она умела ходить по верхним корням без страховки — этому научилась в четыре года. Во-вторых, она говорила по-английски — спасибо Грейс — и могла понимать язык людей со звёзд, чего не умел почти никто из взрослых, кроме Мо'ат и, может быть, пары разведчиков. В-третьих, она прошла ритуал Первого Слушания, и Эйва показала ей видение, которое, возможно, было пророчеством. И в-четвёртых — и это был самый сильный аргумент в её собственных глазах — она умела быть тихой и неподвижной, как охотник в засаде.

Именно этот последний навык и решил дело. Маленькие дети — это часть пейзажа. Они сидят, играют, перебирают камешки, что-то рисуют пальцем на коре, и взрослые, поглощённые разговором, перестают замечать их примерно через пять минут. Это не злой умысел и не глухота — просто так устроено внимание: оно фокусируется на том, что движется и говорит, и перестаёт следить за тем, что тихо и неподвижно. Взрослые забывали о присутствии Нейтири ровно в тот момент, когда она замирала на месте. А замирать она умела.

Охота научила. Сидение в засаде с Нгуро — часами, без движения, без звука, пока мышцы не начинали дрожать от напряжения, а потом переставали дрожать и впадали в какое-то особое, медитативное оцепенение — научило лучше, чем любые слова.

Центральный зал Дом-Древа был огромен. Он располагался в самом основании дерева, там, где несколько главных корней расходились из единого ствола, словно гигантская рука с растопыренными пальцами. Пространство между этими корнями было размером с хорошую пещеру — только не каменную, а живую. Стены здесь были не стенами, а корнями — они шли вверх, переплетались, образовывали арки и своды, и между ними оставались просветы, через которые в зал проникал свет. Днём этот свет падал косыми столбами, и в них танцевали пылинки и споры, создавая ощущение, что сам воздух здесь живой и светящийся. По стенам тянулись биолюминесцентные нити — сейчас, в полдень, почти не видимые, бледные, но ночью превращавшие зал в подобие звёздного неба, только не снаружи, а изнутри.

Полом служил мох — не тот редкий, жёсткий мох, который рос на верхних корнях, а особый, мягкий, густой, похожий на гигантскую зелёную подушку. Его подстригали раз в несколько месяцев — не коротко, а так, чтобы он оставался пружинистым и приятным для ног, но не становился диким и неухоженным. Ходить по нему было неслышно — шаги тонули в мягкой зелени, и поэтому в центральном зале всегда стояла та особая, приглушённая акустика, где голоса звучали ясно, но без эха.

В центре горел огонь. Не большой ритуальный — для ритуалов разводили другой, с особыми дровами и травами. Этот был рабочий: небольшой, ровный, поддерживаемый дровами из старого сухого дерева-жемчуга, которые давали ровное, почти бездымное пламя и долго горели. Вокруг огня сидели старейшины и воины — около двадцати нави, расположившихся кругом, так, чтобы каждый видел лица остальных. Огонь был центром не только геометрическим, но и символическим — все важные разговоры велись у огня, потому что огонь, как говорила Мо'ат, «видит правду и сжигает ложь, если ложь слишком долго держать над ним».

Нейтири нашла место у западной стены — там, где один из горизонтальных корней проходил достаточно низко, чтобы служить скамьёй, и достаточно далеко от огня, чтобы быть в тени, но достаточно близко, чтобы слышать каждое слово. Она забралась на этот корень, поджала ноги, прижалась спиной к шершавой, тёплой коре и замерла. Через минуту она стала частью пейзажа — просто тень в углу, силуэт, слившийся с корой.

Конто потом сказал бы, что это была блестящая стратегия. Сильванин потом сказала бы, что это было безответственно. Нгуро потом ничего не сказал бы — только посмотрел на неё тем взглядом, который означал: «Я бы сделал то же самое, но вслух я этого не скажу, потому что не хочу поощрять».

Эйтукан заговорил первым — как всегда на советах. Он стоял, а не сидел: вожди Оматикайя на совете всегда стоят, это было традицией, уходящей корнями в те времена, когда вождь должен был быть готов в любой момент вскочить и вести людей в бой. Сейчас боя не было, но традиция осталась, и Эйтукан соблюдал её неукоснительно. Он стоял у огня, спиной к восточному входу, и свет пламени падал на его лицо снизу, делая черты резче, а полосы на коже — темнее и выразительнее. Он был огромен — не просто высок, а именно огромен, с той особой, спокойной мощью, которая бывает у очень больших деревьев: они не угрожают, но ты понимаешь, что сдвинуть их невозможно.

— Сегодня утром, — начал он, и его голос разнёсся по залу ровно и весомо, — разведчики зафиксировали три летающие машины RDA над восточной границей нашей территории. Не на границе — за ней, но близко. Они шли низко, ниже уровня крон в некоторых местах. Они использовали сканеры. Мы знаем это, потому что птицы замолчали на полчаса, а потом запели снова, когда машины ушли.

— Что именно они сканируют? — спросил Теаку, один из старших охотников, сухой, жилистый нави с лицом, изрезанным шрамами. Он сидел ближе всех к огню, и его глаза отражали пламя.

— Мы знаем, что они всегда ищут, — ответил Эйтукан. — Камень. Металл. То, что они называют «анобтаниум». То, что лежит в земле под нашим лесом.

— Они знают, что он здесь?

— Знают. Их приборы видят сквозь землю — я видел это. Они знают, что под корнями, под мхом, под толщей земли — залежи. Мы знаем это, потому что наши предки знали это. Они знают это, потому что их машины сказали им. Это не секрет ни для кого.

Он помолчал, глядя в огонь, и его лицо на мгновение стало жёстче — не злым, а именно жёстким, как становится жёсткой рука, сжимающая лук перед выстрелом.

— Вопрос не в том, что́ они ищут. Мы это знаем. Вопрос в том, когда они решат, что нашли достаточно, чтобы начать брать.

— И что тогда? — спросил кто-то из молодых воинов — Нейтири не видела кто, голос шёл от северной стены.

— Тогда придут машины другие. Не те, что летают, — те, что ползают. Огромные, с зубьями, которые жуют землю и деревья. Я видел их — далеко, у южных гор, где они уже начали. Они едят лес. Не метафорически — буквально. Оставляют после себя пустую землю, которая не зарастает снова.

В зале повисла тишина — та особенная, которая бывает, когда все одновременно представляют себе одно и то же страшное и никто не хочет говорить первым.

— Грейс Огустин, — произнёс наконец Теаку. — Женщина-аватар. Она знает об этом?

— Она учёный, — сказал Эйтукан. — Не командир их машин. Не тот, кто отдаёт приказы.

— Но она работает на тех, кто отдаёт приказы.

— Да. — Эйтукан кивнул. — Работает. Но это не значит, что она согласна со всем, что они делают. Я говорил с ней — недолго, но достаточно, чтобы понять: она не враг. Она не хочет, чтобы лес рубили. Она хочет его изучать.

— Изучать — чтобы потом лучше рубить? — спросил кто-то с горечью.

— Может быть, у некоторых. Но не у неё. — Эйтукан сделал жест — сложный, обозначающий нечто вроде «между ними самими нет единства». — Среди людей со звёзд нет одного голоса. Это не муравейник, где все делают одно и то же. Одни хотят учиться и понимать. Другие хотят брать. Третьим всё равно — они просто делают свою работу и не думают, к чему она ведёт. Те, кто хотят брать, — у них больше машин. Больше оружия. Больше власти. Пока.

— Значит, они сильнее.

— Пока — да.

— Что мы делаем?

— Пока — наблюдаем. — Эйтукан обвёл взглядом круг. — Я хочу удвоить патрули на восточной и южной границах. Не для атаки — для наблюдения. Если они войдут на нашу землю — мы должны знать об этом немедленно. Не через час, не через день. Сразу.

Он посмотрел на молодых охотников, сидевших слева от огня.

— Тиар, Тсу'тан, Акту — вы возьмёте восточную тропу. Теаку — южную. Сменяться каждые полдня, чтобы глаза не уставали. Докладывать мне лично.

Охотники кивнули — без лишних слов, как и положено воинам.

— А школа? — спросил Теаку. — Дети ходят к аватару каждый день. Это не опасно?

Эйтукан помолчал.

— Школа остаётся, — сказал он. — Грейс Огустин — не враг. Я повторяю это, потому что это правда. Её знание — полезно нам. Знать их язык, их слова, их способ думать — это тоже оружие. Может быть, более сильное, чем лук.

Он посмотрел в ту сторону, где у западной стены сидела Нейтири — не на неё, она была в тени, но в том направлении.

— Нейтири уже говорит по-английски лучше, чем большинство взрослых в этом зале. Сильванин тоже. Мои дочери — умные. Этот язык — хорошее оружие в хороших руках.

— Оружие работает в обе стороны, — заметил кто-то.

— Всё оружие работает в обе стороны. — Эйтукан развёл руками. — Лук может убить врага — и может убить охотника, если тетива порвётся. Нож может резать мясо — и может ранить руку, которая его держит. Это природа оружия. Оно не хорошее и не плохое. Оно — то, что ты с ним делаешь. Вот почему важно держать его в своих руках — и знать, как им пользоваться, — а не ждать, пока оно окажется только в чужих.

Нейтири у западной стены чуть шире открыла глаза. Отец говорил о ней. О ней и о Сильванин. И он говорил о языке как об оружии — о том самом языке, которому она училась каждый день у Грейс, смеясь над неправильными звуками и путая слова. Она никогда не думала об этом как об оружии. Но теперь, услышав отца, она поняла: это оружие. И она держит его в руках.

Потом заговорил Теаку — уже более конкретно, с деталями. Он развернул перед собравшимися кусок коры, на котором углём была нарисована карта — грубая, но точная. Он показывал, где именно были замечены машины: в трёх точках вдоль восточной границы, на разной высоте, и одна из них — совсем близко к старому руслу ручья, где росли гигантские папоротники.

— Они не просто летают, — говорил Теаку, водя пальцем по карте. — Они ставят датчики. Мы нашли один — вон там, у излучины. Маленький, с мизинец размером, но с антенной. Он что-то измеряет в земле — вибрацию, наверное. Или плотность породы.

— Откуда знаешь, что их больше? — спросил кто-то.

— Потому что если они ставят один — они ставят десяток. Это их способ. Они покрывают территорию сетью датчиков, а потом смотрят на картинку у себя в лагере. Мы нашли один. Остальные спрятаны — в земле, под мхом, так просто не увидишь. Но мы знаем, что они там.

— Их убрать? — спросил молодой Тиар, и в его голосе прозвучало нетерпение.

— Нет. — Теаку покачал головой. — Если убрать — они узнают. Датчик перестанет посылать сигнал — и они поймут, что мы знаем. Пусть стоят. Пусть думают, что мы не замечаем.

— Это как на охоте, — добавил Эйтукан. — Когда знаешь, где засада врага, — не разрушаешь её. Обходишь.

Нейтири слушала, и слова Теаку складывались в её голове в общую картину, как складываются следы на песке в историю. Они пришли не просто смотреть. Они пришли измерять. Измерять — значит готовиться брать. Брать — значит... она вспомнила сон. Горящее дерево. Запах дыма, не похожий на костровый.

И где-то в этой картине была Грейс — со своими прямоугольниками и образцами растений, с трубкой, из которой шёл синеватый дым, с усталыми глазами и честным голосом. Где именно она находилась в этой картине — на стороне тех, кто измеряет, или на стороне тех, за кем наблюдают? Нейтири не знала. И это было самое неприятное — не знать.

Потом заговорила Мо'ат.

Тсахик на совете не сидит. Это не потому, что женщины в совете Оматикайя не равны мужчинам — они равны, и ещё как равны, и любой, кто в этом усомнится, быстро узнает об этом от любой женщины клана, желательно на практике. Просто у тсахик было особое место: она была не частью разговора, а той, через кого разговор соотносился с чем-то большим. Она стояла у огня с другой стороны от Эйтукана — не напротив, а именно с другой стороны, так, что они вдвоём образовывали ось, вокруг которой вращалось всё собрание. И когда она заговорила — голоса смолкли не по команде, а сами собой. Так всегда бывало: когда говорила Мо'ат, люди замолкали — не из страха, а из уважения. И ещё потому, что её голос был устроен как-то иначе, чем у обычных людей: он проникал не только в уши, но и куда-то глубже, в то место, где живут вещи, которые не обсуждаются.

— Эйва говорила со мной прошлой ночью, — сказала она. — Не словами. Образами. Как всегда.

Все ждали. Тишина стала глубже.

— Она показала мне корни. — Мо'ат смотрела в огонь, но её взгляд был где-то дальше — возможно, в том самом видении. — Корни нашего Дом-Древа. Глубокие, старые, живые. Они шли в землю, как всегда, и в земле им было хорошо — там темно, тепло и влажно.

Она помолчала.

— И рядом с ними — что-то другое. Не корни. Не дерево. Что-то металлическое. Острое. Чужое. Оно тоже шло в землю, но не для того, чтобы пить воду и соединяться с другими корнями. Для чего-то ещё.

— Эти корни... — она запнулась, подбирая слово, — они не воевали. Они просто были рядом. Живое и мёртвое. Дышащее и неподвижное. Но там, где металлическое касалось живого, — живое меняло цвет.

— Меняло цвет? — переспросил Теаку. — Как?

— Не как болезнь. Не как смерть. Как... предупреждение. Как будто живое говорило: «Я чувствую тебя. Я знаю, что ты здесь. Я готовлюсь».

Мо'ат подняла глаза от огня.

— Это не было приказом, — сказала она. — Эйва не приказывает. Она не говорит: «Делай это» или «Не делай этого». Она показывает то, что есть, и то, что может быть. А что делать с увиденным — это наш выбор. Всегда был наш. Всегда будет.

— И что ты выбираешь? — спросил Эйтукан. Это был не ритуальный вопрос — он действительно хотел знать. Он всегда спрашивал её на советах, и это было одной из причин, по которой их брак работал, а их совместное правление кланом — ещё больше.

Мо'ат посмотрела на него — через огонь, через пространство зала, через двадцать пар глаз, устремлённых на неё.

— Я выбираю, — сказала она медленно, — продолжать слушать. И продолжать молиться. И быть готовыми к тому дню, когда слушать будет недостаточно.

Нейтири покинула зал тихо, раньше, чем совет закончился. Она услышала достаточно — больше, чем достаточно. Слова взрослых всё ещё звучали у неё в голове, накладываясь друг на друга, как слои коры на старом дереве.

Она вышла на нижние корни — и на секунду зажмурилась от яркого полуденного света, который после полутьмы зала показался почти ослепительным. Пандора в этот час была щедра на свет: солнце стояло высоко, и его лучи, проходя сквозь листву, рисовали на всём золотые и зелёные узоры.

— Ты там была, — раздался голос.

Нейтири обернулась — и увидела Сильванин. Та сидела на соседнем корне, в тени, подобрав под себя ноги и держа на коленях свои неизменные бусины. Её поза была спокойной, но Нейтири сразу поняла: она ждала. Не просто сидела — ждала именно её.

— Ты тоже там была, — сказала Нейтири.

— Нет. — Сильванин чуть качнула головой. — Я пришла позже тебя и ушла раньше. Я слышала про датчики и про Грейс, но не всё. — Она помолчала. — А ты слышала всё.

— Да.

— И про Грейс.

— Да.

Они замолчали — не неловко, а так, как молчат люди, которым нужно время, чтобы переварить услышанное, прежде чем начать это обсуждать. Вокруг шумел лес: где-то в кронах перекрикивались птицы, снизу доносились голоса — обычная жизнь клана продолжалась, несмотря ни на какие советы.

— Ты думаешь, она знала? — спросила наконец Нейтири. Она не уточнила, о ком — обе понимали.

Сильванин не стала притворяться, что не поняла.

— Про датчики? — уточнила она.

— Про всё. Про то, что они ищут. Про то, как близко они уже подошли.

— Она учёный, — сказала Сильванин. — Не командир.

— Папа то же самое сказал.

— Значит, они оба правы. — Сильванин чуть пожала плечами. — Или оба хотят, чтобы это было правдой.

— Правые — не всегда те, кто всё знает, — заметила Нейтири. — Можно быть правым — и не знать важного. Можно быть честным — и не владеть всей картиной.

— Это верно, — согласилась Сильванин. — Но это не делает человека плохим. Только... ограниченным в информации. Как охотник, который видит след, но не видит зверя: он не врёт, что след есть. Он просто не знает, куда зверь пошёл дальше.

— А если она узнает — что будет? Если она узнает, что они совсем близко, что они ставят датчики прямо у нашей границы? Что тогда?

Сильванин долго молчала, перекатывая бусины между пальцами. Этот жест — монотонный, ритмичный — помогал ей думать. Нейтири знала это и не торопила.

— Не знаю, — сказала Сильванин наконец. — Она может встать на их сторону. Может — на нашу. А может остаться посередине.

— Посередине — это где?

— Нигде. — Сильванин подняла глаза. — Посередине — это не место. Это просто расстояние между двумя сторонами. Там ничего нет, кроме ветра. И долго там не устоять — ветер сдувает.

Нейтири думала над этим. Метафора была точной — как почти всё, что говорила Сильванин.

— Я спрошу её, — сказала она.

— Грейс?

— Да. Прямо. Как всегда.

— О чём? О датчиках?

— Обо всём. — Нейтири встала с корня, потянулась, разминая затёкшие от долгого сидения плечи. — О том, что я слышала на совете. О том, знала ли она. О том, что будет делать, если они придут сюда.

Сильванин посмотрела на неё долгим, оценивающим взглядом.

— Ты думаешь, она ответит правду?

— Грейс говорит правду, когда спрашиваешь прямо, — сказала Нейтири. — Я это уже поняла. У неё нет привычки лгать в глаза. Когда она чего-то не знает — она так и говорит: «не знаю». Когда не хочет отвечать — говорит «попробую». Но она не врёт.

— Есть люди, которые лгут именно в глаза. И у них это хорошо получается.

— Есть, — согласилась Нейтири. — Но не она. У таких людей глаза работают иначе. Они смотрят немного мимо — не на тебя, а куда-то в точку рядом с твоим ухом. Или моргают чаще. Или их голос меняется — чуть выше, чуть быстрее. Грейс так не делает. Она смотрит прямо. И голос не меняется.

— Ты изучаешь её с первого урока, — заметила Сильванин, и в её голосе не было осуждения — только констатация факта.

— Я изучаю всё, что важно. Ты изучаешь свои бусины и Эйву. Нгуро изучает следы. Я изучаю Грейс.

— Когда ты решила, что она — важная?

Нейтири задумалась. Вопрос был хороший — честный, требующий честного ответа.

— С того дня, — сказала она наконец, — когда семя упало в мою руку.

Сильванин подняла бровь.

— Ты думаешь, это связано? Семя и Грейс?

— Я думаю, что Эйва не разбрасывается семенами просто так. — Нейтири начала спускаться с корня, но остановилась на полпути. — Семя выбрало меня. На следующий день мама сказала, что ритуал будет раньше. А через два года пришла Грейс. Это может быть случайностью — три случайности подряд. А может быть, и нет.

Она посмотрела на сестру снизу вверх.

— Я выбираю думать, что нет. Это выбор веры, не знания. Но иногда вера — это то, что у нас есть, пока знание ещё не пришло.

Сильванин смотрела на неё с тем редким выражением, которое появлялось у неё нечасто — что-то между гордостью и нежностью, глубоко запрятанное под слоями спокойствия и серьёзности.

— Иди, — сказала она. — Мама искала тебя.

— Зачем?

— Урок. Травы. Она хочет научить тебя молитве.

— Я же только что с урока Нгуро! — возмутилась Нейтири.

— Теперь урок Мо'ат. — Сильванин чуть улыбнулась — тем самым уголком рта, который был её эквивалентом громкого смеха. — Образование — это тяжкий труд. Особенно когда ты дочь вождя и тсахик одновременно.

— Образование, — проворчала Нейтири, окончательно спрыгивая с корня на землю, — это когда тебя учат со всех сторон одновременно, и ни одна сторона не спрашивает у другой, не занята ли ты уже.

— Именно, — сказала Сильванин, возвращаясь к своим бусинам. — Добро пожаловать в жизнь.

--

Часть третья: Урок матери

-

Рабочая камера Мо'ат была тем местом в Дом-Древе, которое Нейтири с самого раннего детства воспринимала как отдельную вселенную. Не просто комнату — а именно вселенную, со своими законами, своими запахами, своим временем, которое здесь текло иначе, чем снаружи. Камера была небольшой — может быть, пять шагов в длину и четыре в ширину, — но насыщенной до такой степени, что каждый квадратный сантиметр в ней содержал информацию.

Стены были не стенами в привычном смысле, а живыми корнями Дом-Древа, и к ним были подвешены, примотаны, прикреплены и просто прислонены пучки трав — сушёных, свежих, связанных верёвками из волокна хвойника, разложенных по полкам, выдолбленным прямо в коре. Каждый пучок был подписан — не буквами, конечно, у На'ви не было алфавита в человеческом смысле, — а маленькими узелками на верёвках, цветными камешками, прикреплёнными к стеблям, крошечными зарубками на коре рядом с растением. Это была система, которую Нейтири только начинала понимать, хотя видела её всю жизнь.

Она спросила однажды: «Как ты различаешь их? По запаху? По виду?»

Мо'ат ответила: «По тому, с чем они говорят. Те, что говорят с болью — вот эти, с серебристыми листьями, — они рядом. Те, что говорят с силой — вот эти, тёмные, — они на восточной стене, где утром солнце. Те, что говорят с переходом между мирами — рождение, смерть, сны — они отдельно, у очага, где тепло».

Нейтири тогда переспросила: «Переход между мирами — это смерть?»

«Это одно из применений, — сказала Мо'ат. — Но также рождение. И сны. И ритуалы. Переход — это любое движение из одного состояния в другое. Когда ты просыпаешься — это переход. Когда засыпаешь — тоже. Когда учишься новому — это переход из незнания в знание. Вся жизнь состоит из переходов».

«Тогда каждый день — переход», — сказала Нейтири.

«Да, — ответила Мо'ат, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое. — Именно поэтому каждый день важен».

Сейчас Мо'ат стояла у своего рабочего камня — большого, плоского, отполированного тысячами прикосновений за десятилетия работы. Камень был тёмным, почти чёрным, с вкраплениями слюды, которые блестели в свете очага. Она что-то перетирала в ступке — мерными, круговыми движениями, и звук был ровным, чуть гипнотическим: шорх, шорх, шорх.

Нейтири вошла и остановилась у порога, ожидая, когда мать заговорит первой. Мо'ат не обернулась.

— Ты была на совете, — сказала она.

Нейтири не стала отрицать. Смысла не было — мать всегда знала.

— Да.

— Тебя там не должно было быть.

— Знаю.

Мо'ат наконец остановила ступку и повернулась. Её лицо было спокойным — не сердитым, а именно спокойным, как вода в глубоком озере.

— И что ты скажешь в своё оправдание? — спросила она.

Нейтири думала секунду. Не о том, что сказать — она уже знала, что скажет, — а о том, как именно это сформулировать, чтобы это была правда, а не дерзость.

— Я должна была знать, — сказала она. — То, о чём говорили на совете, касается нашего дома. Всего Дом-Древа. Всего клана. Если это касается всех — это касается и меня.

— Многое касается всех. Ты не ходишь на каждый совет.

— На этот — пошла. Потому что папа говорил обо мне.

Мо'ат чуть наклонила голову.

— О тебе?

— Он сказал, что я говорю по-английски. Что это оружие. — Нейтири смотрела на мать прямо. — Если язык — это оружие, то я должна знать, в какой войне оно мне понадобится. Оружие без понимания ситуации — это просто опасная вещь в руках. Можно поранить себя или не того, кого надо.

В камере повисла тишина — только очаг тихо потрескивал в углу, да где-то далеко, в другой части Дом-Древа, слышался смех.

Мо'ат вернулась к ступке. Шорх, шорх, шорх.

— Нгуро тебя учит, — сказала она. Это был не вопрос.

— Да.

— Иногда слишком хорошо.

— Нгуро говорит, что «слишком хорошо» — не бывает. Бывает «хорошо» и «недостаточно хорошо». А «слишком» — это слово для тех, кто боится, что ученик превзойдёт учителя.

Мо'ат фыркнула — коротко, но Нейтири уловила этот звук.

— Нгуро говорит много вещей, — сказала она. — Некоторые из них — правда. Некоторые — правда, но не вся. Садись.

Нейтири села на низкий корень у стены — тот самый, который был её местом в этой камере с тех пор, как она научилась сидеть. Мох на нём был примят именно под форму её тела — за годы сидения здесь образовалась идеальная, удобная выемка.

Мо'ат отставила ступку, вытерла руки и села напротив дочери — не на корень, а прямо на пол, на толстый мох, скрестив ноги. Так она садилась только для важных разговоров или для уроков. И сейчас, судя по всему, будет и то, и другое.

— Сегодня, — сказала она, — я научу тебя первой молитве Эйве.

— Молитве? — Нейтири чуть удивилась. — Ты всегда говорила, что Эйва не слышит слова. Что она слышит только действия, намерения, чувства.

— Правильно. — Мо'ат кивнула. — И я не отказываюсь от этих слов. Молитва, которой я тебя научу, — это не слова, направленные к Эйве, чтобы она что-то сделала. Это слова, направленные к тебе, чтобы ты что-то поняла. Эйва слышит не сами слова — она слышит то, что происходит в тебе, когда ты их произносишь.

— Разница?

— Огромная. — Мо'ат чуть подалась вперёд, и в её глазах появился тот особый, сосредоточенный блеск, который бывал у неё всегда, когда она объясняла что-то по-настоящему важное. — Маленькая молитва — это когда человек просит о лёгкой жизни. «Пусть охота будет удачной, пусть враги обойдут стороной, пусть дождь пройдёт мимо». Это нормально — просить о лёгком. Но это маленькая молитва.

— А большая?

— Большая молитва — это когда человек просит о силе пройти через тяжёлое. Не «пусть тяжёлого не будет», а «пусть у меня хватит сил, когда оно придёт».

Нейтири нахмурилась, обдумывая.

— Почему не просить о лёгкой? — спросила она. — Разве лёгкая жизнь не лучше тяжёлой?

— Нет.

— Объясни.

Мо'ат посмотрела на неё с тем удовольствием, которое иногда не успевала спрятать — удовольствием учителя, чей ученик задаёт правильные вопросы.

— Лёгкая жизнь, — сказала она, — это жизнь без усилия. Как вода в стоячем пруду: чистая, спокойная, но в ней ничего не растёт. Ты никогда не узнаешь, что в тебе есть, если тебя никогда не испытывали. Как лук — ты не знаешь, насколько он силён, пока не натянешь тетиву до предела. Лук, который никогда не натягивали, теряет упругость. Дерево, которое никогда не гнул ветер, падает от первого же шторма. Жизнь — тоже.

— Но натягивать — больно.

— Да. Очень.

— И если перетянуть — лук ломается.

— И это правда. Поэтому мы не просим тяжёлого — мы не ищем боли специально, мы не призываем страдания. Это было бы глупо. Мы просим силы выдержать то, что придёт. Не просить бурю. Просить корни, которые удержат тебя во время бури.

Нейтири сидела и переваривала это. В голове крутились мысли — о лесе, который готовится к переменам, о птицах, замолкающих при приближении машин, о корнях Дом-Древа, уходящих глубоко в землю и держащих огромное дерево. Корни не жалуются на ветер. Они просто держат.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я понимаю. Учи.

— Сначала — условие.

— Какое?

— Молитва Эйве — это не просто слова для красоты. Это обещание. Когда ты произносишь её — Эйва слышит не то, как звучат слова. Она слышит, готов ли ты жить в соответствии с ними. Не сейчас — ты ещё ребёнок, тебе расти и учиться, и ошибаться, и снова вставать. Но готов ли ты начать движение в этом направлении. Если нет — лучше не произносить совсем. Это не игра.

— А если я произнесу — и не смогу?

— Ты не «не сможешь» один раз и навсегда. — Мо'ат покачала головой. — Ты будешь стараться. Иногда получаться, иногда нет. Иногда ты будешь забывать. Иногда — сбиваться с пути. А потом — снова вставать и продолжать. Эйва знает, что мы не совершенны. Она не требует невозможного. Она требует настоящего.

— Ты произносишь её? — спросила Нейтири.

— Каждый день.

— И бывают дни, когда не получается?

Мо'ат помолчала, глядя в огонь.

— Да, — сказала она просто. — Бывают.

— И что тогда?

— На следующий день — снова. — Она встала, подошла к стене и сняла один из пучков трав — небольшой, из серебристых листьев, от которых исходил знакомый, чуть горьковатый, чуть деревянный запах. — С молитвой, как с любым важным делом, — продолжала она, возвращаясь, — помогает ритуал. Не потому что ритуал важен сам по себе — Эйве не нужны особые движения или особые травы. Ритуал важен для тебя. Тело запоминает то, что ум забывает. Запах этой травы — когда ты будешь чувствовать его, твоё тело будет вспоминать молитву, даже если твоя голова занята другим.

Она положила пучок перед Нейтири. Потом — маленькую глиняную чашу с водой, в которую капнула несколько капель из тёмного флакона. Вода слегка помутнела и начала пахнуть — незнакомо, свежо, как воздух после грозы.

— Руки в воду, — сказала Мо'ат.

Нейтири опустила ладони в чашу. Вода была чуть тёплой и чуть покалывала кожу — возможно, от добавленного состава.

— Закрой глаза. Дыши медленно. Не думай ни о чём конкретном. Просто дыши.

Нейтири закрыла глаза. Камера вокруг неё жила своей жизнью: запах трав, которые Мо'ат перетирала до этого, всё ещё витал в воздухе. Тепло от очага — с одной стороны, лёгкий сквозняк от входа — с другой. Под ногами — едва уловимая вибрация Дом-Древа, та самая, которая была всегда и которую она теперь слышала постоянно, как слышат собственное дыхание, если сосредоточиться. Где-то далеко — голоса, смех, плач ребёнка.

— Повторяй за мной, — сказала Мо'ат. Её голос изменился — он стал не громче и не тише, но как-то иначе наполнен, как будто слова шли не из горла, а из чего-то более глубокого. — Эйва, ты слышишь корни.

— Эйва, ты слышишь корни, — повторила Нейтири.

Слова были странными на вкус — не чужими, но другими. Как первый глоток воды из нового источника: ещё не знаешь, понравится ли, но уже чувствуешь, что это что-то важное.

— Ты слышишь воду в земле.

— Ты слышишь воду в земле.

— Ты слышишь меня — не потому что я прошу.

— Ты слышишь меня — не потому что я прошу.

— А потому что я часть того, что ты слышишь всегда.

— А потому что я часть того, что ты слышишь всегда.

Нейтири произносила слова — и с каждым словом что-то менялось. Не снаружи — камера была той же, запахи теми же, тепло очага тем же. Но внутри — как будто что-то маленькое, но очень точное вставало на своё место. Как камешек, который наконец попал в нужную выемку.

— Я не прошу лёгкой жизни.

— Я не прошу лёгкой жизни.

— Я прошу силы пройти через тяжёлую.

— Я прошу силы пройти через тяжёлую.

— И когда у меня не будет силы — я прошу об одном:

— И когда у меня не будет силы — я прошу об одном:

— Напомни мне, что ты слышишь меня.

— Напомни мне, что ты слышишь меня.

Тишина. Та особая тишина, которая бывает только после слов, произнесённых с настоящим намерением. Не пустая — полная. Как воздух после дождя, когда всё лишнее смыто и осталось только чистое.

— Открой глаза, — сказала Мо'ат.

Нейтири открыла. Мать смотрела на неё — и в её глазах было что-то, что Нейтири не могла до конца прочитать, но что было похоже на... гордость? Да, но не ту гордость, которой хвастаются. Ту, которая тихая и внутренняя.

— Что я чувствую? — спросила Нейтири. — Что-то... встало. Внутри. Как будто что-то нашло своё место.

— Да, — сказала Мо'ат. — Это и есть молитва. Не слова, которые ты произнесла. То, что произошло в тебе, пока ты их произносила. Эйва слышит не слова. Она слышит это.

Она начала убирать чашу, флакон, травы — аккуратно, не спеша.

— Со временем ты научишься делать это без слов, — продолжала она. — Просто ощущением. Просто — быть с Эйвой. Но для этого нужно сначала выучить слова. Как сначала нужно выучить, как держать лук, чтобы потом стрелять не думая.

— Тсахик умеют так? Без слов?

— Тсахик — это те, кому это даётся легче всего. Но это не особая магия, Нейтири. Это привычка. Как твоя привычка слышать птиц. Ты слышишь их не потому что у тебя особые уши — уши у тебя такие же, как у всех. Ты слышишь их потому что ты слушала их каждый день, с рождения, и твой слух научился различать то, что другие пропускают. С молитвой — так же.

— Птиц я слышу без специальных слов, — заметила Нейтири.

— Потому что ты практиковалась. Молитва — это тоже практика. Каждый день. Не потому что Эйва забывает тебя за ночь и ей нужно напоминать, что ты существуешь. Она не забывает. А потому что ты можешь забыть её — в суете, в страхе, в боли. Молитва — это способ помнить.

— Я не забуду.

— Сейчас — нет. — Мо'ат посмотрела на неё серьёзно. — Сейчас ты сидишь в безопасном месте, рядом с матерью, и всё хорошо. Но когда тебе будет страшно — по-настоящему страшно, до дрожи в руках, — или больно, или одиноко, — забыть легко. Именно поэтому — каждый день. Пока слова не станут рефлексом. Как чистка оружия перед охотой.

— Молитва — это оружие? — спросила Нейтири, вспоминая слова отца на совете.

— Да. — Мо'ат кивнула. — Против страха. Против отчаяния. Против того момента, когда кажется, что ты одна и никому нет до тебя дела. В этот момент молитва — это лук, который ты натягиваешь. Не чтобы убить. Чтобы удержаться.

Нейтири сидела и думала. Потом подняла голову.

— Мама. На совете ты говорила, что Эйва показала тебе корни. Живые и металлические, рядом.

Мо'ат не ответила сразу. Она закончила убирать травы и села на свой рабочий корень.

— Да.

— Там, где металлическое касалось живого, — живое меняло цвет.

— Да.

— Значит, они придут. Не как вопрос — как факт.

Мо'ат долго молчала. Потом выдохнула — медленно, с тем особым звуком, с которым выдыхают люди, долго носившие внутри то, о чём не говорили вслух.

— Да, — сказала она тихо. — Вероятно, придут.

— Когда?

— Не знаю. Эйва не показала.

— Но не завтра.

— Нет. Не завтра. — Мо'ат посмотрела на дочь. — У нас есть время. Сколько — я не знаю. Но — есть.

— Это хорошо?

— Это лучше, чем если бы времени не было совсем. — Мо'ат взяла пучок серебристых трав, который остался лежать на полу, и начала машинально перебирать стебли. — Время — это то, что у нас есть. И мы используем его.

Нейтири кивнула. Она встала, разминая затёкшие ноги.

— Тогда я буду учиться быстрее, — сказала она.

— Чему именно?

— Всему. Языку Грейс — чтобы говорить с ними и понимать, что они говорят. Следам — чтобы знать, где они ходят. Травам — чтобы лечить тех, кто будет ранен, если... если дойдёт до этого. Луку — папа учит, я тренируюсь каждый день. Я хочу быть готовой.

— Тебе семь лет, — сказала Мо'ат. В её голосе не было упрёка. Только что-то похожее на печаль — но светлую, не тёмную.

— Ты начала учить меня, когда мне было пять. — Нейтири посмотрела на мать. — В тот день, у Дерева Душ, ты сказала, что Эйва показала мне это не просто так. Что я должна быть готова. Я тогда не до конца понимала. Сейчас — понимаю.

Мо'ат смотрела на неё — долго, молча. Потом встала, подошла и положила руку ей на плечо.

— Иди, — сказала она. — У тебя завтра урок. И — Нейтири?

— Что?

— Спроси её. Грейс. Про датчики. Про то, что она знает. Прямо. Ты умеешь.

— Ты разрешаешь?

— Я прошу. — Мо'ат чуть сжала её плечо. — Я хочу знать, что она ответит.

Нейтири кивнула и пошла к выходу. У самого порога она обернулась. Мо'ат стояла посреди камеры, среди своих трав и горшочков, и смотрела на огонь. Её губы шевелились — беззвучно. Молитва. Та самая. Или, может быть, другая — для себя, не для ученика.

Нейтири вышла.

--

Часть четвёртая: Вертолёты

-

Они прилетели на следующий день.

Не к Дом-Древу — до этого было ещё далеко. Не над ним — они прошли восточнее, над лесом, который Оматикайя называли Восточным Пределом, потому что за ним начинались территории, не принадлежавшие ни одному клану, дикие и пустые. Но они были близко — достаточно близко, чтобы слышать. И достаточно близко, чтобы видеть.

Нейтири была на уроке. Грейс, как всегда, стояла у своего каменного стола, разложив образцы и схемы на своих светящихся прямоугольниках. Она рассказывала о корневых системах — о том, как деревья на Пандоре соединяются под землёй, образуя сеть, по которой передаются сигналы, питательные вещества, информация. Это было интересно — Нейтири слушала внимательно, потому что это было то, о чём она уже знала не из уроков, а из собственного опыта. Она знала, как отличить плотную сеть от редкой, как почувствовать место, где корни сплетаются особенно густо. Но Грейс рассказывала об этом с другой стороны — со стороны измерений, данных, графиков. И это было тоже интересно, потому что два взгляда на одно и то же всегда давали картину полнее, чем один.

А потом она услышала. Тот самый звук. Низкий, рокочущий, ровный — без живых вариаций, без пауз, без изменения тона. Механический. Она слышала его раньше — во сне, в видении у Древа Душ, и наяву, когда маленькая разведывательная машина пролетала вдалеке. Но сейчас он был ближе. Гораздо ближе.

Она подняла голову, забыв о схеме на прямоугольнике.

Конто замер с открытым ртом — он тоже услышал. Лируэ и Тая переглянулись, и в их глазах мелькнул страх — не сильный, но заметный.

— Что это? — прошептала Лируэ.

— Тихо, — сказала Нейтири, вставая. Не резко, не грубо, а так, как встают охотники, услышавшие зверя: «Всем замереть, не шуметь, слушать».

Грейс замолчала на полуслове. Её лицо изменилось — Нейтири видела это краем глаза, уже шагая к краю площадки, к тому месту, где навес заканчивался и открывался вид на лес.

Она вышла из-под навеса и посмотрела на восток.

Их было три.

Они шли низко — почти касаясь верхушек деревьев. Это были не те маленькие, юркие машины, которые она видела раньше. Эти были крупными, массивными, с широкими лопастями, которые рубили воздух с методичностью, не свойственной ни одному живому существу. Каждая лопасть вращалась с одной и той же скоростью, создавая ровный, вибрирующий гул, от которого, казалось, дрожал сам воздух. Машины шли клином — одна впереди, две чуть сзади и по бокам, и расстояние между ними было одинаковым, как на параде.

Нейтири стояла и смотрела. За спиной она услышала шаги — Грейс подошла и встала рядом. Тепло её тела, запах её трубки, чуть химический, но уже привычный. Нейтири не обернулась.

— RDA survey team, — сказала Грейс тихо. Не ей — себе самой, как всегда, когда она сталкивалась с чем-то, что требовало осмысления. — Чёрт. Они ближе, чем я думала.

— Разведчики, — перевела Нейтири. Она уже знала это слово. — Они ищут камень.

— Да. — Грейс смотрела на машины, и её полосы на коже пульсировали быстрее — тот самый ритм, который Нейтири научилась читать как «плохой день». Только сейчас это был не просто плохой день. Это было хуже. — They're mapping the subsoil. Картографируют подпочвенный слой. Ищут, где залежи выходят ближе всего к поверхности.

— Под нашим лесом.

Грейс не ответила. Это молчание было ответом — громким, как крик.

Нейтири повернулась к ней. Машины всё ещё гудели где-то за кронами, но она уже не смотрела на них.

— Ты знала, что они придут сюда? — спросила она. — Сюда — к нашей территории? Так близко?

Грейс выдержала её взгляд. Это было трудно — Нейтири видела, как напряглись мышцы её лица. Но она выдержала.

— Я знала, что они расширяют поиск, — сказала она наконец. — Знала, что они двигаются на север. Но я не знала, насколько далеко и как быстро. Они не докладывают мне о своих передвижениях. Я учёный, а не...

— Не командир. Я помню. — Нейтири кивнула. — Но ты могла догадаться.

— Да, — сказала Грейс тихо. — Могла.

Наступил тот самый момент — Нейтири чувствовала его так же ясно, как чувствуют момент, когда тропа раздваивается в лесу. Можно промолчать. Можно отложить разговор. Можно сделать вид, что ничего не происходит. Или — спросить прямо. Сейчас.

— Грейс. — Голос Нейтири был ровным, но в нём звенела сталь. — Датчики в земле. Южнее нашей границы. Прошлая неделя. Ты знаешь о них?

Грейс перевела взгляд с машин на неё. Её глаза — большие, янтарные, такие похожие на глаза На'ви и такие другие в выражении — смотрели прямо. Не мигали. Не уходили в сторону.

— Нет, — сказала она. — Я не знала об этих конкретно.

— Но знала, что такое делают.

— ...Да. — Это слово далось ей с трудом, но она его произнесла.

— Их поставили люди, с которыми ты работаешь.

— С той же компанией. — Грейс кивнула. — Не те люди, с которыми я работаю напрямую. Другой отдел. Но — да, та же компания.

— Есть разница?

Грейс опустила взгляд — на секунду, только на секунду, а потом снова подняла. И когда она заговорила, её голос звучал устало, но твёрдо:

— С формальной точки зрения — да. Я не знаю каждого их шага. Я не участвую в их планах. С моральной точки зрения... — она покачала головой, — разницы меньше. Если ты работаешь на тех, кто делает плохие вещи, и знаешь, что они делают плохие вещи, но продолжаешь работать... это не снимает с тебя ответственности.

Нейтири не знала слова «моральной», но поняла по контексту. И оценила честность.

— Ты учёный, — сказала она. — Ты изучаешь растения. Ты не решаешь, куда лететь машинам.

— Да.

— Но ты говоришь с теми, кто решает. С ними.

— Иногда. Не всегда они слушают.

— Что ты им говоришь? — Нейтири шагнула ближе, и теперь они стояли почти вплотную — женщина-аватар и девочка-На'ви. — Что ты им говоришь о нас? О На'ви?

Грейс выдохнула. Медленно, длинно, как выдыхают перед трудным разговором.

— Я говорю им, — сказала она, — что На'ви — не примитивный народ. Что у них есть культура, язык, связь с этой планетой, которую мы, люди, только начинаем понимать — и то не все. Что экосистема здесь сложнее, чем всё, что мы когда-либо встречали. Что Эйва — не религия, не суеверие, а биологический факт: гигантская нейронная сеть, охватывающая всю планету, которую мы только начали картографировать и которая, возможно, является разумной в том смысле, который мы даже не можем пока определить.

Она перевела дыхание.

— И я говорю им, что они должны остановиться. Что нельзя просто так прийти и начать копать. Что последствия будут катастрофическими — не только для На'ви, для всей планеты.

— Они слушают?

— ...Нет.

— Почему?

— Потому что, — сказала Грейс, и в её голосе была горечь, которая копилась годами, — камень в земле стоит больше, чем всё, что я могу сказать. В их мире ценность измеряется в деньгах. А знание, культура, жизнь — это не имеет цены в их мире. Точнее, имеет — нулевую.

Нейтири молчала. Она смотрела на Грейс и думала о том, как странно устроен мир людей со звёзд. Ценность — в камнях. Знание, жизнь — не имеют цены. Это было настолько противоположно всему, чему её учили, что она даже не могла найти аналогию.

— Нгуро говорит, — сказала она наконец, — что тот, у кого больше оружия, не всегда прав. Но чаще — побеждает.

— Твой Нгуро, — сказала Грейс, и в её голосе было что-то среднее между усталым смехом и печалью, — к сожалению, прав.

— «К сожалению», — повторила Нейтири. — Да. К сожалению.

Она снова посмотрела на восток. Машины уходили — их гул становился тише, отдалялся. Птицы, которые замолкли при их приближении, ещё не начали петь — им нужно было время, чтобы поверить, что опасность миновала.

— Грейс, — сказала Нейтири. — Если они придут сюда — к нашему Дом-Древу — ты нам скажешь?

— Я попробую. — Это были те же слова, что и в прошлый раз. Но сейчас они прозвучали иначе — тяжелее.

— Ты снова говоришь «попробую». Это не «да».

— Нет. — Грейс посмотрела на неё. — Не «да». Но это самое честное, что я могу сказать. Я не знаю, смогу ли. Я не знаю, успею ли. Я не знаю, не посадят ли меня под замок, если я попытаюсь. Но я попробую. Это я обещаю.

Нейтири кивнула. Честность — даже неудобная, даже уклончивая — была тем, что она ценила превыше всего.

— Хорошо, — сказала она. — «Попробую» — я принимаю. Но помни: от «попробую» до «сделаю» — один шаг. Мы будем ждать этого шага.

Она повернулась к остальным детям, которые всё ещё стояли под навесом и молча смотрели то на неё, то на Грейс, то на удаляющиеся машины.

— Урок, — сказала она. — Продолжаем.

— Ты хочешь продолжать? — удивилась Грейс. — После... этого?

— Машины ушли. Урок остался. — Нейтири пожала плечами, хотя внутри у неё всё ещё звенело напряжение. — Нгуро говорит: не давай внешнему останавливать внутреннее. Знание — внутреннее. Если мы перестанем учиться каждый раз, когда что-то случается, мы никогда ничему не научимся.

Грейс смотрела на неё долгую секунду. Потом взяла свой прямоугольник.

— Ладно, — сказала она. — Продолжим.

Они вернулись под навес. Конто немедленно придвинулся к Нейтири и зашептал ей на ухо — достаточно тихо, чтобы Грейс не услышала, но достаточно громко, чтобы Нейтири поняла: он взволнован.

— Ты спросила её про датчики.

— Да.

— Она знала?

— Про эти конкретные — нет. Но знала, что такое делают.

— И?

— И сказала правду. — Нейтири нашла своё место на камне и села. — Это важнее, чем то, что именно она знала.

— Почему?

— Потому что тот, кто скрывает знание — скрывает намеренно. Тот, кто говорит правду — даже неудобную — не скрывает. Это огромная разница.

— Ты всегда находишь разницу, — пробормотал Конто.

— Потому что везде, где есть две вещи, есть разница. А в мире гораздо больше двух вещей.

— Это утомительно.

— Конто, — сказала Нейтири, не отрываясь от схемы корней на прямоугольнике Грейс, — твои стрелы летят точно. Мои слова летят точно. Это справедливый обмен.

— Справедливый, — нехотя согласился Конто. — Но всё равно утомительный.

— Зато полезный.

— Это ты говоришь.

— Это факт.

— Это твоё мнение о факте.

— Конто.

— Что?

— Заткнись и слушай урок.

— Слушаю, — сказал он и замолчал — ровно на столько, сколько требовалось, чтобы не выглядеть слишком послушным. А потом, не выдержав, снова наклонился: — Тебе не интересно, что они там нашли? В земле?

— Интересно, — сказала Нейтири тихо. — Но это узнают папа, Нгуро, разведчики. А я пока узнаю вот это. — Она кивнула на схему корневых систем. — Потому что знать, как работает то, за что воюешь, — лучше, чем не знать. Намного лучше.

Конто больше не спрашивал. Грейс продолжала урок — её голос звучал ровно, но Нейтири слышала в нём что-то новое. Как будто разговор подействовал на Грейс так же, как на неё саму: что-то изменилось, что-то встало на свои места, даже если это «что-то» было тяжёлым.

-

Часть пятая: Разговор родителей

-

Ночью Нейтири не спала. Снова.

Это входило в привычку — лежать без сна в темноте, прислушиваясь к дыханию Дом-Древа, к мерцанию биолюминесцентных нитей на стенах, к далёким ночным звукам. Тело уставало за день — уроки с Грейс, тренировки с Нгуро, молитва с Мо'ат, беготня по корням с Конто, который сегодня, кажется, решил устроить соревнование, кто быстрее добежит до верхнего яруса, и проиграл с разгромным счётом. Тело просило сна. Но голова не отключалась. Мысли были слишком громкими.

Сильванин спала — она всегда спала. Это была одна из её суперспособностей: лечь, закрыть глаза, принять решение «я сплю» — и через минуту уже дышать ровно и глубоко. Нейтири так не умела. Чтобы её голова замолчала, требовалось время — иногда час, иногда два, иногда больше. И пока голова не замолкала, сон не приходил.

Сегодня голова была занята событиями дня. Машины. Грейс. Датчики. Совет. Молитва. Всё это крутилось в мыслях, как стая потревоженных птиц, и не желало успокаиваться.

А потом она услышала голоса. Тихие, но различимые — Дом-Древо ночью было особенно чутким к звукам, и тишина усиливала всё, что в ней происходило. Голоса доносились из соседней камеры — той, где спали Мо'ат и Эйтукан, когда у них было время спать. Сейчас они не спали.

Нейтири лежала неподвижно. Она не пыталась подслушивать специально — слова приходили сами, сквозь живые стены из корней, которые передавали звук лучше любого камня.

— ...три машины сегодня, — говорил Эйтукан. Его голос был тихим, но твёрдым — тем голосом, которым он говорил на совете, только сейчас без аудитории, просто с женой. — Разведчики подтвердили: они шли над восточным лесом и над частью нашей охотничьей территории. Не на границе — внутри. Теаку сам видел. Он был там с утренним патрулём.

— Я знаю, — ответила Мо'ат. — Нейтири видела их с урока. Грейс рассказала мне, когда я пришла узнать, как прошёл день.

— Грейс сама пришла?

— Да. Пришла ко мне после урока. Сказала, что хочет, чтобы я знала. Что ей... неудобно. — Мо'ат помолчала. — Это интересно.

— Что именно?

— Что она пришла сама. Без приглашения. Без того, чтобы её спросили. Она не обязана была отчитываться передо мной — я не её вождь. Но она пришла. Это о чём-то говорит.

Молчание — то, в котором Эйтукан обдумывал услышанное. Нейтири знала это молчание: отец не спешил с выводами, он давал информации осесть.

— Ты думаешь, она предупреждает нас намеренно?

— Я думаю, — сказала Мо'ат медленно, — что она человек, которому очень неудобно с тем, что делают её соплеменники. Которому стыдно — да, это правильное слово, стыдно, — и который не знает, как это исправить. Не знает, можно ли вообще это исправить. И поэтому она делает то немногое, что в её силах: приходит и говорит. «Я видела машины. Они были здесь. Я не знала, что они будут так близко».

— Это не союз, — заметил Эйтукан.

— Нет. Не союз. Но это и не враг. Враг не приходит предупреждать.

— Они пришли не учиться. — Голос Эйтукана изменился — стал глубже, тяжелее. В нём не было злости, и это было хуже злости. Злость горячая, она вспыхивает и проходит. То, что было в его голосе, — холодное и ясное, как родниковая вода. — Они пришли изучать ровно столько, сколько нужно, чтобы потом забрать.

— Не все.

— Большинство.

— Большинство не управляет машинами, — сказала Мо'ат. — Машинами управляют те, кому наплевать на большинство. И на меньшинство. И на всех, кто не они.

— Это хуже.

— Да. Намного хуже.

Молчание затянулось. Нейтири слышала, как потрескивает очаг в камере родителей.

— Они пришли не учиться и не воевать — пока, — сказала Мо'ат. — Они пришли измерять. Это хуже учёбы, потому что учёба — это когда ты хочешь знать. Измерение — это когда ты хочешь взять, и тебе нужно только узнать, где лежит то, что ты возьмёшь. Но это лучше войны. Пока лучше.

— У нас есть время? — спросил Эйтукан.

— Немного.

— Сколько?

— Не знаю. — Голос Мо'ат был ровным, но Нейтири, знавшая мать с рождения, слышала в нём напряжение. — Эйва не показала мне срок. Только то, что время пока есть.

— Этого мало — «не знаю сколько, но есть».

— Это всё, что у нас есть. — Мо'ат говорила тихо, но каждое слово падало весомо, как камень в воду. — Поэтому мы используем его. Каждый день. Каждый час.

Снова молчание. Потом Эйтукан заговорил — тише, чем раньше:

— Нейтири видела машины.

— Да.

— Она испугалась?

— Нет. — В голосе Мо'ат прозвучало что-то похожее на гордость. — Грейс сказала, что она стояла и смотрела. Не плакала, не убежала. А потом спросила её про датчики. Прямо. В лоб.

— Про датчики? Откуда она знает про датчики?

— Совет, — сказала Мо'ат. — Вероятно, она была на совете.

Молчание. Долгое. Нейтири представила, как отец переваривает эту информацию.

— Ты сердишься? — спросил он наконец.

— Нет. — Мо'ат вздохнула. — Я думала, что буду сердиться. Я должна была сердиться — она нарушила правило, она была там, где ей не положено быть. Но когда Грейс рассказала мне, как она спрашивала — спокойно, прямо, не отводя глаз, — я не нашла в себе силы на нее сердится.

— А что нашла?

— Беспокойство. Немного. — Мо'ат говорила медленно, как будто сама разбиралась в том, что чувствует. — И гордость. Тоже немного.

— Гордость — это понятно. Почему беспокойство?

— Потому что она правильно задаёт вопросы. Правильно выбирает момент. Правильно читает человека, с которым говорит. Это не просто ребёнок, который повторяет то, что услышал от взрослых. Это кто-то, кто начинает понимать, как устроены люди. Что ими движет. Как отличить правду от лжи.

Она помолчала.

— Это хорошее качество — для тсахик. Для лидера. Для того, кто будет вести за собой людей. Но для ребёнка, которому всего семь лет и которому, по-хорошему, хотелось бы просто бегать по корням, падать с них и ловить сейтури... я не знаю.

— Она и бегает, — сказал Эйтукан, и в его голосе впервые за весь разговор мелькнуло что-то тёплое. — И падает. Конто вчера рассказывал, что она чуть не свалилась с верхнего яруса, пытаясь обогнать его на спор.

— Я знаю. Тейка мне доложила. Синяк на левом бедре.

— Значит, ещё бегает.

— Да. — Мо'ат тихо рассмеялась. — Ещё бегает. И это хорошо.

Снова молчание. Очаг потрескивал.

— Мо'ат.

— Что?

— Ты учила её молитве сегодня.

— Да.

— Почему именно сегодня?

— Потому что сегодня, — сказала Мо'ат. — Иногда причина — это просто правильный день. Не потому что что-то случилось. Не потому что что-то грядёт. А потому что Эйва говорит: «Сегодня». И я слушаю.

— И она правильно повторила?

— С первого раза. Без единой ошибки. — Мо'ат говорила тихо, почти благоговейно. — Это не все дети делают. Сильванин — да, Сильванин повторила с первого раза, но Сильванин всегда была другой. А Нейтири — она слышит Эйву иначе. Громче. Внезапнее. Как гром после долгой засухи. Когда такой человек произносит молитву правильно с первого раза — это значит, что слова упали в уже готовую почву.

— Давно готовую.

— С рождения. Может быть, даже раньше.

Нейтири лежала в темноте, и сердце её билось где-то в горле. Она не должна была это слышать. Но она слышала. И она не знала, что с этим делать.

— Мо'ат, — сказал Эйтукан после долгой паузы, и его голос был непривычно тихим, почти уязвимым. — Что с ней будет? Если они придут с машинами. Если дойдёт до худшего. Что с ней будет?

Самая долгая тишина. Нейтири слышала, как потрескивает очаг, как вздыхает Дом-Древо, как где-то далеко плачет младенец.

— Она встанет, — сказала Мо'ат наконец. — Как всегда вставала. Как вставала, когда падала с корней. Как вставала после Первого Слушания. Как встаёт каждый раз.

— Это не ответ.

— Знаю. — Голос Мо'ат дрогнул — впервые за весь разговор. — Но это единственный ответ, который у меня есть. И единственный, который у меня хватает сил произносить вслух.

Больше они не говорили о машинах. Нейтири слышала, как они перешли на другие темы — о запасах еды на сухой сезон, о болезни старого охотника, о том, что Тейка просила прислать ей ученицу. Обычные, повседневные слова, когда самое главное уже сказано и остаётся только жить дальше.

Постепенно голоса затихли. Дом-Древо дышало. Биолюминесцентные нити на стенах мерцали в своём медленном, вечном ритме.

Нейтири закрыла глаза. И прошептала — беззвучно, одними губами, как видела это у матери:

«Эйва. Ты слышишь корни. Ты слышишь воду в земле. Ты слышишь меня — не потому что я прошу. А потому что я часть того, что ты слышишь всегда. Я не прошу лёгкой жизни. Я прошу силы пройти через тяжёлую. И когда у меня не будет силы — я прошу об одном: напомни мне, что ты слышишь меня».

Дом-Древо пульсировало. Может быть, это был ответ. Может быть — просто ритм жизни. Но Нейтири уснула.

-

Часть шестая: Сон с горящим лесом

-

Сон пришёл не сразу — сначала была просто темнота, глубокая и спокойная, как вода в лесном озере. А потом из темноты начал проявляться лес. Её лес. Тот самый, который она знала с рождения, каждое дерево, каждый корень, каждый поворот знакомой тропы. Он был прекрасен и тих. Слишком тих.

Не было птиц. Не было шороха листьев. Не было далёкого звона ручья. Тишина была такой глубокой, что казалась почти физической — как толстый слой ваты, обернувший весь мир.

А потом — звук. Тот самый. Низкий, ровный, без живых вариаций. Звук машин. Сначала далёкий, почти на границе слышимости. Потом — ближе. Он шёл не с одной стороны — он был повсюду, как будто сам воздух вибрировал от него.

Нейтири подняла голову. Небо над кронами было странным — не ночным и не дневным, каким-то промежуточным, оранжевым по краям, как во время страшного заката, и в середине — слишком тёмным.

Потом — запах.

Дым.

Она узнала его сразу, хотя он был другим — не таким, как дым от их костра. Костер пах деревом и теплом, домом, ужином. Этот дым пах иначе — тяжело, с резкой химической горечью, от которой першило в горле и слезились глаза.

Горело дерево. Нет — горело Дерево. С большой буквы. Одно из старых, огромных деревьев-великанов, которое стояло на восточной границе их территории, такое старое, что помнило, наверное, ещё те времена, когда людей со звёзд не было на Пандоре. Оно горело снизу, от корней — огонь поднимался по стволу медленно, но неотвратимо, и там, где он проходил, кора чернела и лопалась, и из трещин сочился горящий сок.

Нейтири сделала шаг к нему — и почувствовала. Через Эйву, через ту самую связь, которая открылась у Древа Душ и с тех пор никогда полностью не закрывалась. Дереву было больно. Не «больно» в каком-то переносном смысле — а по-настоящему. Живая, реальная, невыносимая боль живого существа, которое горело заживо. И эта боль передавалась по сети — другим деревьям, мху, травам, всему, что было связано с ним корнями.

Нейтири остановилась как вкопанная. Её рука сама потянулась к груди — к тому месту, где эта боль ощущалась острее всего. Это было похоже на то, что она чувствовала, когда ранила паяяма, — только в сто раз сильнее. В тысячу.

А потом она увидела остальное. За первым деревом — другие. Не все, но многие. Лес горел. Не весь — пока не весь. Но на юге, в той стороне, откуда всегда приходили железные птицы, дым поднимался сразу в нескольких местах. И боль — многоголосая, многокорневая — звучала как один сплошной, несмолкающий стон.

Но она не плакала. В этом сне не было слёз — только странное, ясное, холодное осознание. Она стояла и смотрела, как горит её лес, и чувствовала, как он страдает, — и это было страшнее любых слёз. Слёзы — это выход. А здесь выхода не было. Только стоять. И знать.

А потом — что-то изменилось. Она не сразу поняла что. Запах, звук, жар — всё оставалось тем же. Но что-то в самой глубине ощущения — там, где она слышала Эйву, — изменилось. Сквозь боль, сквозь гул машин, сквозь дым проступило что-то ещё.

Не надежда. Надежда — слишком лёгкое слово для того, что она почувствовала. Это было больше похоже на... продолжение. Как в биолюминесцентных нитях на стенах Дом-Древа: они гаснут и загораются, гаснут и загораются. Это не конец. Это ритм.

Лес горел. Но за огнём было что-то ещё — не сейчас, не в этом сне, а потом. После. Как трава, которая вырастает на пепелище. Как новые побеги, которые пробиваются из мёртвой, обугленной коры.

Нейтири подошла к горящему дереву — близко, так близко, что жар опалил лицо. Протянула руку. Огонь не обжёг — это был сон, и во сне можно было прикоснуться к пламени, если не бояться по-настоящему. Её ладонь легла на горячую, дымящуюся кору.

«Я здесь», — сказала она. Не голосом — внутри. «Я слышу тебя».

Дерево не ответило. Но что-то изменилось в ритме его боли — едва заметно, как меняется дыхание человека, когда рядом появляется тот, кто его слышит. Не стало легче. Но стало... иначе. Менее одиноко.

Нейтири убрала руку. Посмотрела на лес. Потом — на небо. Над дымом и огнём небо было странно чистым, и высоко-высоко, на самой границе видимости, виднелись звёзды. Она знала: там, за этими звёздами, — откуда пришли люди. Железные птицы. Машины, которые жуют землю. Люди, которые измеряют, чтобы потом брать.

И Грейс.

Грейс, которая пришла не брать, а понимать. Которая стояла сегодня рядом с ней и говорила правду, даже когда правда была неудобной.

Нейтири смотрела на звёзды и думала: не все они одинаковы. Это говорил Нгуро. Это говорила Мо'ат. Это говорил Эйтукан. И это было правдой — даже сейчас, даже во сне, где горел её лес.

Потом сон начал рассыпаться. Огонь стал тише. Дым — реже. Запах горелого дерева сменился запахом мха и трав. Жар ушёл, и осталось только тепло — мягкое, родное тепло Дом-Древа.

Нейтири открыла глаза. Камера была полутемна — биолюминесцентные нити на стенах мерцали в своём медленном ритме. Сильванин дышала рядом. За стенами — ночные птицы, ночной ветер, звуки леса, который жил своей обычной ночной жизнью.

Всё было здесь. Всё было ещё здесь.

Она закрыла глаза и прошептала — беззвучно:

— Я не прошу лёгкой жизни. Я прошу силы пройти через тяжёлую.

Дом-Древо пульсировало.

-

Эпилог: Утро после

-

Утро пришло без пауков — что Нейтири, проснувшись, отметила как маленькую, но важную победу. Она лежала, глядя в потолок из переплетённых корней, и слушала, как просыпается Дом-Древо. Где-то далеко завтракали — пахло дымом и жареным мясом. Охотники собирались на утренний обход — их голоса, бодрые и громкие, эхом разносились по коридорам. Птицы-глашатаи орали своё бесконечное утреннее приветствие.

Вчерашний день — совет, молитва, машины, сон — осел где-то внутри, не исчез, но перестал быть острым. Как камень, который положил в карман и забыл о нём, но он там, и его вес чувствуется при каждом шаге.

Сильванин уже не спала. Она сидела на своей подстилке и разглядывала что-то на ладонях — свои бусины, наверное. Утренний свет падал на её лицо, и в этом свете она казалась старше своих лет — не старой, а именно старше: спокойной, мудрой, как человек, который давно уже всё про себя понял.

— Ты не спала, — сказала она, не поднимая взгляда.

— Спала. Под конец.

— Видела что-то?

Нейтири помолчала.

— Горящий лес. — Она всё ещё смотрела в потолок. — Снова.

Сильванин подняла голову.

— Снова?

— Первый раз — у Древа Душ, когда был ритуал. Второй — сегодня. Только сегодня было... иначе. Яснее. Ближе.

— Эйва повторяет, — сказала Сильванин задумчиво. — Она редко повторяет просто так.

— Я думаю, она хочет, чтобы я точно запомнила.

— Или хочет, чтобы ты не переставала об этом думать.

— Это не одно и то же?

— Нет. — Сильванин покачала головой. — Запомнить — значит сохранить. Думать — значит искать ответ. Эйва не всегда хочет, чтобы мы нашли ответ. Иногда ей нужно, чтобы мы просто не перестали искать.

Нейтири обдумала это.

— Это мудро, — сказала она.

— Это раздражающе, — отозвалась Сильванин. — Но да. Мудро.

За стенами камеры жизнь набирала обороты — обычная, шумная, тёплая жизнь клана. Пандора снова делала вид, что всё хорошо. Или, может быть, это был её способ говорить: что бы ни случилось, жизнь продолжается.

Нейтири встала.

— Нгуро ждёт, — сказала она.

— Нгуро всегда ждёт.

— Именно. Если опоздаю, он скажет что-нибудь про пауков и про внезапность. Образно.

— Он всё говорит образно.

— Я это и имею в виду. — Нейтири поправила косы — привычным, машинальным жестом. Потом остановилась. — Сильванин?

— Что?

— Если они придут. Машины. Мы будем вместе?

Сильванин отложила бусины. Посмотрела на сестру — долго, внимательно, без обычной своей отстранённости.

— Мы всегда были вместе, — сказала она.

— Это не ответ на вопрос.

— Нет. — Сильванин чуть улыбнулась — не тем уголком рта, а по-настоящему, хоть и сдержанно. — Это ответ на другой вопрос. Тот, который ты не задала.

Нейтири смотрела на неё. Потом кивнула. Иногда слов не нужно. Иногда достаточно одного взгляда.

— Иду к Нгуро, — сказала она.

— Иди. — Сильванин снова взялась за бусины. — И Нейтири?

— Что?

— Помой косы. У тебя птичий помёт с правой стороны.

— Это другая птица.

— Это та же птица, но с другой стороны. Целенаправленно.

Нейтири вышла из камеры под тихий, редкий смех сестры — лучший звук из всех возможных.

--

Запись Нгуро, охотника клана Оматикайя, сделанная устно и переданная через Эйву в ту же ночь:

«Сегодня я показал ей, как птицы слышат машины. Мы стояли на поляне с геликорианами — ты знаешь это место, Эйва, ты там говоришь особенно ясно, — и слушали, как замолкают южные птицы.

Она поняла сразу. Спросила: «Как ты отличаешь зверя от машины?» Я объяснил про ритм. Она кивнула — не потому что согласилась, а потому что записала куда-то в свою память, где хранятся важные вещи.

Потом спросила, ближе ли они, чем месяц назад.

Я сказал правду. Да.

Она не заплакала. Не разозлилась. Она просто кивнула — вот так, коротко, по-взрослому, — и пошла дальше. Как будто я сказал: «Завтра будет дождь», а она ответила: «Хорошо, я возьму накидку».

В этом кивке было всё. Я видел воинов, которые принимали такое решение в тридцать лет. В сорок. Некоторые — никогда. Принять тот факт, что беда приближается, и не сломаться, и не спрятаться, а просто идти дальше и делать то, что должно, — это решение взрослого человека. Или очень сильного ребёнка.

Ей семь лет.

Я не знаю, что будет дальше. Эйва знает. Но я знаю одно: когда придёт время — она встанет. Как всегда вставала. И этого, возможно, будет достаточно».

Часть первая: Семь лет спустя

-

Время на Пандоре движется не так, как думают люди со звёзд. Они привезли с собой свои календари — аккуратные сетки, расчерченные на одинаковые квадратики, где каждый день помечен числом, а каждое число имеет одинаковый вес. День, когда ничего не случилось, равен дню, когда случилось всё. Месяц засухи ничем не отличается от месяца дождей — на бумаге. Они меряют время часами, минутами, секундами — ровными, механическими, не имеющими отношения к тому, как вращается Полифем или как распускаются геликорианы.

На'ви считают иначе. Время для них — это не сетка. Это то, что произошло. То, что запомнилось. Сезон дождей, который принёс столько воды, что ручьи вышли из берегов и унесли с собой трёх охотников на восточных тропах — этот год помнят до сих пор, и старики всё ещё спорят, был ли он предупреждением от Эйвы или просто случайностью. Год, когда Великая Гелика зацвела дважды — такое случается раз в двадцать лет, и цакрем до сих пор обсуждают значение этого знака, не в силах прийти к единому мнению. Зима, которая выдалась такой холодной, что нантанги, змееволки как называют их небесные люди, пришли к самым корням Дом-Древа и сидели там ночами, не нападая ни на кого, просто прижимаясь к тёплому дереву, — и никто их не трогал, потому что холод имеет свои законы, и эти законы старше любых обид. Лето, когда Цу'тей убил своего первого торука — не Торук Макто, конечно, а просто молодого, но всё равно огромного, — и вернулся в Дом-Древо с таким выражением лица, что Нгуро, поглядев на него, заметил: «Вот так выглядит человек, которого победа изменила не к лучшему».

«Семь лет спустя» — это не просто цифра. Это множество воды, утекшей под корнями. Это два цветения Гелики — одно из которых было тем самым, дважды. Это несколько зим, несколько сухих сезонов, бессчётное количество рассветов и закатов. И всё это вместе — время.

За это время Нейтири выросла.

Не просто вытянулась вверх — хотя и в этом тоже: она вымахала так, что однажды утром Эйтукан, увидев её на центральной площади, остановился посреди разговора с Теаку и сказал: «Когда это произошло?» — с таким видом, будто кто-то подменил его маленькую дочь на взрослую девушку, пока он был занят делами клана. Теаку, не отрываясь от своего занятия — он натягивал тетиву на новый лук, — заметил, что это происходит примерно каждый день последние несколько лет, просто вождь слишком занят, чтобы замечать. Эйтукан ничего не ответил, но вечером того же дня сам позвал Нейтири на тренировку — впервые за долгое время. Они стреляли вместе до заката, и он почти ничего не говорил, но по тому, как он смотрел на её стрелы, попадающие точно в цель одну за другой, Нейтири поняла: он не просто заметил. Он гордится.

Она выросла в том смысле, в котором растут деревья: внешние кольца прибавляются год за годом, но сердцевина остаётся прежней. Четырнадцать лет — и она была почти три метра ростом, ещё немного не дотягивая до взрослого. Тело, которое она помнила неуклюжим и вечно падающим, стало послушным, сильным, знающим свою работу. Косы — густые, заплетённые так, как научила Мо'ат много лет назад: часть свободно падала на плечи, часть была собрана узлами, в которые вплетались украшения — каждое со смыслом, каждое что-то означало. Бусина из кости — память о первой удачной охоте. Перо горного икрана — подарок отца после того, как она впервые прошла полосу препятствий на верхних корнях, не упав ни разу. Тонкая нить из жил — Нгуро сказал, что это «на удачу», но на самом деле это был его способ сказать «я горжусь тобой», потому что Нгуро никогда не говорил «я горжусь тобой» прямо.

Узоры на коже — те самые тонкие, биолюминесцентные линии, которые были едва видны при рождении и которые Мо'ат разглядывала с таким вниманием, — теперь стали чёткими, сложными, совершенно своими. Ни у кого в клане не было точно таких же. Сильванин однажды сказала, что узоры Нейтири похожи на карту звёздного неба — только не того, что над головой, а какого-то другого, более глубокого.

Лук за плечом был уже не детским — тем маленьким, из светлого дерева, которое гнулось под её руками, пока она не выросла из него окончательно. Настоящий, взрослый, вырезанный из сердца дерева-жемчуга. Она сделала его сама — под руководством Нгуро, который настоял, что настоящий охотник должен знать своё оружие от начала до конца. Три месяца ушло на то, чтобы найти правильное дерево, срезать правильную ветку, высушить её так, чтобы она не потрескалась, вырезать изгиб так, чтобы он идеально ложился в руку. Три заготовки были испорчены — одна треснула при сушке, вторая оказалась слишком жёсткой, третью она сама сломала в приступе раздражения и потом полночи сидела у стены, ругая себя последними словами. Нгуро нашёл её там, ничего не сказал, просто положил рядом новый кусок дерева и ушёл. На четвёртый раз получилось.

Стреляла она теперь хорошо. Нгуро сказал: «Хорошо» — и это было его «превосходно», потому что «хорошо» у Нгуро было максимальной оценкой, которую он давал живым людям. «Отлично» предназначалось только следам в земле — особенно редким, — и некоторым видам птиц, которых он особенно уважал.

— Почему следы — отличные, а я — только хорошая? — спросила Нейтири однажды. Они сидели на нижних корнях после тренировки, и солнце садилось, окрашивая всё в золотой и розовый.

— Потому что следы не спорят, — ответил Нгуро, не задумываясь.

— Я почти не спорю.

— Ты споришь с каждым моим словом.

— Я уточняю. Уточнение — это не спор. Спор — это когда ты говоришь «нет», а я говорю «да». А я говорю: «Ты сказал это, но имел ли ты в виду то-то?» Это уточнение.

— Это, — сказал Нгуро с той неподражаемой интонацией, которая означала, что он и рад бы поспорить, но жизнь слишком коротка, — и есть спор. Просто культурный. Вежливый. Замаскированный под вопрос.

Нейтири на секунду задумалась. Потом широко улыбнулась — той самой улыбкой, которая когда-то в детстве означала, что она сейчас либо скажет что-то ужасно мудрое, либо что-то ужасно дерзкое.

— Значит, я культурный спорщик. Это звучит лучше, чем просто спорщик.

Нгуро посмотрел на неё долгим взглядом, в котором смешивались бесконечное терпение и бесконечная нежность, и ничего не ответил. Просто покачал головой и вернулся к своему занятию — он что-то вырезал из кости, кажется, новую рукоять для ножа.

Английский язык она теперь знала хорошо — не просто хорошо, а так, что Грейс однажды сказала: «Ты говоришь по-английски лучше, чем некоторые мои коллеги». Нейтири тогда не поняла, комплимент это или просто констатация факта, Грейс часто смешивала и то, и другое, но на всякий случай запомнила. У неё почти не было акцента — только лёгкий, музыкальный оттенок в интонациях, который Грейс называла «the most honest accent I've ever heard». Нейтири это перевела как «самый настоящий» — и перевод ей понравился больше, чем оригинал.

Школа Грейс продолжалась — не каждый день, как в детстве, но регулярно, два-три раза в неделю. Они давно переросли формат «учитель — ученик» — это произошло примерно к десяти годам Нейтири, когда она однажды поправила Грейс в описании корневой системы старого дерева у восточного ручья. Грейс тогда запнулась на полуслове, посмотрела на неё своим фирменным взглядом — смесь удивления и научного азарта, — и сказала: «Ты права. Откуда ты знаешь?» Нейтири пожала плечами: «Я чувствую. Через Эйву. Это не то же самое, что знать — просто я могу показать, если хочешь». И они пошли к тому дереву вместе, и Грейс записывала что-то в свой прибор, время от времени бормоча себе под нос, а Нейтири сидела на корне и смотрела, как учёный человек пытается совместить то, что говорят приборы, с тем, что говорит сама земля.

Теперь их занятия были скорее сотрудничеством. Грейс показывала ей данные — графики, схемы, снимки с каких-то приборов, о которых Нейтири имела лишь смутное представление, но которые позволяли увидеть лес с той стороны, с которой она никогда не смотрела. Нейтири показывала Грейс то, что знала с другой стороны, — с той, где знание не измеряется числами, а чувствуется напрямую. Где можно прикоснуться к стволу и понять, что дерево болеет, ещё до того, как появятся внешние признаки. Где можно идти по лесу и знать, что где-то впереди — вода, потому что воздух чуть плотнее, а мох под ногами чуть влажнее, хотя самого ручья ещё не видно и не слышно.

Однажды Грейс спросила её о структуре нейронных соединений в корнях редкого вида дерева, который рос только в одном месте у южных болот. Грейс с коллегами два месяца пытались картировать эту структуру приборами — и всё время что-то не сходилось, данные противоречили друг другу. Нейтири выслушала описание, подумала, а потом просто описала, как эта структура выглядит — где основные узлы, где ответвления, как они соединяются с соседними деревьями. Грейс записала всё, проверила — и оказалось, что Нейтири была точнее, чем их приборы.

— Ты знаешь больше, чем мои коллеги-учёные, — сказала тогда Грейс, и в её голосе было что-то среднее между восхищением и лёгкой завистью.

— Я не знаю, — ответила Нейтири. — Я чувствую. Это разные вещи. Знание можно передать словами, записать, нарисовать на схеме. Чувство — только показать. Привести человека к дереву и сказать: «Стой здесь. Закрой глаза. Слушай».

Грейс долго смотрела на неё. Потом спросила:

— Is it? Разве «чувствовать» — это не просто другой способ знать?

Нейтири думала над этим несколько дней. Этот вопрос застрял у неё в голове, как семя, которое занесло ветром и которое теперь медленно прорастало. Чувствовать — значит знать? Или это что-то другое? Если она чувствует боль дерева через Эйву — это знание о боли, или это сама боль? А если знание — то можно ли его записать?

Через несколько дней она пришла к Грейс с ответом.

— У нас разные языки для одного и того же знания, — сказала она. — Твой язык — числа, приборы, схемы. Мой — ощущения, образы, Эйва. Ни один из этих языков не полный сам по себе. Твой язык может сказать, где находится дерево и какова его структура. Мой — может сказать, что́ дерево чувствует и как оно связано с другими. Но только вместе они дают полную картину.

Грейс записала это. Нейтири видела, как она печатает в своём приборе — быстро, сосредоточенно, как всегда. Ей было приятно — тем особым, тёплым образом, каким бывает приятно, когда кто-то, кого ты уважаешь, считает твои слова достойными записи.

За семь лет изменилась не только Нейтири. Изменилась Сильванин.

Ей теперь был двадцать один год, и она была тсахик. Не «училась быть» — официально, полностью, с ритуалом и всем, что к нему прилагается. Мо'ат передала ей часть своих обязанностей два года назад — не потому что устала, а потому что, как она сказала, «Эйва дала мне двоих детей, которые слышат её, и я не собираюсь занимать место, которое может занять одна из них, пока я ещё нужна клану в других делах». Сильванин приняла это как принимала всё остальное — спокойно, без лишних слов, как факт природы.

Она была красива — не той красотой, которая бросается в глаза, кричит о себе, требует внимания. А той, которая проявляется постепенно, как проявляется рисунок на коре, когда долго смотришь. Пропорциональная, точёная, с тем особым достоинством в осанке, которое было у неё с детства и которое теперь, во взрослом возрасте, стало частью её присутствия. Цу'тей — первый воин клана, высокий, сильный, с лицом, которое уже сейчас, в двадцать с небольшим, носило следы будущих шрамов, — смотрел на неё так, что это замечали все.

Все, кроме, кажется, самой Сильванин. Или она замечала, но не считала этот вопрос достаточно срочным, чтобы на него отвлекаться.

Они были помолвлены. Не по любви — по традиции, по логике клана, по тому, как должно быть. Первая дочь вождя и первый воин — это был не романтический союз, а политический. Но он был правильным — с точки зрения всех, кто смотрел со стороны. Цу'тей был силён, предан клану, проверен в бою. Сильванин была мудра, спокойна, слышала Эйву. Вместе они могли бы вести клан — после Эйтукана и Мо'ат, когда придёт время. Это был хороший план.

Но план — это одно, а жизнь — немного другое.

Нейтири, разумеется, спросила. Она всегда спрашивала прямо — это было её привилегией как младшей сестры, и она пользовалась этой привилегией без зазрения совести.

Они сидели вдвоём в их камере — поздний вечер, светлячки-споры лениво плыли в воздухе, Сильванин перебирала свои бесконечные бусины, а Нейтири лежала на подстилке, закинув руки за голову, и смотрела в потолок. Молчание было уютным, но Нейтири никогда не умела долго молчать, когда в голове крутился вопрос.

— Ты его любишь? — спросила она.

Сильванин не сразу поняла, о ком речь. Или сделала вид, что не сразу поняла.

— Цу'тея, — уточнила Нейтири. — Своего жениха. Того самого, с кем ты помолвлена. Ты его любишь?

Сильванин отложила бусины. Её руки легли на колени. Она смотрела куда-то в сторону, не на Нейтири.

— Это сложный вопрос, — сказала она наконец.

— Нет. — Нейтири села на подстилке, скрестив ноги. — Простой. Да или нет. Всё остальное — детали.

— Ты упрощаешь.

— Я спрашиваю. Это разные вещи.

Сильванин долго молчала. В тишине было слышно, как за стеной кто-то ходит, как потрескивает очаг, как далеко внизу переговариваются ночные птицы.

— Цу'тей — хороший воин, — сказала она наконец. — Надёжный. Сильный. Он думает о клане больше, чем о себе, и это качество я уважаю. Он честен — по-своему. Он не интригует, не плетёт заговоров. Если он что-то думает, он говорит это в лицо.

Она помолчала.

— Любить — это много разных вещей. Можно любить человека за то, что он хороший воин. Можно любить за то, что он надёжный. Можно любить за то, что он рядом. Но это всё — разные «люблю». Не всегда они совпадают с тем, что называют «любовью», когда говорят о браке.

— Это уход от ответа, — заметила Нейтири.

— Это сложный ответ на простой вопрос. Который не такой простой, как тебе кажется.

— Сильванин. — Нейтири наклонилась вперёд. — Когда ты думаешь о нём — вот прямо сейчас, сию секунду, — что ты чувствуешь? Не думай. Просто скажи.

Долгая тишина. Бусины лежали нетронутыми.

— Уважение, — сказала Сильванин. — И некоторое раздражение. Потому что он очень уверен в себе. Иногда — слишком. Он считает, что знает ответы на все вопросы, а это не так, и когда я ему об этом говорю, он обижается. Не сильно — но заметно.

— И это всё? Уважение и раздражение?

— Нейтири. — Сильванин наконец посмотрела на неё, и в её взгляде было что-то очень спокойное и очень взрослое. — Не все живут так громко, как ты. Некоторые — тихо. Ты просыпаешься утром — и ты уже полна чувств, они из тебя льются через край. Ты любишь — всем телом сразу. Ты злишься — и об этом знает всё Дом-Древо. Ты радуешься — и птицы за окном начинают петь громче.

— Я не...

— Ты. Это не оскорбление, Нейтири. Это просто факт. Ты — как горный икран: вся на поверхности, вся в движении. А я... я не такая. Я — медленнее. Глубже. Под поверхностью.

Она чуть усмехнулась — тем самым уголком рта, который был её эквивалентом громкого смеха.

— Это тоже любовь. Просто другая. Тихая. Медленная. Она не кричит — она присутствует. Как фон. Как Эйва, которую слышишь не ушами, а чем-то ещё.

Нейтири думала об этом. Потом спросила:

— Значит, ты любишь его тихо?

— Может быть. Я не уверена. — Сильванин снова взялась за бусины, но не перебирала их — просто держала в руке. — Это само определится. Со временем. Некоторые вещи нельзя поторопить. Они должны... созреть.

— Ты не боишься?

— Чего?

— Что не созреет. Что так и останется — уважение и раздражение. На всю жизнь.

Сильванин вздохнула.

— Хуже сочетания для брака не придумаешь, — сказала она, и Нейтири прыснула. — Но нет. Не боюсь. Потому что у нас с ним есть кое-что ещё.

— Что?

— Клан. Мы оба хотим хорошего для клана. Он — как воин. Я — как тсахик. В этом мы совпадаем. А когда люди совпадают в чём-то важном, остальное... может приложиться. Или не приложиться. Но важно то, что уже есть.

— Это много, — признала Нейтири. — Но хочется большего.

— Тебе — да. — Сильванин посмотрела на неё с тем редким, почти неуловимым выражением личной нежности. — Поэтому твоя история будет другой, чем моя. Ты не согласишься на «уважение и раздражение». Ты согласишься только на что-то... громкое. На что-то, что будет звучать на весь лес.

— Это хорошо или плохо?

Сильванин пожала плечами.

— Это ты. А ты — это не «хорошо» и не «плохо». Ты — это ты. И это лучше любого «хорошо».

Нейтири обдумала это. А потом улыбнулась — широко, открыто, как умела только она.

— Принимаю, — сказала она.

А потом мир изменился. Не в один день — мир никогда не меняется в один день, это только в легендах перелом происходит мгновенно, как удар молнии. На самом деле всё происходит медленно. Так медленно, что, пока это происходит, ты не замечаешь. Просто однажды просыпаешься — и понимаешь, что всё уже другое.

RDA двигалась на север. Не армией — пока нет. Просто машинами. Бульдозерами, которые расчищали лес под временные базы — не рубя большие деревья, но убирая всё, что росло внизу: кустарник, папоротники, молодую поросль. Вертолётами, которых становилось всё больше и которые летели всё ниже, уже не над кронами, а между ними, распугивая птиц и зверей. Их гул стал привычным фоном — как шум далёкого водопада, который сначала раздражает, а потом перестаёшь замечать. Датчиками — маленькими, чёрными, которые они втыкали в землю через каждые несколько сотен метров и которые что-то измеряли, что-то передавали, что-то вынюхивали.

Нгуро говорил, что земля скоро начнёт отвечать на их вопросы, просто чтобы они замолчали.

Граница — та невидимая линия, которую люди со звёзд провели на своих картах и за которой начинались священные земли Оматикайя — ещё не была нарушена. Официально. Но «официально» — это слово придумали для ситуаций, где неофициально всё уже произошло. Машины работали вплотную к границе. Их следы находили на тропах, которые испокон веков были охотничьими тропами клана. Их запах — резкий, химический, чужой — висел в воздухе у восточных ручьёв. Их датчики стояли в земле, и никто не знал точно, что они измеряют, но все знали — зачем.

Эйтукан созывал советы всё чаще. Раньше это случалось раз в несколько недель, по важным поводам. Теперь — почти каждую неделю, а иногда и чаще. Лица охотников, возвращавшихся с границы, становились всё мрачнее. Старейшины всё дольше молчали, глядя в огонь, прежде чем заговорить. Мо'ат всё чаще уходила к Древу Душ одна и возвращалась с выражением лица, которое Нейтири научилась читать за эти годы: она видела что-то, но не говорила. Не потому что скрывала — потому что ещё не была готова облечь это в слова.

Нейтири на советах больше не сидела в тени у западной стены, надеясь, что её не заметят. Эйтукан сам позвал её — на второй год после того, первого, случайно открытого подслушивания. Просто подошёл к ней после тренировки, когда она, разгорячённая и уставшая, сидела на корне и пила воду из тыквенной фляги.

— Завтра совет, — сказал он. — Придёшь?

Нейтири поперхнулась водой.

— Ты... ты меня приглашаешь?

— Я тебя зову, — поправил он. — Приглашают гостей. Ты не гостья.

И ушёл, не дожидаясь ответа — потому что знал ответ заранее. Нейтири пришла. И с тех пор приходила на каждый совет. Обычно она сидела среди молодых воинов — не в центре, но и не на периферии, — и слушала. В основном слушала. Но иногда, когда Эйтукан смотрел на неё через огонь и спрашивал: «Что думает Нейтири?» — она говорила. Коротко, по существу. То, что видела через Эйву. То, что знала о людях со звёзд от Грейс. То, что казалось ей правильным.

Иногда её слушали. Иногда — нет. Она научилась отличать одно от другого и не обижаться ни на то, ни на другое. Совет — это не место для обид.

Цу'тей, который на советах тоже присутствовал как первый воин, смотрел на неё с тем выражением, которое можно было читать по-разному. И она читала. Уважение — да, было. Но к нему примешивалось что-то ещё, что-то, что не было готово называться уважением полностью. Как будто он признавал, что она права, но ему это не нравилось.

Однажды, после особенно долгого совета, где они спорили о том, как реагировать на очередное приближение машин, он подошёл к ней. Она стояла у выхода из центрального зала, поправляя колчан.— Ты говоришь много для своего возраста, — сказал он.

Нейтири не обернулась. Она затянула ремень колчана, проверила, как сидит лук.

— Ты слушаешь мало для своего, — ответила она.

Цу'тей замер. На секунду — буквально на одну секунду — его лицо стало совершенно неподвижным. Потом он развернулся и ушёл, не сказав больше ни слова.

Нгуро, который стоял неподалёку и слышал весь разговор, подошёл к ней.

— Это было точно, — заметил он.

— Я знаю.

— Это также может создать тебе проблемы. Цу'тей — не тот человек, который любит, когда ему указывают на недостатки.

— Знаю и это.

— И ты всё равно сказала.

— Нгуро. — Нейтири наконец обернулась к нему. — Если молчать о том, что правда, чтобы избежать проблем, — это ложь. Просто тихая. Я не умею так.

Нгуро посмотрел на неё долгим взглядом. Его лицо — морщинистое, как старая кора, с глазами, которые видели больше, чем она могла вообразить, — было серьёзным.

— Да, — сказал он. — Но иногда тихая ложь — это дипломатия. А дипломатия — это то, что случается перед войной и иногда помогает её избежать.

— Я не дипломат. Я лучник.

— Лучники тоже иногда промахиваются. Без злого умысла — просто стрела летит не туда.

Нейтири задумалась. Ей не хотелось признавать, что Нгуро прав, — но он был прав. Частично.

— Я скажу Цу'тею, что была неточна, — решила она.

— Не надо, — остановил её Нгуро. — Он понял правильно. Просто не был готов это услышать. Дай ему время переварить.

— У нас мало времени.

— Всегда так кажется. — Нгуро посмотрел на восток, туда, где за кронами скрывались далёкие машины. — И иногда — так и есть.

-

Часть вторая: Утро, которое стало другим

-

В то утро Нейтири тренировалась на восточных корнях. Она просыпалась рано — это была привычка, вбитая годами тренировок с Нгуро, который утверждал, что лучший свет для стрельбы — рассветный, когда тени длинные и цель видна особенно чётко. Она уже не нуждалась в том, чтобы кто-то её будил, — внутренние часы срабатывали безотказно, поднимая её за несколько минут до того, как первые лучи Полифема пробивались сквозь листву.

Восточные корни Дом-Древа были самой сложной тренировочной площадкой во всём их жилище. Здесь гигантское дерево выпускало несколько горизонтальных отростков на высоте около двадцати метров над землёй, а потом они резко поворачивали вниз, образуя нечто вроде подвесного моста — только без верёвок, с живыми, дышащими перилами, которые иногда двигались, когда дерево меняло положение своих ветвей в ответ на ветер или влажность. Между этими корнями были просветы — где полметра, где метр, где два, — и в эти просветы нужно было прыгать, перелетать, перебегать. Ошибка здесь означала не просто падение — падать было высоко, внизу были другие корни, можно было сломать кости. Но Нейтири знала здесь каждый изгиб, каждую ненадёжную точку, каждый участок, где мох делал поверхность скользкой.

Она бежала — легко, привычно, как бегают по месту, которое стало продолжением тела. На бегу — стрела в лук, натяжение, выдох, прицел. Вон та ветка в тридцати метрах, чуть правее, с маленькой зарубкой от прошлой тренировки. Выпустить. Не останавливаясь, не глядя — она уже знала, что попала, по тому, как стрела легла в руку и как лук ответил ей знакомой, успокаивающей вибрацией.

Она всё же оглянулась. Попала. Стрела вошла точно в центр зарубки.

Нгуро сидел внизу, на широком горизонтальном корне, прислонившись спиной к стволу. Он держал в руках свою неизменную трость — не потому что не мог ходить без неё, а потому что, как он говорил, «разумность и слабость — это разные вещи, но иногда они ходят в одной обуви». Его глаза, полуприкрытые, следили за каждым её движением с тем вниманием, которое он никогда не выключал, даже когда казалось, что он дремлет.

— Хорошо, — сказал он.

Нейтири спрыгнула с корня — четыре метра вниз, она приземлилась мягко, на обе ноги, амортизируя удар согнутыми коленями, как учили.

— Это был простой угол, — заметила она. — Прямая линия, никакого ветра, цель статична. Я могла бы попасть туда с закрытыми глазами.

— Могла бы, — согласился Нгуро. — И я видел, как ты попадала с закрытыми глазами. Это не делает попадание менее хорошим. Хорошо — это хорошо. Не надо усложнять хорошее.

— Мне нужно сложное. Простое — скучно.

— Тебе нужна стабильность. — Нгуро поднял палец — жест, который он использовал, когда собирался изречь что-то, что считал важным. — Лучший стрелок — не тот, кто иногда попадает в сложное. Тот, кто всегда попадает в простое и иногда — в сложное. Стабильность — это то, что спасает жизнь, когда вокруг всё летит к чертям и руки трясутся от усталости или страха.

Нейтири вытащила стрелу из ветки и убрала в колчан.

— Война — для сложного? — спросила она.

— Война, — сказал Нгуро, и его голос потерял лёгкость, — не для чего хорошего. Война — это когда всё остальное не сработало. Переговоры, дипломатия, ожидание, молитвы. Когда всё это провалилось — остаётся война. И на войне тебе понадобится не умение попадать в сложное. Тебе понадобится умение попадать в простое, когда вокруг горят деревья и твои руки по локоть в крови.

Нейтири молчала, переваривая. Потом спросила:

— Ты думаешь, дойдёт до войны?

— Ты задаёшь мне этот вопрос второй год, — напомнил Нгуро.

— Потому что второй год не слышу ответа. По-настоящему.

— Я не знаю ответа. — Он говорил без уклончивости, которая бывает у людей, когда они знают, но не хотят говорить. — Война — это когда кто-то решает, что выгода важнее потерь. Они всё ещё считают. Их машины всё ещё на той стороне границы — формально. Они всё ещё делают вид, что соблюдают правила. Пока они считают и делают вид — это не война. Это... пред-война. Самое опасное время, потому что можно привыкнуть и решить, что так будет всегда.

— Пока, — сказала Нейтири.

— Да. Пока.

Нгуро поднялся — со своим обычным звуком, похожим на хруст старого дерева под ветром. Он опёрся на трость и посмотрел на неё.

— Иди завтракай. Ты сожгла много энергии. И совет сегодня утром — ты слышала?

— Нет. Я была здесь, тренировалась. А что такое?

— Сильванин поведёт разведчиков на восток. Туда, где последний раз видели машины.

Нейтири остановилась, не донеся колчан до плеча.

— Она сама? Почему не Цу'тей? Он же первый воин.

— Цу'тей на западной границе. Там тоже движение. — Нгуро смотрел на неё спокойно, ожидая реакции. — Сильванин попросилась сама. Эйтукан разрешил.

— Но она не воин.

— Она тсахик. Которая умеет стрелять и ходить по лесу лучше, чем большинство воинов в этом клане. — Нгуро чуть наклонил голову. — Ты знаешь это не хуже меня. Ты тренировалась с ней. И она — старшая дочь вождя. Это тоже имеет значение. Клан должен видеть, что те, кто ведут их словами, готовы идти впереди делами. Иначе какой смысл в словах?

Нейтири молчала. Внутри у неё боролись два чувства: гордость за сестру и холодный, липкий страх.

— Мама знает? — спросила она.

— Мо'ат предложила это первой.

Вот это было неожиданно. Нейтири уставилась на него, ожидая, что он добавит что-то ещё. Но он не добавил.

— И я не иду, — сказала она. Не вопросом — констатацией.

— Нет.

— Потому что?

— Потому что ты нужна здесь. — Нгуро сделал шаг к ней. — Сильванин уходит на восток — кто-то должен быть здесь, кто слышит лес так же, как она. Кто может слушать Эйву и понимать, что происходит, пока она в отдалении. Ты — этот кто-то.

— Я хочу идти с ней.

— Знаю.

— Она моя сестра, Нгуро.

— Знаю. — Он посмотрел на неё с той прямотой, которую позволял себе редко — обычно он прятал её за иронией и шутками о старых костях. — Ты хочешь идти, потому что боишься за неё. Это любовь. Это очень хорошо. Но это не лучший повод для решения о том, где быть. Лучший повод — где ты нужнее.

— И где я нужнее? — спросила она, хотя уже знала ответ.

— Здесь. С Эйвой. Слушать, что происходит там, пока она идёт. Если что-то пойдёт не так — ты узнаешь быстрее, чем любой гонец.

Нейтири долго молчала. Она смотрела на восток — туда, где за кронами начинался лес, уходящий к горизонту, туда, куда скоро уйдёт Сильванин.

— Когда она уходит? — спросила она наконец.

— Через час после рассвета. У тебя есть время поговорить с ней.

Нейтири уже шла. Она закинула колчан за спину на ходу, даже не заметив этого движения — настолько оно было привычным.

— Нейтири! — окликнул её Нгуро.

Она обернулась.

— Не говори ей, что боишься. Она знает. Ты ей не поможешь, если скажешь. Скажи что-нибудь другое.

— Что именно?

— Слышал, — подтвердил он.

— И?

— Хорошо, — сказал Нгуро. — Нет — не хорошо. Очень хорошо. Это было именно то, что нужно.

— Ты говоришь «хорошо» на всё.

— Нет. — Он покачал головой. — Я говорю «хорошо» на то, что хорошо. «Очень хорошо» — на то, что очень хорошо. А на то, что плохо, я говорю: «Будем исправлять». Это разные слова, и я их использую в разных случаях. Ты просто не всегда замечаешь разницу.

Нейтири всё ещё смотрела туда, где исчезла Сильванин.

— Иди к Древу Душ, — сказал Нгуро. — Слушай. Если что-то пойдёт не так на востоке, она сможет дать тебе знак через Эйву. Не словами — ощущением. Вы с ней связаны, ты знаешь это. Всегда были связаны.

— Вы договаривались об этом?

— Нет. — Нгуро пожал плечами. — Но между вами так работает. Это не требует договорённостей. Просто работает.

Нейтири кивнула. Постояла ещё секунду. Потом повернулась и пошла — не к Дом-Древу, а в другую сторону, к тропе, ведущей к Древу Душ.

Нгуро смотрел ей вслед.

— Хорошие дети, — сказал он тихо, обращаясь неизвестно к кому — может быть, к дереву, может быть, к Эйве. — Очень хорошие. Обе. И что с ними будет — не знаю. Но знаю, что они справятся. Должны справиться.

-

Часть четвёртая: Что слышит лес

-

Древо Душ в это утро было тихим. Не мёртвым — Древо Душ не могло быть мёртвым, это противоречило самой его природе, — но тихим. Тем особым, глубоким покоем, который бывает у очень большого существа, когда оно прислушивается к чему-то далёкому и важному. Как старый охотник, который сидит у костра и смотрит в темноту — не спит, а слушает.

Нейтири прошла между корнями — они знали её. За семь лет она приходила сюда так часто, что Мо'ат однажды заметила: «Ты проводишь здесь больше времени, чем некоторые цакрем. Это твой второй дом». — «Это плохо?» — спросила Нейтири. Мо'ат покачала головой: «Нет. Это наблюдение».

Корни, казалось, чуть ярче светились при её приближении. Может быть, это было воображение. А может быть, и нет — с Эйвой никогда нельзя было сказать наверняка, где заканчивается твоё воображение и начинается её ответ.

Она нашла своё место — то самое, к которому приходила все эти годы. Один из больших горизонтальных корней на восточной стороне Древа, где между двумя другими корнями образовывалось пространство, похожее на кресло, вырезанное самим деревом. Удобное. Своё. Мох здесь был примят под форму её тела.

Нейтири села. Прислонилась спиной к тёплой коре. Взяла конец своей цэ'хэйлу — длинной, тёмной, с чуть светящимися кончиками. Медленно, почти благоговейно прикоснулась к поверхности корня.

Контакт был мгновенным — как всегда. За семь лет практики она научилась входить в это состояние быстро и плавно, без того шока, который был в самый первый раз, у Древа Душ, когда она была пятилетней девочкой и мир обрушился на неё всей своей огромностью.

Первое ощущение было всегда одинаковым: тепло. Не физическое — хотя корень под рукой и правда был тёплым, — а какое-то более глубокое, внутреннее тепло. Тепло присутствия. Как когда заходишь в дом, где давно живут и давно любят, — это чувствуется кожей, ещё даже не переступив порог.

Потом началось расширение.

Это было лучшее слово, которое она нашла за годы практики. Не «связь», не «слияние» — расширение. Как будто она сама становилась больше своего тела. Не теряла себя — никогда не теряла, она всегда оставалась Нейтири, четырнадцать лет, дочь вождя и цакрем, лучница, ученица Нгуро и Грейс, — но ко всему этому прибавлялось что-то ещё. Корни Древа — она чувствовала их как свои собственные, уходящие глубоко в землю, разветвляющиеся, пьющие воду. Корни других деревьев — дальше, на километры вокруг, сплетённые в единую сеть. Птицы на ветках — она чувствовала их как лёгкие, быстрые точки тепла и движения. Нантанги в нижнем ярусе — их ощущения были более сложными, полными запахов и звуков, которые для них были картой местности.

И лес. Весь, сразу, одновременно — живой, дышащий, думающий своей медленной, нечеловеческой мыслью.

Нейтири давно перестала пугаться этого объёма. В первые разы — подавляло. Как слишком громкая музыка в слишком маленьком пространстве. Сейчас — привычно. Как дыхание. Ты не думаешь о каждом вдохе. Просто дышишь.

Она направила внимание на восток — туда, куда ушёл отряд Сильванин. Не как команду, не как приказ — просто мягко, плавно, как поворачивают голову, чтобы лучше слышать то, что происходит с одной стороны. Сеть Эйвы не была рацией или телескопом. Она работала иначе — скорее, как собственное тело: ты чувствуешь, где болит, не потому что смотришь туда, а просто потому что болит. Нейтири научилась направлять это чувство — медленно, за годы проб и ошибок. Она всё ещё не всегда попадала точно, всё ещё иногда путала отзвуки. Но в целом — умела.

Восток был... беспокойным.

Не лес. Лес был самим собой — деревья стояли прочно, их корни держались глубоко, птицы пели в кронах. Но под этим, под поверхностью привычного, — что-то было. Как натянутая струна под слоями дерева и земли: не слышно, если не знаешь, куда слушать. Но Нейтири знала. Она чувствовала это уже несколько недель — сначала едва заметно, как комариный укус, а теперь сильнее.

Там было что-то чужое.

жизни на корнях Дом-Древа — сначала падая и вставая, потом всё увереннее, потом уже не замечая, как ноги сами находят опору, — дали ей нечто, что невозможно объяснить словами и невозможно имитировать. Её тело знало деревья. Не конкретные деревья, не эту конкретную ветку или этот конкретный сук. А деревья вообще — их логику, их ритм, их способ расти и держать вес.

Ветка, которая гнётся под определённым весом, — она знала, сколько у неё времени, пока та не сломается. Мох, скользкий с северной стороны, сухой с южной, — она выбирала правильную сторону, не глядя вниз, просто чувствуя босой ступнёй текстуру. Развилка — она шла по той, которая давала нужное направление, не замедляясь на выбор, потому что тело помнило карту леса лучше, чем голова.

Это было не умение. Это было знание телом. То, что нельзя выучить по учебнику — только через годы практики, через тысячи пробежек, через синяки и шишки и падения, которых она уже даже не считала.

На бегу она слушала лес — не через цэ'хэйлу, а просто ушами и кожей, тем базовым, животным слухом, который был у неё всегда, с детства. Птицы на востоке пели — это было хорошим знаком: там, где проходят машины, птицы замолкают. Если они поют — значит, либо машин там ещё нет, либо они прошли давно и птицы уже успокоились. Нантанги — она слышала их внизу, в корнях, — двигались в западном направлении. Это тоже было информацией: нантанги всегда уходят от того, что пахнет неправильно. Их нос был чувствительнее любого прибора. Если они шли на запад — значит, на востоке был тот самый неправильный запах.

Она бежала в сторону неправильного запаха. Это не было храбростью — это была логика. Там была Сильванин.

Примерно через двадцать минут — она ориентировалась по солнцу, по тому, как менялся состав деревьев, по знакомым ориентирам, вот старая сосна с раздвоенной вершиной, вот поляна, где они с Конто когда-то нашли гнездо, вот ручей — Нейтири услышала голоса.

Она остановилась мгновенно. Замерла — полностью, каждой мышцей, как учил Нгуро: не просто прекратить движение, но прекратить всё, включая дыхание, включая ритм сердцебиения, насколько это возможно, стать частью фона настолько, чтобы лес принял тебя за свою. Это занимало несколько секунд — затаить дыхание, замедлить пульс, слиться с тенями.

Голоса. Свои. Язык Оматикайя — она разобрала слова. Тиар — его короткие, точные фразы. Потом кто-то из молодых — кажется, Акту. Они не кричали, не звали на помощь — говорили вполголоса, как говорят разведчики, знающие, что они не одни в лесу.

Нейтири выдохнула и пошла к ним — не бегом, спокойно, но быстро.

Отряд находился в небольшой низине — в таком месте, где несколько старых деревьев срослись корнями, образуя естественное укрытие, защищённое с трёх сторон. Идеальное место для того, чтобы остановиться, перевести дух и обсудить увиденное, не рискуя, что твой голос разнесётся на пол-леса. Сильванин стояла в центре, остальные — вокруг неё. Тиар держал лук наготове, хотя тетива не была натянута. Акту сидел на корточках и что-то быстро чертил пальцем на влажной земле — видимо, схему увиденного. Рей и Санту стояли на страже, глядя в разные стороны.

Сильванин увидела Нейтири первой. Она не удивилась — или не показала удивления. Просто кивнула, как будто ожидала, что младшая сестра появится из леса в любой момент.

— Машины сместились, — сказала Нейтири, подходя ближе и не тратя времени на приветствия.

— Знаем, — ответил Тиар. — Мы их уже видели.

— Видели? — Нейтири перевела взгляд на него. — Где?

— Северо-восток от нас. Примерно полкилометра. Четыре большие машины — не те, что летают, те, что ползают. Они идут медленно, курсом на север. Расчищают нижний ярус.

— Четыре? — переспросила Нейтири. — Я почувствовала четыре через Эйву. Одна дальше остальных.

— Мы видели три в непосредственной близости, — сказал Тиар. — Четвёртая, вероятно, восточнее. Мы не стали подходить ближе — у них там открытое пространство, негде укрыться.

— Хорошо, что не стали. — Нейтири опустилась на корточки рядом с Акту, глядя на его схему. Тот нарисовал расположение машин относительно известных ориентиров — старая сосна, ручей, развилка тропы. — Что они делают? Что значит «расчищают»?

— Убирают нижний ярус, — повторил Тиар. — Кустарник, папоротники, молодую поросль. Не трогают большие деревья — пока. Но всё, что ниже человеческого роста, срезают под корень.

Он помолчал, подбирая слова — Тиар всегда тщательно подбирал слова.

— Для чего? — спросила Нейтири, хотя уже догадывалась.

— Для дороги. Или для временной базы. Трудно сказать точно. Но схема работы — систематическая. Они идут полосой, метр за метром. Не сворачивают, не обходят препятствия — убирают их. Это не случайная расчистка. Это подготовка территории.

Нейтири перевела взгляд на Сильванин. Та стояла молча, но по её лицу было видно: она понимает значение происходящего не хуже Нейтири. Расчистка нижнего яруса — это не «убрать кусты». Нижний ярус был основой всей экосистемы леса. Там жило больше половины всех животных их территории. Там проходили корни, питающие большие деревья. Там находились одни из самых плотных участков нейронной сети Эйвы, потому что в нижнем ярусе связи были самыми сложными, самыми густыми. Убрать нижний ярус — значит не просто расчистить землю. Это значило начать разрушать систему изнутри.

— Они на нашей территории? — спросила Нейтири. Это был самый важный вопрос.

— Формально — пока нет. — Тиар показал на схеме линию, которую он прочертил раньше. — Вот здесь граница. Машины работают вплотную к ней — в нескольких метрах, может быть, в десятке. Но формально — ещё за линией.

— «Формально», — повторила Нейтири с горькой усмешкой. — Это слово придумали для того, чтобы нарушать правила, не нарушая их.

— Папа знает? — спросила Сильванин.

— Я отправил Рея обратно с донесением, — кивнул Тиар. — Полчаса назад. Он уже должен быть у Дом-Древа.

— Значит, наша задача — наблюдать? — уточнила Нейтири.

— Наблюдать и ждать приказа. — Тиар посмотрел на неё. — Без приказа — никаких действий. Мы здесь не для того, чтобы начинать войну. Мы здесь, чтобы знать, что происходит.

Нейтири кивнула. Это было логично. Правильно. И при этом — до скрежета зубовного трудно. Сидеть и смотреть, как чужие машины срезают лес, и ничего не делать.

— Ты пришла одна? — спросил Акту. Он поднял голову от своей схемы и смотрел на Нейтири с тем выражением, которое означало не осуждение, а искреннее, немного наивное удивление.

— Она быстрее всех нас, — ответил за неё Тиар. — Это не новость, Акту. Ты видел её на тренировках.

— Я просто...

— Акту, — сказал Тиар с бесконечным терпением, — наблюдай за восточным направлением. Пожалуйста.

Акту кивнул и отвернулся, бормоча что-то себе под нос.

Сильванин взяла Нейтири за локоть и отвела на несколько шагов в сторону — за большой ствол, где можно было говорить тихо, не отвлекая остальных.

— Папа отпустил тебя? — спросила она.

— Да. После короткого разговора.

— Сколько он сказал?

— «Лук. Полный колчан. Две запасные тетивы. Вернись».

— Это он. — Сильванин чуть улыбнулась. — Три фразы — и всё, что нужно. Он всегда так.

Они помолчали. Где-то вдалеке, за деревьями, всё ещё слышался тот самый механический звук — низкий, ровный, чуждый.

— Ты слышишь их через Эйву? — спросила Сильванин.

— Да.

— Сильно?

— Достаточно. — Нейтири прикоснулась к ближайшему стволу ладонью — не цэ'хэйлу, просто ладонью, как привыкла делать с детства. — Лес реагирует. Там, где они работали, нижний ярус — он... другой. Я не могу объяснить точно.

— Попробуй.

— Как когда кто-то говорит — и вдруг замолкает. Не по своей воле. Как будто ему закрыли рот. Не кричит. Просто — перестаёт. И тишина, которая остаётся после, хуже крика.

Сильванин молчала. Она тоже прикоснулась к дереву — своей ладонью к коре. И, кажется, что-то почувствовала, потому что её лицо на мгновение стало жёстче.

— Грейс знает об этом? — спросила она.

— О расчистке? Вероятно, нет. Она не в том отделе, который управляет машинами. Она ботаник, изучает растения, а не полезные ископаемые. К ней эти отчёты не приходят.

— Но она могла бы узнать. У неё есть доступ.

— Сильванин. — Нейтири повернулась к сестре. — Грейс не управляет этими людьми. Она может спрашивать. Она может подавать отчёты, протесты, рекомендации. Но если те, кто принимает решения, решают её не слушать — она ничего не может сделать. Она учёный, а не начальник.

— Тогда зачем она здесь? Если её не слушают, если её работа не имеет значения для тех, кто управляет машинами, — зачем она остаётся?

Нейтири задумалась. Этот вопрос она и сама задавала себе много раз — особенно в последние месяцы, когда машины стали подходить всё ближе.

— Потому что ей самой это важно, — сказала она наконец. — Грейс — из тех людей, которые остаются в месте, которое считают важным, даже когда это место становится трудным. Даже когда их работа не даёт результатов. Просто потому что уйти — значило бы признать, что они сдались. А она не из тех, кто сдаётся.

Она помолчала.

— И ещё. Её присутствие здесь, её школа, её занятия с нами — это не бесполезно. Мы знаем их язык. Мы понимаем, как они думают. Это знание — оружие. Без неё у нас не было бы этого оружия.

— Но её школа — это ещё и доброе лицо RDA, — заметила Сильванин. — Смотрите, мы учим ваших детей. Мы хорошие. Пока мы спорим о том, хорошая ли она, — нам труднее спорить о том, что вся остальная их деятельность — плохая.

Это было... неудобно точно. Нейтири почувствовала укол где-то внутри — не обиду, а что-то другое, более сложное.

— Я думала об этом, — призналась она.

-

Совет вечером длился долго — дольше обычного. В центральном зале собрались почти все воины и старейшины. Огонь горел ровно, освещая сосредоточенные, мрачные лица. Снаружи уже стемнело, и биолюминесцентные нити на стенах зала разгорелись в полную силу, заливая всё мягким голубоватым светом.

Нейтири сидела на своём обычном месте — среди молодых воинов, достаточно близко к центру, чтобы её слышали, достаточно далеко, чтобы не лезть вперёд старших. Она слушала.

Тиар докладывал снова — на этот раз для всех. Его отчёт был таким же чётким и кратким, как всегда. Он добавил детали, которые не упомянул при первой встрече с вождём: примерные координаты машин, характер расчистки, предполагаемую скорость их продвижения. Нейтири мысленно отметила, что нужно будет потом сверить его наблюдения со своими ощущениями через Эйву — картинка получалась тревожно полной.

Старейшины говорили долго — как всегда, приводя исторические параллели, вспоминая древние пророчества и знамения. Один из них, самый старый — его звали Атока, и он помнил ещё времена, когда люди со звёзд вообще не появлялись на Пандоре, — рассказал историю о том, как когда-то, много поколений назад, другой клан столкнулся с похожей угрозой и был уничтожен. Рассказ был длинным, полным деталей, и Нейтири видела, как некоторые молодые воины начинают терять терпение. Но никто не перебивал — традиция требовала выслушивать старейшин до конца.

Цу'тей говорил энергично, с жестикуляцией. Он стоял у огня, и пламя отражалось в его глазах, делая их почти дикими.

— Нельзя ждать! — говорил он. — Каждый день, что мы сидим здесь и говорим, — они ближе. Каждый день они рубят наш лес, ставят свои машины, втыкают свои датчики. Мы должны действовать. Должны показать им, что эта земля — не пустая. Что здесь есть те, кто будет её защищать.

— И что ты предлагаешь? — спросил Нгуро. Он сидел в стороне, на своём обычном месте, и его голос звучал спокойно, даже немного устало. — Выйти против машин с луками и копьями? Ты видел их броню. Ты видел, что они делают с деревьями. Стрела против такой машины — это как дождь против камня. Долго. Очень долго. И без результата.

— Мы должны найти способ! — воскликнул Цу'тей. — Не может быть, чтобы не было способа.

— Я рад, что ты полон решимости. — Нгуро говорил без насмешки, но с той твёрдостью, которая бывает у людей, проживших достаточно долго, чтобы знать цену решимости без плана. — Решимость — это прекрасно. Но решимость без знания — это просто громкий крик. А криком машину не остановишь.

— Тогда что ты предлагаешь? Сидеть и смотреть, как они подходят всё ближе?

— Я предлагаю думать. — Нгуро обвёл взглядом зал. — Мы не можем остановить их силой — не сейчас, не теми средствами, что у нас есть. Но мы можем использовать знание. Узнать, как работают их машины. Где их слабые места. Что может их замедлить — не навсегда, но достаточно, чтобы выиграть время.

Он посмотрел на Нейтири.

— У нас есть люди, которые знают их язык. Которые понимают, как они думают. Это оружие. Давайте использовать его.

Эйтукан, который всё это время сидел молча, слушая всех по очереди, наконец поднял голову.

— Нгуро прав, — сказал он. — И Цу'тей тоже прав. Мы не можем ждать вечно — это правда. Но мы не можем атаковать вслепую — это тоже правда. Нам нужно знание.

Он посмотрел на Нейтири.

— Что думает Нейтири?

Нейтири ожидала этого. Отец всегда спрашивал её в конце, после того как все выскажутся. Она встала — не для того чтобы показаться выше, а просто потому что говорить сидя, когда все смотрят на тебя, было неудобно.

— Грейс знает устройство машин, — сказала она. — Не для того чтобы воевать с ними, а для того чтобы понимать, как они работают. Но из этого знания можно вывести слабые места. Где броня тоньше. Где механизмы уязвимы. Что может их остановить — не уничтожить, но задержать.

— Она скажет тебе это? — спросил Цу'тей с ноткой недоверия.

— Она скажет правду. — Нейтири посмотрела на него прямо. — Что именно будет этой правдой — я не знаю. Может быть, она скажет: «Я не знаю». Может быть, скажет: «Я знаю, но не могу сказать». Но она не соврёт. В этом я уверена.

— Ты ей доверяешь? — спросил Эйтукан.

Это был тот самый вопрос, которого Нейтири ждала. Она помолчала — не потому что не знала ответа, а потому что хотела сформулировать его точно.

— Я доверяю её намерениям, — сказала она наконец. — Она не желает зла нашему лесу. Она хочет его защитить — по-своему, как умеет. Но я не доверяю её возможностям. Она не командир. Она не может остановить машины приказом. И я не знаю, что она выберет, если встанет перед выбором: мы или её собственный народ. Это — два разных доверия. Одно есть. Второго — нет.

Эйтукан кивнул. Он, кажется, ожидал именно такого ответа.

— Хорошо, — сказал он. — Поговори с ней. Узнай, что она может рассказать о машинах. О том, как они устроены, где их слабости. Это первое.

Он обвёл взглядом зал.

— Второе. Я хочу, чтобы завтра мы начали готовить конкретный план. Не «защищать землю» — это не план, это цель. А именно план: что мы делаем, если они пересекут границу. Кто, где, как, чем. Тиар, Цу'тей, Теаку — вы займётесь этим. К послезавтрашнему вечеру я хочу видеть план.

Он встал — знак того, что совет окончен.

— Идите. Отдыхайте. Завтра будет трудный день.

Люди начали расходиться. Нейтири встала, потянулась — спина затекла от долгого сидения на твёрдом корне — и повернулась к выходу. И тут она увидела Сильванин.

Сестра стояла у дальней стены, где свет от огня почти не достигал. И что-то было не так. Нейтири заметила это сразу, ещё до того, как поняла, что именно. Какая-то неправильность в том, как сестра держала голову — чуть более бережно, чем обычно, чуть более осторожно.

Она подошла ближе. И увидела.

Шрам. Тонкая красная линия на левой щеке Сильванин, идущая от скулы вниз, к подбородку. Свежая, ещё не зажившая до конца, но уже подсохшая. Края неровные — значит, рана была нанесена не острым металлом, а чем-то более грубым.

Нейтири остановилась как вкопанная.

— Что это? — спросила она тихо. Слишком тихо.

— Осколок. — Сильванин говорила спокойно, почти равнодушно. — Когда мы уходили, одна из машин обрабатывала ствол дерева. Отлетел кусок коры, острый. По касательной.

— Когда?

— Когда мы отступали. Ты уже ушла вперёд с донесением для Тиара. Это было быстро. Я даже не сразу почувствовала.

— Почему ты не сказала?

— Потому что это несущественно.

— Несущественно? — Нейтири не повысила голос, но в нём зазвенела сталь. — Это шрам, Сильванин. На твоём лице. Кусок дерева, отлетевший от машины, которая рубит наш лес, попал тебе в лицо. Это не «несущественно».

— Небольшой шрам. — Сильванин чуть пожала плечами. — Через неделю будет почти не видно. Через месяц — только если знаешь, куда смотреть.

— Ты была у Тейки?

— Нет ещё. Собираюсь.

— Сейчас. — Нейтири взяла её за руку. — Мы идём к ней прямо сейчас.

— Нейтири...

— Сильванин. — Нейтири посмотрела на неё, и в этом взгляде было всё: страх, который она сдерживала весь день, любовь, которую она не умела выражать иначе, чем действием, и упрямство, которое заставляло её в детстве вставать после двенадцати падений. — Ты моя сестра. Ты получила ранение на разведке. Ты молчала об этом весь совет. Ты пойдёшь к Тейке сейчас, и я пойду с тобой.

Сильванин смотрела на неё — долго. Потом вздохнула. Тем самым вздохом, который означал капитуляцию перед кем-то, с кем спорить утомительнее, чем согласиться.

— Идём, — сказала она.

Они шли по корням Дом-Древа — не быстро, но и не медленно. Вокруг сгущалась ночь. Биолюминесцентные нити на стенах разгорелись в полную силу, освещая путь мягким, призрачным светом. Где-то далеко пели ночные птицы. Дом-Древо дышало — медленно, размеренно, как огромное спящее животное.

— Больно? — спросила Нейтири через некоторое время.

— Немного.

— Скажи, что больно.

Сильванин покосилась на неё.

— Больно, — сказала она. — Немного. Это именно то, что я и сказала.

— Ты сказала «немного». А «больно немного» и «немного больно» — это не одно и то же. «Немного» в начале предложения — это общая оценка: «немного больно». А «немного» в конце — это оценка степени: «больно, но немного».

— Нейтири.

— Что?

— Это одно и то же.

— Грамматически — нет.

— Семантически — да.

— Ты говоришь как Грейс, — сказала Нейтири, и в её голосе проскользнула искра смеха.

— Это комплимент?

— Это наблюдение.

Сильванин покачала головой, но Нейтири заметила: она почти улыбалась.

— Ты всё равно беспокоишься, — сказала Сильванин.

— Да.

— И это не изменится от того, скажу я «больно» или «немного больно».

— Нет. Не изменится. Но я хочу знать правду. Даже если это маленькая правда. Даже если это «больно немного». Я хочу, чтобы ты говорила мне правду.

Сильванин молчала несколько шагов. Потом сказала — тише, чем раньше:

— Больно. Не сильно. Но больно.

— Хорошо. — Нейтири кивнула. — Это лучше.

— Почему «хорошо»? Почему хорошо, что мне больно?

— Потому что ты сказала. — Нейтири посмотрела на неё. — Ты не стала скрывать, не стала делать вид, что всё в порядке, когда это не так. Ты сказала правду. Это хорошо.

Сильванин остановилась. Она смотрела на Нейтири с тем выражением, которое появлялось у неё редко и которое Нейтири знала лучше всех остальных. Не оценка, не анализ. Просто — взгляд. Видящий.

— Ты такая же странная, как всегда, — сказала она.

— Знаю.

— Это не меняется.

— Надеюсь.

Они дошли до камеры Тейки. Старая повитуха сидела у своего очага и что-то толкла в ступке — как всегда, как десять лет назад, как двадцать. Увидев их, она остановилась.

— Давно? — спросила она, глядя на шрам Сильванин.

— Несколько часов, — ответила за сестру Нейтири. — Она молчала.

— Ты знала? — Тейка перевела взгляд на Нейтири.

— Она знала, — сказала Сильванин прежде, чем Нейтири успела ответить. — И привела меня сюда. Я бы сама пришла. Позже.

— Позже, — проворчала Тейка, откладывая ступку. — «Позже» — это любимое слово всех воинов, которые думают, что рана заживёт сама. Иногда заживает. Иногда — гниёт. И то, и другое — «позже», но с разными результатами. Входите. Обе.

Они вошли. В камере было тепло и пахло травами — как всегда. Тейка усадила Сильванин на низкий корень у стены и начала осматривать шрам. Её пальцы — старые, узловатые, но всё ещё необыкновенно ловкие — аккуратно ощупали края раны.

— Чем? — спросила она коротко.

— Кусок коры, — ответила Сильванин. — Отлетел от дерева, когда машина его обрабатывала. По касательной.

— Глубоко?

— Не очень. Кровь почти не шла.

— Хорошо. — Тейка взяла с полки горшочек с зеленоватой мазью и начала аккуратно наносить её на рану. — Шрам останется. Небольшой. Тонкий. Почти незаметный — если смотреть прямо. Если смотреть сбоку — будет видно.

— Я не против шрамов, — сказала Сильванин.

— Я знаю. — Тейка нанесла последний мазок и вытерла руки. — Ты первая тсахик за последние три поколения, у которой будет боевой шрам. До тебя была только одна — прабабка твоей матери. Она получила свой шрам, когда защищала раненого охотника от нанторга. Это был хороший шрам.

— Этот — не от нанторга, — заметила Сильванин.

— Этот — от защиты леса, — сказала Тейка. — От того, что ты пошла туда, куда другие не пошли бы. Это не хуже нанторга.

В камере стало тихо. Нейтири стояла у стены и смотрела, как старая повитуха накладывает повязку — аккуратно, бережно. Шрам действительно был небольшим. Но он был. И он был первым.

— Это первая, — сказала Сильванин, словно читая её мысли. — Не последняя. Я знаю.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что то, что началось сегодня, — не закончится завтра. Это не одна разведка и не один шрам. Это начало чего-то долгого. И пока это будет длиться — будут ещё шрамы. У меня, у тебя, у Тиара, у Цу'тея. Это неизбежно.

Нейтири молчала. Она знала, что сестра права.

— Но ты всё равно пойдёшь, — сказала она.

— Да. Потому что кто-то должен.

Тейка закончила с повязкой и выпрямилась.

— Готово. Не мочить до завтра. Не чесать, даже если будет чесаться — будет, это нормально, это значит, заживает. Если начнёт болеть сильнее — прийти сразу, не ждать.

— Я помню, — сказала Сильванин.

— Помнить — мало. Выполнять. — Тейка посмотрела на Нейтири. — А ты? С тобой что?

— Со мной — ничего, — ответила Нейтири.

— Никаких пауков? Никаких падений с корней?

— Уже несколько лет как. Я выросла.

— Выросла, — повторила Тейка. — Это заметно. Ладно. Идите. Обе. И постарайтесь не получать новых шрамов хотя бы до конца недели. У меня заканчивается эта мазь, а травы для неё растут только у южных болот.

— Постараемся, — сказала Нейтири.

— «Постараемся» — это не «да», — заметила Тейка.

— Мы знаем, — хором ответили сёстры и переглянулись.

-

Эпилог: Ночь после

-

Той ночью Нейтири не могла спать — снова. Это стало чем-то вроде ритуала: важные дни заканчивались бессонницей. Слишком много мыслей в голове, и каждая требует внимания, и ни одна не хочет замолкать.

Сильванин спала. Тейкина мазь, видимо, имела лёгкий успокаивающий эффект, или, может быть, сестра просто слишком устала за день, чтобы бодрствовать. Она лежала на своей подстилке, дышала ровно и глубоко, и шрам на её щеке в свете биолюминесцентных нитей казался тонкой серебристой нитью, проведённой по коже.

Нейтири лежала и думала. О шраме. О датчиках, которые люди в масках втыкали в землю, как сажают семена — только семена дают жизнь, а датчики её забирают. О словах, которые она подслушала: «logging request was filed, should be approved». О том, что граница — это не черта на земле, а идея, и идею нельзя остановить стрелой.

О Грейс — которой надо будет завтра рассказать обо всём. О датчиках. О расчистке. О том, что они слышали. Как она отреагирует? Будет ли она удивлена? Испугана? Или она уже знает — и просто не могла сказать?

О лесе — который она слышала через Эйву весь день: живой, тёплый, сложный, и на востоке — та особая тишина, которая бывает там, где убрали нижний ярус. Лес ещё не умер — он был жив, он дышал, он сопротивлялся. Но он был ранен. И рана эта была сильной.

О Сильванин — и о её прыжке. О том, что она прыгнула, несмотря ни на что. Просто потому что могла.

О том, что сказал Нгуро: «Война — это когда всё остальное не сработало».

О том, что спросил Нгуро у Цу'тея: «Что конкретно вы будете делать?» — и о том, что никто на совете не смог ответить на этот вопрос.

Она встала. Тихо — чтобы не разбудить сестру. Подошла к стене камеры. Прикоснулась к коре ладонью — привычный жест, такой привычный, что она делала его, не задумываясь. Стена была тёплой и живой. Под рукой пульсировали биолюминесцентные нити — медленно, успокаивающе.

«Я не знаю, что делать, — сказала она беззвучно, одними губами. — Я знаю, что будет трудно. Я знаю, что они придут. Я знаю, что нам придётся сражаться — может быть, не сейчас, но скоро. Я знаю много всего. Но что делать прямо сейчас — я не знаю».

Дом-Древо пульсировало.

Она ждала — не ответа, Эйва не давала ответов в виде слов. Просто — того ощущения, которое приходило, когда она говорила с деревом. Ощущения, что она не одна. Что её слышат. Что всё, что происходит, — часть чего-то большего, что она пока не может охватить взглядом.

Оно пришло. Медленно, как всегда. Тепло в груди. Лёгкое гудение в костях. Тишина, которая не была пустой, — она была полной.

«Хорошо, — сказала Нейтири. — Напомни мне. Завтра. И послезавтра. И всегда. Напомни мне, что ты слышишь меня».

Она вернулась к подстилке. Легла. Закрыла глаза.

В голове всё ещё крутились мысли. Но теперь они были не острыми, не колючими — просто присутствовали. Как фон. Как Эйва.

Она заснула — и в её сне не было горящего леса. Был только свет. Мягкий, голубоватый, пульсирующий в ритме Дом-Древа. И где-то вдалеке — маленькая фигурка, прыгающая через корень. Просто так. Без причины.

-

Из дневника Грейс Огустин, Пандора, 2151 год:

«Нейтири пришла сегодня утром и рассказала о датчиках.

Она стояла у моего стола — высокая, прямая, с луком за плечом, — и говорила спокойно, без обвинений. Просто факты. Где они были. Что делали. Что она слышала через Эйву. Что сказали люди в масках на границе. Что это означает, по её мнению.

Я слушала и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не удивление — удивления уже давно не было. Стыд. Да, стыд. За то, что я часть этого. Часть организации, которая делает эти вещи.

Когда она закончила, я сказала: «Я не знала об этих конкретных датчиках».

Она кивнула. Поверила. Я видела это по её глазам — она правда поверила.

Это — доверие. Я знаю, как оно устроено у неё: она верит до тех пор, пока есть основание верить. Когда основание исчезнет — она скажет прямо. Без драмы. Просто скажет: «Ты солгала мне, Грейс, и теперь я не могу тебе верить». И это будет конец.

Я отправила отчёт своему руководству. Подробный. С данными, которые она мне дала — о расчистке нижнего яруса, о биологических последствиях для нейронной сети Эйвы, о том, что дальнейшее продвижение на север приведёт к необратимым повреждениям экосистемы. Я писала его два часа — тщательно, подбирая каждое слово, чтобы это звучало не как эмоциональный протест, а как научный документ.

Ответ пришёл через два часа. Одна строчка: "Understood. Survey operations are within approved parameters."

«Понято. Разведывательные операции находятся в рамках утверждённых параметров».

Approved parameters. Утверждённые параметры. Как будто лес можно вписать в параметры. Как будто Эйву можно уместить в рамки отчёта.

Я сидела и смотрела на эти два слова очень долго. Потом подняла голову и посмотрела в окно. За окном был лес. Живой. Огромный. Прекрасный. И где-то там, на его восточной границе, прямо сейчас машины втыкали в землю датчики и срезали кусты. И это было «в рамках утверждённых параметров».

Нейтири однажды сказала мне — ей было семь лет, мы только начинали заниматься, — что «maybe» лучше, чем «no». «Может быть» лучше, чем «нет». Я тогда подумала: хороший подход для ребёнка. Оптимистичный.

Сегодня я не уверена даже в «maybe». Но я продолжаю писать отчёты. Не потому что верю, что они что-то изменят. А потому что не знаю, что ещё делать. И потому что тот, кто перестаёт делать то, что умеет, — просто перестаёт.

А я ещё не готова перестать.

— G.A.»

Часть первая: Небо, которое всегда было рядом

-

Икраны были в её жизни всегда — с той самой минуты, как она открыла глаза и впервые увидела небо над Дом-Древом. Они были частью этого неба, такой же неотъемлемой, как облака, как летучие споры, как кольца Полифема, висевшие на горизонте серебристыми дугами. В первые месяцы жизни она, конечно, не понимала, что это такое — просто видела тёмные точки высоко-высоко, движущиеся по своим, непостижимым траекториям. Мать говорила, что Нейтири, ещё не умея ходить, уже запрокидывала голову и смотрела вверх — долго, сосредоточенно, как будто пыталась разгадать какую-то важную тайну.

Потом, когда она подросла и начала забираться на нижние корни, а потом и на верхние, икраны стали видны лучше. Она различала их окраску — горные были темнее, почти чёрные, с яркими отметинами, лесные — зеленовато-синие, под цвет листвы. Она научилась отличать самцов от самок по размеру и форме гребня. Она видела, как они охотятся — пикируют на добычу с головокружительной высоты, складывая крылья и падая камнем, и в последний момент раскрывая их с тем оглушительным хлопком, который был слышен даже на земле. Видела, как они играют — молодые икраны гонялись друг за другом в восходящих потоках над горами Аллилуйя, и их игры были неотличимы от тренировок, а может быть, это и было одно и то же.

Она смотрела на них каждый день — запрокинув голову, прищурившись от солнца, приложив ладонь козырьком ко лбу. Смотрела с нижних корней, когда была совсем маленькой. С верхних — когда научилась туда забираться. С опушки леса — когда стала ходить на охоту с Нгуро и останавливалась на краю, где деревья расступались и небо открывалось во всю свою ширину.

Это было не просто любопытство. Это было что-то другое — что-то, чему она долго не могла найти название. Только много позже, уже научившись говорить и складывать мысли в слова, она поняла: это было узнавание. Она смотрела на икранов и чувствовала — где-то глубоко внутри, в том месте, где живут вещи, которые знаешь без объяснений, — что это её. Не в смысле собственности. В смысле — родства. Как будто часть её самой уже летела там, в вышине, и ждала, когда остальная часть поднимется к ней.

«Когда-нибудь», — говорила она себе. Это слово стало её личной мантрой. Когда-нибудь она тоже будет там — не смотреть снизу, а лететь. Когда-нибудь у неё будет свой икран — не просто животное, не просто средство передвижения, а часть души, обретшая крылья.

«Когда-нибудь» называлось Икранимойя.

Икранимойя — обряд выбора икрана — происходила один раз в жизни. Не потому что правила запрещали пробовать снова — формальных запретов не было. Но На'ви говорили: «Икран выбирает тебя один раз, и ты выбираешь его один раз, и это навсегда». Это была не традиция в смысле «так принято». Это была реальность. Та связь, которая устанавливалась через цэ'хэйлу — нейронное соединение, буквальное, физическое, — была уникальной. Её нельзя было разорвать и установить заново с кем-то другим. Икран становился частью тебя — не метафорически, а на уровне нервной системы. Ты чувствовал его крылья как свои собственные. Он чувствовал твой страх, твою радость, твоё намерение. Вы становились одним существом в двух телах — и это было навсегда.

Грейс, которая изучала феномен цэ'хэйлу с научной точки зрения, однажды попыталась объяснить это в терминах биологии. Она говорила что-то про нейронные паттерны, про синхронизацию вестибулярного аппарата, про разделённые сенсорные системы, которые при соединении образуют единую сеть. Нейтири слушала внимательно — она всегда слушала Грейс внимательно, даже когда тема была сложной, — и понимала примерно половину. Но даже та половина, которую она понимала, говорила ей: да, всё так. Всё это правда. Но правда эта — лишь внешний слой, оболочка, за которой скрывается что-то гораздо более важное.

У На'ви было слово для этого важного — цэ'вилу, «второе дыхание». Икран становился твоим вторым дыханием. Не в метафорическм смысле — в прямом. Ты дышал — и он дышал. Ты двигался — и он отзывался. Ты боялся — и он знал об этом раньше, чем ты сам успевал осознать свой страх. И когда икран умирал — а они жили долго, но не вечно, — ты не переставал дышать. Ты дышал дальше. Но уже немного иначе. Как будто одно лёгкое исчезло, а второе осталось — и работало за двоих.

Это была торжественная вещь. Не в смысле «праздничная». В смысле — глубокая. Серьёзная. Настоящая.

Нейтири подходила к ней семь лет — буквально. С того самого дня, когда Сильванин прошла свою Икранимойю. Ей тогда было столько же, сколько Нейтири сейчас — четырнадцать. Она ушла в горы Аллелуйя с Мо'ат и Эйтуканом и группой старших охотников, а вернулась через два дня — одна, верхом, на серебристой самке с тёмными отметинами под крыльями. Самка была нервной, быстрой, с резкими движениями, и Сильванин сидела на ней так, будто они были знакомы всю жизнь — что, в каком-то смысле, теперь было правдой.

Нейтири стояла тогда у края Дом-Древа и смотрела, как сестра приземляется. Это была неловкая посадка — первый раз всегда неловкий, тело ещё не привыкло к ритму полёта, — но живая и целая. Сильванин соскользнула с икрана на землю, и её лицо — обычно такое спокойное, такое собранное — светилось. Не улыбкой даже — чем-то большим. Как будто она нашла что-то, что давно искала, и даже не знала, что искала, пока не нашла.

Нейтири тогда было семь лет. Она стояла и смотрела на сестру, на её икрана — Тирей, «Серебряная Нить», так она его назвала, — и что-то внутри неё произнесло эти слова: «Я буду готова». Не «я хочу». Не «я попробую». «Я буду готова».

Семь лет — и вот теперь она стояла на том же месте, где стояла тогда, только теперь это она собиралась в горы. И всё внутри неё звенело от напряжения — не от страха, а от предвкушения. Как натянутая тетива за секунду до выстрела.

Готовиться к Икранимойе — это не значило тренироваться делать то, что там нужно делать. Никаких тренировок не существовало. Это было не то испытание, к которому можно подготовиться технически — как к стрельбе из лука или к ходьбе по корням. Нельзя было потренироваться соединяться цэ'хэйлу с икраном на учебном макете. Нельзя было отрепетировать первый полёт в безопасных условиях. Это испытание было не про навыки. Оно было про готовность — не тела, не мышц, не рефлексов. А того, что внутри. Того, что Нгуро называл «настоящим», а Мо'ат — «слышанием».

Нгуро объяснял это ей незадолго до выхода — они сидели на нижних корнях, как сидели сотни раз до этого, и солнце садилось, и тени становились длинными, и Нгуро говорил своим обычным голосом — негромким, с теми особыми паузами, которые означали, что он не просто болтает, а говорит что-то, что стоит запомнить.

— Икран чувствует страх, — сказал он. — Это не проблема. Он сам боится — постоянно, это часть его природы. Хищник, который не боится, долго не живёт. Но он чувствует, как именно ты боишься. Это важнее, чем сам страх.

— В смысле — как? — спросила Нейтири.

— Есть разный страх. — Нгуро поднял два пальца, как делал всегда, когда собирался перечислять. — Первый: ты боишься и хочешь убежать. Твоё тело говорит: «Опасно, беги, прячься». Это нормальный страх, он у всех есть. Но если ты его слушаешься — икран это видит. И для него это сигнал: ты — добыча. Добычу можно атаковать.

Он загнул один палец.

— Второй: ты боишься — и остаёшься. Твоё тело говорит: «Опасно», а ты отвечаешь: «Знаю. И всё равно». Это другое. Икран это понимает. Потому что он сам так живёт — каждый день. Он боится — и всё равно летит. Боится — и всё равно охотится. Боится — и всё равно защищает свою территорию. Это его язык. Он узнаёт этот страх — потому что это его собственный страх.

— А если не боишься совсем?

Нгуро посмотрел на неё долгим взглядом — тем самым, который означал, что сейчас он скажет что-то, что ей не понравится, но что ей нужно услышать.

— Тогда ты либо дурак, либо ещё не встретил своего икрана.

— Дурак?

— Тот, кто не боится опасного, не понимает опасности. Это не храбрость. Это невнимательность. А невнимательный человек долго не живёт — ни на земле, ни в небе. Икран это тоже понимает. Он не доверится тому, кто не видит опасности — потому что такой человек опасен для них обоих.

Нейтири обдумала это. Она сидела, поджав ноги, и рассеянно водила пальцем по коре, рисуя невидимые узоры.

— Значит, бояться — правильно, — сказала она наконец.

— Бояться и оставаться — правильно, — поправил Нгуро. — Одно без другого не работает. Бояться и бежать — это трусость. Не бояться вообще — это глупость. Бояться и всё равно делать то, что должно, — это то слово, которого нет в языке людей со звёзд. Они называют это «храбростью», но храбрость — слишком простое слово. Храбрость — это как будто ты не чувствуешь страха. А ты чувствуешь. Просто не даёшь ему командовать.

— А у нас есть слово?

— Да. Но оно не переводится. — Нгуро чуть усмехнулся. — Оно чувствуется.

Нейтири запомнила это. Она вообще запоминала почти всё, что говорил Нгуро — даже то, что, казалось, не имело прямого отношения к делу. Потому что у Нгуро никогда ничего не было «не имеющим отношения к делу». Просто некоторые вещи становились понятны позже.

— Ты проходил Икранимойю, — сказала она. Это был не вопрос.

— Давно. Очень давно. — Нгуро посмотрел куда-то в сторону — туда, где над кронами было видно небо, в этот час окрашенное закатом в розовый и золотой. — Моего звали Куто. Это значит «Острый». Он был... он был хорошим икраном. Не самым быстрым, не самым сильным. Но умным. Очень умным. Иногда мне казалось, что он понимает меня раньше, чем я сам себя понимаю.

— Он умер?

— Двадцать лет назад. Старый был — для икрана это редкость. Обычно они не доживают до такого возраста в дикой природе. Слишком много опасностей. Но Куто был осторожным — и везучим. Он прожил хорошую жизнь.

Нгуро замолчал. Он всё ещё смотрел на небо, и его лицо в закатном свете казалось вырезанным из старого, тёмного дерева — все морщины на месте, все шрамы на месте, и в глазах — та особая глубина, которая бывает у людей, много видевших и много помнящих.

— Ты скучаешь по нему? — спросила Нейтири тихо.

Нгуро покачал головой — не отрицательно, а как-то иначе.

— Это не то слово, — сказал он. — «Скучаешь» — это когда чего-то нет, и ты хочешь, чтобы оно было. А Куто — он есть. Он в Эйве. Я не могу его увидеть или потрогать, но он есть. Это не то же самое, что «скучать». Это... другое.

Он помолчал, подбирая слова.

— Иногда я смотрю на небо и думаю: вон тот поток — Куто бы прошёл там левее. Или: этот ветер — он бы его не любил, он вообще не любил северный ветер, от него у него мёрзли крылья. Это не «скучать». Это — помнить. Помнить так, как помнишь собственное дыхание. Даже когда не дышишь — знаешь, какое оно.

Нейтири долго молчала. Она смотрела на Нгуро — на его старое лицо, на его руки, которые всё ещё помнили, как держать лук и как гладить икрана по гребню, — и думала о том, как странно устроена жизнь. Как много всего в ней помещается. Как можно потерять часть себя — и продолжать жить. И как можно продолжать любить того, кого уже нет, — и это не больно, а просто... есть.

— Нгуро, — сказала она наконец.

— Что?

— Я хочу самого дикого.

Нгуро медленно повернул голову и посмотрел на неё.

— Объясни, — сказал он.

— Самого быстрого. Самого сильного. Самого трудного. — Нейтири говорила спокойно, без вызова, без бравады. Так, как говорят о решении, которое уже принято и не требует одобрения. — Я слышу лес через Эйву. Я чувствую боль деревьев — настоящую, живую боль. Я слышу, как машины идут по нашей земле, ещё до того, как их увидят разведчики. Я говорю на языке людей со звёзд. Я... — она запнулась, подыскивая слова, — я не знаю точно, что мне придётся делать в ближайшие годы. Но знаю, что это будет быстро. И высоко. И трудно.

Она посмотрела на Нгуро прямо.

— Мне нужен икран, который может то же самое. Который не испугается скорости. Который не свернёт, когда будет страшно. Который будет лететь — и не останавливаться.

Нгуро молчал. Его лицо ничего не выражало — но Нейтири уже знала: когда Нгуро молчит так долго, это значит, что он думает. По-настоящему думает, взвешивая каждое слово.

— Самый дикий, — повторил он наконец. — Ты понимаешь, что это значит на практике?

— Понимаю. Самый опасный.

— И?

— Самый трудный для цэ'хэйлу. Потому что чем сильнее характер, тем сложнее первое соединение. Он будет сопротивляться. Будет бороться. Будет пытаться сбросить меня — не со зла, а потому что так устроен. Потому что он не привык, чтобы кто-то был внутри.

— И?

— С ним будет трудно летать первое время. Потому что он не привык к компромиссу. Он привык лететь так, как хочет он, — и ни с кем не советоваться.

— И?

— И это лучший выбор. — Нейтири выдержала его взгляд. — Потому что когда мы привыкнем друг к другу — по-настоящему, не за день и не за два, — мы будем одним целым. Не двумя существами, которые договорились о сотрудничестве. А одним. Понимающим друг друга без слов. Без мыслей. Просто — чувствующим.

Она помолчала.

— Мне не нужен послушный икран, Нгуро. Мне нужен равный.

Нгуро долго-долго смотрел на неё. А потом — неожиданно — улыбнулся. Не своей обычной усмешкой, а по-настоящему. Тепло. С гордостью, которую он даже не пытался скрыть.

— В горах Аллелуйя есть один такой, — сказал он. — Молодой самец, около трёх лет. Чёрно-синий, с красными отметинами под крыльями — яркими, как огонь. Охотники говорят, он быстрее всех, кого видели на западных горах за последние десять лет. Никто не может за ним угнаться — ни в пике, ни в горизонтали.

Он сделал паузу.

— Он уже трижды сбросил тех, кто пытался сделать цэ'хэйлу.

— Сбросил? — Нейтири подалась вперёд. — Они живы?

— Один сломал руку — неудачно упал на скалу. Двое испугались и отступили раньше, чем он успел что-то сделать. Почувствовали его характер — и поняли, что не справятся. Это не трусость, кстати. Это разумность. Лучше отступить и остаться живым, чем погибнуть из гордости.

— Значит, он ещё ничей.

— Да.

— Значит, он ждёт.

— Нейтири. — Нгуро покачал головой. — Икраны не ждут. Они не думают: «Когда-нибудь придёт мой человек». Они живут. Охотятся. Летают. Защищают территорию. У них нет понятия «ждать».

— Этот ждёт. — Нейтири говорила спокойно, без тени сомнения. — Я не знаю, откуда я это знаю. Но знаю. Он ждёт кого-то, кто сможет. Кто не отступит. Кто не сломается. Кто будет ему равен.

Нгуро смотрел на неё. Потом вздохнул — тем особенным вздохом, который означал: «Я стар, я мудр, я мог бы возразить, но не буду, потому что жизнь слишком коротка, а ты слишком упряма».

— Ладно, — сказал он.

— «Ладно» — значит, ты согласен?

— «Ладно» — значит, что у меня нет разумных возражений. — Он поднялся, опираясь на свою трость. — Это разные вещи.

— Но близкие.

— Иногда, — согласился он. — Иногда — да.

-

Часть вторая: Путь в горы

-

Они вышли на рассвете — небольшой отряд, который собрался у южного корня Дом-Древа в тот час, когда солнце только начинало золотить верхушки деревьев и туман ещё лежал в низинах, как густое белое одеяло. Воздух был прохладным, влажным, пахнущим ночными цветами, которые как раз закрывались на рассвете, выбрасывая в воздух последнюю, самую сильную волну аромата — как прощальный вздох.

Нейтири стояла у корня и проверяла снаряжение. Ничего лишнего — только то, что действительно нужно в горах. Запасная тетива для лука, Нгуро настоял: «Тетива имеет свойство рваться именно тогда, когда ты уверен, что она не порвётся». Фляга с водой. Немного сушёного мяса. Нож — тот самый, который она сделала сама под руководством Нгуро два года назад, с рукоятью из кости и лезвием, которое она точила до тех пор, пока оно не стало резать волос на лету. И самое главное — ничего, что могло бы помешать двигаться быстро и свободно.

Сильванин стояла рядом — она уже прошла свою Икранимойю семь лет назад, но шла сегодня как старшая сестра. Так делали всегда — когда младший проходил обряд, старший был рядом. Не для того чтобы помочь, помочь в соединении с икраном было невозможно, это был глубоко личный процесс, а для того чтобы поддержать. Просто быть. Тирей, её серебристая самка, уже ждала где-то в горах — Сильванин позовёт её, когда придёт время.

Нгуро был здесь же — с тростью, с луком за плечом и с тем выражением лица, которое означало, что он идёт «просто посмотреть», и никто не должен спрашивать, зачем ему это нужно. Все знали, что Нгуро «просто смотрит» всегда именно тогда, когда его присутствие важнее всего.

И Цу'тей. Вот это было неожиданностью.

Нейтири увидела его ещё издалека — он стоял у южного корня с дорожным снаряжением, с луком и колчаном, и вид у него был такой, будто его присутствие здесь — самая естественная вещь в мире. Она подошла ближе.

— Зачем ты идёшь? — спросила она без предисловий.

— Я первый воин клана, — ответил Цу'тей. Он даже не обернулся. — Я обеспечиваю безопасность.

— Мою?

— Всех, кто идёт в горы.

— Мне не нужна защита.

— Это не для тебя. — Он наконец повернулся и посмотрел на неё — или, вернее, куда-то в точку над её плечом. — Это для горы. На Аллелуйя живут не только икраны. Там есть горные танаторы, есть другие хищники. И есть скалы, с которых можно упасть, если не повезёт.

— Я знаю, что живёт на Аллелуйя. Я готовилась к этому походу семь лет.

— Тогда ты не должна возражать против дополнительного воина.

— Я возражаю не против воина. Я возражаю против твоей конкретной формулировки. — Нейтири скрестила руки на груди. — Ты мог бы сказать: «Я хочу пойти с вами, потому что это важно». А ты сказал: «Я обеспечиваю безопасность». Как будто я сама не могу о себе позаботиться.

Цу'тей молчал. Его челюсти чуть сжались — верный признак того, что он сдерживается.

— Нейтири, — сказал он наконец.

— Что?

— Я иду. — Он произнёс это коротко, с тем тоном, которым закрывают темы. — Это не обсуждается.

И отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Нейтири посмотрела на него — на его прямую спину, на то, как он поправляет колчан, — и потом перевела взгляд на Сильванин. Сестра наблюдала за этим обменом с тем выражением лица, которое бывает у человека, наблюдающего за предсказуемым явлением природы: грозой, которая собиралась весь день и наконец разразилась.

— Он хочет видеть, как ты выберешь, — сказала Сильванин тихо, подходя ближе.

— Знаю.

— Это не плохо. Это значит, что ему интересно. Что он... уважает тебя. По-своему.

— Знаю и это.

— Тогда почему споришь?

— Потому что он мог попросить, — сказала Нейтири, всё ещё глядя на широкую спину Цу'тея. — А не объявить. «Я иду с вами, потому что это важно для меня». Разве трудно было сказать так? Почему обязательно — «я обеспечиваю безопасность»?

Сильванин чуть усмехнулась — тем самым уголком рта, который был её эквивалентом громкого смеха.

— Это Цу'тей, — сказала она. — Для него «объявить» и «попросить» — это...

— Разные вещи, — закончила Нейтири.

— Именно. Он не умеет просить. Он умеет приказывать, защищать, вести в бой. А просить — это значит показать, что тебе что-то нужно от другого. Для него это... сложно.

— Ты его оправдываешь?

— Я его объясняю. — Сильванин поправила ремень своей сумки на плече. — Это разные вещи.

Нейтири фыркнула — но ничего не сказала. Она знала, что сестра права. И она знала, что Цу'тей, при всех его недостатках, — надёжный воин. Если он идёт с ними, значит, у них будет ещё одна пара глаз и ещё один лук. В горах это не лишнее.

— Ладно, — сказала она. — Пусть идёт.

Они вышли, когда солнце уже поднялось над кронами и туман начал рассеиваться, оставляя на листьях капли росы, сверкающие в утреннем свете.

Путь к горам Аллелуйя занимал полдня — если идти напрямую через лес, не по тропам, а по тем невидимым дорогам, которые знают только охотники. Эти дороги никогда не были тропами в обычном смысле — никто не прокладывал их специально. Просто в некоторых местах деревья расступались чуть шире, и земля была чуть твёрже, и мох рос не такой густой — и за десятилетия, за столетия ноги идущих запомнили эти места и превратили их в путь.

Лес в этой части был старым. Очень старым. Нейтири чувствовала это кожей — здесь Эйва была плотной, как нигде. Под ногами, сквозь толстый слой мха, ощущалась та особая, глубинная вибрация, которая бывает только там, где корни деревьев сплетены в единую сеть на многие километры вокруг. Воздух был густым от кислорода и запахов — влажной земли, грибов, цветущих где-то в верхнем ярусе лиан. Свет падал сквозь листву столбами, и в этих столбах танцевали мириады спор и пыльцы.

Нгуро шёл рядом с Нейтири — молча, что для него было редкостью и всегда означало: он думает о чём-то серьёзном. Нейтири знала это его молчание. Когда Нгуро болтал о пустяках — о погоде, о птицах, о том, какие следы он видел у ручья, — это значило, что он расслаблен. Когда он замолкал — значит, внутри шла работа.

— О чём думаешь? — спросила она наконец, не выдержав.

— О чём именно?

— О том, о чём молчишь.

Нгуро покосился на неё — искоса, тем взглядом, который означал: «Ты опять меня читаешь, и это немного раздражает, но я уже привык».

— О том, — сказал он, — что последний раз я шёл к горам Аллелуйя почти пятьдесят лет назад. Тогда со мной были другие люди. Мы были молоды. Мы смеялись. Мы спорили, кто из нас пройдёт Икранимойю первым — и кто выберет самого быстрого икрана.

Он помолчал.

— Из тех, кто шёл со мной тогда, в живых не осталось никого. Кроме меня.

Нейтири не знала, что на это сказать. Она просто шла рядом — и слушала.

— Я иду сейчас, — продолжал Нгуро, — и мои ноги помнят эту дорогу. Помнят каждый поворот, каждый подъём, каждый ручей. Они помнят так хорошо, как будто это было вчера. А на самом деле — пятьдесят лет. Это странное чувство: ноги помнят, а те, с кем я шёл тогда, — их нет.

— Это грустно? — спросила Нейтири.

— Это не грустно. Это... — он запнулся, подбирая слово. — Это жизнь. Они в Эйве. Я с ними — не так, как раньше, но они есть. Просто я не могу их увидеть. Не могу услышать их голос. Не могу поспорить с ними о том, кто быстрее добежит до того валуна. Вот это — да, это грустно.

Он шёл ещё несколько шагов молча.

— Я скучаю по ним, — сказал он наконец. — Вот. Ты была права тогда. «Скучать» — это правильное слово. Не «хочу назад». А «хочу снова услышать их голос». Хочу, чтобы Теран снова сказал какую-нибудь глупость — он был мастер говорить глупости с умным лицом. Хочу, чтобы Айа снова засмеялась — у неё был смех, от которого птицы замолкали, такой он был громкий.

Он посмотрел на Нейтири.

— Ты иногда говоришь вещи, после которых мне нечего добавить. Это редкость. В моём возрасте мало кто может меня удивить. А ты — можешь.

— Это хорошо или плохо?

— Это хорошо. — Нгуро кивнул. — Определённо хорошо.

За ними шёл Цу'тей — он держался чуть позади, на расстоянии, которое позволяло не участвовать в разговоре, но всё слышать. Он шёл так, как всегда ходил: прямо, быстро, с тем видом человека, для которого дорога — это препятствие между двумя точками, а не сама по себе ценность. Нейтири несколько раз оглядывалась на него — не намеренно, просто по привычке проверять, все ли на месте.

Однажды он поймал её взгляд.

— Что? — спросил он.

— Ничего. Проверяю.

— Что проверяешь?

— Что ты всё ещё здесь. Что не отстал.

— Я не отстаю, — сказал Цу'тей с лёгким раздражением. — Я иду в твоём темпе. Ты это знаешь.

— Я проверяю направление по ориентирам, — сказала Нейтири. — Ориентиры — это деревья, ручьи, скалы. Иногда — люди. Ты идёшь правильно, так что ты — хороший ориентир.

Цу'тей моргнул. Он явно не ожидал такого ответа.

— Я иду правильно? — переспросил он.

— Пока — да.

Он кивнул — коротко, почти незаметно. Но что-то в его лице изменилось — на самую малость, на какую-то долю секунды. Как будто он не ожидал, что она скажет это — и тем более не ожидал, что это будет приятно.

Нейтири отвернулась и пошла дальше. Сильванин, которая шла чуть впереди и всё слышала, слегка покачала головой — но ничего не сказала.

— Ты слышала, — сказала Нейтири, догоняя её.

— Всё.

— И?

— И ничего. Просто наблюдаю.

— Ты всегда наблюдаешь.

— Это моя работа. — Сильванин не обернулась. — Цакрем — это тот, кто наблюдает. Только не глазами, а через Эйву. Что, кстати, делает наблюдение более... объёмным.

— И что ты наблюдаешь сейчас?

— Тебя. Цу'тея. То, как вы разговариваете друг с другом.

— И?

— И то, что вы похожи, — сказала Сильванин спокойно, без тени иронии. — Оба прямые. Оба быстрые — в движениях, в мыслях, в словах. Оба не любите, когда вам указывают, что делать. Оба думаете, что правы — и, что хуже всего, оба действительно часто бываете правы. Это делает признание ошибки вдвойне трудным.

Она помолчала.

— Это создаёт трение. Между вами. Вы как два камня, которые трутся друг о друга — искры летят.

— Мы не похожи, — возразила Нейтири.

— Нейтири.

— Мы очень разные. Он — воин, я — охотница. Он думает о клане в терминах битвы, я — в терминах Эйвы. Он говорит приказами, я — вопросами. Он...

— В деталях — да, — перебила Сильванин. — В деталях вы разные. Но в основе — в том, как вы живёте, как чувствуете, как реагируете на мир, — вы очень похожи. Просто ты этого не видишь, потому что смотришь на него и видишь то, что тебя раздражает. А он смотрит на тебя — и видит то, что раздражает его. Но раздражает вас одно и то же: упрямство. А упрямство — это черта, которую вы оба разделяете.

Нейтири молчала, обдумывая это. Она хотела возразить — и не находила слов. Потому что, если быть честной, Сильванин была права. Как всегда.

— Это не обязательно плохо, — добавила Сильванин. — Похожие люди часто понимают друг друга. Просто — громко. С шумом, с искрами. Но это не значит, что понимания нет.

— Громко — это не всегда хорошо.

— Нет. Но тихо — тоже не всегда лучше. Иногда тихо — это значит, что ничего не происходит. А громко — значит, что происходит. Что-то живое.

Нейтири фыркнула.

— Ты говоришь как цакрем.

— Я и есть цакрем. — Сильванин пожала плечами. — Меня трудно поймать на непоследовательности.

Они шли дальше — через лес, через ручьи, через поляны, залитые утренним светом. Постепенно деревья начинали редеть, а воздух — становиться прохладнее и суше. Горы были уже близко.

Горы Аллелуйя открылись внезапно — как они всегда открывались для тех, кто шёл через лес. Ты идёшь, идёшь, идёшь — вокруг деревья, кусты, папоротники, привычный зелёный полумрак, — и вдруг лес кончается. Просто — обрыв. И за обрывом — небо. Много, очень много неба, больше, чем ты когда-либо видел с земли. И в этом небе — скалы.

Плавучие скалы.

Нейтири замерла на краю обрыва. Это всегда происходило с ней — сколько бы раз она ни видела Аллилуйю, первая секунда всегда была одинаковой. Секунда чистого, незамутнённого изумления, когда разум пытается осознать то, что видит, и не находит объяснения, и просто — принимает.

Скалы висели в воздухе. Не парили — именно висели, как будто кто-то взял огромные куски земли и камня и подвесил их к невидимым нитям. Они были разных размеров — от небольших, с хороший дом, до гигантских, на которых умещались целые рощи и с которых срывались в пропасть водопады. Вода падала вниз, в облака, и исчезала в них, и было непонятно, долетает ли она до земли вообще или испаряется по дороге.

Между скалами плыли облака — не сплошным слоем, а клочьями, полосами, и сквозь них были видны другие скалы, дальше, и ещё дальше, и так до самого горизонта. В воздухе висела биолюминесцентная пыльца — та самая, которую Нейтири видела в лесу, только здесь, на высоте, она собиралась в светящиеся облачка и плыла медленно, как подводные медузы.

И среди всего этого — икраны. Десятки икранов. Они сидели на краях скал, грелись в лучах утреннего солнца, перекликались резкими, далеко разносящимися голосами. Некоторые парили в восходящих потоках, расправив крылья и почти не двигая ими — просто скользили, как листья на ветру. Другие носились между скалами, играя или охотясь — с такого расстояния было не разобрать.

Нейтири стояла и смотрела. Ветер на краю обрыва был сильным, почти сбивающим с ног, и пах он иначе, чем в лесу — не мхом и влагой, а камнем, высотой и чем-то ещё, чему она не могла найти название. Может быть, свободой. Может быть, просто — небом.

— Красиво, — сказала она. Просто, без украшений. Эта красота не требовала слов.

— Каждый раз, — отозвалась Сильванин, вставая рядом. — Сколько бы раз я здесь ни была — каждый раз как первый.

— Где Тирей?

— Слышит меня. — Сильванин чуть прикрыла глаза — на секунду, не больше. — Она на северной скале, у водопада. Сейчас занята — там что-то интересное, какие-то мелкие летучие твари, она за ними охотится. Говорит, чтобы я подождала.

— Она говорит тебе это словами?

— Не словами. — Сильванин покачала головой. — Ощущением. Образом. Я чувствую её азарт, её голод, её... радость от полёта. Это не «она говорит мне» в смысле слов. Это «я знаю, что она чувствует». Как если бы ты знала, что твоя рука хочет взять что-то, ещё до того, как ты протянула её.

— Цэ'вилу, — сказала Нейтири.

— Да. Второе дыхание. Это именно оно.

Нейтири смотрела на скалы. Она искала — не глазами даже, а чем-то другим, тем чувством, которое вело её всё утро. Где-то там, среди этих каменных островов, был он. Чёрно-синий, с красными отметинами под крыльями. Самый быстрый. Самый дикий. Она не знала, как она это знает, — но знала.

— Нгуро, — позвала она.

— Здесь. — Он стоял чуть позади, опираясь на трость, и тоже смотрел на горы.

— Тот икран, о котором ты рассказывал. Где его обычно видят?

— На восточных скалах. — Нгуро указал направление. — Видишь, там, где ущелье? Там сильный восходящий поток — воздух поднимается от нагретых камней, и его несёт вверх, как лист. Он предпочитает охотиться там, потому что поток даёт ему дополнительную скорость без усилий. Можно набрать высоту, почти не работая крыльями.

— Умный.

— Или ленивый. — Нгуро пожал плечами. — Это иногда одно и то же. Умный знает, как добиться результата с минимумом усилий. Ленивый — тоже. Разница только в том, как они это называют.

— Тогда я иду на восточные скалы.

— Туда сложнее добраться. Тропа узкая, идёт по самому краю. И там часто бывают горные танаторы — они любят греться на тех выступах.

— Знаю. — Нейтири уже смотрела на тропу — ту самую, узкую, едва заметную, вьющуюся по краю обрыва. — Ты покажешь дорогу?

— Покажу. — Нгуро вздохнул. — Но медленно. Мои ноги помнят этот путь, но предпочитают о нём не вспоминать. Особенно левое колено. Оно сегодня особенно разговорчивое.

— Ты можешь подождать здесь, если хочешь.

— Я сказал «медленно», а не «не пойду». — Нгуро уже двинулся к тропе. — Разница.

Нейтири повернулась к Цу'тею, который стоял чуть в стороне и молча разглядывал скалы.

— Ты останешься здесь, — сказала она.

Цу'тей перевёл взгляд на неё.

— Почему?

— Потому что если ты пойдёшь со мной, икраны увидят двух человек. Они не любят группы — особенно молодые самцы. Для них группа — это либо угроза, либо охота. В любом случае они либо атакуют, либо улетают. — Она помолчала. — Мне нужно, чтобы он увидел меня одну. Один человек — это может быть что угодно: угроза, друг, потенциальный партнёр. Икран должен сам решить. А если нас будет двое — он решит сразу и не в мою пользу.

Цу'тей смотрел на неё долгим, оценивающим взглядом. Потом перевёл взгляд на Нгуро.

— Это правда? — спросил он.

— Правда, — подтвердил Нгуро. — Молодые самцы особенно территориальны. Им нужно видеть одного человека — один запах, один взгляд, одно намерение. Два человека — это сигнал: либо охота, либо вторжение. В обоих случаях контакт невозможен.

Цу'тей кивнул — коротко, отрывисто.

— Хорошо, — сказал он. — Я останусь здесь. С Сильванин.

— Спасибо. — Нейтири произнесла это слово — и увидела, как Цу'тей на долю секунды замер. Она редко говорила ему «спасибо». Он редко давал ей повод.

— Не падай, — сказал он.

— Я никогда не падаю намеренно. Только случайно.

— Это не успокаивает.

— Я не обещала успокаивать.

Она развернулась и пошла за Нгуро — на восточную тропу. Цу'тей смотрел ей вслед, и на его лице было выражение, которое Сильванин мысленно отметила и решила обдумать позже.

-

Часть третья: Тот, кто ждёт

-

Тропа на восточные скалы была именно такой, какой её описывал Нгуро, — узкой, опасной, местами почти исчезающей под ногами. Она шла по самому краю обрыва, то поднимаясь, то опускаясь, огибая выступы скал и ныряя в небольшие расщелины. Местами она была шириной в две ладони — не больше. Одно неверное движение, один оступившийся шаг — и ты летишь в пропасть, где под облаками не видно дна.

Нейтири шла осторожно, но не боялась. Она уважала высоту — это было другое. Страх — это когда ноги не идут, а сердце колотится в горле и руки потеют. А уважение — это когда ты знаешь, что место опасное, и двигаешься соответственно: медленно, точно, не отвлекаясь. Она умела это. Годы ходьбы по верхним корням Дом-Древа научили её не бояться высоты, а сотрудничать с ней.

Нгуро шёл впереди — медленнее, чем она, но всё ещё уверенно. Его трость методично постукивала по камню, проверяя надёжность опоры.

— Ты помнишь эту тропу, — сказала Нейтири.

— Ноги помнят, — отозвался он, не оборачиваясь. — Голова — хуже. Голова помнит только то, что считает важным. А ноги помнят всё — каждый камень, каждый поворот, каждое место, где можно поскользнуться. Это странно, но это так.

— Почему голова не считает важной дорогу к икранам?

— Потому что для головы важны другие вещи. Слова. Мысли. Воспоминания о людях. А ноги... ноги помнят то, что делали. Это другая память. Более простая. И более надёжная.

Они прошли ещё немного, и тропа расширилась — они вышли на небольшую площадку, которая выступала из скалы как балкон. Отсюда открывался вид на восточную часть гор — три большие скалы висели в воздухе метрах в пятидесяти, и между ними, в потоках воздуха, кружили икраны.

Нейтири вышла на середину площадки и остановилась. Ветер здесь был сильнее — он дул снизу, из ущелья, поднимаясь по нагретым солнцем камням. Тёплый, мощный, устойчивый поток — тот самый, о котором говорил Нгуро.

— Вот он, — сказал Нгуро тихо.

Нейтири посмотрела туда, куда он указывал.

На дальней скале, на самом краю, сидел икран. Даже на расстоянии было видно, что он крупнее остальных, темнее — чёрно-синий, глубокого оттенка, который менялся в зависимости от освещения. На свету он был тёмно-синим, почти ультрамариновым, а в тени становился фиолетовым, как ночное небо перед рассветом. Под крыльями — яркие красные отметины, которые вспыхивали при каждом движении.

И тут он взлетел.

И начал двигаться так, что у Нейтири перехватило дыхание. Он шёл вдоль ущелья, используя восходящий поток, и его скорость была... невозможной. Слишком быстрой для существа таких размеров. Слишком лёгкой, слишком непринуждённой. Он не летел — он танцевал. Закладывал виражи, уходил в пике, взмывал вертикально вверх — и всё это без видимых усилий, как будто сам воздух нёс его туда, куда он хотел.

Нейтири смотрела — и не могла оторваться. Она видела много икранов в своей жизни. Но этот был... другим. В его полёте было что-то, что она не могла назвать словом. Не просто скорость или сила. Что-то ещё. Радость? Да. Он летел не потому что нужно — охотиться, защищать территорию, искать самку. Он летел потому что мог. Потому что это было его сутью. Его способом быть в мире.

— Он... — начала она и замолчала, не находя слов.

— Да, — сказал Нгуро. — Я знаю.

— Он летит не ради цели. Он летит ради самого полёта.

— Да.

— Это... — она покачала головой. — Я не знаю, как сказать.

— Иногда лучше не говорить, — сказал Нгуро. — Иногда — просто смотреть.

Она смотрела. Икран сделал ещё один круг — на этот раз ближе к площадке, где они стояли. Она видела его отчётливо: мощное тело, длинный хвост, гребень на голове, который сейчас был прижат — знак скорости. Крылья — огромные, с тёмными перепонками и красными пятнами, которые на свету казались почти огненными.

— Нгуро, — сказала она.

— Что?

— Он похож на меня.

Нгуро перевёл взгляд с икрана на неё — и обратно.

— Да, — сказал он. — Немного похож. Та же... нетерпеливость. Та же неспособность сидеть на месте.

— Тогда мы поймём друг друга.

— Или не поймёте совсем. — Нгуро покачал головой. — Похожие характеры — это палка о двух концах. Либо вы идеально совпадёте, либо будете постоянно сталкиваться. Середины не будет.

— Я выбираю «совпадём».

— Он выбирает отдельно от тебя. Он не знает, что ты его выбираешь. Он вообще не знает, что ты здесь — пока.

— Узнает. — Нейтири выпрямилась — спину прямо, плечи назад, подбородок вверх. Она сделала это неосознанно — просто тело само приняло эту позу, позу готовности. — Сейчас узнает.

— Как ты будешь привлекать его внимание?

— Никак. — Она покачала головой. — Я не буду привлекать. Я буду стоять.

— Просто стоять?

— Да.

— И всё?

— И смотреть. И позволить ему решить — интересно ему или нет. Я не буду его звать, не буду махать руками, не буду делать ничего, что можно принять за агрессию или страх. Я буду просто... здесь. И если он заинтересуется — он подлетит сам.

Нгуро долго молчал.

— Это правильный способ? — спросила она, не выдержав.

— Я не знаю правильного способа, — честно сказал Нгуро. — Я знаю способ, который сработал у меня пятьдесят лет назад — но я не ты, и Куто был не этим икраном. Я знаю способы, которые использовали другие охотники, которых я сопровождал, — но они тоже были другими и выбирали других икранов. Твоего способа — «просто стоять и ждать» — я не слышал никогда.

Он помолчал.

— Это может означать, что он неправильный. Или что ты первая, кто так пробует.

— Мне больше нравится второе.

— Я знаю. — Нгуро отступил назад, к стене скалы, туда, где его не было видно с воздуха. — Иди. Я буду здесь.

Нейтири вышла на самый край площадки. Встала — прямо, лицом к восточным скалам. Ветер ударил ей в лицо, растрепал косы, заставил прищуриться. Она стояла и смотрела на чёрно-синего икрана, который всё ещё кружил над ущельем, не подозревая о её присутствии.

И просто ждала.

Минуты шли — медленно, как они всегда идут, когда ждёшь. Нейтири не двигалась. Она стояла на краю скалы, чувствуя, как ветер обдувает лицо, как солнце припекает плечи, как под ногами — шершавый, нагретый камень. Она смотрела на икрана — и ждала.

Он делал круг за кругом, не меняя траектории. Сначала она подумала, что он её не видит — слишком далеко, слишком занят своим полётом. Но потом заметила: на третьем круге траектория чуть сместилась. На четвёртом — ещё чуть. Он не смотрел на неё — или она не могла этого определить с такого расстояния, — но он знал, что она здесь. Чувствовал. Как чувствуют присутствие другого существа — не глазами, а чем-то ещё, более древним.

Пятый круг — и он был уже ближе. Метров тридцать, может быть, двадцать пять. Она видела красные отметины отчётливо — это были не просто пятна, а сложный узор, уникальный, как полосы на коже На'ви. Она видела его глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, которые сейчас смотрели прямо на неё.

Он видел её.

И не улетел.

Шестой круг — и он прошёл над самой площадкой, так близко, что она услышала звук его крыльев: не хлопанье, не свист, а что-то плотное, упругое, как удар воздуха о воздух. Его тень накрыла её на долю секунды — и ушла дальше. Он не нападал. Не угрожал. Просто — смотрел. Оценивал.

Седьмой круг — и он зашёл на посадку.

Это было неожиданно. Нейтири ожидала, что он будет кружить ещё долго, проверяя её, испытывая её терпение. Но он, видимо, решил иначе. Он снизился — не на неё, а на край площадки, метрах в пяти от неё. Посадка была резкой, с тем характерным разворотом крыльев, который бывает при быстром торможении. Когти заскрежетали по камню. Крылья сложились. И он замер — огромный, чёрно-синий, с красными отметинами, которые сейчас, вблизи, казались почти светящимися.

Они стояли и смотрели друг на друга.

Это был момент — один из тех, которые длятся секунды, а ощущаются как вечность. Нейтири смотрела на него — и он смотрел на неё. Его жёлтые глаза с вертикальными зрачками изучали её с тем же вниманием, с каким она изучала его. Четыре глаза — две пары, одна над другой, — и все четыре смотрели прямо на неё. Это означало полное внимание. Максимальную оценку. Он решал.

Он был огромен. На земле, со сложенными крыльями, он казался даже больше, чем в воздухе — метров восемь от носа до кончика хвоста, и каждая мышца была видна под кожей, перекатывалась при малейшем движении. Гребень на голове — сейчас он был приподнят, что означало настороженность. Зубы — острые, блестящие, виднелись из приоткрытой пасти.

И он издал звук. Не рык, не крик — что-то среднее. Низкое, вибрирующее, вопросительное. Как будто он спрашивал: «Кто ты? Зачем ты здесь? Почему ты не боишься?»

— Привет, — сказала Нейтири. Тихо. Спокойно. На языке Оматикайя — не потому что он понимал слова, а потому что интонация была важнее слов. — Я тебя видела. Там, в небе. Ты очень быстрый.

Он не двинулся. Смотрел.

— Я знаю, что ты не привык, чтобы с тобой разговаривали. — Она говорила медленно, как говорят с существом, которое не понимает языка, но понимает голос. — Я тоже не очень привыкла разговаривать с теми, кто не говорит в ответ. Но я здесь. И ты здесь. И это уже что-то.

Икран переступил с ноги на ногу — нервно, нетерпеливо. Он не привык стоять на месте. Всё его тело было создано для полёта, и неподвижность была для него неестественной.

— Я знаю, — сказала она, заметив это движение. — Ты не любишь стоять. Ты любишь лететь. — Она сделала шаг вперёд. Медленно. Очень медленно. — Я тоже.

Он не отступил. Не оскалился. Просто — смотрел.

— Ты сбросил троих, — продолжала она. Ещё шаг. — Я слышала о тебе. Охотники говорят — самый быстрый, самый дикий. Тот, кто не даётся. — Она помолчала. — Я не знаю, были ли те трое плохими. Может быть, они просто были не твоими. Может быть, они боялись не так, как нужно.

Ещё шаг. Теперь между ними было метра три — не больше. Она чувствовала его запах: мускус, сухой камень, что-то острое, похожее на запах после грозы. Она чувствовала тепло, исходящее от его тела. Она видела, как бьётся жилка на его шее — быстро, часто, как у всех существ, чей метаболизм работает на пределе.

— Я не буду тебе врать, — сказала она. — Мне страшно.

Он дёрнул головой — резко, как будто это слово что-то значило для него. Может быть, значило. Может быть, он чувствовал запах страха — у страха есть запах, и икраны его знают.

— Но я не уйду. — Она не двинулась. — Потому что ты — мой. Я это знаю. Не знаю, откуда — но знаю. И ты, думаю, тоже знаешь. Просто ещё не решил, что с этим делать.

Ещё шаг. Два метра.

И тут он оскалился. Внезапно, резко, без предупреждения — пасть открылась, обнажив ряды острых зубов, и он издал тот самый звук — предупреждающий, низкий, вибрирующий. «Я ещё не решил. Не подходи ближе. Я могу быть опасен».

Нейтири остановилась. Сердце колотилось где-то в горле, и руки чуть дрожали, и она знала, что он это чувствует — всё, каждую каплю её страха, — но она не двинулась с места.

— Хорошо, — сказала она. — Ты предупреждаешь. Это честно. — Она посмотрела ему прямо в глаза — во все четыре. — Я тоже честная. Я не уйду. Ты можешь оскалиться ещё раз. Можешь зарычать. Можешь даже попробовать сбросить меня — говорят, ты это умеешь. Но я не уйду. Потому что ты — мой, и я — твоя, и это уже решено. Осталось только понять, как нам быть дальше.

Долгая секунда. Ветер. Биение сердца — её собственного и, кажется, его тоже, она чувствовала его через камень под ногами.

Икран закрыл пасть. Медленно, как будто передумал. Его гребень — который в момент угрозы встал дыбом — чуть опустился. Он всё ещё смотрел на неё — но уже не как на угрозу. Как на... что-то другое. Что-то, что требовало другого ответа.

А потом он сделал то, чего она не ожидала. Он наклонил голову — набок, как делают любопытные животные, когда видят что-то непонятное, но интересное. И издал другой звук — не угрожающий, а почти... вопросительный.

Нейтири выдохнула.

И сделала последний шаг.

-

Часть четвёртая: Цэ'хэйлу

-

Соединение с икраном было не похоже ни на что из того, что она испытывала раньше. Она думала, что знает, чего ожидать, — семь лет она слушала рассказы, расспрашивала Сильванин, выспрашивала у Нгуро детали. Но все рассказы, все описания оказались бесполезны — как карта местности, нарисованная углём на коре, по сравнению с самой местностью.

Соединение с Древом Душ было мягким. Глубоким, всеобъемлющим, но мягким — как опускаться в тёплую воду, которая принимает тебя постепенно, слой за слоем. Ты входишь в неё — и вода расступается, обнимает, принимает. Ты становишься больше — не теряя себя, просто расширяясь. И это было прекрасно, и это было знакомо — она делала это сотни раз за последние семь лет.

С икраном было иначе. Гораздо иначе. С икраном это был удар.

Не болезненный — нет, физической боли не было. Но — внезапный. Мгновенный. Как будто ты прыгаешь в ледяную воду, и она смыкается над тобой, и весь мир исчезает на долю секунды — а потом возвращается, но уже полностью изменённый.

Нейтири прикоснулась концом своей цэ'хэйлу к нервному пучку у основания черепа икрана — тому самому месту, где нейронные окончания выходили на поверхность. Она сделала это медленно, осторожно, давая ему время привыкнуть, давая себе время подготовиться. Но подготовиться к этому было невозможно.

Контакт был мгновенным — и мир исчез. Не в темноту — в что-то другое, в ослепительно яркую вспышку ощущений, которые не укладывались в привычные категории. Запахи, которых она не знала. Звуки, которые не слышала ушами. Пространство, которое вдруг стало трёхмерным — не как концепция, не как идея, а как физическое ощущение, как будто она вдруг обрела ещё одно измерение тела.

А потом всё вернулось — и она была уже не одна.

Это было трудно описать словами. Позже, когда Сильванин спросила, Нейтири попыталась: «Как будто ты вдруг оказываешься в двух телах одновременно». Но это было неточно, и она знала это. Она не потеряла своё тело — она всё ещё чувствовала свои руки, свои ноги, ветер на коже, твёрдый камень под ногами. Но к этому прибавилось что-то ещё. Ещё одно тело. Ещё один способ чувствовать мир. Ещё один ум — не мыслящий словами, а воспринимающий всё иначе, в категориях движения, скорости, опасности, голода, любопытства.

Икран чувствовал мир не так, как она. Его четыре глаза давали ему обзор, который она не могла даже вообразить — почти полную сферу, одновременно. Он видел не только то, что впереди, но и то, что сбоку, и то, что сзади, и всё это сливалось в единую картину, в которой не было «перед» и «зад», а было просто — «всё сразу». Она видела это — и на долю секунды её замутило от объёма информации, которую её мозг не привык обрабатывать.

Он чувствовал воздух — не как температуру, а как текстуру, как живую, подвижную среду, полную потоков и течений. Вот здесь, слева, тёплый восходящий поток — он пахнет нагретым камнем и обещает лёгкий подъём. Вот здесь, справа, холодная турбулентность от скалы — там нужно быть осторожным, там может тряхнуть. Вот впереди, над ущельем, мощный поток, который даст скорость — нужно только лечь на крыло и позволить ему нести. Вся эта информация обрушилась на неё разом — и она поняла, что он не думает об этом. Он просто знает. Как она знает, как дышать.

И она чувствовала — его. Не мысли — икраны не думали словами. Но что-то более глубокое, более подлинное: характер. Эмоции. Саму суть его существа. То самое нетерпение, которое она видела в его полёте, — оно было здесь, внутри, как постоянный, тихий гул. Он не умел ждать. Не хотел. Каждая секунда неподвижности была для него пыткой. Та самая любовь к скорости — не как к средству достижения цели, а как к самоцели. Скорость была для него радостью, свободой, смыслом. И то любопытство — острое, цепкое, не дающее пройти мимо ничего нового. Он замечал всё: каждое движение, каждый запах, каждый звук. Его внимание никогда не отдыхало.

И под всем этим — что-то, чего она не ожидала. Под нетерпением, под скоростью, под дикостью — одиночество. Не болезненное, не жалующееся. Просто — факт. Он был один. Всегда был один. Его мать прогнала его, как всех молодых самцов, когда он достиг определенного возраста — так устроено у икранов, это часть их природы. Он привык к одиночеству. Он сделал его своей нормой. Но это не было его выбором.

Нейтири почувствовала это — и он почувствовал, что она это почувствовала. И в этот момент что-то изменилось. Что-то сдвинулось — не в ней и не в нём, а в том пространстве между ними, которое только что открылось. Как будто два куска мозаики, которые всегда лежали отдельно, вдруг совпали.

А потом он дёрнулся.

Это было резко — гораздо резче, чем она ожидала. Всё его тело напряглось, и он попытался вырваться — не улететь, а именно вырваться, оторваться от контакта, разорвать соединение. Его паника была реальной, живой, острой — она почувствовала её как электрический разряд, пробежавший по нервам. Что-то чужое внутри. Этого не было никогда. Этого не должно быть. Опасно. Убрать. Сейчас же.

Она удержалась. Не силой — удержать его силой было невозможно, он весил в несколько раз больше неё, и его мышцы были стальными канатами. Она удержалась тем, чему её учили все эти годы, — присутствием. Она была здесь. Полностью. Не частью себя — всей собой. И она не боялась. То есть боялась — но тот страх, о котором говорил Нгуро: не «бежать», а «оставаться».

— Тихо, — сказала она. Не вслух — внутри. Тем способом, которым она говорила с Эйвой, — не словами, а намерением. — Я здесь. Я не сделаю тебе больно. Я не враг.

Он дёрнулся снова — сильнее. Его крылья раскрылись, задев скалу, подняв облако пыли. Когти заскрежетали по камню. Паника нарастала — она чувствовала её как нарастающий, захлёстывающий шум.

— Я знаю, — говорила она, не останавливаясь. — Это странно. Это ново. Ты никогда не чувствовал никого внутри. Я понимаю. Мне тоже страшно. Но я не уйду. Я не брошу тебя.

Третий рывок — и он почти вырвался. Почти. Её рука, державшая цэ'хэйлу, напряглась до предела. Но она не разжала пальцы. Она продолжала говорить — не словами, а тем, что было под словами: теплом, принятием, уверенностью.

— Ты быстрый, — говорила она. — Ты сильный. Ты самый быстрый в этих горах. Но ты один. И я — одна. Мы оба — одиночки. Но теперь мы вместе. Ты слышишь? Вместе. Это не значит, что ты перестанешь быть собой. Это значит, что у тебя больше никогда не будет «один».

Четвёртый рывок — и он был слабее. Заметно слабее. Паника не ушла, но уже не захлёстывала его полностью. Как будто он начал слышать её — не слова, а то, что было под ними.

— Я твоя, — сказала она. — А ты — мой. Это навсегда. Я знаю, что ты не привык к «навсегда». Ты привык, что всё проходит. Но я — не пройду.

Пятый рывок — совсем слабый. Почти символический. Как будто он проверял — не саму связь, а её реакцию. Удержит ли она? Не испугается ли? Не отступит ли?

Она не отступила.

И вдруг — всё изменилось. Соединение перестало быть борьбой и стало — разговором. Не словами. Двумя ритмами, которые наконец нашли общий такт. Её сердце и его сердце. Её дыхание и его дыхание. Её мысли и его инстинкты. Не одинаковые — общие. Как два голоса в песне: поют по-разному, но вместе.

Нейтири стояла на краю скалы с закрытыми глазами, и по её лицу текли слёзы — она не заметила, когда они начались. Это не были слёзы боли или страха. Это было что-то другое. Что-то, для чего у неё не было названия.

Цэ'вилу. Второе дыхание.

Она открыла глаза. Икран смотрел на неё — вблизи, в упор, всеми четырьмя глазами. И в его взгляде больше не было ни угрозы, ни паники, ни настороженности. Только — узнавание. Как будто он тоже нашёл то, что давно искал, и даже не знал, что искал, пока не нашёл.

— Тсейя, — сказала она. — Синяя Молния. Это твоё имя.

Он издал звук — короткий, резкий. Согласие.

Нгуро, стоявший у стены скалы и наблюдавший за всем этим с самого начала, выдохнул. Он не заметил, что задерживал дыхание. Его пальцы, сжимавшие трость, расслабились. Он видел много Икранимойя за свою долгую жизнь — больше, чем кто-либо в клане. Но такого — когда икран, трижды сбрасывавший претендентов, после борьбы вдруг затихает и признаёт человека, — он не видел никогда.

Нейтири повернулась к нему. Её лицо было мокрым от слёз, но она улыбалась — широко, открыто, с той радостью, которую невозможно подделать.

— Он мой, — сказала она.

— Вижу, — ответил Нгуро. — Поздравляю.

Она рассмеялась — и смех этот был похож на тот, что Нгуро слышал когда-то в детстве, когда она падала с корней и вставала. Только сейчас в нём не было ни боли, ни упрямства. Только чистая, незамутнённая радость. Радость человека, который нашёл свою недостающую часть.

-

Часть пятая: Первый полёт

-

Цу'тей услышал его прежде, чем увидел.

Он стоял на верхней площадке, там, где они с Сильванин ждали всё это время. Солнце уже перевалило за полдень, и воздух прогрелся, и восходящие потоки стали сильнее. Где-то вдалеке кричали горные баньши, и их крики эхом разносились между скалами.

Он ждал. Это было самое трудное — ждать, ничего не делая. Он привык действовать, двигаться, сражаться. А ждать — особенно когда там, на восточных скалах, происходило что-то важное, а он не мог ни помочь, ни вмешаться, — это было почти невыносимо.

Сильванин стояла рядом с закрытыми глазами. Она была где-то далеко — он знал этот взгляд, вернее, это отсутствие взгляда. Она говорила с Тирей. Наверное, та показывала ей то, что видела со своей высоты.

— Она нашла его, — сказала вдруг Сильванин, не открывая глаз.

— Что?

— Нейтири. Она нашла его. Того самого. Чёрно-синего.

— Откуда ты...

— Тирей видела. Она пролетала над восточными скалами. — Сильванин наконец открыла глаза. — Он сидит рядом с ней. На одной скале. Это хороший знак.

Цу'тей ничего не ответил. Он смотрел на восток — туда, где скалы закрывали обзор. И ждал.

А потом он услышал. Тот самый звук — который бывает при быстром взлёте крупного икрана. Не хлопанье крыльев, не крик — а плотный удар воздуха, похожий на гром, только короткий, отрывистый. За ним последовал другой звук — уже ритмичный, полётный: мощные размеренные взмахи, набиравшие скорость.

Он поднял голову. И увидел.

Из-за восточных скал, стремительно набирая высоту, поднимался икран. Чёрно-синий, с красными отметинами под крыльями, которые в солнечном свете казались огненными. Он шёл почти вертикально вверх, и его скорость была... невозможной. Цу'тей видел много икранов в своей жизни. Но этот — этот был другим. Он двигался так, как не должен был двигаться никто такого размера. Слишком легко. Слишком быстро. Слишком... радостно.

И на его спине — маленькая фигурка. Нейтири. Она сидела, пригнувшись к шее икрана, и держалась не за поводья — поводьев не было, — а просто... держалась. Как будто была частью его.

Цу'тей невольно сделал шаг вперёд, к краю обрыва.

— Стой, — сказала Сильванин спокойно. — Она в порядке.

— Это безумие, — выдохнул он. — Первый полёт — и сразу вертикальный взлёт? Да ещё на такой скорости? Она же...

— Это Нейтири, — перебила Сильванин. — И это её икран. Они нашли друг друга.

Цу'тей смотрел. Икран достиг вершины дуги — на мгновение завис в воздухе, раскинув крылья, как будто показывая себя всему миру, — а потом перевернулся и пошёл в пике. Вертикально вниз. С такой скоростью, что воздух засвистел, разрезаемый его телом.

Цу'тей перестал дышать. Он знал, что икраны делают так — это часть их полёта, часть их природы. Но знать — это одно. А видеть, как человек, которого ты знаешь всю жизнь, падает в пропасть на спине дикого зверя, — это другое.

Тсейя вышел из пике у самой земли — или у самых облаков, с такого расстояния было не разобрать — и пошёл в горизонталь. Его скорость не уменьшилась — он просто перенаправил её, как вода перенаправляется в новое русло. Через несколько секунд он уже был далеко — у северных скал, огибая их с той точностью, которая говорила: он знает эти горы. Он здесь хозяин.

— Быстро, — сказал Цу'тей. Его голос прозвучал хрипло.

— Очень, — согласилась Сильванин.

— Он самый быстрый на этих горах?

— По словам охотников — да. Никто не может его догнать. Ни в пике, ни в горизонтали.

— Она выбрала самого трудного.

— Она всегда выбирает самое трудное. — Сильванин пожала плечами. — Ты это знаешь. Она не умеет иначе.

Цу'тей молчал. Он смотрел, как Тсейя делает круг за кругом — то взмывая вверх, то снова падая в пике, то проносясь над скалами так низко, что крылья почти касались камня. Это не было обучением. Это не было тренировкой. Это была игра. Два существа, только что нашедшие друг друга, праздновали свою встречу единственным доступным им способом — скоростью.

— Цу'тей, — сказала Сильванин.

— Что?

— Что ты думаешь, когда смотришь на неё?

Он не обернулся. Продолжал смотреть в небо.

— Это не твоё дело, — сказал он.

— Я твоя невеста, — напомнила она. — И её сестра. Это делает это моим делом по двум причинам.

Долгая пауза. Тсейя сделал ещё один круг — на этот раз шире, захватывая всю восточную часть гор.

— Она раздражающая, — сказал наконец Цу'тей.

— Это не то, что я спросила.

— Она упрямая. Она всегда думает, что права — и, что хуже всего, она действительно часто бывает права. Она не умеет подчиняться. Не умеет слушать приказы. Она делает то, что считает нужным, и не спрашивает ни у кого разрешения. И это...

Он замолчал.

— И это что? — спросила Сильванин.

— И это достойно уважения. — Цу'тей произнёс это коротко, как будто слова давались ему с трудом. — Довольна?

— Это не всё.

— Сильванин...

— Я знаю. — Она наконец открыла глаза и посмотрела на него. — Я знаю, что ты чувствуешь больше, чем говоришь. Ты всегда чувствуешь больше, чем говоришь. Это одна из причин, почему ты такой, какой ты есть.

— И какой же я?

— Сложный. — Она чуть улыбнулась. — Но это не оскорбление. Сложный — это не плохо. Это просто... сложно.

Цу'тей ничего не ответил. Он снова поднял голову к небу — туда, где Тсейя, уменьшившись до крошечной точки, скрылся за северными скалами.

— Она справилась, — сказал он наконец. — С первым полётом. С самым трудным икраном. Она справилась.

— Ты сомневался?

— Нет. — Он покачал головой. — Я не сомневался. Просто... — Он запнулся. — Просто я не ожидал, что она справится так.

Сильванин ничего не сказала — только кивнула. И они стояли вдвоём на краю обрыва, глядя в небо, ожидая, когда Нейтири вернётся.

На высоте всё было другим. Нейтири знала это умом — Сильванин рассказывала, Нгуро рассказывал, она сама видела сотни полётов с земли. Но знать умом и знать телом — это две совершенно разные вещи. И сейчас, на спине Тсейя, в воздухе между скалами Аллелуйя, она узнавала это телом.

Земля была где-то далеко внизу. Она видела её — зелёное море леса, расстилающееся до горизонта, прорезанное серебристыми нитями рек. Она видела Дом-Древо — крошечное отсюда, тёмная точка над лесом, но всё равно узнаваемое. Она видела облака — они были под ней, белые и пушистые, как гигантские подушки. И она была над ними. Выше облаков. В той зоне, где воздух был прозрачным и холодным и пах только высотой.

Тсейя был скоростью. Она чувствовала это через цэ'вилу — не как пассажир, а как участник. Когда он набирал скорость — она чувствовала это в груди, как глубокий вдох. Когда он разворачивался — она чувствовала это всем телом, как поворот в танце, только быстрее, гораздо быстрее. Когда он уходил в пике — её желудок делал то, что желудки делают в пике, но к этому примешивался восторг, такой сильный, что страх просто не мог с ним конкурировать.

И она смеялась. Вслух, в полный голос, не сдерживаясь. Ветер уносил её смех немедленно, но это было не важно — важно было то, что он был. Этот смех был её ответом на всё: на скорость, на высоту, на ветер, на семь лет ожидания, на страх, который она победила, на одиночество, которое закончилось.

Тсейя что-то почувствовал — не звук, а ощущение, ту волну радости, которая прошла через их связь. И он ответил — разогнался ещё сильнее. Как будто её смех сказал ему: «Можно больше. Можно ещё. Давай». И он принял это — и как разрешение, и как вызов одновременно.

— О! — вырвалось у неё. Это не было словом — это был чистый звук удивления и восторга.

Тсейя шёл теперь так, что воздух давил на неё физически — не больно, но ощутимо, как плотная стена, которую ты проходишь насквозь. Скалы мелькали по сторонам — близко, опасно близко, и она понимала, что думать о расстоянии нельзя. Потому что он знал, где они находятся. Он знал каждую скалу, каждый выступ, каждый поток воздуха. Доверять ему значило не думать о расстоянии, не дёргаться, не пытаться управлять. Просто — быть частью его движения.

Она не думала. Она летела.

Это было не похоже ни на что. Не на ходьбу по корням, не на бег через лес, не на прыжки с ветки на ветку. Всё это было на земле — или близко к земле. А это было в небе. В том самом небе, на которое она смотрела всю жизнь снизу, запрокинув голову. И теперь она была внутри него. Частью его. Небом.

Они вышли на открытое пространство — там, где горы расступались и был виден весь западный горизонт. Лес внизу. Реки. Дом-Древо. И за всем этим — кольца Полифема, огромные серебристые дуги, разрезающие небо. Отсюда, с высоты, они были видны так ясно, как никогда с земли.

Нейтири перестала дышать. Не потому что было нечем дышать — воздух здесь был чистым и холодным, и она дышала глубоко и ровно. А потому что некоторые виды требуют тишины. Даже внутренней. Даже дыхания.

Тсейя замедлился — сам, без её команды. Почувствовал, что ей нужно остановиться. Что ей нужно увидеть это — по-настоящему увидеть, не на скорости, не мельком, а в покое.

Они парили. Медленно, широким кругом, используя восходящий поток, который нёс их без усилий. Крылья были расправлены и почти не двигались — только кончики чуть подрагивали, корректируя равновесие. Тсейя был создан для этого — для парения, для полёта без цели, просто ради того, чтобы быть в воздухе.

Нейтири смотрела на мир. Её мир. Её лес. Её горы. Её небо. И она видела его — возможно, впервые в жизни — целиком. Не как отдельные части, а как единое целое. Как Эйва видит его — наверное. Как сама Пандора видит себя — наверное.

— Вот оно, — сказала она тихо. — Вот как всё выглядит.

Тсейя издал звук — не вопросительный, не требовательный. Просто — ответный. «Да. Я знаю. Я вижу это каждый день».

— Знаю, — сказала она. — Ты это видишь каждый день. Для тебя это привычно. А для меня — впервые. — Она погладила его по шее — по тёплой, гладкой коже, которая мелко вибрировала от напряжения полёта. — Покажи мне ещё. Покажи всё.

Он набрал скорость — и они полетели дальше, навстречу закатному солнцу, которое уже начало клониться к горизонту, окрашивая всё в золотой и розовый.

-

Часть шестая: Возвращение

-

Они приземлились у Дом-Древа, когда день уже клонился к вечеру. Солнце висело низко над горизонтом, и его лучи, проходя сквозь листву, рисовали на всём длинные, тёплые тени. Воздух был напоён запахом вечерних костров и цветов, которые распускались только на закате.

«Приземлились» — это было сказано мягко. Тсейя делал посадку так же, как и всё остальное: быстро, точно, без лишних движений. Он зашёл на круг над поляной перед Дом-Древом, оценил ветер, выбрал точку — и пошёл вниз, с той скоростью, которая у любого другого существа была бы падением, а у него была просто способом садиться. В последний момент он развернул крылья, затормозив резким, почти вертикальным рывком, и его когти коснулись земли с глухим, увесистым стуком.

Нейтири успела пригнуться ровно в ту секунду, когда надо было пригнуться — над ними прошла низкая ветка, которую она заметила краем глаза. Это тоже было частью цэ'вилу: она начинала понимать его движения на долю секунды раньше, чем он их делал. Или, может быть, это он начинал понимать её желания. Или, скорее всего, и то, и другое было правдой одновременно.

Тсейя сложил крылья — резко, как зонтик, — и переступил с ноги на ногу, устраиваясь поудобнее. Он издал тот самый звук, который она уже научилась различать среди множества его звуков: короткое, отрывистое «кхррр», которое означало примерно «я здесь, я в порядке, всё хорошо».

Нейтири соскользнула с его спины. Ноги коснулись земли — и земля после стольких часов в воздухе ощущалась как что-то неожиданно плотное, твёрдое, неподвижное. Её колени чуть подогнулись — рефлекторно, тело всё ещё помнило ритм полёта, и ему нужно было время, чтобы привыкнуть к тому, что поверхность под ногами больше не движется.

Она обернулась к Тсейя. Он смотрел на неё своими жёлтыми глазами — все четыре, что означало полное внимание.

— Хорошо, — сказала она ему. — Спасибо. Иди.

Он издал ещё один звук — более мягкий, почти вопросительный.

— Да, я в порядке. Иди. Я позову тебя, когда будешь нужен.

Он развернулся — одно текучее движение огромного тела, — разбежался, короткий разбег, четыре шага, каждый оставлял глубокие следы когтей в мягкой земле и взмыл в воздух. Вертикально вверх — как всегда. Он не умел иначе. Через несколько секунд он был уже высоко, а ещё через несколько — скрылся за кронами, направляясь к горам.

Нейтири смотрела ему вслед, пока он не исчез. Потом повернулась — и увидела Конто.

Тот стоял у южного корня, прислонившись к стволу, с видом человека, который ждал здесь довольно долго и теперь пытается сделать вид, что просто случайно проходил мимо. Его лук висел за плечом, колчан был полон — значит, он только что вернулся с охоты. Или, возможно, и не ходил никуда.

— Он уходит, — сказал Конто. Не спросил — констатировал.

— Горы — его дом. Он вернётся, когда я позову.

— Ты уверена?

— Да.

— Но ты только что...

— Конто. — Нейтири повернулась к нему. — Это цэ'вилу. Я знаю. Он вернётся. Не потому что я приказала, не потому что он подчиняется. А потому что мы — одно. Он чувствует меня так же, как я его. Когда я позову — он прилетит.

Конто смотрел в ту сторону, где исчез Тсейя. Его лицо было задумчивым.

— Быстрый, — сказал он наконец.

— Очень.

— Самый быстрый, что я видел. А я видел много икранов за эти годы.

— Я знаю. — Нейтири чуть улыбнулась. — Это мой.

Конто перевёл взгляд на неё — и вдруг нахмурился.

— Ты светишься, — сказал он.

— Это биолюминесценция. Она у всех.

— Нет. — Он покачал головой. — Ты светишься иначе. Не так, как обычно. Ярче. И ритм другой.

Нейтири опустила взгляд на свои руки. Она не знала, как выглядит снаружи. Изнутри — да, что-то изменилось. Не только цэ'вилу. Что-то ещё. Что-то, что долго ждало своего часа — и наконец встало на место. Как будто часть её, которая всегда была чуть не на месте, наконец заняла правильное положение.

— Может быть, — сказала она. — Я не знаю. Я не вижу себя.

— Это из-за икрана?

— Из-за всего. Из-за неба. Из-за скорости. Из-за того, что я нашла его, а он нашёл меня. — Она помолчала. — Ты когда-нибудь терял что-то, а потом находил — и понимал, что даже не знал, что потерял?

Конто подумал.

— Однажды я потерял нож, — сказал он. — Тот, который мне подарил отец перед первой охотой. Искал его три дня — весь лес перерыл. А потом нашёл у себя в сумке — он просто завалился за подкладку. И когда я его нашёл, я понял, что все эти три дня мне было как-то... не по себе. Не из-за ножа. Из-за того, что он был не на месте.

— Вот. — Нейтири кивнула. — Это оно. Только икран — это не нож. Это немного больше.

— Немного, — согласился Конто с серьёзным лицом. — Совсем чуть-чуть.

Они пошли к Дом-Древу — рядом, плечом к плечу, как ходили с детства. Солнце садилось за кронами, и биолюминесцентные нити на корнях начинали разгораться, готовясь к ночи.

— Нгуро голодный, — заметила Нейтири.

— Нгуро всегда голодный. Он говорит, что в его возрасте еда — это одно из немногих удовольствий, которые ещё работают.

— Он говорит это каждый раз, когда видит мясо.

— Значит, он говорит это часто.

— Именно. Поэтому нечего ждать.

Они вошли в Дом-Древо — туда, где у центрального костра уже собирались. Вечер только начинался.

Ужин был у общего огня — как всегда, когда не было ни срочных дел, ни советов, ни чрезвычайных происшествий. Огонь горел ровно, потрескивая, и дым поднимался вверх, к отверстию в своде, через которое были видны первые звёзды. Вокруг сидели охотники, их семьи, старейшины — все те, кто составлял жизнь клана. Пахло жареным мясом и травами, которыми Мо'ат приправляла еду.

Нейтири сидела рядом с Сильванин — как всегда, плечом к плечу. Это было их место, их ритуал, такой же привычный, как дыхание. Нгуро сидел напротив, с миской еды и с выражением человека, который сделал всё, что мог, и теперь может наконец расслабиться. Цу'тей сидел дальше — не с ними, но и не на другом конце костра. По меркам Цу'тея, это было почти вплотную.

Вокруг них собрались и другие — Лируэ, Тая, Акту, Тиар, ещё несколько молодых охотников и охотниц, с которыми они выросли. Все они смотрели на Нейтири с тем особым выражением, которое бывает у людей, ожидающих историю.

— Ну? — не выдержала Лируэ. — Расскажи!

— Что рассказать? — спросила Нейтири, хотя прекрасно знала, о чём её просят.

— Икранимойя! Первый полёт! Мы ждали тебя весь день!

— Весь день, — подтвердила Тая. — Конто чуть не лопнул от нетерпения.

— Я не лопнул, — возразил Конто. — Просто я волновался. Немного.

— Ты сидел у южного корня с полудня, — заметил Тиар. — Я видел. Ты даже лук с собой взял — делал вид, что чистишь его.

— Я действительно чистил лук. Он был грязный.

— Ты чистил его четыре часа. Через час он уже светился.

Все засмеялись. Конто сделал вид, что обиделся, но получалось у него плохо.

— Ладно, — сказала Нейтири. — Я расскажу. Что вы хотите знать?

— Всё! — хором сказали несколько голосов.

— Всё — это много. Давайте по частям.

— Какой он? — спросила Лируэ. — Твой икран?

Нейтири задумалась. Как описать словами то, что было больше слов? Она посмотрела на огонь — и начала говорить.

— Быстрый, — сказала она. — Очень быстрый. Быстрее всех, кого вы видели. Когда он летит в пике, воздух свистит так, что закладывает уши. Когда он набирает высоту, земля уходит вниз с такой скоростью, что голова кружится — не от страха, а просто от того, что мир меняется слишком быстро.

Она помолчала, вспоминая.

— Он чёрно-синий — глубокого цвета, как ночное небо перед рассветом. На свету он синий, а в тени — почти фиолетовый. И под крыльями у него красные отметины — яркие, как огонь. Когда он летит и солнце падает на него под правильным углом, кажется, что он горит.

— Красиво, — прошептала Тая.

— Очень. Но это не главное. Главное — то, что внутри. Он... нетерпеливый. Он не умеет ждать. Он не умеет сидеть на месте. Каждая секунда неподвижности для него — это пытка. Он должен лететь. Должен двигаться. Должен быть в воздухе.

— Как ты, — сказал Конто.

— Что?

— Как ты, — повторил он. — Ты тоже не умеешь сидеть на месте. Всегда куда-то бежишь, что-то делаешь, забираешься на верхние корни, стреляешь из лука, споришь с Цу'теем...

— Я не...

— Споришь, — хором сказали все, включая Сильванин.

Нейтири посмотрела на них — и не нашлась с ответом. Потому что они были правы.

— Ладно, — признала она. — Возможно, мы немного похожи.

— Немного, — сказала Сильванин. — Чуть-чуть.

— И как прошёл первый полёт? — спросил Акту. — Страшно было?

Нейтири снова задумалась.

— Сначала — страшно, — сказала она. — Очень страшно. Когда я прикоснулась к нему цэ'хэйлу — он попытался вырваться. Три или четыре раза. Я думала, он меня сбросит со скалы.

— Но не сбросил.

— Нет. Потому что я не отпустила. Я держалась — не руками, а... по-другому. Я просто была там. Не уходила. И он понял. Он перестал бороться — и тогда всё изменилось. Страх ушёл. Вернее, не ушёл — он превратился во что-то другое. В восторг. В радость. В... — она покачала головой. — Нет слова.

— Попробуй, — попросила Лируэ.

— Это как... как будто ты всю жизнь смотрел на небо снизу — и вдруг оказался внутри него. Не под ним. Не над ним. Внутри. Как будто небо всегда было твоим домом, а ты этого не знал. И теперь — узнал.

У костра стало тихо. Все смотрели на неё — и каждый, наверное, вспоминал свой первый полёт. Или представлял его.

— А потом, — продолжала Нейтири, — когда он набрал скорость — я засмеялась. Просто так. Не потому что было смешно. А потому что не смеяться было невозможно. И он — он это почувствовал. И полетел ещё быстрее. Как будто мой смех был для него разрешением: «Да, можно. Давай ещё. Давай быстрее».

— Он чувствует твои эмоции? — спросил Тиар.

— Да. Через цэ'вилу. Всё, что я чувствую, — он чувствует. И всё, что он чувствует, — я чувствую. Мы связаны. Не как всадник и зверь. Как... как два существа, которые теперь — одно.

— Это навсегда? — спросила Тая тихо.

— Навсегда.

У костра снова стало тихо. Только огонь потрескивал. Где-то далеко, в ночном лесу, перекликались ночные птицы.

— Расскажи про небо, — попросила вдруг Лируэ. — Какое оно там, наверху?

Нейтири посмотрела на неё — и улыбнулась. Этот вопрос был именно тем, о чём она думала весь вечер.

— Другое, — сказала она. — Совсем другое. Снизу небо — это... небо. То, что над головой. Ты смотришь на него — и оно где-то там, высоко. А сверху — ты внутри него. Ты — часть неба. Оно вокруг тебя, под тобой, над тобой, везде. И оно бесконечное.

Она помолчала, подбирая слова.

— Когда ты на земле, мир — это лес. Деревья. Корни. То, что близко. А когда ты в воздухе — мир вдруг становится огромным. Ты видишь всё. Весь лес. Все горы. Все реки. Дом-Древо — маленькое, как точка. И ты понимаешь: всё, что ты знаешь, всё, что ты считала важным, — это только часть. Маленькая часть большого целого.

— Это грустно? — спросила Тая. — Понимать, что ты маленькая?

— Нет. — Нейтири покачала головой. — Это... правильно. Когда знаешь, что ты маленькая часть большого, — ты не становишься меньше. Ты просто лучше понимаешь, где ты находишься. И это помогает. Помогает делать то, что должно.

Конто тихо сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Это звучит как Нгуро.

Нгуро, который всё это время молча ел, не поднимая головы, наконец заговорил:

— Это звучит лучше, чем Нгуро.

— Ты согласен с ней?

— Я её учил. Было бы странно не соглашаться.

— Значит, это твои слова? То, что она говорит, — это то, чему ты её научил?

— Нет. — Нгуро отложил миску. — Я учил её думать, а не что думать. Я учил её смотреть на лес и видеть не просто деревья. Я учил её слушать птиц и понимать, что они говорят. Я учил её задавать вопросы — и не останавливаться, пока не найдёт ответ. Но слова, которые она говорит сейчас, — это её слова. Не мои. Её.

— Это разные вещи, — сказал Конто с лёгкой усмешкой.

— Именно. — Нгуро кивнул. — И я рад, что ты наконец это понял.

— Это раздражает. То, как ты всегда говоришь «разные вещи».

— Привыкнешь.

— За сколько?

— За жизнь. — Нгуро пожал плечами. — Примерно.

Конто посмотрел на него — и в его взгляде было сложное выражение, смесь раздражения и восхищения.

— А если жизнь короткая?

— Тогда, — сказал Нгуро без паузы, — раньше раздражаться перестанешь. Тоже неплохо.

Все засмеялись — тот тёплый, уютный смех, который бывает поздним вечером у костра, когда день был долгим и трудным, но хорошим, и все свои рядом, и можно наконец расслабиться.

Нейтири смеялась вместе со всеми. А потом её взгляд снова упал на огонь, и мысли потекли в другую сторону.

Она думала о небе. О том, как оно выглядит сверху — бесконечное, чистое, без следов машин. О том, что лес с высоты кажется целым — без шрамов от бульдозеров, без датчиков в земле, без расчищенных участков. Просто лес — зелёный и живой, от горизонта до горизонта.

Может быть, думала она, именно поэтому икраны не воюют. Может быть, с такой высоты мир кажется слишком красивым, чтобы тратить его на войну. Может быть, паря над горами и лесами, чувствуя ветер и скорость, просто невозможно думать о разрушении.

Но это было неправдой — и она знала это. Икраны воевали. Они защищали свои гнёзда от хищников. Защищали свою территорию от чужаков. Защищали своих детёнышей — яростно, до последнего. Они знали, что такое битва.

Просто их битвы были другими. Не за камень в земле. Не за жадность. Не за власть. А за то, что действительно важно: за жизнь. За свободу. За небо.

Может быть, думала она, нам стоит у них поучиться.

Рядом тихо заговорила Сильванин:

— О чём думаешь?

— О небе.

— Понравилось?

— Очень. — Нейтири повернулась к сестре. — Ты была права. Все эти годы — ты была права. Это нельзя описать. Это можно только пережить.

— Я знаю. — Сильванин чуть улыбнулась. — Именно поэтому я никогда не пыталась объяснять. Ты должна была узнать сама.

— Ты вернёшься завтра? В горы?

— Да. Нужно тренироваться. Первый полёт — это только начало. Нам с Тсейя нужно многому научиться — летать вместе, понимать друг друга без слов, чувствовать друг друга на расстоянии.

— И послезавтра?

— Да.

— И всегда?

Нейтири посмотрела на сестру. И улыбнулась — той самой улыбкой, которая когда-то, в детстве, означала, что она приняла решение и теперь ничто не заставит её свернуть.

— Всегда, — сказала она. — Теперь — всегда.

Сильванин кивнула — и ничего больше не нужно было говорить. Всё было сказано.

-

Эпилог

-

Огонь догорал. Люди расходились — кто к своим камерам, кто ещё посидеть на корнях и поговорить о своём. Нейтири сидела у костра одна — или почти одна: Сильванин ушла к себе, Нгуро уковылял спать, Конто и остальные разбрелись кто куда. Рядом оставался только Цу'тей — он сидел чуть поодаль, на своём обычном месте, и смотрел в темноту.

Нейтири поднялась. Подошла к краю площадки, туда, где корень уходил в темноту и открывался вид на лес. Где-то там, далеко, в горах Аллилуйя, на восточных скалах, сидел чёрно-синий икран с красными отметинами под крыльями. И, возможно, смотрел на звёзды.

Или, скорее всего, летел. Потому что он был из тех, кто всегда летит.

Она стояла и смотрела в темноту — и внутри неё было спокойно. Впервые за долгое время — по-настоящему спокойно. Не потому что исчезли опасности — машины всё ещё стояли у границы, датчики всё ещё мерили землю, люди в масках всё ещё готовились войти. Но всё это было где-то там, в будущем. А сейчас, в эту минуту, она стояла под звёздами, и у неё было небо.

И это было самое важное.

-

Записано Нгуро, охотником клана Оматикайя, в ту же ночь, передано через Эйву:

«Я видел много Икранимойя за свою жизнь. Свою собственную — пятьдесят лет назад, когда Куто выбрал меня, или я выбрал его, или мы выбрали друг друга — это всегда происходит одновременно, и никогда не понять, кто первый. Потом — когда сопровождал других. Молодых охотников, которым нужен был кто-то, кто знает горы. Кто-то, кто подскажет, где лучше встать, куда смотреть, как не спугнуть.

Каждый раз это было по-разному. Одни выбирали икрана быстро — с первого взгляда, с первой попытки, как будто икран только и ждал, когда этот человек наконец придёт. Другие — долго, несколько часов, переходя от скалы к скале, пробуя то с одним, то с другим, пока не находили своего. Третьи не находили в первый день — и возвращались на следующий, и ещё на следующий, пока Эйва не сводила их с тем единственным, кто был им предназначен.

Но то, что я видел сегодня, — я не видел никогда.

Она стояла на краю скалы. Просто стояла. Не звала. Не делала жестов. Не пыталась привлечь внимание — как делали почти все до неё. Она стояла и смотрела на него — и ждала.

И он прилетел. Сам. Без приманки. Без уловок. Просто — прилетел.

Потом было соединение — я не видел его, конечно, цэ'хэйлу нельзя увидеть со стороны, это внутренний процесс. Но я видел её лицо. И этого было достаточно. На её лице была борьба — та самая, о которой я ей рассказывал: два характера, два ритма, две воли, которые встретились и ещё не знают, как быть вместе. Она держалась. Я видел, как напряглись её плечи, как побелели костяшки пальцев на цэ'хэйлу. Я видел, как икран дёргался, пытаясь вырваться — и как она не отпускала.

А потом — всё изменилось. Внезапно. Как будто что-то щёлкнуло — и борьба кончилась, и началось что-то другое. Она открыла глаза — и я увидел, что она плачет. Не от боли. Не от страха. От радости. От той радости, которая бывает, когда находишь то, что всегда было твоим, но ты этого не знал.

Потом был первый полёт. Я видел его с земли — маленькая точка на фоне скал, которая двигалась быстрее, чем я мог уследить. Я видел пике — и моё сердце пропустило удар, да, даже в мои годы сердце ещё может пропускать удары, особенно когда смотришь, как дочь твоего вождя падает в пропасть на спине дикого зверя. Я видел, как она вышла из пике и набрала высоту — и как после этого она засмеялась.

Я слышал этот смех — или мне показалось, что слышал, с такого расстояния не слышно. Но я знаю, что он был. Потому что я видел её лицо — лицо человека, который впервые в жизни по-настоящему летит.

Такой смех бывает раз в жизни. В первый раз — когда понимаешь, что мир дал тебе именно то, что ты есть.

Я не забуду этот день. Даже когда уйду в Эйву — не забуду.

— Нгуро»