Чаша терпения (джен)

Было ли в целом мире чувство отвратительнее и болезненнее зависти?

Зависти, что капля за каплей подтачивала и без того хрупкий камень спокойствия и уверенности в собственных силах? Зависти, что толкала на глупости и необдуманные поступки?

Наследный принц Максимиан Балар предполагал, что едва ли можно было назвать благородным и достойным человеком того старшего брата, который всем своим сердцем завидовал младшей сестре.

Особенно, если брат уже почти два года как не считался по церковной традиции ребёнком, а сестра ребёнком всё ещё была. Особенно, если брат и сестра являлись принцем и принцессой. Особенно, если оба рано лишились матери и почти не видели своего отца. Особенно, если сестра проводила большую часть времени в неприветливом и хмуром северном крае, во владениях человека не менее сурового и непредсказуемого, чем эти земли.

И всё же, наследный принц Максимиан Балар завидовал своей сестре принцессе Сесили. Страшно завидовал. Отвратительно сильно завидовал. И ничего — решительно ничего — не мог с собой поделать. Никак не мог избавиться от этого разрушительного чувства. И, наверное, и скрыть-то свою зависть мог далеко не всегда. И от этого становилось только хуже.

Зависть была одним из смертных грехов. Тяжёлым. Гнетущим. Отвратительным. Способным легко сломать и без того непрочный мир, превращая светлые, в общем-то, дни в череду болезненных воспоминаний о собственных провалах и отцовском разочаровании, что явственно читалось в каждом внимательном взгляде родных янтарных глаз.

Все на свете, кажется, считали принцессу Сесили Балар умницей. А Максимианом был разочарован родной отец. И, возможно, был разочарован даже дядя Берти.

Сесили знала истории обо всех полководцах, о которых её спрашивали, помнила даты почти всех важных сражений древности (а, может, и всех вообще — Максимиан бы, на самом деле, не удивился), помнила годы жизни королей, царей, императоров и регсов прошлого, с лёгкостью цитировала Писание, успешно спорила во время экзаменов с учителями, доказывая свою правоту, играючи могла посчитать в уме самые сложные задачки по арифметике, доказать теорему по геометрии или назвать столицы любых государств современности или древности... Она никогда не запиналась, когда её спрашивали урок. Даже на мгновенье не запиналась!.. И никогда не терялась под внимательным отцовским взглядом. И — вроде — даже нисколько по этому поводу не волновалась.

И давалось Сесили это, казалось, настолько легко, что Максимиану, большую часть года едва ли не день и ночь зубрившему даты, имена полководцев, правителей, названия столиц, Писание и прочее, оставалось лишь стискивать зубы от всепоглощающей зависти и не менее всепоглощающей досады на то, что сестра, которая была младше его на целых четыре года, сдавала на экзаменах ровно те же темы, что и он сам, и решала задачи той же сложности. И всякий раз оказывалась лучше. Каждый раз оказывалась умнее, увереннее и убедительнее. Каждый раз оказывалась впереди.

И всякий раз хвалили её, а не Максимиана, которому оставалось лишь кусать локти с досады.

Сесили хвалил отец. Заливались похвалами учителя и оказывавшиеся на экзаменах принца и принцесс вельможи. Хвалил дядя Карлос, всегда особенно бурно выражавший восторги по поводу познаний старшей из своих племянниц и весьма дипломатично обходивший стороной тему, затрагивавшую способности племянника.

Все они считали Сесили умницей, чудесным ребёнком и всё такое. Все говорили, какая она молодец, какая у неё светлая голова. Говорили, что Сесили унаследовала все лучшие стороны своего отца. Говорили, как сильно она напоминала его — исполнительного, ответственного, безупречного во всём и везде, умного…

О Максимиане никогда не говорили ничего подобного.

Все вокруг в один голос хвалили Сесили за усердие, за прилежание — тогда как Максимиан старался куда больше, но не получал и тени того результата!..

А ведь Сесили — Максимиан прекрасно видел это и не единожды — порой было довольно мельком пролистать книгу за пять минут до начала экзамена и в итоге прекрасно ответить. Чтобы в следующее мгновенье тайком самодовольно шепнуть Максимиану, что уж он-то точно так не сможет. Тогда как Максимиану приходилось не единожды читать одно-единственное предложение, чтобы хотя бы понять, о чём в нём говорилось.

Максимиан, должно быть, скорее смирился бы с этим досадным обстоятельством, если бы не заметил несколько раз, что то, на что ему самому приходилось тратить недели, корпя над учебниками целыми днями, Сесили способна была запомнить минут за десять. И рассказать гораздо выразительнее и бойчее, чем когда-либо смог бы Максимиан. И получить от отца похвалу, а не только оброненное мимоходом пожелание усерднее трудиться.

Конечно, пажи дяди Берти, кажется, тоже тратили на учёбу гораздо меньше времени и в итоге отвечали куда лучше, чем был способен ответить Максимиан. И это тоже несколько уязвляло. Но пажи тоже были мальчишками, как и он сам. К тому же — ровесниками Максимиана. А ещё — они не задирали так нос, как предпочитала поступать Сесили, ужасно гордившаяся тем обстоятельством, что уже изучает то, что обычно начинали учить на несколько лет позже.

Наверное, думал Максимиан иногда, всё было бы куда проще, если бы Сесили не была девчонкой. Проигрывать раз за разом младшему брату, такому же принцу и, вероятно, потенциальному наследнику престола — это было бы одно. Это тоже наверняка казалось бы весьма неприятным, но с этим ещё возможно было бы смириться, возможно было бы заставить своё сердце успокоиться, погасить пламя разъедавшей душу зависти. Но проигрывать сестре, что была младше на целых четыре года… Проигрывать, казалось, во всём, кроме, может быть, фехтования и, вероятно, в стрельбе из лука или из ружья…

Проигрывать Сесили казалось весьма унизительным.

Самолюбие Максимиана, если уж признаваться честно в своих чувствах, страдало от череды бесконечных поражений куда сильнее, чем это, наверное, было прилично. И, наверное, признайся Максимиан в этом духовнику или дяде Берти, те обвинили бы его в тщеславии и мелочности. А отец, должно быть, посоветовал бы стараться больше.

Хотя Максимиан уже просто не мог стараться ещё больше!

От несправедливости и гнева Максимиану порой хотелось закричать. Будь он младше хоть на пару лет — он бы и закричал.

Но Максимиану было почти пятнадцать, он считался уже достаточно взрослым, чтобы бывать на балах, пусть даже приглашать потанцевать кого-то из барышень ему пока не совсем дозволялось. И он уж точно не мог позволить себе кричать на младшую сестру... Даже если Сесили задирала нос, беззастенчиво лгала прямо в глаза или отказывалась от любых соревнований там, где могла проиграть. И Максимиану оставалось только стискивать зубы и терпеть, позволяя себе изредка лишь безобидные шутки, которые Сесили почему-то всегда умудрялась обратить против него самого.

Только вот терпение Максимиана таяло. Капля за каплей. Капля за каплей. И с каждым мгновеньем терпения оставалось всё меньше и меньше. Недалёк был день, когда терпение Максимиана и вовсе иссякнет.

И иногда ему казалось, что учиться чему-либо и вовсе бесполезно, если уж так выходило, что ему никогда не обойти сестру. Не обойти отца. Хватило бы, должно быть, какой-то жалкой мелочи. Или отцовского признания. Как сильно Максимиану хотелось, чтобы отец был гордился им не меньше, чем гордился Сесили! Горд хоть в чём-нибудь!.. Всё равно, по какому поводу.

Однажды Максимиан даже решился попросить, чтобы его и Сесили экзаменовали в разные дни — чтобы хоть немного меньше чувствовать собственную несостоятельность. Чтобы чувствовать себя хоть чуточку менее жалким в те моменты, когда добытые с огромным трудом знания вылетали у него из головы из-за волнения, несколько невнятно сформулированного вопроса или ещё из-за какой ерунды. Чтобы иметь хоть пять минут — да хоть бы и минуту! — чтобы что-то вспомнить, чтобы собраться с мыслями и придумать хоть как-то сгладить ситуацию. А не вздрагивать от поднятой в то же мгновенье, когда он только успевал запнуться, руки Сесили и её бойкого ответа в следующую же секунду, если только кто-то из учителей, отец или дядя Карлос успевали ей кивнуть.

Всегда кто-то успевал это сделать до того, как Максимиан вновь мог поймать нить своих рассуждений.

Только вот у отца никогда не было времени на глупости. И их двоих — Максимиана и Сесили — всегда экзаменовали вместе. Только вот Лиззи и сына той женщины — экзаменовали тоже вместе, но в другой день. И отец отчего-то не желал, чтобы Сесили сдавала свой экзамен с ними, а не с Максимианом.

Впрочем, даже это, наверное, было не худшим.

Гораздо больше уязвляло то, что Сесили, которой было всего одиннадцать — даже одиннадцати, строго говоря, ещё не было — и которая была всего лишь девчонкой, уже давно — Максимиан прекрасно знал, что давно, сколь бы дядя Берти ни пытался скрыть от него это обстоятельство — допускали до заседаний Малого тайного совета. Максимиану же там находиться не дозволялось.

Отец полагал, что Максимиан не справится.

Когда Максимиан два года назад осмелился впервые заговорить о том, чтобы посетить заседание Малого тайного совета, отец едва заметно усмехнулся, коротко поцеловал сына в лоб и наотрез отказал, чуть холодно заметив, что ему и без Максимиана вполне хватает на Совете тех, кто не умеет держать себя в руках. И — что Максимиан слишком юн для того, чтобы присутствовать на заседаниях и заниматься сколько-нибудь серьёзными делами.

Только вот Сесили справлялась вот уже как три года — с тех пор, как ей исполнилось восемь, и Максимиан однажды слышал, как отец хвалил её за то, что она, переписывая содержимое какого-то документа для Августа, заметила некую ошибку. Сесили присутствовала на каждом заседании, на котором был и Август. И перед всяким заседанием — и каждый раз после — Сесили всё выше и выше задирала нос и пыталась всячески задеть, уязвить...

Большего унижения и представить было сложно! Более серьёзным унижением было бы, разве что, если бы отец допустил до заседаний Совета семилетнюю малышку Лиззи, что порхала по дворцу, одетая в ворох кружев и шёлка, игралась в своих кукол и, находясь под неусыпным надзором тёти Анны, восхищалась красотой и запахом цветов в саду.

Сегодня всё повторилось. Сесили опять задирала нос, отказываясь от того состязания, где вполне могла проиграть, дразнилась и хвасталась из-за своего присутствия на Совете, и чаша терпения Максимиана иссякла.

Наверное, Максимиан был не прав. В конце концов, именно он был старше. Именно он был мужчиной. Именно он был наследным принцем. И именно он в детских спорах должен был проявить терпение и оказаться хоть немного умнее. И будь на месте Сесили кто угодно другой — паж дяди Берти, паж дяди Карлоса, Лиззи, сын той женщины — Максимиан бы, наверное, сумел бы сдержаться. Но терпеть высокомерие Сесили Максимиан больше не смог и попробовал уязвить сестру в ответ — но Сесили в тот же миг сделалась ещё более невыносимой, и вот уже у Максимиана пылали от гнева уши.

Сесили же улыбалась ему. Самоуверенно. Горделиво. Так, как, вроде бы, не должна была улыбаться сестра в лицо старшему брату, что — вообще-то — был наследником престола. В принципе не так, как стоило кому-либо улыбаться, если только в следующий миг не предстояла драка. Сесили упрекнула Максимиана в том, что он обычно начинал клевать носом куда раньше, чем другие мальчишки. И кольнула насмешкой над тем, что терзало Максимиана больше всего на свете — что отец был разочарован им.

Что отец не считал Максимиана достойным называться своим сыном.

Сердце Максимиано стучало словно барабан, и это, казалось, могла услышать и Сесили. А, может, и ещё кто. И в следующий же миг Максимиан почувствовал, как сильно запылали его щёки.

А Сесили, сказав это, с совершенно спокойным и даже равнодушным видом взглянула на свои карманные часы, явно пытаясь показать, что уж она-то была уже взрослой и невероятно занятой. И, щёлкнув каблучками туфель, торопливо попрощалась с Максимианом, сказав — в очередной раз словно издеваясь над ним, — что ей пора отправляться на заседание Совета.

И Максимиан, чувствовавший себя в полнейшем отчаянии, со всех ног бросился к дяде Берти.

Вероятно, не стоило этого делать — не тогда, когда отец уже отказал Максимиану в присутствии на Малом тайном совете. Не тогда, когда Максимиан был взбудоражен очередной перепалкой с Сесили. Но он ничего не мог с собой поделать.

Язвительные слова Сесили словно исчерпали все запасы терпения, что ещё имел Максимиан, и теперь он больше не мог выдержать этого унижения. Максимиан чувствовал, что просто обязан попасть на этот Совет. Любой ценой.

— Дядя Берти, я умоляю тебя, позволь мне! — взмолился Максимиан, готовый встать на колени перед дядей, лишь бы тот сжалился и позволил принять участие в заседании Совета. — Проведи меня, пожалуйста!

Дядя, вопреки ожиданию Максимиана, не выглядел удивлённым или рассерженным. Скорее понимающим. И словно сочувствующим.

— Мой дорогой мальчик, — дядя Берти коснулся волос Максимиана и убрал выбившуюся прядь за ухо, — это вовсе не так весело, как пытается тебя убедить Сесилия.

Этот жест... Обычно этот жест успокаивал Максимиана, возвращал мыслями в детство, под крыло матери, по которой Максимиан до сих пор очень тосковал. Но сейчас это, казалось, лишь подстегнуло принца ещё больше.

— Но, дядя, если когда-нибудь я буду править этой страной, не пора ли мне уже начинать этому учиться? — пылко возразил Максимиан.

На лице дяди Берти появилось задумчивое выражение. Некоторое время он словно бы боролся с собой, а потом, к восторгу Максимиана, коротко кивнул.

— Только обещай мне, что будешь вести себя тихо, — восторгу Максимиана не было предела. — Это не место для игр и споров с твоей сестрой.

— Я буду паинькой! — поспешил пообещать счастливый Максимиан, заветное желание которого вот-вот могло исполниться, и дядя Берти вновь кивнул.

— Пойдём скорее, — дядя Берти положил ладонь на спину Максимиана, чуть подталкивая его. — Твой отец не любит опозданий, а Совет уже переносили.

Они поспешили в кабинет. Там ещё не было отца, но уже вовсю собирались вельможи и, кажется, кое-кто из военачальников. Во всяком случае, Максимиан, ещё не успев пройти к дядиному месту, заметил четверых — маршала Титоса Люмна, генерала инфантерии Джона Барноу, генерала кавалерии Конрада Файнкола и адмирала Немериса Аджентона.

Адмирал, что казалось довольно-таки непривычным, был в кои-то веки прилично одет, причёсан, застёгнут на все пуговицы. Впрочем, даже тут адмирал, кажется, позволил себе вольность — надел боевой мундир вместо парадного. А потому выглядел человеком, готовым в следующее мгновенье вскочить на палубу корабля и умчаться куда-нибудь в далёкие дали.

За адмиралом Немерисом Аджентоном стоял знакомый Максимиану Уильям Нойран, вытянувшийся за последние четыре года и ставший почти одного роста с адмиралом. Максимиан позволил себе улыбнуться Уильяму, и тот ответил коротким поклоном. Адмирал же, заметив это, как-то странно хмыкнул и что-то Уильяму шепнул. Лицо у того сделалось несколько недоумённое и словно бы чуточку виноватое.

Увидел Максимиан и Сесили. Она сидела рядом с Августом, выпрямившая спину так, словно проглотила деревянную балку. На коленях у Сесили лежала небольшая записная книжка, а в руках был грифель.

Увидев Максимиана, Сесили закатила глаза, но в следующее же мгновенье отвернулась и сделала вид, что записная книжка, в которой пока ещё не было ни единой записи, занимала её куда больше, чем появление старшего брата. Кажется, успел подумать Максимиан, прежде чем дядя Берти легонько подтолкнул его в спину, приход брата несколько сбил спесь с Сесили.

Но, наверное, стоило сосредоточиться на другом. На чём-то, что было несколько важнее перебранок с младшей сестрой.

Август, заметил мальчик, отчего-то сидел гораздо ближе к отцу Максимиана и Сесили, императору, чем дядя Берти — по левую руку от его величества, тогда как место по правую занимал дядя Карлос. Дядя Берти шепнул что-то одному из присутствующих на Совете секретарей, и вскоре за столом появилось место и для Максимиана.

Впрочем, и об этом думать Максимиан долго не смог — вскоре в кабинете появился отец.

Все присутствующие поспешили встать.