Чаша терпения (джен)

Возможно, в произошедшем сегодня часть вины была и на Сесили Балар.

Думать об этом... не хотелось.

Не то чтобы Сесили считала, что этой вины на ней было много... Но какая-то капля определённо была. И совесть почти мучила её за эту крошечную каплю.

В столицу Сесили приехала за два дня до дня рождения своей младшей сестры Лиззи. Или, если сказать иначе — за пять дней до случившегося на одном из заседаний Малого тайного совета. Приехала Сесили вместе со своим наставником и двоюродным дедом, принцем Августом Баларом, герцогом Туаредским, своими кузенами Титосом, Сюзан и Хеленой и с двумя мальчишками, с которыми была дружна, Николасом и Джеральдом. Вскоре в столице должны были пройти торжества по случаю дней рождений сначала Лиззи, затем Максимиана, потом Сесили, после отца, а потом и дяди Карлоса. Сюзан родилась где-то между Сесили и её отцом, но не относилась к основной ветке императорской семьи, а потому торжества в её честь, так уж получалось, в основном пропускали. Дни рождения очень удачно шли друг за другом, так что самый конец мая и почти весь июнь проходили в торжествах, долгих прогулках и развлечениях.

Для всех детей, имевших то или иное отношение к императорской семье — по крови ли или по служению. Для всех, кроме Сесили.

Сесили надлежало присутствовать на заседаниях Малого тайного совета, сколь бы скучны они ни были, сопровождать строившего из себя немощного старика Августа на парадах, на обедах, в церкви, хотя в Туареде Август не проявлял и десятой части религиозного рвения, зачитывать Августу вслух казавшиеся бесконечными прошения, по большей части весьма скучные, присутствовать при приходивших к Августу всевозможных просителях... Всё это было скучно, нудно, особенно учитывая то, что почти весь день от Сесили требовалось быть опрятной, вежливой, улыбчивой, доброжелательной, исполнительной, послушной... Столько всего требовалось! Нельзя было ни дремать на заседаниях совета, ни смеяться над просителями, ни проявлять неуважение к вельможам, министрам, клирикам и тому подобное. Сесили иногда задавалась вопросом — позволялось ли ей хотя бы дышать, не спрашивая на то разрешения?..

В общем, это всё было просто ужасно скучно. Невыносимо нудно. Совершенно изматывающе. И особенно гадко, учитывая то, что Максимиану, что был старше Сесили на целых четыре года и вроде как являлся наследным принцем, в эти же самые дни позволяли шататься по дворцу, развлекаться целыми днями, просиживать часы в библиотеке, где он был больше занят, казалось, разглядыванием картинок, а не чтением, веселиться и вообще — заниматься тем, чем он сам хотел заниматься.

Как сильно иногда Сесили завидовала брату!..

Максимиан был наследником престола — и Сесили слабо верилось, что отец решится на то, чтобы сделать наследницей её в обход брата, что бы там ни говорил Август. Максимиан был старше — ему вот-вот должно было исполниться пятнадцать, тогда как Сесили через четыре дня после того исполнялось лишь одиннадцать. Максимиан чаще видел отца. Максимиану позволялось лениться и плохо учиться. Максимиан мог позволить себе хмуриться и даже дуться на людях, мог не улыбаться вельможам и не выстаивать на парадах...

А у Сесили в столице свободными оставались лишь вечера, которые взрослые посвящали балам, и, признаться, возможно, Сесили несколько злоупотребляла свалившейся на неё свободой в эти несколько часов до отхода ко сну, что, кажется, весьма волновало тётю Анну. Не то чтобы теперь саму Сесили волновало мнение тёти Анны на этот счёт...

Конечно, Сесили не торопилась жаловаться на несправедливость или что-то такое. Лучшего наставника, чем принц Август, герцог Туаредский, ей нельзя было сыскать на всём белом свете! И в Туареде у неё было достаточно свободы и веселья. И потрудиться чуть больше обычного пару месяцев в году было, наверное, не столь уж сложно, если так подумать. И Август — Сесили это знала — желал ей только добра. И желал добра империи.

Но как же в эти дни Сесили хотелось быть обычной девочкой, которой разрешали бы проводить время в дворцовых садах и парках, целыми днями развлекаясь!.. Потому что по-своему развлекались все дети и подростки во дворце. Максимиан, что проводил целые дни либо расматривая старинные книжки с картинками, либо стреляя из ружья, либо катаясь верхом, Лиззи, занятая шитьём нарядов для своих многочисленных кукол, пажи дяди Карлоса, пажи дяди Бартоломью, Сюзан, Титос и Хелена, Никки и Джерри, Ханак, четырёхлетний малыш Мар-Мар... Казалось — развлекались даже юные секретари, порученцы и все такие.

И только Сесили приходилось целыми днями трудиться, словно она уже ребёнком не была.

И это, признаться, было до ужаса обидно! И как бы Сесили не старалась эту обиду в себе подавлять, чувство это никуда не девалось.

Иногда Сесили мысленно представляла себе чашу — совершенно пустую в начале её поездок в столицу. И совсем-совсем полную — накануне отъезда. То было её терпение. Каждое требование, каждая незначительная просьба, каждый раз, когда Сесили приходилось улыбаться кому-то — были каплями, приближавшими переполнение чаши. Иногда Сесили казалось, что каждый её вдох здесь, в столице, был очередной каплей. И край чаши становился всё ближе. Ближе. И Сесили боялась, что когда-нибудь чаша переполнится прямо в столице. И Сесили не успеет ничего с этим сделать.

Очередной каплей в чаше терпения Сесили было и то обстоятельство, что сегодняшнее утро для неё началось куда раньше, чем она к тому привыкла в Туареде — так было всегда, когда намечались заседания Малого тайного совета.

Сесили стоило как следует умыться, убедиться, что под ногтями нет грязи, как следует расчесать непослушные тёмные волосы и постараться заплести две косички и как-нибудь соединить их на затылке, максимально аккуратно одеться — благо, Август всё же позволял ей не носить платьев и в столице, — что, учитывая время года, обычно означало мучения из-за духоты и жары... Быть может, конечно, Сесили совсем избаловалась в Туареде за минувшие три года...

Август не больно донимал её из-за внешнего вида, когда они жили в Туареде, позволяя одеваться и причёсываться (или — не причёсываться) так, как Сесили того хотелось, но в столице — особенно во время заседаний совета — требовал идеальной чистоты и опрятности. Не то чтобы Сесили не понимала причины. Кажется — если помнить наставления невыносимой тёти Анны — всем гораздо больше нравилось смотреть на опрятных детей, чем на тех, на рукавах и носах которых темнели чернильные пятна. И всё же, понимание причин для подобных требований вовсе не делало эти требования сколько-нибудь более приятными.

В дни, когда проходили заседания Малого тайного совета, завтракать Сесили тоже приходилось несколько раньше, чем к тому привыкла в Туареде. А значит — она не могла запихнуть в себя больше пары ложек, что, учитывая довольно-таки позднее время обеда, означало, что совсем-совсем скоро есть захочется неимоверно. И, наверное, всё было бы куда проще, гораздо проще, умей Сесили есть то, что ей давали, в такую рань. Но в столь ранний час Сесили не могла съесть даже фруктовый пуддинг. А от предвкушения голода настроение Сесили, признаться, портилось ещё больше... Что совсем не помогало пережить сегодняшний день!

Сесили вошла в столовую и присела на краешек стула. Она хмуро оглядела содержимое тарелок — весьма вкусное на вид содержимое, надо сказать, и от этого становилось лишь ещё более паршиво на душе — и, немного подумав, придвинула к себе чашку с тёплым молоком и сделала первый глоток. Поморщилась и допила содержимое чашки до конца. Стукнула зачем-то ложкой по столу. Простучала ритм одной туаредской не вполне пристойной песенки, которой её научил дядя Немерис. Затем поковырялась немного той же ложкой в густой чуть солёной овсянке. Даже съела немного. Было вкусно, но еда в горло не лезла.

Август пришёл немногим позже. И выглядел он куда задумчивее и серьёзнее обычного. Даже того «обычного», что Сесили обычно имела сомнительное удовольствие видеть в столичном императорском дворце.

— Сегодняшнее заседание немного откладывается — начнётся на час позже, — бросил Август, быстрым шагом пересекая комнату и оказываясь у окна. — У тебя есть полчаса на то, чтобы немного прогуляться, а потом я тебя жду в кабинете Малого совета.

Сесили понятливо кивнула, торопливо и, должно быть, не больно-то чинно и вежливо, поблагодарила Августа и поспешила в Северный сад — он был небольшим, но там обыкновенно было чуточку прохладнее даже в жару. И людей почти никогда не бывало. Сесили хотелось хоть немного побыть одной, коль уж в столице можно было почти что наверняка забыть о шумных играх, в которых все участники обыкновенно оказывались перепачканы в грязи с головы до пят.

Тем более, что сейчас — когда заседание совета лишь немного откладывалось, а вовсе не отменялось — принцесса Сесили Балар всё ещё не могла позволить себе поставить хоть одно пятно на своём костюме. И эта мнимая свобода, кажется, приносила не только радость, но заодно имела некоторый привкус разочарования.

Вообще-то, отец никогда прежде не отменял и не переносил заседания совета. Ни на минутку. Даже если болел. Всё всегда начиналось вовремя. По отцу можно было сверять часы — и ещё неизвестно было, что оказалось бы точнее. И, наверное, Сесили задумалась бы об этом, если бы только не обрадовалась из-за того, как складывались обстоятельства, так сильно, что, кажется, и вовсе потеряла всякую способность о чём-то думать.

Стоило ли удивляться тому, что, когда Сесили Балар, улучившая полчаса хоть какого-то отголоска свободы в это утро, столкнулась с Максимианом и получила от того предложение прогуляться верхом или посоревноваться в стрельбе, казавшееся в сложившихся обстоятельствах настоящим издевательством, чаша её терпения ещё немного приблизилась к тому, чтобы оказаться переполненной?

— Я сейчас не могу с тобой пойти, Максимиан, — сказала Сесили и, вместо того, чтобы показать, как сильно расстроена этим обстоятельством, повыше вздёрнула нос.

— Ты никогда не можешь, когда приезжаешь! — в голосе Максимиана послышалась насмешка, и Сесили едва не вспыхнула от негодования. — Скажи уж сразу, что боишься проиграть!

Показать Максимиану, что в последний год Сесили уж точно добилась весьма неплохих успехов что в стрельбе, что в фехтовании, хотелось неимоверно. В конце концов, должно же было быть хоть что-то приятное в общении со старшим братом, которому предназначалось, всё, не правда ли?

О, если бы Сесили только могла!.. О, она тотчас сбежала бы со скучного заседания и провела бы целый день, упражняясь хоть в верховой езде, хоть в стрельбе, хоть в декламировании стихов перед пажами, хоть ещё в чём!.. Даже стихи казались веселее того, что предстояло Сесили сегодня и в любой другой день в столице!..

— Я дочь императора, и поэтому должна не только веселиться, — вместо этого усмехнулась Сесили с такой важностью и гордостью, на которую даже и не знала, что способна. — Скоро начинается заседание Малого тайного совета, и я должна быть там, чтобы помочь Августу. Если хочешь посоревноваться — давай вечером. Если не ляжешь раньше, словно маленький.

Настала очередь Максимиана вспыхивать от негодования.

К своему стыду, Максимиан, знала Сесили, всегда просыпался ужасно рано, но к вечеру начинал клевать носом даже раньше, чем его успевали погнать в постель. Если только не умудрялся переволноваться и разреветься из-за какой-то ерунды, что, признавала Сесили, в последние два года случалось с ним гораздо реже.

Сесили не больно понимала, почему Максимиана так смущало то, что он ложился и просыпался раньше многих во дворце. В конце концов, это ведь было даже удобно — легко просыпаться с рассветом и иметь пару-тройку часов в запасе для того, чтобы насладиться тишиной и одиночеством. И потом спокойно завтракать — в любую рань, когда этот завтрак только принесут. И не мучиться голодом до обеда!..

Да Максимиан просто не понимал, как сильно ему повезло!

Но, стоило сказать, эффект от этой маленькой шпильки оказался мгновенный, как и всегда прежде — Максимиан, к удовольствию Сесили, весь раскраснелся от гнева, принялся открывать и закрывать рот, словно позабыв, как дышать...

— Но я — сын императора!.. — только и сумел выдать Максимиан, кажется, донельзя возмущённый тем обстоятельством, что Сесили, хоть она и была принцессой и младше, пускали на заседания Малого тайного совета.

Выглядело это весьма забавно. И Сесили, несомненно, расхохоталась бы, если бы не знала, что есть куда более действенные способы разозлить Максимиана ещё больше.

— Может быть, если ты перестанешь ныть и покажешь, что хоть что-то понимаешь — отец тоже вспомнит об этом? — пожала плечами Сесили. — Уверена, и наш отец, и дядя Бартоломью непременно оценят, если ты покажешь на экзамене, что стал разбираться в важных делах.

Максимиан ужасно волновался, и умудрялся сгрызть себе все ногти перед экзаменами. Сесили это знала. И знала, что он что ужасно хотел оказаться взрослым и прийти на заседание Совета. Впрочем, взяться за ум Максимиан почему-то совсем не спешил.

Не говорить же, в конце концов, что Сесили, пожалуй, с удовольствием спихнула бы на брата эту скучную обязанность? Что там вообще могло быть весёлого? Пара десятков занудных мужчин заводили долгие разговоры, от которых неимоверно клонило в сон, и нельзя было ни зевнуть, ни хмыкнуть, ни посмеяться, ни как-либо ещё выдать своё настроение.

Сесили достала подаренные отцом на десятилетие крохотные часы, помещавшиеся в руку, и посмотрела время. Наверное, стоило уже идти...

— Что же, дорогой братец, боюсь, мне уже пора! Было приятно с тобой поболтать, но это, правда, ужасно важно, — Сесили постаралась говорить как можно ласковее и нежнее, чтобы позлить брата ещё больше. — Надеюсь, мы с тобой увидимся вечером, когда я закончу исполнять все свои обязанности?

Сесили показалось, что у Максимиана вот-вот пар из ушей пойдёт. Она бодро развернулась на каблуках, и только тогда, оказавшись спиной к брату, позволила себе победно улыбнуться. Максимиан злился. Очень сильно злился. А, стало быть, победа в сегодняшней перебранке была за ней.

Пожалуй, подумала Сесили, её настроение достаточно улучшилось, чтобы выдержать сегодняшний день. Может быть, в этот приезд чаша её терпения даже не переполнится.

Было ли в целом мире чувство отвратительнее и болезненнее зависти?

Зависти, что капля за каплей подтачивала и без того хрупкий камень спокойствия и уверенности в собственных силах? Зависти, что толкала на глупости и необдуманные поступки?

Наследный принц Максимиан Балар предполагал, что едва ли можно было назвать благородным и достойным человеком того старшего брата, который всем своим сердцем завидовал младшей сестре.

Особенно, если брат уже почти два года как не считался по церковной традиции ребёнком, а сестра ребёнком всё ещё была. Особенно, если брат и сестра являлись принцем и принцессой. Особенно, если оба рано лишились матери и почти не видели своего отца. Особенно, если сестра проводила большую часть времени в неприветливом и хмуром северном крае, во владениях человека не менее сурового и непредсказуемого, чем эти земли.

И всё же, наследный принц Максимиан Балар завидовал своей сестре принцессе Сесили. Страшно завидовал. Отвратительно сильно завидовал. И ничего — решительно ничего — не мог с собой поделать. Никак не мог избавиться от этого разрушительного чувства. И, наверное, и скрыть-то свою зависть мог далеко не всегда. И от этого становилось только хуже.

Зависть была одним из смертных грехов. Тяжёлым. Гнетущим. Отвратительным. Способным легко сломать и без того непрочный мир, превращая светлые, в общем-то, дни в череду болезненных воспоминаний о собственных провалах и отцовском разочаровании, что явственно читалось в каждом внимательном взгляде родных янтарных глаз.

Все на свете, кажется, считали принцессу Сесили Балар умницей. А Максимианом был разочарован родной отец. И, возможно, был разочарован даже дядя Берти.

Сесили знала истории обо всех полководцах, о которых её спрашивали, помнила даты почти всех важных сражений древности (а, может, и всех вообще — Максимиан бы, на самом деле, не удивился), помнила годы жизни королей, царей, императоров и регсов прошлого, с лёгкостью цитировала Писание, успешно спорила во время экзаменов с учителями, доказывая свою правоту, играючи могла посчитать в уме самые сложные задачки по арифметике, доказать теорему по геометрии или назвать столицы любых государств современности или древности... Она никогда не запиналась, когда её спрашивали урок. Даже на мгновенье не запиналась!.. И никогда не терялась под внимательным отцовским взглядом. И — вроде — даже нисколько по этому поводу не волновалась.

И давалось Сесили это, казалось, настолько легко, что Максимиану, большую часть года едва ли не день и ночь зубрившему даты, имена полководцев, правителей, названия столиц, Писание и прочее, оставалось лишь стискивать зубы от всепоглощающей зависти и не менее всепоглощающей досады на то, что сестра, которая была младше его на целых четыре года, сдавала на экзаменах ровно те же темы, что и он сам, и решала задачи той же сложности. И всякий раз оказывалась лучше. Каждый раз оказывалась умнее, увереннее и убедительнее. Каждый раз оказывалась впереди.

И всякий раз хвалили её, а не Максимиана, которому оставалось лишь кусать локти с досады.

Сесили хвалил отец. Заливались похвалами учителя и оказывавшиеся на экзаменах принца и принцесс вельможи. Хвалил дядя Карлос, всегда особенно бурно выражавший восторги по поводу познаний старшей из своих племянниц и весьма дипломатично обходивший стороной тему, затрагивавшую способности племянника.

Все они считали Сесили умницей, чудесным ребёнком и всё такое. Все говорили, какая она молодец, какая у неё светлая голова. Говорили, что Сесили унаследовала все лучшие стороны своего отца. Говорили, как сильно она напоминала его — исполнительного, ответственного, безупречного во всём и везде, умного…

О Максимиане никогда не говорили ничего подобного.

Все вокруг в один голос хвалили Сесили за усердие, за прилежание — тогда как Максимиан старался куда больше, но не получал и тени того результата!..

А ведь Сесили — Максимиан прекрасно видел это и не единожды — порой было довольно мельком пролистать книгу за пять минут до начала экзамена и в итоге прекрасно ответить. Чтобы в следующее мгновенье тайком самодовольно шепнуть Максимиану, что уж он-то точно так не сможет. Тогда как Максимиану приходилось не единожды читать одно-единственное предложение, чтобы хотя бы понять, о чём в нём говорилось.

Максимиан, должно быть, скорее смирился бы с этим досадным обстоятельством, если бы не заметил несколько раз, что то, на что ему самому приходилось тратить недели, корпя над учебниками целыми днями, Сесили способна была запомнить минут за десять. И рассказать гораздо выразительнее и бойчее, чем когда-либо смог бы Максимиан. И получить от отца похвалу, а не только оброненное мимоходом пожелание усерднее трудиться.

Конечно, пажи дяди Берти, кажется, тоже тратили на учёбу гораздо меньше времени и в итоге отвечали куда лучше, чем был способен ответить Максимиан. И это тоже несколько уязвляло. Но пажи тоже были мальчишками, как и он сам. К тому же — ровесниками Максимиана. А ещё — они не задирали так нос, как предпочитала поступать Сесили, ужасно гордившаяся тем обстоятельством, что уже изучает то, что обычно начинали учить на несколько лет позже.

Наверное, думал Максимиан иногда, всё было бы куда проще, если бы Сесили не была девчонкой. Проигрывать раз за разом младшему брату, такому же принцу и, вероятно, потенциальному наследнику престола — это было бы одно. Это тоже наверняка казалось бы весьма неприятным, но с этим ещё возможно было бы смириться, возможно было бы заставить своё сердце успокоиться, погасить пламя разъедавшей душу зависти. Но проигрывать сестре, что была младше на целых четыре года… Проигрывать, казалось, во всём, кроме, может быть, фехтования и, вероятно, в стрельбе из лука или из ружья…

Проигрывать Сесили казалось весьма унизительным.

Самолюбие Максимиана, если уж признаваться честно в своих чувствах, страдало от череды бесконечных поражений куда сильнее, чем это, наверное, было прилично. И, наверное, признайся Максимиан в этом духовнику или дяде Берти, те обвинили бы его в тщеславии и мелочности. А отец, должно быть, посоветовал бы стараться больше.

Хотя Максимиан уже просто не мог стараться ещё больше!

От несправедливости и гнева Максимиану порой хотелось закричать. Будь он младше хоть на пару лет — он бы и закричал.

Но Максимиану было почти пятнадцать, он считался уже достаточно взрослым, чтобы бывать на балах, пусть даже приглашать потанцевать кого-то из барышень ему пока не совсем дозволялось. И он уж точно не мог позволить себе кричать на младшую сестру... Даже если Сесили задирала нос, беззастенчиво лгала прямо в глаза или отказывалась от любых соревнований там, где могла проиграть. И Максимиану оставалось только стискивать зубы и терпеть, позволяя себе изредка лишь безобидные шутки, которые Сесили почему-то всегда умудрялась обратить против него самого.

Только вот терпение Максимиана таяло. Капля за каплей. Капля за каплей. И с каждым мгновеньем терпения оставалось всё меньше и меньше. Недалёк был день, когда терпение Максимиана и вовсе иссякнет.

И иногда ему казалось, что учиться чему-либо и вовсе бесполезно, если уж так выходило, что ему никогда не обойти сестру. Не обойти отца. Хватило бы, должно быть, какой-то жалкой мелочи. Или отцовского признания. Как сильно Максимиану хотелось, чтобы отец был гордился им не меньше, чем гордился Сесили! Горд хоть в чём-нибудь!.. Всё равно, по какому поводу.

Однажды Максимиан даже решился попросить, чтобы его и Сесили экзаменовали в разные дни — чтобы хоть немного меньше чувствовать собственную несостоятельность. Чтобы чувствовать себя хоть чуточку менее жалким в те моменты, когда добытые с огромным трудом знания вылетали у него из головы из-за волнения, несколько невнятно сформулированного вопроса или ещё из-за какой ерунды. Чтобы иметь хоть пять минут — да хоть бы и минуту! — чтобы что-то вспомнить, чтобы собраться с мыслями и придумать хоть как-то сгладить ситуацию. А не вздрагивать от поднятой в то же мгновенье, когда он только успевал запнуться, руки Сесили и её бойкого ответа в следующую же секунду, если только кто-то из учителей, отец или дядя Карлос успевали ей кивнуть.

Всегда кто-то успевал это сделать до того, как Максимиан вновь мог поймать нить своих рассуждений.

Только вот у отца никогда не было времени на глупости. И их двоих — Максимиана и Сесили — всегда экзаменовали вместе. Только вот Лиззи и сына той женщины — экзаменовали тоже вместе, но в другой день. И отец отчего-то не желал, чтобы Сесили сдавала свой экзамен с ними, а не с Максимианом.

Впрочем, даже это, наверное, было не худшим.

Гораздо больше уязвляло то, что Сесили, которой было всего одиннадцать — даже одиннадцати, строго говоря, ещё не было — и которая была всего лишь девчонкой, уже давно — Максимиан прекрасно знал, что давно, сколь бы дядя Берти ни пытался скрыть от него это обстоятельство — допускали до заседаний Малого тайного совета. Максимиану же там находиться не дозволялось.

Отец полагал, что Максимиан не справится.

Когда Максимиан два года назад осмелился впервые заговорить о том, чтобы посетить заседание Малого тайного совета, отец едва заметно усмехнулся, коротко поцеловал сына в лоб и наотрез отказал, чуть холодно заметив, что ему и без Максимиана вполне хватает на Совете тех, кто не умеет держать себя в руках. И — что Максимиан слишком юн для того, чтобы присутствовать на заседаниях и заниматься сколько-нибудь серьёзными делами.

Только вот Сесили справлялась вот уже как три года — с тех пор, как ей исполнилось восемь, и Максимиан однажды слышал, как отец хвалил её за то, что она, переписывая содержимое какого-то документа для Августа, заметила некую ошибку. Сесили присутствовала на каждом заседании, на котором был и Август. И перед всяким заседанием — и каждый раз после — Сесили всё выше и выше задирала нос и пыталась всячески задеть, уязвить...

Большего унижения и представить было сложно! Более серьёзным унижением было бы, разве что, если бы отец допустил до заседаний Совета семилетнюю малышку Лиззи, что порхала по дворцу, одетая в ворох кружев и шёлка, игралась в своих кукол и, находясь под неусыпным надзором тёти Анны, восхищалась красотой и запахом цветов в саду.

Сегодня всё повторилось. Сесили опять задирала нос, отказываясь от того состязания, где вполне могла проиграть, дразнилась и хвасталась из-за своего присутствия на Совете, и чаша терпения Максимиана иссякла.

Наверное, Максимиан был не прав. В конце концов, именно он был старше. Именно он был мужчиной. Именно он был наследным принцем. И именно он в детских спорах должен был проявить терпение и оказаться хоть немного умнее. И будь на месте Сесили кто угодно другой — паж дяди Берти, паж дяди Карлоса, Лиззи, сын той женщины — Максимиан бы, наверное, сумел бы сдержаться. Но терпеть высокомерие Сесили Максимиан больше не смог и попробовал уязвить сестру в ответ — но Сесили в тот же миг сделалась ещё более невыносимой, и вот уже у Максимиана пылали от гнева уши.

Сесили же улыбалась ему. Самоуверенно. Горделиво. Так, как, вроде бы, не должна была улыбаться сестра в лицо старшему брату, что — вообще-то — был наследником престола. В принципе не так, как стоило кому-либо улыбаться, если только в следующий миг не предстояла драка. Сесили упрекнула Максимиана в том, что он обычно начинал клевать носом куда раньше, чем другие мальчишки. И кольнула насмешкой над тем, что терзало Максимиана больше всего на свете — что отец был разочарован им.

Что отец не считал Максимиана достойным называться своим сыном.

Сердце Максимиано стучало словно барабан, и это, казалось, могла услышать и Сесили. А, может, и ещё кто. И в следующий же миг Максимиан почувствовал, как сильно запылали его щёки.

А Сесили, сказав это, с совершенно спокойным и даже равнодушным видом взглянула на свои карманные часы, явно пытаясь показать, что уж она-то была уже взрослой и невероятно занятой. И, щёлкнув каблучками туфель, торопливо попрощалась с Максимианом, сказав — в очередной раз словно издеваясь над ним, — что ей пора отправляться на заседание Совета.

И Максимиан, чувствовавший себя в полнейшем отчаянии, со всех ног бросился к дяде Берти.

Вероятно, не стоило этого делать — не тогда, когда отец уже отказал Максимиану в присутствии на Малом тайном совете. Не тогда, когда Максимиан был взбудоражен очередной перепалкой с Сесили. Но он ничего не мог с собой поделать.

Язвительные слова Сесили словно исчерпали все запасы терпения, что ещё имел Максимиан, и теперь он больше не мог выдержать этого унижения. Максимиан чувствовал, что просто обязан попасть на этот Совет. Любой ценой.

— Дядя Берти, я умоляю тебя, позволь мне! — взмолился Максимиан, готовый встать на колени перед дядей, лишь бы тот сжалился и позволил принять участие в заседании Совета. — Проведи меня, пожалуйста!

Дядя, вопреки ожиданию Максимиана, не выглядел удивлённым или рассерженным. Скорее понимающим. И словно сочувствующим.

— Мой дорогой мальчик, — дядя Берти коснулся волос Максимиана и убрал выбившуюся прядь за ухо, — это вовсе не так весело, как пытается тебя убедить Сесилия.

Этот жест... Обычно этот жест успокаивал Максимиана, возвращал мыслями в детство, под крыло матери, по которой Максимиан до сих пор очень тосковал. Но сейчас это, казалось, лишь подстегнуло принца ещё больше.

— Но, дядя, если когда-нибудь я буду править этой страной, не пора ли мне уже начинать этому учиться? — пылко возразил Максимиан.

На лице дяди Берти появилось задумчивое выражение. Некоторое время он словно бы боролся с собой, а потом, к восторгу Максимиана, коротко кивнул.

— Только обещай мне, что будешь вести себя тихо, — восторгу Максимиана не было предела. — Это не место для игр и споров с твоей сестрой.

— Я буду паинькой! — поспешил пообещать счастливый Максимиан, заветное желание которого вот-вот могло исполниться, и дядя Берти вновь кивнул.

— Пойдём скорее, — дядя Берти положил ладонь на спину Максимиана, чуть подталкивая его. — Твой отец не любит опозданий, а Совет уже переносили.

Они поспешили в кабинет. Там ещё не было отца, но уже вовсю собирались вельможи и, кажется, кое-кто из военачальников. Во всяком случае, Максимиан, ещё не успев пройти к дядиному месту, заметил четверых — маршала Титоса Люмна, генерала инфантерии Джона Барноу, генерала кавалерии Конрада Файнкола и адмирала Немериса Аджентона.

Адмирал, что казалось довольно-таки непривычным, был в кои-то веки прилично одет, причёсан, застёгнут на все пуговицы. Впрочем, даже тут адмирал, кажется, позволил себе вольность — надел боевой мундир вместо парадного. А потому выглядел человеком, готовым в следующее мгновенье вскочить на палубу корабля и умчаться куда-нибудь в далёкие дали.

За адмиралом Немерисом Аджентоном стоял знакомый Максимиану Уильям Нойран, вытянувшийся за последние четыре года и ставший почти одного роста с адмиралом. Максимиан позволил себе улыбнуться Уильяму, и тот ответил коротким поклоном. Адмирал же, заметив это, как-то странно хмыкнул и что-то Уильяму шепнул. Лицо у того сделалось несколько недоумённое и словно бы чуточку виноватое.

Увидел Максимиан и Сесили. Она сидела рядом с Августом, выпрямившая спину так, словно проглотила деревянную балку. На коленях у Сесили лежала небольшая записная книжка, а в руках был грифель.

Увидев Максимиана, Сесили закатила глаза, но в следующее же мгновенье отвернулась и сделала вид, что записная книжка, в которой пока ещё не было ни единой записи, занимала её куда больше, чем появление старшего брата. Кажется, успел подумать Максимиан, прежде чем дядя Берти легонько подтолкнул его в спину, приход брата несколько сбил спесь с Сесили.

Но, наверное, стоило сосредоточиться на другом. На чём-то, что было несколько важнее перебранок с младшей сестрой.

Август, заметил мальчик, отчего-то сидел гораздо ближе к отцу Максимиана и Сесили, императору, чем дядя Берти — по левую руку от его величества, тогда как место по правую занимал дядя Карлос. Дядя Берти шепнул что-то одному из присутствующих на Совете секретарей, и вскоре за столом появилось место и для Максимиана.

Впрочем, и об этом думать Максимиан долго не смог — вскоре в кабинете появился отец.

Все присутствующие поспешили встать.

— Ты останешься в столице вместе с Полин и мальчиками и позаботишься о них, пока меня не будет, — обронил адмирал Немерис Аджентон, когда они ещё только запрыгнули в карету, что должна была принести их прямо к императорскому дворцу.

Уильям Нойран вздрогнул от неожиданности, повернул к адмиралу голову и хмыкнул. Адмирал определённо был в своём репертуаре. Не то чтобы Уильям не успел к тому привыкнуть за почти что четыре года. Было даже странно думать, что срок обязательной службы Уильяма адмиралу Аджентону должен был вот-вот истечь.

Уильям подумал, что ему и самому, пожалуй, вовсе не хотелось покидать Полин. Не тогда, когда на руках у неё было двое маленьких сыновей, младшему из которых пока ещё не было и месяца, а в землях, лишь недавно ставших частью империи, зрели волнения, усмирять которые наверняка отправят Немериса Аджентона. Полин нужен был хоть кто-то рядом в отсутствие мужа. Не могла же она остаться в столице совсем одна? Молодой женщине, матери двух детей, старшему из которых только недавно исполнилось три года, следовало иметь рядом хоть одного взрослого мужчину. И, пожалуй, гораздо безопаснее ей и детям будет, если таким человеком станет Уильям, а не кто-то из родни её первого мужа.

Только вот служба порученца — вроде как — предполагала, что Уильям станет большую часть времени находиться подле своего наставника. А не рядом с его женой и детьми за много-много миль.

— Хочу вам напомнить, дорогой дядя, что я не только ваш родственник, но и — пока ещё — ваш порученец, — чуть насмешливо ответил Уильям, позволяя себе чуть потянуться в карете и сладко зевнуть. Спать хотелось жутко.

И что только заседания Малого совета проходили так рано?.. Учитывая тот факт, что император — если верить адмиралу Аджентону — предпочитал не спать эдак часов до трёх ночи, выбор столь раннего времени казался странным. Бессоница у его величества была, что ли?..

«Родственниками» адмирала семья Нойранов стала где-то год назад, почти сразу же после возвращения Уильяма и адмирала Аджентона из Туареда. И всё так сложилось, надо сказать, не без активной помощи самого Уильяма. Знать степени того участия его отцу, герцогу Сайнорскому, наверное, не следовало. Он и без того был в ярости из-за случившегося. И ярость его приняла бы и вовсе неприличные формы, если бы Уильям посмел всё-всё рассказать.

Тогда, год назад, так уж получилось, что овдовела Полин — младшая сестра матери Уильяма. А адмирал тотчас надумал на ней жениться. Дело осложняло то обстоятельство, что сын Полин отчего-то слишком уж напоминал чертами лица адмирала, тело мужа Полин ещё не успело толком остыть, а младший брат и племянник покойника — не без содействия герцога Сайнорского — решили отправить Полин в монастырь.

Наверное, Полин вполне заслуживала этого наказания, хотя Уильям и полагал, что подобные меры были чересчур уж жестоки и суровы, особенно, учитывая то обстоятельство, что первый муж Полин — как оказалось — физически не мог иметь детей. Ни первую, ни вторую мысль Уильям озвучивать не решился бы. За первую из мыслей вполне можно было сделаться врагом пылко влюблённого в Полин Немериса Аджентона, а из-за второй — лишиться наследства, если отец в тот момент будет в не самом хорошем настроении.

Впрочем, адмирал всегда был человеком весьма и весьма решительным, к тому же водил дружбу с самим императором, а Уильяму год назад ещё не был заказан вход в родной дом. Так что, в итоге адмирала Немериса Аджентона и Полин обвенчали в тот же день, когда хоронили её первого мужа, а отец — к счастью для Уильяма не знавший всех любопытных подробностей побега свояченицы — жутко разозлился и запретил Уильяму переступать порог родного дома до той поры, пока он ещё служит порученцем адмиралу Аджентону.

Уильям полагал, что не стоит пока волновать захворавшего недавно родителя известием о том, что он, Уильям Нойран (сын герцога и всё такое прочее, что старательно вбивали ему в голову первые девятнадцать лет жизни), собирался задержаться на службе у адмирала Аджентона ещё на год. Или на два. Или на три... В общем — как пойдёт.

Тем более, что существовала ещё одна небольшая — впрочем, это уж как сказать — проблема, весьма затруднявшая выполнение долга для адмиральского порученца.

— Полагаю, от тебя не больно-то много толку будет на корабле, — услужливо (и — насмешливо) напомнил об этой самой проблеме адмирал, и Уильям и сам рассмеялся.

То была чистая правда, сколь бы неприглядной она не являлась — из-за морской болезни пользы от Уильяма на палубе корабля будет ничтожно мало. Если вообще будет хоть какая-то польза. Уильям бы не был в этом столь уверен. Уильям предполагал, что скорее уж он загнётся до того момента, как корабль доберётся до точки назначения.

— Вот и считай, что это твоё очередное поручение — как следует заботиться о своей драгоценной тётушке и о моих с ней сыновьях, — адмирал задумчиво поковырял обивку сиденья в карете, а потом взглянул на Уильяма серьёзно и почти беззащитно. — Разве я могу ещё кому-то их доверить? У Стефана и без того дел довольно, твой уважаемый отец слишком зол из-за того, как именно я на ней женился, а этому старому сфинксу Августу сейчас, когда он уже придумал себе новую игру и принялся расчищать для неё поле, я не доверю даже кошку, не говоря уже о жене и сыновьях.

— Разве Августа Туаредского не принято называть драконом? — поинтересовался Уильям скорее для того, чтобы поддержать беседу, нежели потому, что действительно желал обсуждать Великого дракона севера. — Впервые слышу, чтобы кто-то называл его сфинксом.

Кажется, кое-кто называл сфинксом как раз его величество императора Стефана. Не от герцога Марноурского ли часом?.. Ещё до того дня, как того отправили в отпуск для поправки здоровья. Или в отставку из-за растраты — во всяком случае, от Поля чуточку позднее Уильям услышал, что приичина отпуска герцога была в том, что тот проворовался.

Адмирал Аджентон рассмеялся.

— Да, Уилл, ты прав, конечно, хотя слова «впервые слышу», как по мне, звучат смешно от двадцатилетнего юнца. Конечно, именно Августа любят называть драконом, но я бы скорее назвал так Стефана, — хмыкнул адмирал, а потом наклонившись и пальцем подманив к себе Уильяма, тоном заговорщика поинтересовался. — Племянничек, ты хоть знаешь, чем отличаются дракон и сфинкс?

Уильям не знал толком. Разве что... Драконы были огромными крылатыми огнедышащими ящерицами, а сфинксы вроде как были похожи скорее на огромных весьма обидчивых котов с человечьими головами. Во всяком случае, так описывали сфинксов в тех книжках, что нравились её высочеству принцессу Сесилии Балар в библиотеке Августа Туаредского.

Так что Уильяму оставалось приподнять бровь и чуть откинуться назад, показывая всем видом, что он готов внимательно слушать очередную лекцию о всевозможных тварях, что занимали адмирала, словно тот был ребёнком.

— Дракон кровожаден и смертоносен, но только когда ему кто-то или что-то угрожает — человек ли, голод ли, другой ли дракон... Ещё какие... обстоятельства, — адмирал Аджентон сделал некоторую паузу, чуть наклонился вперёд и внимательно посмотрел на Уильяма, словно желая знать, действительно ли тот внимательно слушает. — Драконы не убивают никого просто так. То есть, они сожрут тебя или обожгут своим адским пламенем — но только если ты станешь угрозой. Или если дракону больно. Или он голоден. А вот сфинксы чаще всего убивают просто забавы ради. Убивают потому что им скучно. Потому что кто-то не отгадал загадку. Потому что кто-то поступил не так, как хочется сфинксу. Потому что кто-то поступил так, как хочется сфинксу... Вариантов — целый океан. И правильного ответа на загадку чаще всего нет. А если и есть — то это просто потому, что сфинкс придумал другую игру, в которой ты одна из его шахматных фигур.

Уильям молчал. Адмирал продолжил задумчиво ковырять пальцем обивку на сиденье.

Уильяму, пожалуй, тоже было о чём подумать. Мысль о подобном сравнении никогда прежде не приходила ему в голову. Было принято считать драконов чудовищами, опасными, вздорными существами, способными одним своим вздохом разрушить всё вокруг себя. Так считал отец. Так считал даже принц Бартоломью, в чьих жилах текла драконья кровь. Но сравнение, использованное адмиралом, пожалуй, нравилось Уильяму чуточку больше.

Некоторое время они проехали в тишине.

— Так вот, — вернулся к разговору адмирал буквально за мгновенье до того, как они въехали на территорию императорского дворца, — Это Стефан — дракон. А Август — сфинкс. И никто не убедит меня в обратном!

Карета остановилась, адмирал и его порученец вышли, поднялись по ступенькам Южного крыльца и шагнули в распахнутые двери.

Адмирал всегда приезжал на заседания Малого совета так, чтобы по дороге в кабинет столкнуться с минимальным количеством народа — буквально за пять минут. Всякий раз его величество император Стефан заходил едва ли не сразу же после того, как адмирал и Уильям успевали занять свои места в кабинете Совета.

Сегодня же... Что-то было не так. Уильям не мог понять, что именно. Ему казалось, что в императорском дворце всё вмиг переменилось, хотя снаружи всё и оставалось вроде как прежним. Но что-то поменялось. Воздух ли? Или что другое?

Уильям взглянул на адмирала и увидел, что и тот выглядел настороженным.

Мимо них прошли какие-то фрейлины — вероятно, принцессы Хельги, если Уильяму не изменяла память. Фрейлины о чём-то шушукались между собой и тоже обменивались многозначительными взглядами. До Уильяма донеслась лишь одна-единственная фраза — «истекла кровью» — прежде, чем фрейлины их заметили, смутились и, отвесив реверансы, куда-то поспешно удалились.

— Подожди меня здесь, — распорядился адмирал Аджентон, а сам шагнул дальше.

Уильям же послушно остался стоять в приёмной перед кабинетом Совета. И там же минутой спустя услышал, что заседания переносится на целый час, а пока он может подождать в саду или в парке. Уильям кивнул, поблагодарил принёсшего весть секретаря и всё же остался ждать там, где ему было приказано оставаться.

На мгновенье в голову даже пришла весьма недостойная мысль, что лучше бы Уильям остался сегодня дома. С Полин. С мальчиками. И с какими-нибудь книгами. Отец мог говорить что угодно (впрочем — речи эти в последний раз велись давным давно, целых четыре года назад), но Уильям предпочёл бы что угодно, лишь бы здесь не находиться. Не во дворце, где из каждого уголка теперь словно бы веяло смертью.

Это заседание Малого тайного совета было не первым, на котором Уильяму Нойрану доводилось присутствовать — адмирал Аджентон уже брал его с собой дважды за этот год, хотя прежде дни заседаний совета всегда сопровождались увольнительными, когда Уильям мог провести время со своей семьёй. Но у Полин, кажется, довольно было дома дел, да и видел её теперь Уильям по несколько раз за день, а не раз в пару месяцев, как раньше, а отец не желал видеть их троих. Так что, наверное, лучше было съездить с адмиралом и побыть там, где собирались наиболее важные из государственных мужей. Сколь бы это порой ни было скучно.

— Съезди за моим мундиром, — скомандовал адмирал Аджентон, когда вновь подошёл к Уильяму. — Не найдёшь парадного за пять минут — хватай тот, что висит на спинке стула в моём кабинете.

Уильям вздрогнул от неожиданности, удивлённо уставился на адмирала, по его взгляду сообразил, что сейчас не лучшее время, чтобы задавать вопросы, и в итоге послушно умчался в дом адмирала Аджентона, чтобы выполнить возложенное на него поручение.

Парадный мундир, как и ожидалось, за пять минут отыскать не удалось. Поэтому Уильям вбежал в кабинет, подхватил со стула мундир и, наспех объяснившись с удивлённой Полин, вышедшей из своей спальни из-за шума, умчался обратно.

— Сегодня веди себя так тихо и незаметно, как только способен, — едва слышно бросил адмирал Немерис Аджентон почти сразу же после возвращения Уильяма, а потом поманил пальцем, и они оба отошли немного в сторону. — Я лишь однажды видел у Стефана такой взгляд, и уверяю тебя, не стоит его сейчас ещё и злить. Стефан терпеливый и очень сдержанный человек, но это не означает, что под ледяной маской не скрывается драконьего пламени. А чаша терпения ни у кого не бывает бездонной. Даже у него.

Уильяму хотелось возразить, что он и без этого напоминания вёл себя на предыдущих заседаниях очень тихо. Не произнёс ни слова — как не произносили ни слова и другие секретари и порученцы, которым посчастливилось присутствовать. Как не произносила ни слова и её высочество принцесса Сесилия. Но Уильям не стал возражать.

В конце концов, подумал он — адмирал ведь заботился и о нём тоже. А следовательно — стоило проявить некоторое терпение и, конечно же, некоторую благодарность. Даже если иногда в заботе и можно было усмотреть что-то почти оскорбительное.

Адмирал Аджентон скинул с себя реймельское верхнее одеяние (и приказал проходившему мимо слуге отправить одежду домой), надел мундир и застегнулся на все пуговицы. Запустил пальцы в свои волосы и несколько разделил чуть спутанные сегодняшним ветром пряди.

В кабинет Совета они зашли одними из первых. Раньше туда вошёл лишь генерал Джон Барноу — сухонький морщинистый человек с жёстким выражением лица и не самым приятным характером — и едва волочащий ноги герцог Ноарский. Генерала Барноу в столице не очень любили за крутость нрава. Не любил даже Август Туаредский, с которым, как показалось Уильяму, они удивительно сходились во взглядах на многие вещи. Герцога Ноарского в столице тоже — как понял Уильям пару лет назад — скорее терпели, нежели любили.

Вскоре кабинет стал заполняться. Уильям кланялся каждому, кто входил — не слишком глубоко, ибо адмирал Аджентон настаивал на том, чтобы Уильям поменьше перед кем-либо пресмыкался, но достаточно, чтобы поприветствовать. Появились и маршал Титос Люмн и генерал Конрад Файнокл. Им бы Уильям тоже непременно поклонился, но получил ощутимый шлепок по ладони от адмирала, а потому кланяться не стал.

Вскоре вошли Август и маленькая принцесса Сесилия. Опять — в мужском костюме. Её высочество принцесса Сесилия едва заметно улыбнулась адмирал. Уильям был готов поклясться, что тот ей заговорщически подмигнул.

— Он делает с ней то же, что когда-то делал со Стефаном, — вдруг очень тихо шепнул адмирал Аджентон Уильяму, и в голосе адмирала слышалось осознание того, что он, словно, пытался не замечать. — Создаёт маску. Хуже всего, что я не знаю, осуждаю ли его за это.

Уильям молча кивнул. А сам с грустью подумал, что маска не помешала бы его высочеству принцу Максимиану, который казался слишком уж открытым и наивным для императорского двора. И принц Максимиан ведь не был Немерисом, способным, кажется, и горы двигать. И не был Августом, владеющим огромным куском империи и не менее огромной армией.

Принц Максимиан и принц Бартоломью вскоре тоже показались в кабинете. Принц Максимиан улыбнулся Уильяму, и тот поспешил ответить на эту улыбку поклоном.

— Твой бывший наставник, кажется, свихнулся, — то ли задумчиво, то ли весело шепнул Уильяму адмирал Аджентон, щёлкнув пальцами.

— С чего вы взяли? — Уильям даже не сумел возмутиться, и за это стало в один миг очень стыдно.

— С того, что только сумасшедший мог притащить на Совет этого мальчишку именно сегодня, — фыркнул адмирал Аджентон (слава Создателю — достаточно тихо, чтобы это, скорее всего, не было кем-либо услышано). — Я обычно так не говорю, ты знаешь, и это я обычно заноза в плоти всей империи, но — как бы чего не вышло.

Уильям поджал губы и вздохнул.

Да, адмирал был, пожалуй, прав. Так прав, что становилось даже чуточку тошно. Принц Максимиан был забавным и — как казалось Уильяму в пору службы пажом — очень трогательным ребёнком, чутко реагировавшим на любую несправедливость не только по отношению к себе, но и к пажам, и к окружавшим его слугам. Пожалуй, ему здесь было не место. Не среди этих обидчивых, скучных людей... Не тогда, когда от всех порученцев и секретарей требовалось сохранение гробового молчания и умение сливаться со стенами.

Вскоре в кабинет вошёл император. Уильяму показалось, что он был бледнее обычного. И определённо было что-то ещё, что настораживало. Только Уильям Нойран никак не мог сообразить, что именно так его взволновало.

Случайно бросив взгляд на принцессу Сесилию, Уильям понял — она думала о том же, о чём и он.

Заседание, между тем, началось.

О волнениях, восстаниях и народном недовольстве в Реймельском ханстве речь пошла сразу же. То было вполне понятно — эта тема волновала так или иначе едва ли не всех присутствующих. Уильяма волновала не меньше остальных — признаться честно, он не больно-то желал, чтобы адмирал отправлялся на войну. Достаточно было представить собственных кузенов, младший из которых едва-едва успел появиться на свет, чтобы сердце сжималось от одной мысли о том, что адмирал вполне может погибнуть в бою.

Оставалось лишь надеяться, что капризная Фортуна не отвернётся от своего верного пирата и в этот раз. И что адмирал вернётся живым и во славе и из этого похода тоже.

Одним из первых выступал генерал Барноу. Следом — если Уильяму не изменяла память, а Поль действительно понимал, как всё устроено — должна была прийти очередь говорить маршалу Люмну, затем — генералу Файнколу, а только потом — адмиралу. Четыре доклада один за другим. И в это время остальным в кабинете разрешалось разве что дышать.

Генерал Джон Барноу на словах всегда был излишне кровожаден (и пусть сегодняшнее заседание было для Уильяма лишь третьим, он прекрасно помнил некоторые слова генерала Барноу в разговорах с принцем Бартоломью), маршал Титос Люмн — чересчур осторожен, генерал Конрад Файнкол — надеялся на чёткость построений и дальность стрельбы орудий, а адмирал Немерис Аджентон — представлял сидевшей здесь публике столь отчаянные планы, что, не знай его Уильям, подумал бы, что перед ним истинно сумасшедший. Из тех, кого следовало держать где-нибудь в темнице вдали от людских глаз. Иногда какие-то идеи предлагал и Август Туаредский — обычно довольно-таки хитроумные, дерзкие, но, как понимал Уильям спустя некоторое время, довольно-таки действенные. Иногда, чуть реже — выступал принц Бартоломью, лет тридцать назад разбивший армию Твейгров близ реки Ольмада. Кажется, если Уильям всё правильно понимал, таковы были их роли на советах, если речь заходила о войне. Ещё реже держал слово герцог Ноарский, едва способный стоять на ногах, а потому получивший от императора разрешение говорить сидя.

Император обычно выслушивал их всех по очереди, никого не прерывая. Потом следовал едва заметный жест рукой, и генералы (или вельможи, или вообще — все вместе) принимались спорить между собой.

К своему стыду, Уильям не больно-то вслушивался в речь генерала Барноу (тем паче, что не со всеми его взглядами хотелось соглашаться) — в конце концов, последнее слово всегда было за императором, и, на взгляд, Уильяма, именно тогда и следовало начинать слушать. Иногда, если чьё-то выступление затягивалось или же возникала ситуация, требовавшая обдумывания, он даже просил вельмож отложить заседание Малого тайного совета, после чего звал всех генералов к себе в кабинет, где продолжалось обсуждение.

— Но так нельзя! — горячо возмутился подскочивший со своего места принц Максимиан.

Уильям зажмурился. И едва не закрыл рот руками. Это было... немыслимо. Никто не смел так прерывать генералов на Совете. Даже Август и адмирал Аджентон никогда не позволяли себе такого — они могли язвить, конечно, могли шутить так, что щёки начинали гореть от пары услышанных фраз, но это было после докладов. Во время обсуждения. И оба являлись членами Совета.

Открыв глаза, Уильям увидел удивлённое личико принцессы Сесилии, повернувшейся к Августу.

— Максимиан! — голос императора казался ледяным.

И, наверное, будь на месте принца Максимиана Уильям, он бы в то же мгновенье сгорел от стыда, тут же замолчал бы и поспешил залезть куда-нибудь под стол, лишь бы не чувствовать столь глубокий стыд. Может — даже поспешил бы позорно сбежать.

Но Максимиан словно не слышал отца. Он горячо возражал генералу Барноу. Словно прорвалась какая-то плотина в душе его высочества.

Члены совета молча начали переглядываться. Подобное выступление трактовалось строго определённым образом. Как неуважение. Не к генералу Барноу — это ещё можно было бы, пожалуй простить и забыть. Неуважение было проявлено к императору.

— Максимиан! — повторил император, но принц вновь не услышал.

Уильям со страхом подумал, что сам даже находясь наедине с собственным отцом не осмелился повторить что-то подобное (не говоря уже о том, чтобы сделать это публично), хотя тот вовсе не был императором — герцог Сайнорский очень любил своих сыновей, но розга грозила бы Уильяму и его братьям и за гораздо меньший проступок.

Император встал. Медленно подошёл к сыну. Только тогда тот словно бы очнулся. Шагнул испуганно назад. Уильям вновь зажмурился и услышал словно бы откуда-то издалека ледяные слова — о том, что принцу стоит научиться уважению. Потом послышался глухой тяжёлый хлопок. Потом крик принца Максимиана.

Осмелившийся открыть глаза Уильям, увидел, какое удивлённое, беспомощное выражение было на лице его высочества принца Карлоса, увидел сжатые губы и выражение душевной боли на лице принца Бартоломью. И неподвижное, словно маска, лицо императора Стефана.

— Позовите лекаря! — в следующее мгновенье приказал император словно бы равнодушно, спокойным шагом возвращаясь к своему месту и опускаясь в кресло. — И продолжайте, генерал Барноу. Я вас слушаю.

На унизанной массивными перстнями руке императора Уильям увидел кровь.

— Позовите лекаря. И продолжайте, генерал Барноу. Я вас слушаю, — услышал император Стефан Балар чей-то ледяной и до безумия равнодушный голос, и только в то мгновенье, когда Джон Барноу поклонился, понял, что тот ледяной голос был его собственным.

Всё происходило словно во сне. Словно не со Стефаном. Это не могло произойти со Стефаном. Стефан ведь не мог ударить своего сына? Ведь не мог ударить собственного ребёнка столь сильно, чтобы брызнула кровь, чтобы тот не сумел удержаться на ногах? Стефан осуждал Августа, что раздавал сыновьям и воспитанникам пощёчины и затрещины по поводу и без, считал, что подобное поведение является проявлением несдержанности, бессилия и не умения объяснять словами — а теперь, когда ярость затмила его разум, прибегнул к тому единственному способу воспитания, что сам когда-то знал?

И с пощёчиной, наверное, можно было бы смириться — Максимиан заслуживал того, чтобы его как-то осадили, привели в чувство. Если бы только удар не оказался слишком сильным, если бы только на руке Стефана не оказалось множества перстней, многие из которых он не снимал ещё со смерти своей Лиззи...

Мальчишка — кажется, тот самый порученец Немериса, сын герцога Сайнорского, что с завидной регулярностью влипал в истории и всякий раз попадался Стефану на глаза — послушно унёсся прочь за лекарем, Бартоломью помог племяннику подняться, растерянный Карлос тоже хлопотал рядом, кажется, до конца не понимая, что именно только что произошло... Сам Стефан старался не смотреть в сторону сына. Трусливо старался не смотреть. Это произошло так быстро... Слишком быстро. Стефан не успел толком ничего осознать. Одно мгновенье. Всего лишь одно мгновенье, всего один удар — и вот Максимиан закричал, рухнул на пол и схватился ладонью за окровавленное лицо.

Только тогда, увидев кровь на лице сына, Стефан вспомнил про перстни, на своей руке. Об острых кромках, что иногда царапали его пальцы. В голове Стефана словно застучал огромный барабан. Один глухой удар. Второй. Третий... Невидимый барабанщик неумолимо поднимал палочки и не менее неумолимо опускал их, и в висках Стефана с каждым ударом отдавало болью. И терпеть это с каждым мгновеньем становилось всё сложнее и сложнее.

Лекарь — месье Лореано — ещё не успел покинуть дворец, а потому прибыл быстро. Максимиана увели. Бартоломью взглянул на Стефана вопросительно, и после слабого кивка тоже удалился из кабинета Совета, чтобы быть рядом с воспитанником. Стефану стоило больших усилий не кинуться следом, удержаться на месте.

А Джон Барноу вновь заговорил...

Этого жестокосердного старика и в иное время тошно было слушать (и Стефан бы неминуемо прогнал его из совета, если бы не знал, что только Барноу мог при необходимости дать Августу достойный отпор), но сейчас все чувства, все эмоции, все страсти Стефана словно обострились. Словно кто-то неведомый — а, может, и он сам — сдирал с его сердца кожу, обнажая кровоточащее мясо и рваные раны, новые и те, что он считал уже почти зажившими.

Голову императора Стефана Балара кто-то словно бы сжимал в тисках. Столь сильной боль была лишь однажды — в тот день, когда он узнал о смерти Лиззи. Но даже тогда у той боли был привкус скорее гнева, чем чувства вины. Тогда Стефан ещё имел право винить кого-то другого — покойного императора, Августа, отсутствующего в стране в то время Немериса, братьев, ещё кого-то. Сейчас во всём был виноват он сам.

Вспоминались слова покойного императора Максимиана, что вроде как приходился Стефану отцом — злые, предсмертные слова, от которых Стефан тогда лишь отмахнулся, о которых посмел забыть на целых семь счастливых лет. И которые приходили ему в голову теперь. И каждое слово вонзалось в лишённое кожи сердце новой иглой. Что Стефан Балар, появившийся на свет в ночь страшной бури, когда Тайралла вышла из берегов и унесла жизни нескольких тысяч людей, убивший своим рождением собственную мать, должен был и сам умереть в колыбели, ибо рождение такого ребёнка несло всем лишь горе и смерть.

Стефан тогда не захотел слушать. Предпочёл забыть, сколь страшной была его собственная вина в смерти Лиззи и троих сыновей — Ричарда, Генри и Джорджа. Потому что осознание того, что, будь Лиззи чужой женой, она могла бы ещё быть жива, и без того преследовало его все одиннадцать лет брака с Марией. Потому что каждый день эти одиннадцать лет он так или иначе возвращался к мысли, что если бы только Лиззи тогда выбрала Немериса, она была бы жива... А теперь... Теперь же — сегодня — мертва была и миниатюрная улыбчивая Килла, не пережившая рождения близнецов. А Максимиан — этот пылкий чувствительный мальчик, которого Стефан с трудом мог представить следующим императором — был в крови. И виноват во всём был вновь Стефан, не прогнавший сына до того, как случилось непоправимое, не объяснивший все тонкости подобных мероприятий. В конце концов — не снявший хотя бы эти чёртовы перстни со своей руки, прежде чем...

Стефан с трудом сумел выдержать сегодняшнее заседание. Не единожды ему хотелось прекратить всё, вскочить со своего места, кинуться к сыну, чтобы обнять, чтобы увидеть, сколь серьёзна рана... Он ловил себя на мысли, что не может понять и половины того, о чём ему говорили военачальники, и от этого Стефан чувствовал себя ещё ужаснее. Ибо это означало, что и император из Стефана был плохим. Не только отец и муж.

Терпение... Стефан всегда гордился тем, что приучен терпеть — что умеет улыбаться, когда в душе бушует буря не меньше той, что в день его рождения унесла так много жизней, что умеет сдержаться, прежде чем занести карающий меч, что способен сначала дать себе время всё обдумать, а не рубить с плеча. Сегодня же терпение Стефану изменило.

И император Стефан Балар не мог простить себя за это.

Сесили, собранная и упрямая, после случившего казалась напуганной. Не так сильно, чтобы заплакать, вскочить со своего места или отложить в сторону записную книжку. О, Сесили никогда не плакала!.. И никогда ничего не боялась. Иногда Стефану казалось, что так было даже тогда, когда она была ещё грудным младенцем. И от её страха сейчас Стефану становилось лишь горше. Сесили сидела и всё слушала, выпрямив спину словно маленький солдатик. Молчала. Она всегда молчала на заседаниях Совета, если только Август к ней не обращался. И Стефан, не особенно одобрявший столь раннее посещение заседаний Совета, в глубине души ей гордился.

Покойный император Максимиан, отец Стефана, взирал с портрета словно бы со снисходительной улыбкой. Словно одобрял пролитую кровь собственного внука.

Впрочем, убил же он до этого ещё троих.

Август тоже казался словно бы даже довольным. Он не улыбался, конечно. И ничего не говорил, но Стефан знал его достаточно, чтобы понимать — случившееся сегодня его скорее... позабавило. Чувство юмора у Августа всегда казалось Стефану гнилым. И всё же именно сегодня Стефан даже не имел права его в том упрекать...

Стефан знал — Август полагал, что он слишком мягок к детям (впрочем, мягкость к дочери Август вполне мог понять, ибо и сам относился к дочерям куда как мягче). И что Бартоломью тоже слишком мягок. И наверняка Август сказал бы, что причина произошедшего сегодня в том, что Стефан не заставил Бартоломью взять в руки розгу тогда, когда появляться первые ласточки. Сказал бы, что если бы Стефан вёл себя строже тогда, когда Максимиан был ещё мал, то сегодня ничего такого не могло бы случиться. Стефан не понимал, прав ли Август, но не мог заставить своё сердце с ним согласиться.

Стефан крутанул один из перстней на правой руке. Даже не сразу понял, что то был тот самый императорский перстень, что когда-то красовался на руке покойного императора Максимиана. Стефан повернул перстень ещё раз. И ещё. Вертел его на пальце до тех пор, пока не почувствовал, что оцарапал кожу. Затем упрямо провернул перстень ещё раз, и ещё — пока не почувствовал, что его собственная кровь смешивается с кровью Максимиана...

Доклад Барноу, доклад Люмна, доклад Файнколла — они все пронеслись мимо, и Стефан с трудом мог отыскать в них главную мысль. Наконец, настала очередь Немериса говорить. Его слушать было чуточку проще. К его стилю изложения нужного и маловажного, во всяком случае, у Стефана было достаточно времени привыкнуть, чтобы не приходилось выдирать основную мысль едва ли не с кровью.

Как и всегда, началось горячее обсуждение... Вникать в него казалось просто невыносимым. Споры, споры, споры... Выступал Август, нещадно критикуя тактику генерала Барноу, но вполне соглашаясь с его методами, шутил Немерис, не соглашался ни с Августом, ни с Немерисом, ни с Барноу герцог Таллевский, критиковал всех присутствующих герцог Ноарский, этот хитрый лис, лучше всех понимающий, казалось, всё на свете...

Всё шло словно бы совсем так же, как и обычно.

— Прошу отложить окончательное решение по этому вопросу до сегодняшнего вечера, господа, — свой голос Стефан снова услышал словно бы издалека. — Господа военачальники ещё раз изложат свои мнения мне после обеда. О своём решении обещаю уведомить вечером.

Стефан встал со своего места, левой рукой торопливо погладил Сесили по темноволосой макушке и быстрым шагом вышел из кабинета.

В отцовский кабинет, соединённый с кабинетом Совета лишь небольшим коридором, Стефан почти влетел. И без сил опустился в старинное жёсткое кресло. Сколько Стефан там просидел, он не помнил и не знал — мог только предположить, что недолго, ибо солнце не слишком успело продвинуться на запад. Он просто сидел, просто царапал свои пальцы императорским перстнем и думал. Обо всём и ни о чём одновременно.

Сил не было даже встать. Прийти к сыну, хотя бы мельком увидеть его, выслушать объяснения месье Лореано. Стефан потянулся за бокалом, но не успел его наполнить.

Раздался тихий стук, и вскоре в кабинете показался главный камердинер, Мартин. Стефану не надо было видеть, чтобы понять, что это он — шаги Мартина слишком уж легко было узнать. И всё же от неожиданности Стефан опрокинул бокал и оцарапал и без того окровавленную руку осколком. И даже не почувствовал боли.

— Что с Максимианом? — спросил Стефан Мартина, не поворачивая головы. — Он в порядке? Мартин, мой сын — в порядке?

— Глаз на месте, — поспешил ответить камердинер. — Но месье Лореано опасается, что видеть этим глазом мальчик станет хуже. Если будет видеть.

Хотелось закричать, но Стефан молча кивнул, принимая информацию к сведению. То, что всё столь серьёзно, и предположить было нельзя.

Как всё будет теперь? Стефан не знал, сумеет ли когда-нибудь простить себя за то, что невольно, поддавшись ярости или же бессилию, искалечил собственного ребёнка. Скорее всего — не сумеет никогда. Как не мог простить себя за то многое, что происходило ещё тогда, когда императорская корона не сжимала голову Стефана.

Звенящая тишина вокруг словно оглушала. Или же в ней ещё лучше был слышен стук барабанов в голове.

— Сесили очень напугана? — спросил Стефан Мартина, зная, что тот слышал и замечал многое. — Думаешь, она тоже будет теперь меня бояться?

Максимиан, вероятно, боялся его и прежде, осознавал Стефан. Не так, как он сам когда-то боялся отца или Августа, пока гнев и ярость на обоих не заставили его впервые дать отпор. Не так. Пока не так... До сегодняшнего дня, должно быть.

— Господин герцог убедил её, что это закономерный исход недостойного поведения её брата, — сказал Мартин. — И что с ней такого не произойдёт, если она и впредь будет умницей.

Стефан вновь кивнул и позволил себе при Мартине закрыть левой рукой лицо. При Мартине можно было держать себя свободнее, чем перед генералами или министрами.

Сесили действительно была умницей. Она демонстрировала выдающиеся успехи в обучении, и не было ни одного учителя, что не хвалил бы её.

Голова болела всё сильнее и сильнее с каждой новой минутой. И в чём-то это было даже хорошо. Отвлекало от мыслей о бедной Килле, не пережившей роды, о крике Макисимиана, что до сих пор стоял в ушах, о взгляде Сесили, что на этом заседании Малого совета вела себя ещё тише и примернее обычного... От мыслей, что где-то во дворце, сейчас, должно быть, плакали новорождённые близнецы — ещё двое детей Стефана, оставшихся без матери. И что ещё двое маленьких мальчиков пока не знали, что лишились главного человека в своей жизни.

Стефан вдруг подумал, что ему жизненно необходимо увидеть жену Карлоса, Анну — эту сухую, хмурую женщину, к которой он всегда питал не самые приятные чувства. И эта мысль словно бы придала сил.

В бытность принцем Стефан всегда относился к Анне с некоторым презрением. Да и она, кажется, платила ему тем же. И всё же рядом с Анной ему было почти спокойно. Можно было поссориться с ней из-за мелочей — из-за воспитания Сесили, из-за слишком дорогих подарков для Елизаветы, которые, по её мнению, баловали малышку, из-за необычной одежды Киллы (и того обстоятельства, что Стефан предпочёл завести фаворитку, а не жениться в третий раз) или слишком громких воплей расшалившегося Ханака...

И всё же, пусть Стефан никогда не понимал многих сторон характера этой женщины, Анна была хорошим человеком. Анна заботилась о маленькой Елизавете — а прежде и о Сесили — так, как никогда не смог бы сам Стефан заботиться о чужом ребёнке. А Стефан даже не думал прежде, что она на это способна.

— Мартин, есть ли сейчас что-то, что я могу подарить принцессе Елизавете? — поинтересовался Стефан. — Знаю, ты всегда придумываешь для неё что-то хорошее.

— Игрушечный орган, ваше величество, — услужливо подсказал Мартин. — Сказать слугам, чтобы приготовились его отнести сейчас?

Обычно Стефан приходил навестить Елизавету по воскресеньям — после мессы. Приносил приготовленные Мартином подарки — чудесные вещицы, пожалуй. Из тех, что нравились маленькой принцессе, очаровательной семилетней девочке, так сильно лицом, манерами и золотисто-рыжими волосами напоминавшей Марию, что Стефан никак не мог заставить своё сердце полюбить этого ребёнка так, как она, должно быть, того заслуживала.

— Да, Мартин, — Стефан заставил себя подняться с кресла. — Мы идём к Анне. Сейчас.

Мартин поспешно поклонился и шаркающей походкой удалился из кабинета.

Стефан вновь провернул перстень на своей руке. Да, подумал он. Ему нужно было увидеться с Анной. Может быть — схлестнуться с ней из-за сущей мелочи. Может быть — закатить глаза из-за их вечных разногласий.

Вернуть себе обратно ту корку льда, что защищала окружающих от драконьего гнева.