Мир дарованный страдальцам. (джен)

Пока солнце ещё не вышло из-за гаризонта, люди во всё куда-то спешат.Даже не смотря на утренний мороз они спешат пораньше занять своё рабочее место, веть в этот городок постоянно прибывают новые лица.

Штормхольд стоял на границе, где тепло Велории встречалось с холодом Фроствалля, и эта встреча рождала вечный ветер. Он гулял по узким улочкам, завывал в черепичных крышах, трепал вывески трактиров и заставлял путников кутаться в плащи, даже когда с юга светило солнце. Чего уж говорить о погоде в середине зимы.

Город не был красавцем. Он был крепким, серым, приземистым — как старый пёс, который пережил много зим и научился не лаять на ветер. Дома лепились друг к другу, словно ища тепла. Стены из грубого камня, почерневшего от дождей, крыши из красной черепицы, кое-где присыпанной снегом. На перекрёстках горели масляные фонари, днём — простые декорации , а глубокой ночью — дарющие тёплый свет, спасители.

Главная площадь называлась Ветреной. И не зря. Здесь сходились три дороги — одна вела на юг, в зелёные леса Велории, вторая уходила на север, где земля уже была тронута вечной мерзлотой, а третья, самая узкая и опасная, петляла в горы, к тому самому хребту, где на высоте восьмисот метров стоял Пик Равновесия. Говорили, оттуда видно сразу два континента.

Улицы здесь были узкими, почти враждебными. Ветер загонял людей в дома, и те плотно закрывали ставни, зажигали свечи и наливали горячее пиво. За стенами царила совсем иная жизнь. Там, за толстыми дубовыми дверями, кипело тепло. Из печных труб валил густой, белый дым, смешиваясь с паром от кухонь и запахом жареного мяса. Стекла трактиров запотевали изнутри, скрывая от прохожих золотистый свет свечей и силуэты людей, склонившихся над кружками.

Войти в такой дом значило оставить ветер снаружи. Там жарко пылали камины, на столах дымился суп с травами, а старые деревянные полы скрипели от каждого шага, напоминая, что здесь живут. Хозяева не скупились на толстые шерстяные ковры, которыми укрывали лавки, и на глиняные плошки с мазью для обветренных лиц, которую держали на каждом подоконнике.

Особенно уютно было в домах гномов-землекопов. Их жилища уходили глубоко под землю, где вечная мерзлота не доставала, а стены дышали геотермальным теплом. Но даже обычные человеческие таверны умели согревать — не только огнём, но и низкими потолками, за которыми было не видно неба, и гулом голосов, превращавшим холодную улицу в далёкое воспоминание.

Но стоило выйти за порог — и холод снова вцеплялся в лицо.

И тогда город затихал. Ставни захлопывались последними. В щелях между камнями застывал иней. И только в окнах горел тёплый, жёлтый свет — как обещание. За ним ждали чай, горячий хлеб, сухие носки и чей-то негромкий смех.

И среди всех этих домов, согретых изнутри, было одно место, которое стояло особняком. Не потому, что оно было холодным или негостеприимным — совсем нет. Просто двери его открывались для всех: человеком ты был, эльфом, ящеролюдом или кем угодно. Здесь не спрашивали, кто ты и откуда. Здесь помогали тем, кто нуждался, и давали кров тем, у кого его не было.

Это была Гильдия Авантюристов Штормхольда.

Здание стояло чуть в стороне от Ветреной площади, приземистое, массивное, с широкими дубовыми дверями, которые никогда не запирались. Изнутри доносился негромкий гул голосов — сдержанный, спокойный, без выкриков и пьяного угара. Там не было привычной таверной суеты. Там работали.

Внутри горели масляные лампы, разгоняя серый свет дня. Пахло деревом, старыми свитками, металлом и чем-то ещё — чем-то, что трудно описать, но что всегда сопутствует местам, где люди ищут работу.

Главный зал был просторным, но не пустым. Высокие потолки терялись в полумраке, а стены украшали старые карты, на которых карандашом были отмечены опасные тропы и места обитания демонов. Вдоль стен стояли столы, за которыми сидели авантюристы — суровые люди с обветренными лицами и тяжёлыми взглядами. Они редко улыбались, почти не смеялись и пили медленно, будто даже отдых у них был частью работы.

Со стороны они казались выходцами из самого Фроствалля — хмурые, молчаливые, с плечами, привыкшими к весу доспехов. Но это было обманчиво. Среди них были уроженцы Велории, и Ксар-Хадид, и даже Виракши. Просто жизнь у них была одна — опасная. И они научились не тратить слова на пустое.

Но это и успокаивало. В их суровости чувствовалась уверенность. Такие не бросят в беде. Такие знают цену жизни, потому что каждый день рискуют своей. Их угрюмость — не злость. Это маска, за которой скрывается усталость и мудрость.

И у каждого из них — без исключения — был плащ с меховым воротником. Чёрный, серый, реже белый. Длинный, тяжёлый, согревающий в походах. Мех считался роскошью. Настоящий мех, а не дешёвая подделка — и чем гуще и пушистее был воротник, тем состоятельнее считался его владелец. Заказы, которые позволяли купить такой плащ, доставались лишь лучшим.

Они не хвастались ими. Но носили с достоинством, как носят награды, которые нельзя снять.

И сегодня здесь, у доски с объявлениями, стояла та, которая носила такой плащ с гордостью.

Она была невысокой, но держалась прямо, как струна. Из-под плаща выглядывали кончики заострённых ушей — эльфийских, но не таких длинных, как у чистокровных. Полукровка. Её длинные волосы, цвета пепла, падали на плечи и чуть прикрывали высокий воротник. Ботинки из мягкой кожи были тщательно начищены, а на поясе висел небольшой мешочек с рунами — вероятно, для срочных заклинаний.

Она стояла перед доской и водила пальцем по бумажным листкам, будто выбирала что-то важное. Сосредоточенно. Медленно. Взгляд скользил по описаниям, но выдавал усталость, которую она старалась скрыть.

Несколько авантюристов, сидевших за ближайшим столом, покосились на неё, но ничего не сказали. У них были свои заботы.

А она всё смотрела.

И, кажется, искала что-то, чего на доске не было.

Тяжолая дубовая дверь гланого зала гильдии приоткрылась, впуская внутрь клуб холодного воздуха что мигом рассеялся стоило ему окозаться за порогом и тихий звон надверных колокольчиков. Медленно. Взгляд её вышьнёвых глаз скользил по помещению и всех приссуствующих, не выдовая её усталость возникшая от раннего подёма, которую она пыталась скрыть. Авантюристы на мгновение подняли головы — и многие зедержали свой взгляд дольше, чем следовало.

В дверях стояла, хрупкая на первый взгляд, но в ней чувствовалось спокойное

достоинство, заставлявшее забыть о её невысоком росте. Длинные, слегка вьющиеся локоны цвета лепестков чайной розы обрамляли бледное лицо, а из под аккуратной ведьменской шлябки с широкими полями смотрели яркие, глубокие глаза — такого насыщенного вишнёвого оттенка, что казалось, будто они хранят в себе память о множестве ярких закатов. Кошочьи уши на макушке чуть дрогнули, улавливая звуки зала, а длинный пушистый хвост медового оттенка мягко качнулись, стирая снежинки.

На шее у неё висел небольшой чёрный кристалл в серебряной оправе — возможно, простой талисман, а возможно, источник какой-то скрытой магии, столь же спокойной, как и она сама. Плащ под цвет её шляпки мягко спадал с плеч, развеваясь при каждом её шаге. У пояса висела небольшая сумка, по виду — из тонкой выделанной кожи, а на волосах блестела изящная брошь в виде бабочки.

Но главное, что привлекло внимание, — её руки. Ладони бережно обхватывали букет ярких жёлтых цветов, которые странным образом перекликались с золотым отблеском на ленте её шляпы. Они были такими живыми, такими солнечными в этом сумрачном зале, что казалось, будто она принесла с собой частицу ушедшего лета.

Она не торопилась. Её движения были плавны, как у настоящей кошки, а в улыбке читалась доброта, смешанная с лёгкой, неуловимой тайной. Казалось, что она не просто зашла в гильдию — она изучала её, и этот букет для неё был гораздо важнее, чем просто охапка растений.

Николь Борилье — так, если верить тихому шепотку у стойки, звали эту девушку — мягко ступая, направилась вглубь зала. Не к доске с объявлениями, а к столу, за которым сидели авантюристы. Её взгляд на мгновение задержался на Кейго, стоящей у доски, но она не окликнула её. Лишь чуть прищурилась, будто узнала знакомое лицо, но не стала отвлекать.

Вместо этого Николь подошла к старому гному-землекопу, сидевшему у стойки с кружкой пива, и протянула ему один жёлтый светящийся золотым цветок, больше похоживший на розу лепестки которого были прозрачными готовые в любой момент распасться на светящиеся пыль.

_**Розы Маны/ Цветы Маны** — это редкие растения, которые произрастают исключительно в подземельях, где концентрация Маны в воздухе и почве достигает критических значений. Лишённые солнечного света, эти растения эволюционировали иначе: они научились впитывать Магическую энергию напрямую, заменяя ею фотосинтез. Таким образом они впитывают в себя такое количество Маны, что обретают новые физические свойства. Если потреблять такие цветы то твой запас Маны может заметно возрости.

Чем глубже подземелье — тем больше Маны в воздухе. И тем ярче, крупнее и опаснее становятся цветы. _

— Вот, — сказала она тихо, почти ласково. — Для твоей внучки. Я ей обещала принести несколько.

Гном растерянно моргнул, но взял небольшой кулёк с цвеми, и его суровое лицо вдруг разгладилось в редкой, неловкой улыбке.

Николь обернулась и, наконец, перевела взгляд на Кейго.

Их глаза встретились. Вишнёвый и почти серые — фиалки, как штормхольдское небо во время сезона дождей.

Она улыбнулась, чуть склонив голову набок, и сказала:

— Ты ищешь то, чего нет на доске, верно?

Поинтересовалась она вставая рядом с ней, проходясь взглядом по тем объявлениям которые она недавно отклонила.

Кейго стояла у доски, слегка склонив голову, и водила кончиком пальца по краю одного из листков. Её взгляд был спокойным, почти отстранённым — таким, каким смотрят на вещь, которую уже видели сотню раз и знают, что она не изменится.

— Знаешь, — произнесла она ровно, будто зачитывала отчёт, — тут нет никаких заданий на ловлю демонов.

Николь, стоящая чуть поодаль и рассматривающая свои цветы, подняла голову. Одно кошачье ухо дрогнуло, улавливая интонацию.

— Ну-ну, — сказала она с лёгкой, почти небрежной улыбкой. — Такое бывает. Редко, но бывает.

Она пожала плечами и поправила шляпу, попутно проверив, не упала ли с неё бабочка.

— Я знаю, — ответила Кейго, не меняя выражения лица. — Но обычно это не длится больше недели. Тут же объявлений нет на протяжении месяца. Не кажется тебе это странным?

Она наконец повернула голову и посмотрела на Николь. В её лиловых глазах не было тревоги — только холодное, выверенное любопытство.

Николь замерла. Её хвост перестал покачиваться. Вишнёвые глаза расширились на долю секунды — и она склонила голову набок, как делают кошки, когда улавливают что-то необычное в знакомом звуке.

— А-а, — протянула она, и голос её чуть изменился, потерял беззаботность. — Теперь вижу, о чём ты. Это и правда странно.

Кейго прикрыла глаза на мгновение, собираясь с мыслями. Когда она снова их открыла, в них мелькнул тот самый огонёк, который всегда появлялся, когда она находила решение. Она чуть заметно улыбнулась — одними уголками губ.

— А вот авантюристы из соседнего города говорят, что от демонов отбоя нет, — сказала она почти весело.

Повисла короткая пауза.

Николь насторожилась, ожидая продолжения. Но Кейго вдруг легко вздохнула и повернулась к двери, будто сбрасывая с себя груз размышлений.

— Ну да ладно, — произнесла она, и в голосе зазвучала та самая деловая нотка, которая появлялась у неё перед работой. — У нас и так дел полно. Поэтому предлагаю пойти на ферму Фишара. Поможем ему откопаться от снега: после вчерашнего снегопада с горы сошла лавина и засыпала один из его ангаров с пшеном.

Николь сначала застыла, не веря ушам. А потом её уши прижались к голове, хвост возмущённо взметнулся, и она рванулась вперёд, ухватив Кейго за рукав плаща.

— Что?! — воскликнула она громко, почти театрально, так, что пара авантюристов за соседним столом обернулись. — Ну нет! Ну пожалуйста! Почему мы опять какой-то ерундой должны заниматься?

Она потянула рукав, заставляя Кейго остановиться, и заглянула ей в лицо своими вишнёвыми глазами — в них читалось искреннее отчаяние, смешанное с детской обидой.

Кейго остановилась. Повернула голову в сторону негодующей подруги и, чуть склонив голову набок, легко улыбнулась — мягко, почти по-матерински.

— Потому что кроме меня на это никто не согласится, — сказала она тихо, но твёрдо. — И разве тебе не нужно практиковать свои заклинания?

Николь фыркнула. Отпустила рукав, словно тот был обожжён, и скрестила руки на груди, всем своим видом показывая недовольство.

— Не нужно сравнивать полноценные задания с рангом D, — сказала она нарочито обиженно, — и задание, за которое вообще повышения не дают.

Она отвернулась, но уши её всё ещё были повёрнуты в сторону Кейго — слушали.

Кейго мягко усмехнулась и направилась к выходу, не оборачиваясь.

— Идём, — сказала она уже из дверного проёма. — По дороге расскажешь мне, откуда у тебя эти цветы.

Николь постояла ещё пару секунд с обиженным видом. Но потом вздохнула, поправила шляпу и пошла следом.

Хвост уже снова покачивался — спокойно и размеренно.

Переменная облачность медленно плыла над лесом, то затягивая небо плотной белой пеленой, то расступаясь, чтобы пропустить редкие солнечные лучи. Они падали на землю косыми золотыми полосами, но грели едва заметно — слишком слабым было зимнее солнце, слишком глубоким — холод. В воздухе кружился мелкий снег, почти ледяная пыль, что не ложилась плотным слоем, а лишь касалась лиц и плеч, оседала на ресницах и ветвях, тут же тая от дыхания.

Лес стоял по обе стороны от тропы. Деревья здесь были старыми, корявыми, их кора, засыпанная снегом, казалась почти серебряной в этом приглушённом, рассеянном свете. Ветви низко клонились к земле, облепленные снежными шапками, и от этого лес казался тяжёлым, сонным, скованным зимним сном. Снег лежал на них уже не первую неделю: ноздреватый, слежавшийся, с тонкой ледяной коркой на поверхности. Иногда с ветвей срывалась небольшая белая лавина и бесшумно падала вниз, оставляя за собой след из сияющих частиц.

Сама тропа была узкой, едва заметной среди деревьев. Словно кто-то когда-то давно протоптал её, но потом забыл, и теперь она существовала сама по себе — петляла, огибала корни, пряталась за сугробами, но всё же держалась. По ней редко кто ходил: это чувствовалось по тому, как мало на ней было следов, как неровно лежал снег, как кое-где пробивалась сухая трава. Здесь не ступала нога уже давно. Лишь ветер и снег хозяйничали на этой дороге, заметая её то там, то здесь, но почему-то не полностью.

Иногда солнце пробивалось сквозь кроны, и тогда снег начинал искриться — тысячи ледяных кристаллов вспыхивали на мгновение, превращая лес в хрустальный зал. А через минуту небо снова затягивало, и всё погружалось в мягкий, сизый полумрак, где тени деревьев сливались с тенями сугробов, и невозможно было понять, где заканчивается земля и начинается небо.

В лесу было тихо. Не слышно было ни птиц, ни зверей — только редкий хруст веток под тяжестью снега да лёгкий шелест снежинок, касающихся земли. Иногда ветер пробегал по вершинам деревьев, и тогда снежная пыль поднималась в воздух белым облаком, кружилась мгновение и снова оседала.

Тишина здесь была особенной — плотной, вязкой, почти осязаемой. Она давила на уши, заполняла пространство между стволами, заставляла говорить шёпотом или не говорить вовсе. Этот лес не любил громких звуков.

Две фигуры показались на тропе, когда снегопад на мгновение стих, и солнце пробилось сквозь облака, осветив лес холодным золотом.

Первой шла высокая девушка, почти 185 сантиметров ростом. Её шаг был широким, уверенным, но без лишней поспешности. Голубое пальто сидело на ней идеально, подчёркивая плечи и талию. По краям рукавов и вдоль ворота шли белые полоски — аккуратные, строгие, такие же, как у всех на Пике Равновесия. На шее — шерстяной воротник, который плотно прилегал к горлу, защищая от ветра. Поверх пальто был накинут плащ: широкий, белый, с меховой оторочкой, что делала девушку похожей на часть этого заснеженного леса. На ногах — тёмно-синие брюки-джоггеры с высокой посадкой, заправленные в добротные сапоги, удобные для долгой дороги.

Рядом с ней, чуть позади, шла девушка пониже — всего 168 сантиметров. Её пальто было того же голубого оттенка, а из под пальто выглядовала только светлая рубашка, виднеющаяся у ворота, да простые линии кроя. Белые полоски по краям и воротнику, как у старшей, но плащ был совсем другим: тёмным, почти сливающимся с цветом её брюк, без меха, без меток, без излишеств. Он плотно запахивался на груди, но видно было, что это скорее практичная, чем парадная вещь. Сапоги на ней были проще, но тоже удобные.

Они шли молча. Их шаги были разными: у высокой — уверенный, размеренный, словно она знала эту дорогу и не сомневалась в ней; у младшей — чуть легче, чуть быстрее, но тоже без колебаний. Девушки держались ровно, почти по-военному, и в их осанке чувствовалась выучка, которую не спрячешь даже под тяжёлым плащом.

Снег оседал на их плечи и капюшоны, но они не стряхивали его — будто привыкли к этому. Лица их были спокойны, взгляды устремлены вперёд, туда, где тропа вела к Штормхольду. Ни одна из них не оглянулась.

Лиа шла чуть позади, кутаясь в тёмный плащ. Её дыхание вырывалось белыми облачками, и она то и дело потирала ладони, пряча их в рукава. Снег противно скрипел под сапогами, а ветер, казалось, находил каждую щель в одежде.

— И долго нам ещё идти? — спросила она, и голос её прозвучал глухо из-под поднятого воротника. — Я замёрзла.

Фрида шла впереди, не сбавляя шага. Её белый плащ развевался на ветру, но она не обращала на это внимания — держала голову прямо, взгляд устремлён вперёд.

— Скоро придём, — ответила она ровно, без тени сочувствия. — Тут недалеко есть небольшая ночлежка. Там недорого и тепло. Остановимся там.

Лиа ускорила шаг, чтобы поравняться с ней, и покосилась на спутницу сбоку.

— А что до Штормхольда далеко ещё? — спросила она с лёгким удивлением в голосе, будто заранее готовилась услышать внушительное число километров.

Фрида чуть повернула голову, но не взглянула на неё.

— Нам необязательно селиться именно в городе, — сказала она спокойно, с оттенком назидательности. — Хватит и небольшой таверны. Да и к тому же скоро снова метель начнётся.

Лиа помолчала, обдумывая услышанное. Потом снова подала голос:

— Понятно. — Она запнулась, подбирая слова. — А её специально так разместили далеко от города?

Фрида слегка приподняла подбородок — жест, который у неё означал готовность к развёрнутому ответу.

— Это из-за того, что тут часто лавины сходят, — пояснила она. — Поэтому и нужно это место — чтобы заблудшие в метели могли найти укрытие. — Она чуть помедлила, затем добавила с лёгким оттенком превосходства: — Конечно, сейчас сход лавины тут не такое частое явление. Но место всё равно будет существовать ещё очень долго.

Она уже открыла рот, чтобы продолжить свою речь, как вдруг перед ней возникла рука Лиа — та резко вытянула её вперёд, преграждая путь.

Фрида остановилась как вкопанная. Её брови чуть сдвинулись — первый признак недовольства, которое она не спешила показывать.

— Что? — спросила она сухо. — Тебе не нравятся мои рассказы?

Лиа не отвела руки. Она смотрела вперёд, прищурившись, и в её голосе появилась настороженность, которой раньше не было.

— Посмотри вперёд, — тихо сказала она. — Видишь там что-то у тропы? Мне кажется, это гражданский.

Фрида проследила за её взглядом.

Впереди, у самой обочины, на сугробе темнел чёрный силуэт. Он лежал неподвижно, почти сливаясь с тенями деревьев, и был виден лишь потому, что снег вокруг него не был таким ровным, как везде. Сломанная ветка. Следы, ведущие к нему. И тишина — слишком плотная, чтобы быть случайной.

Они обе замерли, глядя на это неподвижное пятно у тропы.

Лиа сделала шаг вперёд, не дожидаясь ответа. Фрида неохотно последовала за ней, но держалась чуть позади, словно стараясь сохранить дистанцию между собой и этим тёмным силуэтом.

Они приблизились почти на метр. Теперь можно было разглядеть тело, лежащее прямо на снегу: мужчина с длинными чёрными волосами, которые беспорядочно струились по его лицу, скрывая черты. Он лежал неподвижно, и снег уже начал припорошать его плечи и руки. На нём были лёгкие чёрные штаны и тонкий серый свитер — совершенно не предназначенный для зимы.

— Боже, — выдохнула Лиа, прижимая ладони к груди. — Нужно ему помочь.

Она рванулась вперёд, но Фрида резко выбросила руку в сторону, преграждая ей путь.

— Что ты делаешь?! — воскликнула Лиа, обернувшись к ней с недоумением и тревогой.

Фрида не опустила руку. Её взгляд был холодным, но в нём мелькнуло что-то — может быть, раздражение, может быть, осторожность.

— Ты что, не понимаешь? — сказала она тихо, почти шипя. — Это иномирец. Взгляни на его одежду. Кто, по-твоему, в такой мороз выйдет на улицу в одном свитере?

Лиа перевела взгляд на лежащего, затем снова на Фриду. Её лицо исказилось от возмущения.

— Мы же не можем его просто так оставить! — воскликнула она.

Фрида шагнула ближе, понижая голос до угрожающего шёпота.

— Можем. Потому что мы не обязаны этим заниматься. — Она сделала паузу, и в её глазах блеснул холодный металл. — Ты ведь понимаешь, что с нами будет, если об этом на Пике узнают? Скажут, что мы иномирцам помогли. — Её голос стал жёстче. — Ты ведь не хочешь повторить судьбу своего брата.

Лиа замерла. Её рука, уже протянутая к незнакомцу, дрогнула и опустилась. Она смотрела на Фриду с болью и гневом, но не находила слов.

Снег продолжал падать. Мужчина так и лежал неподвижно, и казалось, ничто в мире не могло его разбудить.

Лиа стояла неподвижно, глядя на неподвижное тело. Её губы сжались, а в глазах блеснула та упрямая искра, которую она редко показывала.

— Ну хотя бы что-то мы можем сделать, — сказала она тихо, но твёрдо. — Пожалуйста.

Она не смотрела на Фриду. Она смотрела на мужчину, чьи чёрные волосы уже начали покрываться инеем, и в её голосе было столько мольбы, что воздух вокруг, казалось, стал тяжелее.

Фрида долго молчала. Она смотрела на Лиа, затем переводила взгляд на незнакомца, и в её лице боролись холодный расчёт и что-то ещё, чему она не хотела давать имя.

Наконец она выдохнула — коротко, почти раздражённо.

— Ладно, — бросила она и отвернулась.

Не глядя на Лиа, она резким движением скинула с плеч свой широкий белый плащ — тот самый, с шерстяным воротником, которым так гордилась. Она развернула его и набросила на лежащего мужчину, укрывая его плечи и голову от снега. Плащ лёг на него, как белое облако, скрывая серый свитер и чёрные волосы.

Фрида выпрямилась, отряхнула руки и бросила короткий взгляд на Лиа. В нём не было тепла — только усталая покорность, словно она только что сделала что-то, что нарушало её собственные правила.

— Довольна? — спросила она сухо. — Пошли.

Она развернулась и пошла по тропе, не оглядываясь. Её шаги стали ещё быстрее, будто она хотела как можно скорее оказаться подальше от этого места.

Лиа задержалась ещё на несколько мгновений. Она посмотрела на укрытое плащом тело, прикусила губу — а затем догнала Фриду, молча ступая по снегу рядом с ней.

В лесу снова стало тихо. Только снег, редкий и лёгкий, продолжал падать на белую ткань, укрывавшую незнакомца.

Фрида шла вперёд, придерживая пальто рукой. Шею теперь ничто не защищало от холода, но она не подавала виду. Её лицо оставалось бесстрастным — как каменная маска, которую не мог растопить даже самый сильный ветер.

Сарай стоял на краю фермерского подворья, чуть поодаль от главного дома. Он был огромным, с полукруглой крышей, которая напоминала перевёрнутое деревянное корыто. Когда-то давно его построили гномы-землекопы — об этом говорила странная, но надёжная кладка стен и ровные дуги перекрытий.

Ещё утром он был почти полностью засыпан снегом. Лавина, сошедшая с окрестных холмов, накрыла его по самую крышу, оставив лишь верхний край деревянной арки торчать наружу, как нос утопленника. Но теперь, после нескольких часов работы, сарай снова стоял чистый и опрятный. Двери, тяжёлые и широкие, были расчищены до самого основания и теперь свободно открывались, не застревая в сугробах.

Снег лежал ровными грудами по бокам здания, аккуратно сметённый в валы. Вокруг сарая виднелись следы ног и странные борозды — там, где заклинания движения срезали пласты снега, отправляя их в сторону ровными глыбами. Кое-где на земле остались слабые голубоватые разводы — следы недавно использованной Маны.

Внутри, сквозь приоткрытую дверь, можно было разглядеть мешки с пшеном, сложенные вдоль стен. Они остались целыми — снег не успел промочить их, а сама лавина лишь завалила проход, не затронув само содержимое.

Кейго стояла у входа, переводя дыхание. Её плащ был влажным, рукава закатаны до локтя, а кончики ушей чуть покраснели от холода и ветра. Она опустила руки, давая отдых замёрзшим пальцам, и окинула взглядом расчищенное пространство. Работа была закончена.

Она выпрямилась, разминая затёкшие плечи, и окинула взглядом расчищенный сарай. Снег больше не угрожал мешкам с пшеном, двери открывались свободно, а внутри уже чувствовалось тепло — туда скоро должны были занести корм для скота. Она довольно кивнула, стряхивая с рукавов остатки ледяной крошки.

Из-за угла главного дома показался сам Фишер — коренастый мужчина с окладистой бородой, втянув голову в плечи от холода. Он нёс в руках пару кожаных рукавиц, но на ходу сунул их в карман, заметив, что Кейго уже закончила.

— Ох и быстрая же ты, девушка! — сказал он с одобрением, подходя ближе. Его голос гремел на всю округу, привыкший перекрывать шум ветра и скота. — Я уж думал, вы до вечера с этим завалом провозитесь. А ты глядишь — и след простыл.

Он окинул взглядом ровные валы снега по бокам сарая и удовлетворённо хмыкнул.

— Спасибо, Кейго. Выручила. А то пшено бы пропало — я его только осенью засыпал, хороший урожай был.

Кейго улыбнулась уголками губ и поправила сбившийся воротник:

— Не за что, Мистер Фишер. Мы же договаривались. — Она помедлила, оглядываясь на дорогу, где уже начинала кружить позёмка. — Кстати, Николь ушла пораньше. Надо успеть забронировать ночлежку в городе. До самой Велории мы уже не дойдём, а с этой погодой...

Она кивнула на небо — низкое, тяжёлое, с мутными облаками, которые уже начали обретать белые очертания приближающейся метели.

— Метель, — кратко пояснила она. — Лавины могут пойти. И потом, уже поздно.

Фишер понимающе закивал, сунув руки в карманы своего толстого тулупа. Он переступил с ноги на ногу, потом хлопнул себя по коленям.

— Знаешь, — начал он, словно размышляя вслух, — у меня тут есть одна скотинка. Мохнатая, к холодам привычная, лошадь. Я как раз собирался её до ночлежки отправить — у них там загон хороший, тёплый. Если хочешь, бери её. Она доберётся за час, с ветром, без снега. А у тебя ноги сбережёшь. И до заката как раз управишься.

Кейго посмотрела на него с лёгким удивлением. Не то чтобы она отказывалась от помощи — просто не ожидала такой заботы от сурового фермера.

— Мистр Фишер, это было бы очень кстати, — сказала она, и в голосе её послышалась искренняя благодарность. — Если тебе не нужно её забирать сейчас куда-то ещё, я с удовольствием воспользуюсь.

— Да забирай, забирай! — отмахнулся он. — Она всё равно там нужна. Скажешь, что от Фишера, — тебя пустят.

Он уже разворачивался к конюшне, когда Кейго окликнула его:

— Спасибо, Мист Фишер.

Фишер махнул рукой, не оборачиваясь:

— Да не торопись, девушка! Лошадь не волнуйся, ухоженая. Доберёшься — и ладно.

Кейго проводила его взглядом, потом перевела дыхание и посмотрела туда, где за деревьями уже угадывалась дорога к ночлежке. Ветер крепчал.

Кейго ещё раз окинула взглядом расчищенный сарай, проверяя, не осталось ли где-то снежных завалов. Всё было чисто: двери свободно открывались, стены больше не давили под тяжестью льда, а внутри, сквозь щели, уже виднелись мешки с пшеном — сухие, целые, спасённые. Она удовлетворённо выдохнула и опустила руки, давая отдых затёкшим пальцам.

Ветер снова дёрнул её за плащ, напоминая, что время не ждёт. Метель уже начинала кружить над полями, и белая пелена на горизонте медленно, но верно приближалась к ферме. Кейго поправила воротник, запахнулась плотнее и направилась в сторону конюшни, где Фишер уже выводил мохнатую лошадь — широкогрудую, с густой серой шерстью и спокойными тёмными глазами.

Фишер протянул ей поводья:

— Держи. Смотри не замёрзни, девушка. И лошадь не гони — она и так знает дорогу.

Кейго приняла поводья, легко коснулась тёплой лошадиной шеи:

— Спасибо, Фишер. Я быстро.

Она ловко вскочила в седло, поправила плащ и тронула лошадь с места. Животное послушно двинулось вперёд, мягко ступая по утоптанному снегу. Кейго оглянулась на фермера, махнула ему на прощание и направила лошадь к дороге, ведущей к ночлежке.

Снег уже начал падать гуще, и ветер, словно набирая силу, завывал в ветвях деревьев. Но Кейго не обращала на это внимания. Она смотрела вперёд, туда, где за поворотом должна была начаться та самая дорога, о которой говорил Фишер.

Лошадь шла ровно, уверенно, временами встряхивая головой, стряхивая снег с морды. Кейго чуть наклонилась вперёд, стараясь укрыться от ветра за лошадиной холкой, и мысленно прикидывала, сколько времени у неё осталось до того, как метель окончательно заметёт тропу.

Дорога была пустынна. Снег медленно, но неумолимо засыпал её следы. Впереди только белая мглистая даль, и где-то там — ночлежка. И Николь, которая, надеялась Кейго, уже добралась и успела забронировать место.

Лошадь, чувствуя знакомый путь, чуть ускорила шаг. Кейго не мешала ей.

Кейго ехала вдоль опушки, когда лошадь внезапно замедлила шаг и тихо фыркнула, кося глазом в сторону. Ветер стих на мгновение, и в этой внезапной тишине Кейго заметила его — чёрный силуэт, почти скрытый снежной позёмкой, у самой тропы.

Она натянула поводья, останавливая лошадь, и пригляделась. Это был человек. Мужчина лежал прямо на снегу, не двигаясь, и его длинные тёмные волосы беспорядочно разметались по лицу, скрывая черты. Но что-то белое, широкое было накинуто поверх него — плащ. Дорогой плащ с меховым воротником, который укрывал его почти полностью.

Кейго спрыгнула с лошади и, придерживая её за повод, приблизилась. Она заметила, что плащ был чужим — не его, потому что из-под него выглядывал тонкий серый свитер, совершенно не предназначенный для такой погоды. Снег уже начал припорошать ткань, но кто-то совсем недавно укрыл его. Следы вели от тропы к телу и обратно — и исчезали в снежной мгле.

Она остановилась в шаге от него и присела на корточки, всматриваясь в неподвижное лицо. Длинные волосы закрывали его почти полностью, но сквозь пряди она заметила бледную кожу и чёткую линию скул.

Кейго присела на корточки прямо в снег, не обращая внимания на холод, проникающий сквозь ткань брюк. Лошадь за её спиной нетерпеливо переступила с ноги на ногу и тихо фыркнула, но Кейго не обернулась. Она положила поводья на снег, освобождая руки, и на мгновение замерла, всматриваясь в неподвижное тело перед собой.

Снег падал медленно, почти невесомо, оседая на чёрных как смоль волосах незнакомца, на вороте чужого плаща, на его плечах. Вокруг было тихо — ветер стих, будто и он затаил дыхание, глядя на эту сцену.

Протянув левую руку и осторожно, почти невесомо, коснулась его шеи — там, где под бледной кожей должна была биться жизнь. Пальцы её были холодными, но она чувствовала тепло его тела, ещё не ушедшее окончательно. Она нащупала пульс. Слабый. Редкий. Но он был.

Она выдохнула с облегчением — белое облачко пара развеялось в воздухе. Живой.

Теперь она перевела взгляд на его лицо, всё ещё скрытое спутанными прядями чёрных волос. Её левая рука, всё ещё лежащая на его шее, чуть дрогнула и медленно скользнула вверх, к виску, убирая мокрые пряди с его лица.

И тогда она увидела.

Из-под волос выглядывали уши — длинные, заострённые, с изящным изгибом. Они были такими же бледными, как его кожа, и на кончиках чуть розовели от холода. Но это были не уши полукровки, как у неё самой. Это были уши чистокровного эльфа.

Кейго замерла. Её рука застыла на полпути, так и не убрав последнюю прядь, закрывавшую его глаз. Она не дышала несколько секунд, глядя на эти длинные, изящные, чужие и такие редкие уши. Чистокровные эльфы — о них говорили легенды, их описывали в книгах, но она никогда не видела их живыми. Они были избранными. Теперь она знала это точно.

Лёгкое движение — и её пальцы дрогнули. Она медленно убрала руку, словно обожглась, и выпрямилась, всё ещё не сводя глаз с незнакомца. Снег продолжал падать, оседая на его волосах, на его лице, на её ресницах.

Она молчала. Ветер снова подул, и прядь волос, которую она только что убрала, снова упала на его лицо, словно он сам не хотел показывать себя миру. Кейго нахмурилась, и в её взгляде мелькнули удивление и какая-то смутная тревога, которую она не могла объяснить.

Она перевела взгляд на плащ, которым был укрыт незнакомец. Дорогой плащ, с меховым воротником, не его — слишком большой, слишком дорогой для простого путника в тонком свитере. Кто-то был здесь до неё. Кто-то, кто укрыл его и ушёл.

Кейго медленно поднялась, отряхивая колени от снега. Лошадь за её спиной снова фыркнула, напоминая о времени. Метель уже начинала закручивать позёмку, и видимость падала с каждой минутой.

Она стояла над ним, глядя на его неподвижное тело, на длинные эльфийские уши, на дорогой плащ, и в голове её крутилась одна мысль:

Чистокровный эльф. Здесь. На снегу. Живой.

Она знала, что не может оставить его здесь. Но она также знала, что не знает, что с ним делать.

Кейго всё ещё стояла, глядя на длинные эльфийские уши, когда звук расколол тишину. Глухой, раскатистый грохот — словно кто-то гигантский выдохнул, и этот выдох превратился в рёв, эхом разнесшийся по долине. Он исходил со стороны гор, где белые вершины терялись в низких облаках.

Она резко вскинула голову и посмотрела туда.

Лавина неслась вниз. Белая масса, сначала казавшаяся просто движущимся облаком, теперь обретала форму — стену снега и льда, которая перемалывала всё на своём пути. Деревья исчезали в ней, как спички, а грохот становился всё громче, заполняя воздух до краёв. До столкновения оставались считанные минуты. Может быть, даже меньше.

Кейго не стала ждать.

Она резко развернулась к лошади, схватила поводья и с силой хлопнула ладонью по крупу животного:

— Пошла!

Лошадь взвизгнула, вскинула голову и рванула вперёд, по дороге, уже почти скрытой снежной пеленой. Копыта застучали по мёрзлой земле — и через мгновение лошадь скрылась за поворотом, оставив лишь хвост снежной пыли.

Кейго мгновенно обернулась к телу.

Она упала на колени прямо в снег, перевернула мужчину на спину, даже не пытаясь рассмотреть его лицо. Волосы снова упали на него, скрывая черты — но сейчас было не до этого. Она схватила его за руку, перекинула через своё плечо и, напрягаясь, приподняла. Тело было тяжёлым, но она справилась, прижимая его к себе, чтобы удобнее было нести.

— Надеюсь, вы будете не против немного полетать, — бросила она быстро, почти неразборчиво, и голос её прозвучал в нарастающем гуле лавины как тихий шёпот, который был слышен лишь ей самой.

Она не отпускала его. Рванув рукой в сторону ножен, закреплённых у бедра, Кейго направила Ману — короткий импульс, точный, как удар хлыста. Клинок с тихим звоном выскользнул из ножен и, описав дугу, вонзился в снег рядом с ними, чуть наклонившись, словно предлагая опору.

Кейго перевела дыхание. Лавина была уже совсем близко — снежная пыль впереди неё, грохот, заполняющий уши, холодный ветер, бьющий в лицо.

Она не успела даже поставить ногу на меч, чтобы взлететь.

Фраза повисла в воздухе, а снежная стена стремительно наступала. Кейго сжала руку незнакомца крепче и сделала шаг вперёд — к мечу, к небу, к спасению, которое могло уже не успеть.

А снег поджедал их уже в нескольких метрах издовая угрожающие звуки.