Последний Авантюрист (джен)

Оглушительный грохот разорвал спертый воздух дока, с силой ударив по барабанным перепонкам.

​Мальчишка-охранник так и не нажал на спуск — его пальцы в дешевых тактических перчатках словно приросли к оружию. Первобытный, липкий ужас парализовал его волю. За него это сделал Ластимоза.

​Отдача «Бомбарды» привычно и сухо ударила в ладонь старого капитана. Массивный револьвер, заряженный бронебойными пулями из обедненного урана, плюнул огнем. Тяжелый снаряд, способный пробить хитиновый панцирь грязевого раптора, снес то, что секунду назад было шлемом С.В.Д., вместе с мерзко извивающимся внутри паразитом.

​Густая, почти черная кровь вперемешку с едкой зеленоватой слизью веером брызнула на ржавую переборку шлюза. Отвратительный влажный визг хаска оборвался так же внезапно, как и начался. Обезглавленное тело в скафандре рухнуло на решетчатый пол, издав глухой металлический лязг.

​В доке снова повисла звенящая тишина. Никто из зевак не проронил ни звука; было слышно лишь шипение стравливаемого давления из стыковочного рукава.

​Ластимоза неторопливо опустил оружие. Из массивного ствола вился тонкий ручеек сизого дыма. Лицо капитана оставалось абсолютно бесстрастным, лишь челюсти под густой бородой сжались чуть плотнее.

​— Запомни это чувство, сынок, — глухо, словно из-под толщи воды, произнес старик, не глядя на побелевшего охранника. — Бездна не дает времени на раздумья. Если ты замер — ты уже мертв.

​Он тяжело переступил через дымящиеся останки, подошвы его старых сапог чавкнули по слизи. Капитан подошел вплотную к открытому шлюзу прибывшей субмарины. Внутри царил мрак, прорезаемый лишь ритмичным, тревожным пульсированием красных аварийных ламп. В воздухе висела водяная пыль и тот самый тошнотворно-сладкий запах инфекции, от которого у любого нормального человека вывернуло бы желудок.

​Ластимоза прищурился, всматриваясь в темноту коридора. Это было судно класса «Дюгонь» — старое, неповоротливое корыто, обычно используемое шахтерами. Лодка пришвартовалась на полном автопилоте. Системы жизнеобеспечения на нуле, реактор заглушен. И ни единого звука шагов.

​Старик потянулся к поясу, отцепляя тяжелый галогеновый фонарь. Впервые за много лет в его глазах, вечно затуманенных алкоголем и тоской, вспыхнул острый, хищный блеск. Бездна снова бросала ему вызов, и, черт возьми, он собирался на него ответить.

​— Вызовите очистительную бригаду с огнеметами, — бросил он через плечо толпе. — И не смейте заходить внутрь. Я иду один.

Капитан тяжело поднялся. Старые, пропитанные сыростью кости недовольно хрустнули, словно протестуя против забытого чувства опасности, которое сейчас бурлило в крови. Прежде чем шагнуть во мрак, Ластимоза резким, отработанным движением сорвал со стены аварийный шкафчик станции. Дышать тем, что скопилось в отсеках «Дюгоня», было не просто отвратительно — споры хаск-инфекции оседали в легких за считанные секунды, превращая человека в марионетку паразита.

​Он натянул на лицо тяжелую маску промышленного респиратора замкнутого цикла. Резина больно впилась в шрамы, послышался шипящий звук подаваемой кислородной смеси.

​Затем капитан отцепил с пояса тяжелый галогеновый фонарь и бросил его в открытый зев шлюза. Фонарь с гулким металлическим лязгом ударился о палубу всего метрах в трех ниже и покатился, выхватывая своим тусклым, мертвенно-фиолетовым светом куски ржавых переборок и лужи воды.

​Перехватив «Бомбарду» поудобнее, Ластимоза начал спускаться по скользким ступеням вертикальной лестницы. Тяжелый армейский ботинок с чавканьем ступил на палубу стыковочного коридора.

​Внутри царил могильный холод. Фиолетовый луч фонаря давал пугающе мало информации, выхватывая из темноты лишь пляшущие тени. Но капитану не нужен был свет. Его старая, пропитая память, к его собственному удивлению, работала безупречно. Планировка «Дюгоня» — этого неповоротливого, дешевого корыта для новичков — всплыла в голове до мельчайших деталей. Он знал, где здесь слепые зоны, где узкие проходы и где обычно прячется смерть.

​Путь вглубь судна давался тяжело. Подошвы словно прилипали к палубе — пол был покрыт вязкой смесью из балластной воды, машинного масла и свернувшейся крови. Разбросанные ящики с инструментами, брошенные в панике кислородные баллоны и порванные скафандры мешали идти, заставляя старика полагаться на свой скрипящий протез, чтобы не потерять равновесие.

​Дойдя до оружейного отсека, Ластимоза замер.

​Картина, открывшаяся в дрожащем свете фонаря, заставила бы поседеть даже ветеранов штурмовых отрядов Коалиции. Здесь разыгралась бойня, бессмысленная и беспощадная.

​У стены, запутавшись в механизмах подачи крупнокалиберных снарядов, висел механик. Его левая рука была намертво зажевана шестернями элеватора — видимо, он пытался починить заклинившее орудие в самый разгар атаки. Его голова представляла собой бесформенную массу: из разорванного рта пульсирующим клубком свисали красные щупальца паразита, теперь уже мертвые, лишенные носителя.

​Чуть поодаль, в луже собственной крови, лежал инженер. Его рабочая куртка превратилась в кровавое решето. Лицо было залито свинцом — судя по всему, в панике началась дружественная стрельба.

​Венцом этой макабрической композиции был человек в легкой броне службы безопасности. Он сидел, привалившись к ящику с боеприпасами, сняв шлем. В одной руке он сжимал разряженный дробовик, а в другой — служебный револьвер. Дуло было прижато к виску, а в черепе зияла аккуратная дыра.

​Ластимоза никогда не был сентиментальным, но сейчас к горлу подкатил ком. Он видел много дерьма в своей жизни, но эта фантасмагория отчаяния пробила даже его броню.

​— Матерь Божья... глупые, зеленые юнцы, — голос капитана из-за фильтров маски прозвучал глухо, надломлено и неестественно. — Да упокоит Бездна ваши души. Вы не заслужили такого конца.

​Покрепче перехватив револьвер, он перешагнул через тела и двинулся дальше, к командному мостику.

​Мостик встретил его духотой и миганием единственного уцелевшего монитора навигационного терминала. Луч фонаря скользнул по капитанскому креслу. В нем покоился командир судна. В отличие от своей команды, он был цел. Его голова была откинута на спинку, глаза открыты, а в зубах зажата любимая деревянная трубка. Ластимоза подошел ближе, принюхался через клапан маски и уловил едва заметный запах горького миндаля.

​_Цианид._ Или местный, синтетический аналог.

​Капитан «Дюгоня» понял, что заражение не остановить, и выбрал тихий уход, оставив экипаж умирать в агонии. Ластимоза сжал зубы от презрения. Он протянул руку и жестким движением опустил веки мертвецу.

​— Трус, — выплюнул он.

​Но тут его взгляд зацепился за деталь. На пульте управления, прямо под рукой мертвеца, лежал компактный бортовой журнал. Углы книжки были обуглены, страницы залиты кровью и чем-то липким. Капитан судна явно пытался сжечь ее перед смертью, но не успел — яд подействовал слишком быстро.

​Ластимоза знал: просто так журналы не жгут. Там прячут координаты. Тайники. Или причины, по которым весь экипаж пустили в расход.

​Не теряя ни секунды, старик сунул обугленную книжку за пазуху своего широкого мундира. Затем он подключил свой наручный КПК к терминалу и за пару минут скачал зашифрованные данные черного ящика.

​Пора было уходить.

​Когда Ластимоза, тяжело дыша, начал подниматься по лестнице обратно в шлюз станции «Фокс», он услышал голоса.

​— ...полная блокировка сектора. Никого не впускать, — чеканил холодный, поставленный голос.

​Как только голова капитана показалась над краем шлюза, в лицо ему ударил ослепительный свет тактических фонарей, а в грудь уперлись три ствола штурмовых винтовок.

​Перед ним стояли ликвидаторы Коалиции в глухих костюмах химзащиты. А за их спинами — двое. Один в строгой офицерской форме Коалиции с нашивками службы безопасности, другой — в дорогом, нелепом для этих мест гражданском костюме. Представитель корпорации.

​— Имя, статус и цель нахождения на карантинном объекте, — сухо отрезал офицер.

​Ластимоза медленно стянул респиратор, позволив им увидеть свое лицо. Лицо человека, которого здесь когда-то знали все.

​— Цель? Я делал вашу работу, щенки, — саркастично прохрипел старик, сплевывая на пол. — Спасал эту жестянку от эпидемии хаска. Вызывайте бригаду огнеметчиков. Там внутри трупы, и запах такой, что скоро начнет разъедать металл.

​Корпоративный «пиджак» брезгливо поморщился, прикрывая нос платком:

— Хаски... Значит, инфекция подтверждена. Что вы там забыли, старик? У вас нет допуска. Вы могли вынести споры!

​— Что я там забыл? — Ластимоза шагнул вперед так резко, что солдаты вздрогнули, напрягая пальцы на спусковых крючках. В его глазах полыхал гнев. — Я проверял, как очередная партия сопляков, которых вы отправили на ржавом корыте без нормального снаряжения, сдохла в темноте! Вы два идиота хотите стоять здесь и выяснять отношения, пока сквозняк не разнесет заразу по вентиляции?

​Офицер покраснел, но «пиджак» положил руку ему на плечо.

— Довольно, Клим. Он прав. Изолируйте шлюз. А этого... героя — в жесткий карантин. Полная дезинфекция. И обыскать.

​— Обыскивайте, — Ластимоза устало поднял руки, зная, что обугленный дневник, зажатый в потайном внутреннем кармане, который он сам когда-то пришил, они не найдут. Обыскивать будут сканер-рамки на оружие и биоматериал, а бумага Коалицию не интересует.

​Час спустя. Карантинный изолятор.

​Воздух пах озоном, хлоркой и спиртом. Ластимоза сидел на жесткой металлической койке, облаченный в дешевую одноразовую робу. Его тело горело после химического душа, а в венах пульсировала лошадиная доза антибиотиков широкого спектра.

​Но он не чувствовал боли. Он чувствовал... жизнь.

​Его пальцы, дрожа от нетерпения, гладили обгоревшие страницы дневника. Он думал о той помойке, что осталась на «Дюгоне». О мальчишке, пустившем себе пулю в лоб. Об этом чертовом океане, который перемалывает людей, как жернова.

​Неужели это то, чего он хочет? Променять относительный покой алкогольного забвения на холод, сырость и постоянный страх?

​Ластимоза закрыл глаза и глубоко вдохнул стерильный воздух изолятора. Нет. Он не хочет покоя. Он ненавидит этот покой. Он — моряк. Авантюрист. Последний из тех, кто помнит, как покорять Европу, а не прятаться от нее. Он не может больше сидеть в баре, наблюдая, как корпоративные крысы посылают молодых парней на убой ради артефактов и квот. Ему нечего терять, кроме своей жалкой жизни, гниющей на этой станции.

​Старик открыл глаза. В них больше не было мутной пелены. Там горел холодный огонь.

​Щелкнул замок обугленного дневника. Первая страница поддалась с хрустом запекшейся крови. Ластимоза вчитался в неровные, прыгающие строки капитана-самоубийцы, и его губы медленно растянулись в хищной усмешке.

​Там, в кромешной тьме сектора, куда не плавают даже безумцы, что-то было. Что-то, ради чего стоило завести старый реактор.

​— Ну что ж, Европа, — прошептал капитан, закрывая книжку. — Давай станцуем еще раз.