Последний Авантюрист (джен)

Ледяной панцирь Европы сомкнулся над человечеством много десятилетий назад. Юпитер, огромный, радиоактивный и равнодушный, навсегда остался там, за десятками километров непроницаемого льда.

Те, кто прибыл в эту бездну первыми, были безумцами и мечтателями. Настоящие авантюристы, первооткрыватели, чей взор горел желанием покорить внеземной океан. Они не боялись ни всепоглощающей глубины, ни давления, способного в мгновение ока сплющить титановые переборки, ни слепых, первобытных чудовищ, таящихся во мраке. То были времена опасной, задорной романтики.

Но эти времена прошли, сгинув вместе с оборвавшейся связью. Земля замолчала, оставив колонистов в ледяной ловушке.

На смену романтикам пришли новые поколения — «европейцы». Дети искусственного освещения, бледные, привыкшие к вечному гулу ядерных реакторов и запаху машинного масла. Они никогда не видели неба и не понимают самого концепта слова «Землянин». Для них нет прошлого, нет звезд и нет пути назад. Есть лишь бесконечная борьба за выживание, жесткие квоты на кислород и первобытный страх перед тем, что плавает за бортом.

Станция «Фокс» цеплялась за скальный уступ на окраине обитаемой зоны, словно ржавый, истекающий конденсатом паразит. Именно здесь, среди отчаявшихся работяг, шахтеров и контрабандистов, доживал свой век капитан Ластимоза — человек, который помнил, как пахнет настоящий океанский бриз, хотя бы по рассказам своего отца. Человек, чьи кости непрерывно ныли от сырости, а душа медленно гнила от бездействия.

Когда-то фамилия «Ластимоза» звучала в доках как раскат грома. Он не был типичным «европейцем» — он был выкован из того самого старого железа, что и первые подводные лодки. Первооткрыватель, спускавшийся в такие бездны, где давление сминало корпуса субмарин, как дешевые консервные банки. Когда-то давно, будучи на пике славы, Ластимоза славился своими жесткими предстартовыми брифингами перед выходом в Бездну. Они длились строго двенадцать, максимум тринадцать минут — ни секундой больше. Ровно столько времени требовалось, чтобы четко, структурированно вбить в головы салаг главную истину: океан ждет вашей ошибки, и у вас нет времени на колебания.

Но сейчас от того железного капитана осталась лишь тень, топящая свое горе на дне граненого стакана в местном баре.

Никто, даже сам Ластимоза, не мог бы точно сказать, когда надломился его стержень. Теперь его образ выдавал в нем лишь завсегдатого злачных мест: одутловатое, багровое от лопнувших капилляров лицо, густая неухоженная борода с крошками вчерашнего пайка и вечно дымящаяся трубка, зажатая в зубах.

Но если бы вы присмотрелись, вы бы не смогли его забыть. На нем всегда был надет старый офицерский мундир Коалиции — выцветший, красно-синий, с наглухо застегнутой водолазкой под ним. Ткань пестрела въевшимися, не отстирываемыми пятнами машинного масла и чего-то подозрительно похожего на засохшую кровь. А вместо левой кисти тускло поблескивал грубый, собранный из запчастей плазменного резака протез. Капитан ненавидел вопросы о руке. Лишь иногда, когда местное пойло окончательно развязывало ему язык, он начинал бормотать жуткий, бессвязный бред про разорванный металл, крики в темноте и тигровых молотильщиков, чьи челюсти не берут даже бронебойные снаряды.

И все же, в нем оставалось нечто неизменное — его взгляд. Потерянный, иногда пьяно-веселый, но в глубине своей всегда тяжелый, темный и пронзительный. Взгляд человека, который заглянул в самую пасть Бездне и выжил. Когда он смотрел на тебя, казалось, что ты разговариваешь не с пропойцей, а с самим духом первых колонистов из той эпохи, когда Земля еще отвечала на сигналы радаров.

Тяжело вздохнув и немного оклемавшись после очередного стакана, старый «морж» — как он сам себя иногда называл — потер седеющую щетину, со скрипом поднялся с табурета и привычным маршрутом побрел в доки. Ему нужно было посмотреть, кого на этот раз слепая судьба выбросила на этот забытый богом аванпост, который он про себя ласково крестил «лисьей норой».

Когда едкий свет промышленных ламп накаливания ударил по отвыкшим глазам, капитан болезненно прищурился. На секунду ему захотелось попятиться назад, в спасительный полумрак бара, но старая привычка взяла верх. Ластимоза выправил осанку, инстинктивно сделал грудь колесом, поправил засаленную фуражку и тяжелым шагом направился к стыковочному шлюзу.

У парапета уже толпились зеваки и пара охранников аванпоста. Один из них, совсем еще мальчишка в новенькой броне, стоял с таким важным видом, будто лично держал на своих плечах своды Европы. Если бы Ластимоза попытался рассказать этому сопляку о том, *что* на самом деле обитает во мраке, тот бы лишь рассмеялся и назвал старика поехавшим алкашом. Для нового поколения Харибды, Черви Смерти и покинутые руины были лишь детскими страшилками. Глупой сказкой.

Капитан не успел даже мысленно усмехнуться этой наивности. Раздался протяжный, металлический скрежет. Стыковочные зажимы сомкнулись на прибывшем судне, и массивный люк шлюза медленно пополз в сторону.

Оттуда не вышли люди. Оттуда повалил густой, белесый пар, несущий с собой смрад.

Этот запах Ластимоза не спутал бы ни с чем в этой вселенной. Сладковатый, тошнотворно-приторный, отдающий гниющей медью и застоявшейся водой. Запах абсолютной, неминуемой смерти. Он распространился по доку с такой скоростью, что перегар старого капитана показался бы ароматом весенних цветов. Толпа испуганно ахнула и отшатнулась.

Из мрака стыковочного рукава раздался влажный, скребущий звук. Кто-то отчаянно полз по металлической решетке пандуса, цепляясь за нее из последних сил, словно пытаясь дотянуться до света ламп, чтобы забыть тот ужас, что остался на борту.

Молодой охранник побледнел и дрожащими руками вскинул пистолет-пулемет, целясь в зияющую темноту люка.

Спустя мгновение на свет вывалился человек. Он был облачен в тяжелый скафандр высокого давления — С.В.Д. Несчастный судорожно, ломая ногти о титан, пытался сорвать с себя гермошлем. Замки заело, или, возможно, его пальцы уже не слушались. Он хрипел через внешний динамик — звук, полный первобытного ужаса и булькающей влаги. Поняв, что шлем не поддается, человек рухнул на колени, а затем завалился на бок.

Это не было похоже на обычные конвульсии от недостатка кислорода. Это была жуткая, выворачивающая суставы агония. Тело задергалось в неестественных спазмах, броня со стуком билась о палубу, пока, наконец, с глухим стуком не обмякла окончательно.

В доке повисла мертвая, звенящая тишина. Никто не смел вздохнуть. Молодой охранник неуверенно опустил оружие, делая шаг к телу, чтобы проверить пульс.

— Стоять, — тихо, но так, что мороз продрал по коже, произнес Ластимоза.

И тут мертвое тело шевельнулось.

Это не было движение человека. Это был механический, рваный рывок. Раздался тошнотворный влажный хруст хрящей. Изогнутое, мертвенно-бледное лицо за толстым стеклом визора внезапно исказилось. Изо рта трупа полезло нечто пульсирующее, многосуставчатое.

С резким, режущим слух треском толстое стекло гермошлема, способное выдержать давление глубины, разлетелось вдребезги — *выдавленное изнутри*.

Сладковатый запах усилился стократно. Толпа завизжала, брызнув в стороны. Охранник замер, парализованный ледяным ужасом, не в силах даже нажать на спусковой крючок, глядя, как из разбитого шлема поднимается слепой, окровавленный отросток паразита, ищущий новую плоть.

Ластимоза не чувствовал страха. Только свинцовую, привычную усталость. Человек в скафандре уже не был ни «европейцем», ни моряком. Он был инкубатором.

Здоровая рука капитана молниеносно скользнула под полы грязного мундира. На свет появился массивный, потертый револьвер — его верная «Бомбарда», оружие, которое не давало осечек даже под водой.

Ластимоза взвел курок. Громкий металлический щелчок эхом разнесся по досту. Он посмотрел на дрожащего мальчишку-охранника своим тяжелым, темным взглядом и произнес хриплым, безэмоциональным голосом:

— Стреляй. Или умрешь…

Оглушительный грохот разорвал спертый воздух дока, с силой ударив по барабанным перепонкам.

​Мальчишка-охранник так и не нажал на спуск — его пальцы в дешевых тактических перчатках словно приросли к оружию. Первобытный, липкий ужас парализовал его волю. За него это сделал Ластимоза.

​Отдача «Бомбарды» привычно и сухо ударила в ладонь старого капитана. Массивный револьвер, заряженный бронебойными пулями из обедненного урана, плюнул огнем. Тяжелый снаряд, способный пробить хитиновый панцирь грязевого раптора, снес то, что секунду назад было шлемом С.В.Д., вместе с мерзко извивающимся внутри паразитом.

​Густая, почти черная кровь вперемешку с едкой зеленоватой слизью веером брызнула на ржавую переборку шлюза. Отвратительный влажный визг хаска оборвался так же внезапно, как и начался. Обезглавленное тело в скафандре рухнуло на решетчатый пол, издав глухой металлический лязг.

​В доке снова повисла звенящая тишина. Никто из зевак не проронил ни звука; было слышно лишь шипение стравливаемого давления из стыковочного рукава.

​Ластимоза неторопливо опустил оружие. Из массивного ствола вился тонкий ручеек сизого дыма. Лицо капитана оставалось абсолютно бесстрастным, лишь челюсти под густой бородой сжались чуть плотнее.

​— Запомни это чувство, сынок, — глухо, словно из-под толщи воды, произнес старик, не глядя на побелевшего охранника. — Бездна не дает времени на раздумья. Если ты замер — ты уже мертв.

​Он тяжело переступил через дымящиеся останки, подошвы его старых сапог чавкнули по слизи. Капитан подошел вплотную к открытому шлюзу прибывшей субмарины. Внутри царил мрак, прорезаемый лишь ритмичным, тревожным пульсированием красных аварийных ламп. В воздухе висела водяная пыль и тот самый тошнотворно-сладкий запах инфекции, от которого у любого нормального человека вывернуло бы желудок.

​Ластимоза прищурился, всматриваясь в темноту коридора. Это было судно класса «Дюгонь» — старое, неповоротливое корыто, обычно используемое шахтерами. Лодка пришвартовалась на полном автопилоте. Системы жизнеобеспечения на нуле, реактор заглушен. И ни единого звука шагов.

​Старик потянулся к поясу, отцепляя тяжелый галогеновый фонарь. Впервые за много лет в его глазах, вечно затуманенных алкоголем и тоской, вспыхнул острый, хищный блеск. Бездна снова бросала ему вызов, и, черт возьми, он собирался на него ответить.

​— Вызовите очистительную бригаду с огнеметами, — бросил он через плечо толпе. — И не смейте заходить внутрь. Я иду один.

Капитан тяжело поднялся. Старые, пропитанные сыростью кости недовольно хрустнули, словно протестуя против забытого чувства опасности, которое сейчас бурлило в крови. Прежде чем шагнуть во мрак, Ластимоза резким, отработанным движением сорвал со стены аварийный шкафчик станции. Дышать тем, что скопилось в отсеках «Дюгоня», было не просто отвратительно — споры хаск-инфекции оседали в легких за считанные секунды, превращая человека в марионетку паразита.

​Он натянул на лицо тяжелую маску промышленного респиратора замкнутого цикла. Резина больно впилась в шрамы, послышался шипящий звук подаваемой кислородной смеси.

​Затем капитан отцепил с пояса тяжелый галогеновый фонарь и бросил его в открытый зев шлюза. Фонарь с гулким металлическим лязгом ударился о палубу всего метрах в трех ниже и покатился, выхватывая своим тусклым, мертвенно-фиолетовым светом куски ржавых переборок и лужи воды.

​Перехватив «Бомбарду» поудобнее, Ластимоза начал спускаться по скользким ступеням вертикальной лестницы. Тяжелый армейский ботинок с чавканьем ступил на палубу стыковочного коридора.

​Внутри царил могильный холод. Фиолетовый луч фонаря давал пугающе мало информации, выхватывая из темноты лишь пляшущие тени. Но капитану не нужен был свет. Его старая, пропитая память, к его собственному удивлению, работала безупречно. Планировка «Дюгоня» — этого неповоротливого, дешевого корыта для новичков — всплыла в голове до мельчайших деталей. Он знал, где здесь слепые зоны, где узкие проходы и где обычно прячется смерть.

​Путь вглубь судна давался тяжело. Подошвы словно прилипали к палубе — пол был покрыт вязкой смесью из балластной воды, машинного масла и свернувшейся крови. Разбросанные ящики с инструментами, брошенные в панике кислородные баллоны и порванные скафандры мешали идти, заставляя старика полагаться на свой скрипящий протез, чтобы не потерять равновесие.

​Дойдя до оружейного отсека, Ластимоза замер.

​Картина, открывшаяся в дрожащем свете фонаря, заставила бы поседеть даже ветеранов штурмовых отрядов Коалиции. Здесь разыгралась бойня, бессмысленная и беспощадная.

​У стены, запутавшись в механизмах подачи крупнокалиберных снарядов, висел механик. Его левая рука была намертво зажевана шестернями элеватора — видимо, он пытался починить заклинившее орудие в самый разгар атаки. Его голова представляла собой бесформенную массу: из разорванного рта пульсирующим клубком свисали красные щупальца паразита, теперь уже мертвые, лишенные носителя.

​Чуть поодаль, в луже собственной крови, лежал инженер. Его рабочая куртка превратилась в кровавое решето. Лицо было залито свинцом — судя по всему, в панике началась дружественная стрельба.

​Венцом этой макабрической композиции был человек в легкой броне службы безопасности. Он сидел, привалившись к ящику с боеприпасами, сняв шлем. В одной руке он сжимал разряженный дробовик, а в другой — служебный револьвер. Дуло было прижато к виску, а в черепе зияла аккуратная дыра.

​Ластимоза никогда не был сентиментальным, но сейчас к горлу подкатил ком. Он видел много дерьма в своей жизни, но эта фантасмагория отчаяния пробила даже его броню.

​— Матерь Божья... глупые, зеленые юнцы, — голос капитана из-за фильтров маски прозвучал глухо, надломлено и неестественно. — Да упокоит Бездна ваши души. Вы не заслужили такого конца.

​Покрепче перехватив револьвер, он перешагнул через тела и двинулся дальше, к командному мостику.

​Мостик встретил его духотой и миганием единственного уцелевшего монитора навигационного терминала. Луч фонаря скользнул по капитанскому креслу. В нем покоился командир судна. В отличие от своей команды, он был цел. Его голова была откинута на спинку, глаза открыты, а в зубах зажата любимая деревянная трубка. Ластимоза подошел ближе, принюхался через клапан маски и уловил едва заметный запах горького миндаля.

​_Цианид._ Или местный, синтетический аналог.

​Капитан «Дюгоня» понял, что заражение не остановить, и выбрал тихий уход, оставив экипаж умирать в агонии. Ластимоза сжал зубы от презрения. Он протянул руку и жестким движением опустил веки мертвецу.

​— Трус, — выплюнул он.

​Но тут его взгляд зацепился за деталь. На пульте управления, прямо под рукой мертвеца, лежал компактный бортовой журнал. Углы книжки были обуглены, страницы залиты кровью и чем-то липким. Капитан судна явно пытался сжечь ее перед смертью, но не успел — яд подействовал слишком быстро.

​Ластимоза знал: просто так журналы не жгут. Там прячут координаты. Тайники. Или причины, по которым весь экипаж пустили в расход.

​Не теряя ни секунды, старик сунул обугленную книжку за пазуху своего широкого мундира. Затем он подключил свой наручный КПК к терминалу и за пару минут скачал зашифрованные данные черного ящика.

​Пора было уходить.

​Когда Ластимоза, тяжело дыша, начал подниматься по лестнице обратно в шлюз станции «Фокс», он услышал голоса.

​— ...полная блокировка сектора. Никого не впускать, — чеканил холодный, поставленный голос.

​Как только голова капитана показалась над краем шлюза, в лицо ему ударил ослепительный свет тактических фонарей, а в грудь уперлись три ствола штурмовых винтовок.

​Перед ним стояли ликвидаторы Коалиции в глухих костюмах химзащиты. А за их спинами — двое. Один в строгой офицерской форме Коалиции с нашивками службы безопасности, другой — в дорогом, нелепом для этих мест гражданском костюме. Представитель корпорации.

​— Имя, статус и цель нахождения на карантинном объекте, — сухо отрезал офицер.

​Ластимоза медленно стянул респиратор, позволив им увидеть свое лицо. Лицо человека, которого здесь когда-то знали все.

​— Цель? Я делал вашу работу, щенки, — саркастично прохрипел старик, сплевывая на пол. — Спасал эту жестянку от эпидемии хаска. Вызывайте бригаду огнеметчиков. Там внутри трупы, и запах такой, что скоро начнет разъедать металл.

​Корпоративный «пиджак» брезгливо поморщился, прикрывая нос платком:

— Хаски... Значит, инфекция подтверждена. Что вы там забыли, старик? У вас нет допуска. Вы могли вынести споры!

​— Что я там забыл? — Ластимоза шагнул вперед так резко, что солдаты вздрогнули, напрягая пальцы на спусковых крючках. В его глазах полыхал гнев. — Я проверял, как очередная партия сопляков, которых вы отправили на ржавом корыте без нормального снаряжения, сдохла в темноте! Вы два идиота хотите стоять здесь и выяснять отношения, пока сквозняк не разнесет заразу по вентиляции?

​Офицер покраснел, но «пиджак» положил руку ему на плечо.

— Довольно, Клим. Он прав. Изолируйте шлюз. А этого... героя — в жесткий карантин. Полная дезинфекция. И обыскать.

​— Обыскивайте, — Ластимоза устало поднял руки, зная, что обугленный дневник, зажатый в потайном внутреннем кармане, который он сам когда-то пришил, они не найдут. Обыскивать будут сканер-рамки на оружие и биоматериал, а бумага Коалицию не интересует.

​Час спустя. Карантинный изолятор.

​Воздух пах озоном, хлоркой и спиртом. Ластимоза сидел на жесткой металлической койке, облаченный в дешевую одноразовую робу. Его тело горело после химического душа, а в венах пульсировала лошадиная доза антибиотиков широкого спектра.

​Но он не чувствовал боли. Он чувствовал... жизнь.

​Его пальцы, дрожа от нетерпения, гладили обгоревшие страницы дневника. Он думал о той помойке, что осталась на «Дюгоне». О мальчишке, пустившем себе пулю в лоб. Об этом чертовом океане, который перемалывает людей, как жернова.

​Неужели это то, чего он хочет? Променять относительный покой алкогольного забвения на холод, сырость и постоянный страх?

​Ластимоза закрыл глаза и глубоко вдохнул стерильный воздух изолятора. Нет. Он не хочет покоя. Он ненавидит этот покой. Он — моряк. Авантюрист. Последний из тех, кто помнит, как покорять Европу, а не прятаться от нее. Он не может больше сидеть в баре, наблюдая, как корпоративные крысы посылают молодых парней на убой ради артефактов и квот. Ему нечего терять, кроме своей жалкой жизни, гниющей на этой станции.

​Старик открыл глаза. В них больше не было мутной пелены. Там горел холодный огонь.

​Щелкнул замок обугленного дневника. Первая страница поддалась с хрустом запекшейся крови. Ластимоза вчитался в неровные, прыгающие строки капитана-самоубийцы, и его губы медленно растянулись в хищной усмешке.

​Там, в кромешной тьме сектора, куда не плавают даже безумцы, что-то было. Что-то, ради чего стоило завести старый реактор.

​— Ну что ж, Европа, — прошептал капитан, закрывая книжку. — Давай станцуем еще раз.

Лязг тяжелого магнитного замка эхом прокатился по стерильному коридору изолятора, ударив по натянутым нервам, как молоток по наковальне. Металлическая гермодверь с шипением уползла в пазуху стены, впуская внутрь тусклый, желтоватый свет станционных ламп и привычный, давящий на уши гул ядерных реакторов «Фокса».

​Ощущения были мерзкими. Тело после химического душа горело, словно с него сняли слой кожи, а в венах вместо крови пульсировал коктейль из лошадиных доз антибиотиков и нейростимуляторов. Во рту стоял стойкий привкус меди и горелой изоляции — классическое послевкусие протокола дезинфекции Коалиции.

​— Свободен, Ластимоза. Карантин снят, маркеры хаск-инфекции отрицательные, — монотонно, без капли эмоций произнес дежурный медик. Он бросил на жесткую койку прозрачный пластиковый пакет с личными вещами старика.

​Капитан тяжело поднялся. Дряблые мышцы и старые кости отозвались глухим хрустом. Лишний вес, набранный за годы пьянства, тянул к полу, но не так сильно, как тяжесть прожитых лет. Наклонившись за пакетом, Ластимоза хрипло втянул стерильный воздух. Его взгляд зацепился за пустую капельницу — и на секунду перед глазами вспыхнул фантом из прошлого: госпиталь в Новой Москве, крики раненых, писк кардиомониторов… Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Не время.

​Пока медик возился с терминалом, Ластимоза отвернулся к стене. Спрятавшись от камер видеонаблюдения, он сунул руку в глубину пакета и нащупал там обугленный дневник капитана «Дюгоня». Пальцы, всё ещё помнящие сажу и засохшую кровь чужого самоубийства, быстро открыли нужный разворот.

​Там, среди лихорадочных, скачущих строк, виднелись координаты: _«Сектор 1836-Б, 5679-А. Глубина 6799»._ И дальше, слова, которые мертвец писал уже явно в состоянии бреда или неконтролируемого ужаса: _«...не природные. Узкие. Тонкие... Артефакт... спит... смерть... они слышат свет...»_

На соседней странице дрожащей рукой были набросаны эскизы. Не то геометрически правильные своды чужеродной архитектуры, не то панцири существ, бросающих вызов законам биологии. От одного взгляда на эти линии по спине бежал липкий холод.

​— Вы переодеваться собираетесь или планируете здесь прописаться? — раздраженно бросил медик.

​Ластимоза захлопнул дневник, ловко спрятав его во внутренний карман мундира, и начал спешно натягивать одежду.

​Выйдя из медицинского крыла, капитан окунулся в реальность станции «Фокс». Свет промышленных ламп резанул по отвыкшим глазам. В нос ударил густой, промасленный воздух аванпоста — смесь пота, ржавчины и озона. Человеку, в которого только что влили литры химикатов, этот смрад мог показаться глотком свободы, но Ластимоза знал правду. Станция не давала свободы. Она была лишь перевалочным пунктом для тех, кто бежал от долгов, Коалиции или самих себя. Обитаемый гроб, висящий над бездной.

​Вдоль узкого коридора маршировал патруль Службы Безопасности: тяжелая броня, закрытые шлемы, электродубинки на поясах. На стенах висели выцветшие плакаты с призывами выполнять квоты на добычу минералов. Тоталитарный пульс Европы бился здесь ровно и безжалостно.

​У шлюза его догнал тот самый дежурный врач с планшетом в руках.

— Адриан Ластимоза... тесты чистые, но вам необходимо пропить курс иммунодепрессантов. Оборудование у нас старое, дает погрешность. Но удерживать вас мы не имеем права. Распишитесь здесь. Вы должны понимать, что если мутация начнется за пределами изолятора, охрана имеет право открыть огонь на поражение без предупреждения.

​— Я отлично осознаю риски, парень, — уверенно и ледяно отрезал Ластимоза, выхватывая стилус. — Если у меня изо рта полезут щупальца, эта бумажка станет вашим единственным алиби.

​Он размашисто чиркнул по экрану и, не оборачиваясь, зашагал прочь.

​Жилой отсек «Фокса» располагался ярусом выше. Это был длинный, унылый коридор, пропахший дешевой синтетической едой. Когда-то здесь звучал смех детей колонистов, но с тех пор, как Коалиция урезала поставки медикаментов, коридоры наполнились лишь кашлем шахтеров и пьяной руганью.

​Ключ со скрежетом повернулся в замке каюты номер 402. Дверь поддалась с неохотой.

​Внутри царил абсолютный, беспросветный мрак человека, сдадавшегося жизни. Затхлый воздух перехватывал дыхание. Повсюду валялись пустые бутылки из-под этилового спирта, грязная одежда и детали сломанных раций. Это была не комната. Это был склеп дебошира и алкоголика, пытавшегося утопить в стакане голоса мертвецов.

​Ластимоза тяжело прошел в центр каюты, хрустя стеклом под тяжелыми ботинками.

— Боже... как же я тут жил... — прошептал он, оглядывая свой персональный ад.

​Взгляд приковала стена напротив койки. Там висел старый, покрытый пылью коллаж из фотографий. На одних — молодой, подтянутый офицер подводного флота с блестящими глазами. На других — группа мужчин в водолазках с засученными рукавами; на их плечах красовались татуировки спецотрядов прорыва. На фоне гордо возвышалась она — огромная, отполированная до блеска ударная субмарина.

​А дальше шли другие снимки. Лица на них были жирно перечеркнуты красным маркером. Над некоторыми дрожащей рукой были пририсованы корявые черепа или нимбы. Команда. Его команда. Те, кто остался там, на дне, запертые в смятых от давления отсеках, пока он выплывал на спасательной капсуле. В самом центре коллажа висело фото бородатого капитана в парадном кителе с медалями. Глаза на этом фото были яростно выцарапаны ножом.

​Старик сглотнул подступивший к горлу ком. Чувство вины — старый, привычный хищник — снова впилось когтями в сердце.

— Кто старое помянет, тому глаз вон... — голос Ластимозы надломился, но тут же окреп, наливаясь сталью. — А кто забудет — тому оба.

​Он отвернулся от стены призраков. Подошел к перекошенной полке, смахнул с нее гору мусора и взял то, за чем пришел. Тяжелый, потертый цифровой ключ-дешифратор. Металл холодил протез.

​— Пора навестить старую подругу.

​Он вышел в коридор быстрым, чеканным шагом. Дверь каюты осталась распахнутой настежь. Ему больше нечего было скрывать и некуда было возвращаться. Этот этап его жизни закончился.

​Путь к законсервированным докам занял около часа. Миновав два КПП и отдав последнюю заначку кредитов продажному прапорщику на вахте, Ластимоза оказался перед колоссальными ангарными воротами шлюза №7.

​Здесь было невыносимо холодно. Воздух застоялся. Помещение не вскрывали лет шесть.

​Капитан вставил электронный ключ в гнездо пневмозамка. Красный диод мигнул зеленым. Раздался протяжный, сотрясающий палубу гул. Многотонные створы с душераздирающим скрежетом начали расползаться в стороны, роняя хлопья многолетней ржавчины.

​Из образовавшейся щели пахнуло могильным холодом, машинным маслом и... океаном.

​Ластимоза шагнул внутрь и с силой дернул рубильник на стене. Минуту ничего не происходило, лишь гудели конденсаторы. Затем, один за другим, с громкими хлопками начали вспыхивать потолочные прожекторы.

​Свет упал на исполина.

​В подвесных люльках покоился настоящий левиафан. Это был не просто корабль — это был спящий, израненный бог глубин. Нос субмарины был испещрен глубокими бороздами от когтей молотильщиков и вмятинами от столкновений со льдами. Краска облупилась, титановые швы покрылись патиной. Но даже в этом коматозном состоянии от судна веяло такой хтонической мощью, что перехватывало дух.

​По бортам массивной рубки все еще скалился полустертый рисунок акульей пасти, а на хвосте, под сине-красной полосой старого флота, гордо чернела надпись: **«Ка-2-Б» — Косатка-2-Боевая**.

​Это была не консервная банка для шахтеров. Это был хищник, способный прогрызть путь через ад и вернуться обратно. Член экипажа, брошенный на произвол судьбы.

​— Ну здравствуй, старушка... — голос Ластимозы эхом разнесся по пустому ангару. В нем звучали одновременно горечь и нежность. — Заждалась? Знаю, я был паршивым капитаном. Но, кажется, нам предстоит еще одно, последнее погружение.

​Ответа не последовало. Реактор судна был мертв, системы жизнеобеспечения обесточены. Она спала.

​Подогнав мобильную лестницу, старик поднялся к нижнему стыковочному шлюзу и провернул механический вентиль. Тяжелый люк поддался со скрипом. Ластимоза шагнул в чрево «Косатки».

​Внутри время застыло. Слой серой пыли покрывал терминалы, в углах висела паутина плесени. Но для капитана всё здесь было живым. Проходя через орудийный отсек, он поклялся, что до сих пор чует терпкий запах сгоревшего пороха рельсотронов. В щитовой висели брошенные инструменты.

​Наконец, он поднялся в капитанскую рубку. Сердце корабля. Смахнув пыль с навигационного стола, он подошел к своему личному защищенному рундуку. Код из шести цифр руки набрали сами, по мышечной памяти. Внутри лежал старый вещмешок, несколько коробок с бронебойными патронами и стопка документов.

​На самом дне рундука лежала фотография. Не перечеркнутая, не испорченная.

​На снимке были двое. Сам Ластимоза, еще без седины, в щегольской адмиральской фуражке, широко улыбался, обнимая за плечи мужчину в толстых сварочных очках. Мужчина носил перемазанный мазутом комбинезон с нашивками инженерного факультета Коалиции. Он тоже улыбался, сжимая в руке плазменный резак.

​На обороте выцветшими чернилами было выведено: _«Адриан и Грей. Выпускной год. Новая Москва»_.

​Ластимоза тяжело оперся о терминал.

— Грей... черт тебя дери, старый ты сукин сын, — прошептал капитан, и в его голосе прорезалась неподдельная тоска. — Столько лет...

​Капитан знал: чтобы разбудить ядерное сердце «Косатки» после шести лет спячки, недостаточно просто нажать кнопку. Одно неверное движение стержней реактора — и половина станции «Фокс» превратится в радиоактивный кратер. Ему нужен был человек, который понимал эту лодку лучше, чем самого себя. Гениальный механик, фанатик своего дела.

​Ему нужен был Грей.

​Ластимоза сунул фотографию в карман рядом с дневником. Одиночка в Бездне — это труп. Чтобы спуститься на глубину 6799, ему нужны были лучшие из безумцев. И теперь он знал, с кого начнет.

​Осталось только выяснить, жив ли еще Грей, или Европа забрала его, как и всех остальных.

​Капитан в последний раз окинул взглядом спящую рубку.

— Жди меня. Я скоро вернусь. И мы зажжем свет.

Аванпост «Тетис». Пять лет до событий на станции «Фокс»

​Точный, будто отсчитывающий секунды часовой механизм, шаг глухо чеканил по металлической палубе коридора. Это был человек, чей облик разительно контрастировал с ржавой утилитарностью аванпоста. Поверх стандартного комбинезона инженера высшего класса на нем было накинуто тяжелое пальто из темной органической ткани — дорогой, водоотталкивающий материал с кожаными вставками. Лицо скрывали широкие поля шляпы и круглые стекла очков, тускло поблескивающие в свете мигающих ламп. Ухоженная эспаньолка и подкрученные усы выдавали в нем аристократа, человека привыкшего к чистым лабораториям Новой Москвы, а не к сырым докам окраин.

​Его шаг казался уверенным, но этот ритм лишь маскировал сильный тремор в руках. Греймонд Портер — или просто Грей — задыхался от липкого, парализующего страха. Все, над чем он работал, его жизнь, его репутация — все было уничтожено за одно утро.

​**Три часа назад. Кабинет Главы аванпоста «Тетис»**

​На массивном столе из полированного пластика громоздились стопки бюрократического хлама, накладных на топливные стержни и отчетов о квотах. За столом сидел Даниэль Форман, глава инженерно-технической службы аванпоста. Его седые волосы торчали во все стороны, казалось, они наэлектризованы настолько, что одно прикосновение к ним убьет на месте. Он перебирал чертежи Грея, пытаясь найти в этих гениальных схемах хоть какой-то изъян.

​Гермодверь с тихим шипением уползла в стену. В кабинет шагнул человек в безупречно строгом френче Службы Безопасности Коалиции. Лицо вошедшего было похоже на посмертную маску — ни единой эмоции.

​— Мистер Форман... до нас дошли крайне неприятные слухи. Полагаю, вы понимаете, о чем речь, — произнес офицер монотонным голосом палача, ожидающего признания от жертвы.

​Форман медленно повернулся в кресле. На его лбу выступила холодная испарина, но он попытался сохранить лицо, ответив размеренно:

— На станции бывают разные сбои. Утечки радиации, проблемы с насосами. О какой именно проблеме вы говорите?

​Офицер подошел вплотную к столу и уперся в него костяшками пальцев, нависнув над Форманом.

— То есть на вашей станции творится такой бардак, что вы даже не в курсе, почему к вам лично пожаловал Особый отдел?

​Форман побледнел, осознав, что пытается играть в гляделки с акулой.

— Нет, не совсем... Вы неправильно меня поняли. Что конкретно вас интересует?

​Офицер опустился в кресло для посетителей, закинул ногу на ногу и, словно читая траурную речь, медленно произнес:

— Ваш ведущий инженер, Греймонд Портер, подозревается в шпионаже и передаче чертежей реакторов юпитерианским сепаратистам. Более того, он был замечен в контактах с экстремистами из культа Детей Матери-Клоунессы. И, как нам стало известно, вы недавно подписали ему допуск в закрытые сектора.

​— Нет-нет-нет! — Форман вскочил, опрокинув стакан с водой. — Если вы думаете, что я покрываю предателей, вы ошибаетесь! Я служил Коалиции десять лет! Я давал присягу! Я не знал о его делах!

​Его возмущение разгоралось, как пожар в кислородном отсеке, но офицер погасил его одним жестом.

— Успокойтесь, мистер Форман. Пока что мы не рассматриваем вас как подельника. Но нам нужны гарантии. Информация — лучшее подтверждение лояльности.

​Офицер достал из внутреннего кармана пластиковый зип-пакет с армейским дешифратором-КПК и положил на стол.

— Перенесите все личные и рабочие данные Портера на этот носитель. Я подожду.

​Форман, трясущимися руками, почти с религиозным трепетом взял пакет. Он быстро подключил терминал. Несколько долгих минут тишину кабинета нарушал лишь стук клавиш и гудение кулеров. Наконец, он убрал КПК обратно в пакет и с заискивающей улыбкой протянул его офицеру.

​— Отлично. Просто прекрасно, — офицер убрал пакет во внутренний карман. — Вы сослужили Коалиции хорошую службу. И, пожалуй... вам пора на пенсию.

​— Что?! — голос Формана дрогнул.

​Три глухих хлопка из пистолета с интегрированным глушителем оборвали его удивление. Пули пробили грудь и горло. Форман обмяк, рухнув на свои любимые чертежи, заливая их кровью.

​— Долгожданная пенсия, — ухмыльнулся офицер и, поправив манжеты, вышел из кабинета.

​**Настоящее время**

​По интеркому станции уже дважды объявили об убийстве Даниэля Формана. И, как Грей и предполагал, главным подозреваемым назвали его — беглого инженера-предателя.

​Греймонд судорожно возился с электронным замком своей каюты. Ключ не попадал в паз, руки ходили ходуном. Наконец, замок пискнул, и Грей ввалился внутрь, заперев за собой гермодверь. На стенах висели чертежи, схемы гидролокаторов и старые фотографии — осколки его прошлой жизни.

​Он понимал: это конец. Особый отдел не задает вопросов, они стреляют на поражение. А все из-за той проклятой, спонтанной встречи с сектантом в маске клоуна, у которого он всего лишь пытался купить редкие радиодетали! Коалиция просто искала повод украсть его разработки, и он сам дал им этот повод.

​— Боже... ну почему... — его голос сорвался на хрип.

​Тремор стал невыносимым. Грей бросился к рабочему столу. Среди деталей лежал медицинский контейнер. Опиум. Чистый, не синтетический. Он достал одну белую таблетку и забросил в рот, проглотив без воды.

​Спустя пару минут наркотик начал растекаться по венам. Дыхание выровнялось. Дрожь в руках отступила, оставив после себя ватную, равнодушную тяжесть. Паника сменилась холодной, машинной логикой выживания.

​Он быстро сбросил в походную сумку самые важные микросхемы, портативный сварочный аппарат и два комплекта сменной одежды. Документы он швырнул в утилизатор — теперь это не просто бесполезный пластик, это смертный приговор.

​Грей выскользнул в коридор, надвинув шляпу глубже на глаза. Но не успел он сделать и десяти шагов, как из-за поворота вывернул патруль СБ.

— Стоять! Портер! Оружие на пол!

​Грей не стал думать. Он рванул в сторону технических тоннелей. За спиной грохнули выстрелы. Пули рикошетили от металлических стен, высекая снопы искр. Острая, обжигающая боль резанула по левому плечу — скользящее попадание. Грей зашипел сквозь зубы, но не сбавил ход, ныряя в темный зев вентиляционной шахты, ведущей на нижние уровни.

​Ему нужно было на самое дно колонии. Туда, куда не суется даже служба безопасности. Туда, где кредиты ценятся больше, чем лояльность Коалиции. Кредиты у него были. Много кредитов.

​Спуск занял бесконечные сорок минут. Боль в плече пульсировала в такт сердцу, кровь пропитала рукав дорогого пальто, но действие опиума не давало ему потерять сознание.

​Нижние палубы встретили его удушливой сыростью, вонью гниющей рыбы и ржавчины. Здесь обитали маргиналы, контрабандисты и те, чьи тела уже начали меняться под воздействием давления и радиации. Грей знал, что рискует всем: если здешние завсегдатаи поймут, что перед ними беззащитный аристократ с полными карманами марок, его просто пустят на мясо.

​Он брел сквозь узкие, протекающие коридоры, пока не наткнулся на неоновую вывеску, мерцающую красным во мраке: «Убежище Сирены». Местный бордель и по совместительству биржа для самых грязных контрактов.

​Внутри стоял густой табачный дым. Из хриплых динамиков била по ушам какофония дешевой синтетической музыки. Грей, зажимая рану под пальто, пробирался между столиками, ловя на себе хищные, оценивающие взгляды.

​После нескольких безуспешных попыток подкупить капитанов шахтерских судов — все они отказывались, услышав, что отбыть нужно немедленно, — Грей уже почти потерял надежду. Но тут его взгляд упал на обветшалый столик в самом темном углу.

​Там сидел коренастый, заплывший жиром мужчина. Перед ним стояла батарея пустых бутылок из-под этанола. На его засаленном плече тускло блестел шеврон: _«Свободные перевозки Зака»_.

​Грей подошел, стараясь держаться прямо, несмотря на слабость.

— Доброй встречи, капитан. Вы занимаетесь частными фрахтами? — произнес он, стараясь, чтобы голос звучал твердо и деловито.

​Зак с трудом сфокусировал мутный взгляд на аристократе.

— Эт... о ты ко... ко мне обращаешься, франт? — рыгнул он.

​— Да. Ваш шеврон. Мне нужны ваши услуги.

​Зак криво усмехнулся, обнажив гнилые зубы.

— А тебя вол... новать не должно, что там на моем шевроне. Иди куда шел, пока я из тебя консервную банку не сделал.

​— Я плачу пять тысяч пятьсот марок. Наличными. Перевод на анонимный счет, — Грей бросил эту цифру, как гранату.

​Глаза контрабандиста мгновенно протрезвели и округлились. Пять с половиной тысяч — это стоимость подержанной подлодки класса «Барсук».

— Ладно, мосье... выкладывай. Кого убил?

​— Без вопросов. Без расспросов. Мне нужно покинуть эту станцию. И как можно быстрее.

​— Ишь ты, быстрый какой, — Зак потер щетину, оценивая риски. — Сделаем. Но мне нужно собрать своих отбросов и разогреть реактор. Две тысячи семьсот пятьдесят марок сейчас, как аванс. Остальное — как только пересечем границу сонаров Коалиции.

​— По рукам, — Грей полез за пазуху, доставая пухлый чип-кошелек. — Сколько времени вам нужно?

​— Дней пять. Может, неделя. Нужно откалибровать...

​— Нет, — жестко перебил его Грей, наклоняясь ближе. — Мне нужно отплыть через три часа.

​Зак уставился на него как на умалишенного.

— Три часа?! Ты больной? Выйти в Бездну без прогрева сонаров и проверки балласта? Шанс, что нас сожрет какой-нибудь грязевой раптор или раздавит давлением — процентов шестьдесят! Только самоубийца подпишется на такое!

​— Значит, вы станете богатым самоубийцей. Или я найду кого-то другого, — блефовал Грей.

​Контрабандист скрипнул зубами, глядя на кредитные чипы, которые инженер уже выложил на стол.

— Ладно, безумец. Мне один черт терять нечего, мои парни и так в долгах как в шелках. А вот ты бы подумал. Если рванет реактор — деньги тебе на том свете не понадобятся.

​— Я всё сказал. Где мне вас искать?

​— Шлюз номер девять, старые доки. Ровно через три часа. И не опаздывай. Я ждать не буду.

​Грей коротко кивнул и развернулся, растворяясь в толпе.

​Ему нужно было где-то спрятаться. Сбросить трекеры, перевязать рану и дождаться времени X. Отыскав за стойкой бара сонного сутенера, Грей швырнул ему сотню марок и снял самую дешевую подсобку.

​Это была крошечная, провонявшая плесенью комната без окон. Из водопроводной трубы на потолке монотонно капала ржавая вода. Грей запер дверь на засов, тяжело осел на грязный матрас и включил свой тяжелый галогеновый фонарь.

​Скинув пальто, он разорвал рукав комбинезона и полил пулевое ранение медицинским спиртом. Боль была адской, но он лишь крепче сжал зубы. Наскоро перебинтовав плечо, Грей привалился к холодной металлической стене.

​Одинокий луч света выхватывал из темноты танцующие пылинки. В этой глухой тишине, нарушаемой лишь капающей водой, Греймонд Портер обхватил голову руками.

​— Боже мой, Грей... — прошептал он в пустоту, и голос его эхом отразился от стальных переборок. — Во что же ты ввязался...

​Впереди была Бездна. И она казалась куда более безопасным местом, чем мир людей, который он оставлял позади.