Последний Авантюрист (джен)

Ледяной панцирь Европы сомкнулся над человечеством много десятилетий назад. Юпитер, огромный, радиоактивный и равнодушный, навсегда остался там, за десятками километров непроницаемого льда.

Те, кто прибыл в эту бездну первыми, были безумцами и мечтателями. Настоящие авантюристы, первооткрыватели, чей взор горел желанием покорить внеземной океан. Они не боялись ни всепоглощающей глубины, ни давления, способного в мгновение ока сплющить титановые переборки, ни слепых, первобытных чудовищ, таящихся во мраке. То были времена опасной, задорной романтики.

Но эти времена прошли, сгинув вместе с оборвавшейся связью. Земля замолчала, оставив колонистов в ледяной ловушке.

На смену романтикам пришли новые поколения — «европейцы». Дети искусственного освещения, бледные, привыкшие к вечному гулу ядерных реакторов и запаху машинного масла. Они никогда не видели неба и не понимают самого концепта слова «Землянин». Для них нет прошлого, нет звезд и нет пути назад. Есть лишь бесконечная борьба за выживание, жесткие квоты на кислород и первобытный страх перед тем, что плавает за бортом.

Станция «Фокс» цеплялась за скальный уступ на окраине обитаемой зоны, словно ржавый, истекающий конденсатом паразит. Именно здесь, среди отчаявшихся работяг, шахтеров и контрабандистов, доживал свой век капитан Ластимоза — человек, который помнил, как пахнет настоящий океанский бриз, хотя бы по рассказам своего отца. Человек, чьи кости непрерывно ныли от сырости, а душа медленно гнила от бездействия.

Когда-то фамилия «Ластимоза» звучала в доках как раскат грома. Он не был типичным «европейцем» — он был выкован из того самого старого железа, что и первые подводные лодки. Первооткрыватель, спускавшийся в такие бездны, где давление сминало корпуса субмарин, как дешевые консервные банки. Когда-то давно, будучи на пике славы, Ластимоза славился своими жесткими предстартовыми брифингами перед выходом в Бездну. Они длились строго двенадцать, максимум тринадцать минут — ни секундой больше. Ровно столько времени требовалось, чтобы четко, структурированно вбить в головы салаг главную истину: океан ждет вашей ошибки, и у вас нет времени на колебания.

Но сейчас от того железного капитана осталась лишь тень, топящая свое горе на дне граненого стакана в местном баре.

Никто, даже сам Ластимоза, не мог бы точно сказать, когда надломился его стержень. Теперь его образ выдавал в нем лишь завсегдатого злачных мест: одутловатое, багровое от лопнувших капилляров лицо, густая неухоженная борода с крошками вчерашнего пайка и вечно дымящаяся трубка, зажатая в зубах.

Но если бы вы присмотрелись, вы бы не смогли его забыть. На нем всегда был надет старый офицерский мундир Коалиции — выцветший, красно-синий, с наглухо застегнутой водолазкой под ним. Ткань пестрела въевшимися, не отстирываемыми пятнами машинного масла и чего-то подозрительно похожего на засохшую кровь. А вместо левой кисти тускло поблескивал грубый, собранный из запчастей плазменного резака протез. Капитан ненавидел вопросы о руке. Лишь иногда, когда местное пойло окончательно развязывало ему язык, он начинал бормотать жуткий, бессвязный бред про разорванный металл, крики в темноте и тигровых молотильщиков, чьи челюсти не берут даже бронебойные снаряды.

И все же, в нем оставалось нечто неизменное — его взгляд. Потерянный, иногда пьяно-веселый, но в глубине своей всегда тяжелый, темный и пронзительный. Взгляд человека, который заглянул в самую пасть Бездне и выжил. Когда он смотрел на тебя, казалось, что ты разговариваешь не с пропойцей, а с самим духом первых колонистов из той эпохи, когда Земля еще отвечала на сигналы радаров.

Тяжело вздохнув и немного оклемавшись после очередного стакана, старый «морж» — как он сам себя иногда называл — потер седеющую щетину, со скрипом поднялся с табурета и привычным маршрутом побрел в доки. Ему нужно было посмотреть, кого на этот раз слепая судьба выбросила на этот забытый богом аванпост, который он про себя ласково крестил «лисьей норой».

Когда едкий свет промышленных ламп накаливания ударил по отвыкшим глазам, капитан болезненно прищурился. На секунду ему захотелось попятиться назад, в спасительный полумрак бара, но старая привычка взяла верх. Ластимоза выправил осанку, инстинктивно сделал грудь колесом, поправил засаленную фуражку и тяжелым шагом направился к стыковочному шлюзу.

У парапета уже толпились зеваки и пара охранников аванпоста. Один из них, совсем еще мальчишка в новенькой броне, стоял с таким важным видом, будто лично держал на своих плечах своды Европы. Если бы Ластимоза попытался рассказать этому сопляку о том, *что* на самом деле обитает во мраке, тот бы лишь рассмеялся и назвал старика поехавшим алкашом. Для нового поколения Харибды, Черви Смерти и покинутые руины были лишь детскими страшилками. Глупой сказкой.

Капитан не успел даже мысленно усмехнуться этой наивности. Раздался протяжный, металлический скрежет. Стыковочные зажимы сомкнулись на прибывшем судне, и массивный люк шлюза медленно пополз в сторону.

Оттуда не вышли люди. Оттуда повалил густой, белесый пар, несущий с собой смрад.

Этот запах Ластимоза не спутал бы ни с чем в этой вселенной. Сладковатый, тошнотворно-приторный, отдающий гниющей медью и застоявшейся водой. Запах абсолютной, неминуемой смерти. Он распространился по доку с такой скоростью, что перегар старого капитана показался бы ароматом весенних цветов. Толпа испуганно ахнула и отшатнулась.

Из мрака стыковочного рукава раздался влажный, скребущий звук. Кто-то отчаянно полз по металлической решетке пандуса, цепляясь за нее из последних сил, словно пытаясь дотянуться до света ламп, чтобы забыть тот ужас, что остался на борту.

Молодой охранник побледнел и дрожащими руками вскинул пистолет-пулемет, целясь в зияющую темноту люка.

Спустя мгновение на свет вывалился человек. Он был облачен в тяжелый скафандр высокого давления — С.В.Д. Несчастный судорожно, ломая ногти о титан, пытался сорвать с себя гермошлем. Замки заело, или, возможно, его пальцы уже не слушались. Он хрипел через внешний динамик — звук, полный первобытного ужаса и булькающей влаги. Поняв, что шлем не поддается, человек рухнул на колени, а затем завалился на бок.

Это не было похоже на обычные конвульсии от недостатка кислорода. Это была жуткая, выворачивающая суставы агония. Тело задергалось в неестественных спазмах, броня со стуком билась о палубу, пока, наконец, с глухим стуком не обмякла окончательно.

В доке повисла мертвая, звенящая тишина. Никто не смел вздохнуть. Молодой охранник неуверенно опустил оружие, делая шаг к телу, чтобы проверить пульс.

— Стоять, — тихо, но так, что мороз продрал по коже, произнес Ластимоза.

И тут мертвое тело шевельнулось.

Это не было движение человека. Это был механический, рваный рывок. Раздался тошнотворный влажный хруст хрящей. Изогнутое, мертвенно-бледное лицо за толстым стеклом визора внезапно исказилось. Изо рта трупа полезло нечто пульсирующее, многосуставчатое.

С резким, режущим слух треском толстое стекло гермошлема, способное выдержать давление глубины, разлетелось вдребезги — *выдавленное изнутри*.

Сладковатый запах усилился стократно. Толпа завизжала, брызнув в стороны. Охранник замер, парализованный ледяным ужасом, не в силах даже нажать на спусковой крючок, глядя, как из разбитого шлема поднимается слепой, окровавленный отросток паразита, ищущий новую плоть.

Ластимоза не чувствовал страха. Только свинцовую, привычную усталость. Человек в скафандре уже не был ни «европейцем», ни моряком. Он был инкубатором.

Здоровая рука капитана молниеносно скользнула под полы грязного мундира. На свет появился массивный, потертый револьвер — его верная «Бомбарда», оружие, которое не давало осечек даже под водой.

Ластимоза взвел курок. Громкий металлический щелчок эхом разнесся по досту. Он посмотрел на дрожащего мальчишку-охранника своим тяжелым, темным взглядом и произнес хриплым, безэмоциональным голосом:

— Стреляй. Или умрешь…