Динго на паровой тяге (джен)

Обычно Томас будил меня к самому началу Мессы, но в этот раз разрешил немножко проспать. Видимо, понимал, как тяжело мне вчера далось его лечение. Это было очень необычно, ведь он считал Мессу очень важной вещью, никогда не разрешал мне завтракать перед ней, и всё такое.

Я проснулась от лучей солнца и от щекотки, когда на босую ногу мне приземлился жучок-златка. Вскочила, протерла глаза и побежала чистить зубы. Отца Томаса в спальне не было, он уже начал служить. Я представила, что он как обычно поднимает руки, а на них… Ну, вот это на них. Бинты льняные, запачканные желтым чем-то. Меня передернуло от мысли об этом. Я не дочистила зубы, натянула единственное платьишко (терпеть их не могу, но к Христу надо как на бал), накинула на голову вуаль, которую мне подарила на день рождения мисс Харгрив, одна из шахтерских жён, и ринулась по своим важным делам.

В церкви Ред‑Рока воскресная Месса всегда начиналась с особого звука — не с колокольного звона, а с мягкого, чуть хрипловатого гудения медных труб парового органа. Его меха раздувались от скрытого под полом котла: горячий воздух шёл по латунным трубам, и звук получался не торжественным, как в старинных соборах, а будто живым — с дрожью, с дыханием. Обычно я любила его слушать.

Я шмыгнула меж толпы, придерживая пальцами вуаль. Том стоял у алтаря в простой чёрной сутане, поверх которой был надет всё тот же кожаный фартук механика — привычная деталь, с которой все давно знакомы.

Скамейки были все заняты, поэтому я присела на нижней ступеньке у боковой двери. У меня чуткий слух, поэтому я сразу уловила перешептывания людей.

— Видишь, как туго замотал… будто боится, что разойдётся.

— Говорят, это не ожоги. Говорят, это… знаки.

— А я слышала, он ночью в шахте был. Там пар сорвался, вот и обожгло.

— А если не пар? Если… свыше?

Шёпот полз по рядам, как сквозняк по старым доскам, и я морщилась от него, будто от чего‑то колючего. Я поискала глазами Мерайю: она сидела в своей парадной шляпке, тихо и восторженно глядя на Тома. Сзади её сидел Люк: его глаза бегали из стороны в сторону. Это он сказал «если свыше».

Когда пришло время проповеди, Том не стал подниматься на кафедру. Вместо этого он остался у края алтаря, опершись одной рукой о латунную стойку, поддерживающую подсвечник. Бинт на запястье чуть сполз, обнажив тонкую красную линию, похожую на трещину в камне, и желтое масло капнуло на алтарь. Кто‑то в первом ряду тихо втянул воздух.

— Мы часто думаем, — начал мой Томас, и его голос, усиленный эхом и паром в трубах, разнёсся по всему нефу, — что чудо — это когда небо падает на землю. Когда гром гремит, когда свет слепит глаза. Но я скажу вам: самое тихое чудо — то, что мы не замечаем. Чудо — это когда человек, у которого болит сердце, может снова дышать. Когда ребёнок, который боится темноты, смеётся. Когда старый шахтёр, у которого пальцы скрючены от работы, снова берёт в руки кирку и знает, что его ждут.

Проповеди я не очень люблю, даже от Тома. Хотя, когда он рассказывает при этом истории из Библии, это бывает интересно. Но сегодня не такой день. Я всё на руки его смотрела и думала, что ж он, дурачок, их за спину не спрячет.

— Иногда чудо приходит с болью. Иногда оно оставляет следы. И мы прячем эти следы, потому что боимся: вдруг люди испугаются. Вдруг они скажут: «Это неестественно. Это неправильно». Но я скажу вам ещё кое‑что: милосердие не бывает неестественным. И если у меня есть дар облегчать чужую боль — я не имею права прятать его в темноте.

В этот момент Люк поднялся с места и попятился назад. Я сперва подумала, что он пойдёт в уборную, или ещё куда, но он как рванёт прямо из ворот церкви на улицу, как будто в него чёрт вселился. Когда он пробегал мимо меня, наши глаза встретились, и я увидела страх в его взоре. Люка было даже жалко, когда он улепетывал так.

А я всё поняла. И теперь был мой черед действовать.

Подслушал ли Люк нас с Мерайей, или увидел масло только сейчас, и слепому коаленку понятно, что скоро за нами придут апчхишники. Потому что кто-то трусоват, и вместо того, чтобы встречать новинку с открытым сердцем, рассказывает о ней властям. Власти же не просто так сидят, они знаю своё дело. Я плюнула в сторону убегающего Люка (знаю, что не по-нашему, не по-католически) и побежала к алтарю. В этот раз взгляд всех устремился на меня.

Я скакнула к Тому и поманила его пальцем: так я нарушала тайну Мессы только один раз, в детстве, когда мне надо было отпроситься по плохому самочувствию.

Том с недовольным лицом наклонился, а я потянула его за руку.

— Люк наябедничал, вот те крест! — шепчу я громким шепотом — Нам бежать надо.

— Зел! — одергивает он меня, оглядываясь на озадаченно глядящую на нас паству — В этот раз я тебя действительно накажу. Ты прерываешь святое действо из-за того, что в чем-то подозреваешь Люка? Ты уже большая девочка, должна понимать…

Я должна понимать, и я поняла, что Тома с места не сдвинешь, пока не отслужит. Вот же гадство!

— Понимаю. — шмыгнула носом я.

Том отогнал меня в сторонку и продолжил речь, а я выбежала из церкви и рванула к тому месту, где располагался дом Люка. Возможно, он мог убежать и к железной дороге, но я решила, куда бежать, наугад, и наугад у меня получилось.

На полпути я увидела его: он стоял, склонившись, у скрюченного, как клюка, дерева, и тяжело дышал.

— Крыса! — крикнула я.

Люк поднял свои узенькие глаза, голубые как льдинки, и жалостно произнёс:

— Это опасно, Зел! Это страшное дело!

— Ты подслушал нас с Мерайей! — злилась я — Теперь… Теперь… Когда ты им сообщил?

— Вчера. — лепетал Люк, как маленький ребенок — Зел, не мог я! Я думал, в него что вселилось… Им-то всё лучше знать! Они ж там не просто так сидят, может, помогут чем!

Сердце скакнуло куда-то в область горла. Вчера. Ближайшая штаб-квартира апчхишников примерно в дне езды, я даже была в тех местах вместе с Томом. Они могут быть здесь с минуты на минуту, пока этот противный Том служит свою противную Мессу, а ведь они за ним едут, за ним!

Я подскочила к Люку и нацелилась ему коленкой между ног, но передумала. Сам понял, что зря наябедничал. Пусть сам с собой и разбирается. В отчаянии, я повернула назад, к церкви.

Когда я прибежала, перед воротами уже стоял запряженный двойкой лошадей дилижанс. Два человека с паровыми фонарями уже вломились в дверь. Выгнанные из церкви люди толпились у ворот.

— Пришли? — спросила я у Мерайи.

— Да. — прошептала она. — Зел, спрячься у меня.

— Ну уж нет, я без Тома не уйду. — помотала я головой.

Я забежала за угол церкви и по водосточной трубе забралась к окну с Филиппом Нери и паровозом, чтобы подслушать их разговоры. Могла бы ворваться внутрь и им коленкой, да по главному, но на двух моей коленки не хватит. Если б можно было, я б вытянула Тома оттуда, но уже поздно. Теперь надо придумывать новый план. Я грызла губы от злости.

За радужным витражом картина внутри церкви напоминала калейдоскоп, размытый и цветной, как юбка на циркачке-хому, но я всё-таки разглядела группу мужчин в плащах цвета стали с золотой окаёмкой, и с тростями в руках.

— …Девочка… — пробубнил что-то старший из людей, и я прижала ухо к стеклу.

— Её родителей убили аборигены. — объяснял Том про меня — Я нашёл младенца в палатке, когда проводил на тех местах миссионерскую работу. В палатку аборигены не заглянули, и она чудом оказалась жива, повезло, что Зельда спала тихо. Трупы родителей лежали снаружи, я похоронил их и забрал ребенка. По находящимся при телах документам их фамилия была О’Коннор.

— И на каких основаниях Вы забрали ребенка, как игрушку? — вскинул нос вверх старший.

— Я не мог её оставить. — спокойно отвечал Том.

— Вам следовало передать её властям. Ребенку следует воспитываться по королевским правилам, а не шататься в пыли с какими-то церковниками! Ваш род ещё со времен инквизиции не дает мирным людям жить спокойно! Для каких целей может целибатник использовать девочку? Ладно, мальчика, но девочку! — высказался второй мужчина из апчхишников, тот что покоренастее.

Это я поняла: мне рассказывал Том, что новые мигранты из Лондиниума большей частью англикане, и нас ой как не любят. У них король решил жениться второй раз давным-давно, а мы не дали. Вот они за короля и все скопом обиделись. И до сих пор дуются.  А мы, мы старая кровь, с тех времен, когда в наши зеленые земли гнали всех, кому на острове не место. В том числе и католиков.

Том в это время тихо развел своими ранеными руками.

— Здесь мне вас не переубедить за один присест. Девочку я не тронул, хотите верьте, хотите нет. Не у всех получается справиться с воздержанием, но многие и на это способны. Тем более, она ещё юна. Если хотите, заведем беседу о предпосылках действий инквизиции в темные века, и как это влияет на наш просвещенный век технологий. Тогда, возможно, вы поймете, что на самом деле…

— Довольно! — взвился старший и топнул ногой.

— Простите мистер Боуман. — поклонился Том.

— Кстати, о повиновении короне и законам континента. — цыкал зубом Боуман — Мы не видим нигде портрета нашего основателя, великого отца цивилизации, господина Кука. Нарушаете? Имеете что-то против нашего государства, мистер Томас Ирвин?

— Портретам обычных людей не место среди портретов святых. — оправдывался Том — Мы повесили его в трапезной.

— Что!? Портрет Кука — в трапезной? И Вы утверждаете, что наш благодетель — обычный человек?

— Позвольте объяснить…

— Довольно! — Боуман дал знак людям, и они скрутили Тома по рукам и ногам; он всегда казался мне таким сильным, но под напором военных превратился в куклу. Моё сердце грустно ёкнуло.

— Доставить диковинку в Сидней. Разберемся со стигматами. Девчонку — изловить, и туда же, но в приют. — приказал Боуман, и его прислужники направились к выходу. Толпа у ворот шумела, кидалась тухлыми яйцами, верещала «За что вы его?» и «Отпустите нашего святого отца!». Я понимала, что не справлюсь с такими сильными людьми, но и Тома отпускать не хотелось.

— Вон она! — крикнул коренастый, указывая на меня — Наверх забралась!

— Пока, Филипп Нери. — попрощалась я с витражом и с ловкостью мартышки поползла выше. Рифленое железо под босыми ступнями было тёплым от полуденного солнца, но стыки оставались прохладными, и по этим холодным линиям на крыше я выбирала путь, где она выдержит. Я выскользнула на скат, прижимаясь к металлу, чтобы силуэт не мелькнул на фоне неба. Латунные пластины под пальцами были шершавыми, с насечками — за них можно было цепляться, когда уклон становился круче. Я двигалась низко, почти ползком, пока не добралась до чугунной решётки вдоль конька. Здесь выпрямилась, балансируя на узкой полосе, и рванула вперёд, перепрыгивая через заклёпочные швы, как через ступеньки.

— Зел! — кукабаррой визжала снизу Мерайя, но её голос утонул в гомоне толпы и солдат.

Ветер ударил в лицо, пахнущий углём и солью. Где‑то внизу хлопнула дверь, и я, не оглядываясь, метнулась к куполу. Я схватилась за крест, прижавшись к нему, как в детстве, когда любила обнимать деревья. Тем временем, сзади уже звучали гулкие шаги солдат по коньку.

— Сюда, пигалица! — рычали они, как дикие динго — Кто б подумал, что церковная девка такая хитрая!

Я посмотрела вниз: там стоял Том, в наручниках, удерживаемый солдатами.

— Зельда, не бойся! — крикнул он зычно, и меня словно обдало волной силы — Мы найдём друг друга!

— А ну иди сюда! — ревели за спиной.

— Зельда, ты меня отыщешь! — продолжал Том — Ты сильная взрослая девочка, тебя хранит твой ангел! Мы встретимся снова! — он хотел продолжить, но один из солдат ударил его под дых и он склонился вдвое.

Сбоку, от колокольни, выскользнули двое в серых комбинезонах — и прямо по стропилам, как по тротуару! Один из них щёлкнул рычажком на поясе — и из трубки вылетел тонкий трос с крюком. Крюк впился в край листа прямо передо мной.

— Эй, полегче! — крикнула я, хотя понимала, что «полегче» тут не работает.

Меня стянули вниз быстрее, чем я успела придумать новую лазейку. Руки заломили, надели какой-то жёсткий браслет — не просто наручник, а с маленькими шестерёнками внутри.

А потом я увидела отца Томаса вблизи. На его запястьях были такие же браслеты, только с красными метками. Он пытался что‑то сказать мне, но один из агентов рявкнул:

— Никаких разговоров!

Том только сжал губы и посмотрел на меня так, будто хотел передать всё сразу — и «не бойся», и «я рядом», и «держись». Но слова не прозвучали, мне оставалось только ловить взгляд его серых, как шкурка вомбата, глаз.

Нас затолкали в тяжёлый дилижанс с железными стенками и узкими окошками. Внутри пахло маслом и пылью, а на полу были кольца — к ним и приковали отца Томаса. Он сел, прислонился к стенке, закрыл глаза, будто считал вдохи. Я хотела сесть рядом, но меня усадили напротив, на жёсткую лавку, и ещё один агент пристегнул мою черную от грязи ногу цепью к скобе.

— Серьёзно? — фыркнула я. — Боитесь меня? Щас как нос вам откушу, будете знать.

Агент даже не улыбнулся. Только щёлкнул замком и сказал:

— Молчать.

Я стиснула зубы, но не стала спорить. Спорить с теми, кто не слышит, — пустая трата дыхания. Вместо этого я смотрела в щель окна, запоминая дорогу: поворот у старого эвкалипта, мост с трещиной посередине, знак с выцветшей надписью «Осторожно, оползни». Если когда‑нибудь придётся бежать — я буду знать путь.

Через день полный тряски, молчания, дыма от курева солдат, мы со скрипом приехали в штаб‑квартиру АККШПТ — огромное здание из тёмного камня с трубами, из которых валил пар, будто сам дом дышал тяжело и недовольно. Нас вытащили, повели по коридорам, где лампы горели слишком ярко, а пол был выложен плиткой с узором из шестерёнок.

Сначала повели отца Томаса. Я видела, как его завели в комнату с белыми стенами и стеклянными шкафами. Там стояли люди в белых халатах и с приборами, похожими на увеличительные стёкла, только с проводами. Один из них поднял руку отца, повернул ладонь к свету, и стигматы, противные дырки, засветились — не сильно, но достаточно, чтобы все в комнате замерли и охнули. Томас охнул вместе с ними, скорее от разочарования в людях.

— Повторяю, — сказал главный в халате, — это не ожог, не татуировка и не краска. Это… явление.

Другой хмыкнул:

— Значит, держать под контролем. И изучить. Масло, которое из них всё бежит — под микроскоп. Возможно, это новая субстанция, способная изменить мир.

Когда очередь дошла до меня, меня, толкающуюся и ноющую, завели в другую комнату — поменьше, с одним столом и скрюченной лампой. Женщина в строгом костюме белого цвета и элегантного кроя смотрела на меня так, будто я — деталь, которую надо вписать в чертёж. Узкие глаза метались из стороны в сторону, высокие скулы напоминали колонны.

— Имя, возраст, способности, — прошипела она сухо.

— Зельда О’Коннор, одиннадцать. Умею есть, спать и молиться. И ничего больше. — я показала язык, высохший весь из-за того, что давно не пила.

Она не улыбнулась. Наверное, вообще этого не умеет.

Женщина закорябала что‑то в блокнот, потом резко и обрывисто кивнула:

— Достаточно. Ценности объект не представляет. Отправляешься в приют.

«Объект» — вот как теперь меня зовут. Отлично.

Меня провели по коридору в столовую, где уже за одним из столов сидел Том. Мне дали попить и поесть: какая-то каша и вода. Это было не очень вкусно, но я вылизала тарелку, так была голодна. На меня смотрели и посмеивались: видимо, думали, что у нас Том меня не кормит. Тому, кстати, тоже дали еды, но он отказался.

Потом нас снова разделили и на другой день, после сна в специально оборудованных комнатах, повели на вокзал, пропахший углём и весь шелестящий от галдежа людей. На нас оборачивались с недоверием, кто-то кинул в нас цветок, кто-то плюнул, кто шепнул «ой-ой-ой», кто-то промычал проклятие. На вокзале стоял паровоз с блестящими трубами и надписью «АККШПТ — скорость и порядок». Нас выволокли, протащили по коридору поезда и силком посадили в разные вагоны: отца Томаса — в специальный, бронированный, с решётками на окнах. Мне достался обычный пассажирский, но купе было отдельным, а мою лодыжку снова приковали к скобе под сиденьем. Это начинает надоедать. Не люблю, когда мои драгоценные ноги затекают.

Проводник, молодой парень с усталыми глазами и крысиными усиками, мельком глянул на меня и тихо сказал:

— Не дёргайся. Это не навсегда. Ещё побегаешь. И устать успеешь.

Я не ответила. Не потому что не хотела, а потому что боялась, что голос дрогнет от досады.

Поезд тронулся, застучали гулко колёса, как удары клювов птиц, зашуршали стыки рельсов — и этот звук был почти как ритм, который я всегда слышу в механизмах Тома. Я закрыла глаза и слушала, как поёт металл, поёт, как та оперная певица из рассказов Люка, что с аборигеном сбежала. И думала: если они думают, что цепь на ноге меня остановит, они плохо знают босоногих девчонок. Если долго её дергать, возможно, я её порву. Интересно, как там Том? У него было такое грустное лицо, когда нас разлучили.

Каков он, этот приют? И смогу ли я снова встретиться с Томом?