Лето нам всё простит (джен)

Июльский вечер выдался идеально тёплым. Не жарким, когда обливаешься потом и хочешь улететь в Арктику купаться с белыми медведями, и не прохладным, когда хочется накинуть поверх футболки кофту. Инга с наслаждением растянулась на нагретой солнцем лавке под вековой берёзой. Кудахтали неподалёку куры бабы Вали, которая расположилась со своими подругами на скамейке у деревянного заборчика. Муж её копошился в гараже напротив, уже десятый год ремонтируя «Жигули», и Инга думала, что однажды дед Антип всё же приделает машине реактивный двигатель, вылетит на ней из гаража, как на ковре-самолете, галантно распахнет перед бабой Валей дверь, она вскочит на лавку, выбросит клюку, запрыгнет на пассажирское сиденье, и они улетят вместе с перелётными птицами на юг. Звучало романтично, но довольно грустно. Нет, пусть уж лучше соседи-старики и дальше чинят кур и выгуливают машины, желательно век другой, чтобы как можно дольше не нарушать хрупкого равновесия деревни «Берёзовой».

Инга любила её всей душой. Каждое лето вне зависимости от поведения и успеваемости, за грехи никому неизвестные и законы, непонятно какие нарушенные, их с сёстрами ссылали к бабушке. И как бы Инга не отрицала, это было лучшее время в её жизни. Она не заметила, когда бабушка стала роднее мамы, и каждая ссора в период её бурной юности заканчивалась билетом на автобус до «Берёзовой». Инга была старшей, поэтому подобные выходки сходили ей с рук, в отличие от младших сестёр, вынужденных расхлёбывать последствия её подростковых всплесков. Мать злилась, рычала на ни в чём не повинных дочерей, отыгрываясь на них, пока отец добродушно фырчал на неё, словно старый конь, и укрывал дочурок от неоправданного гнева. Зная, что папа дома защитит сестёр от взрывного характера матери, Инга с чистой совестью пряталась под тёплым крылом бабушки, которая всегда была рада видеть её.

А потом бабушки не стало. Но даже после смерти она не перестала оберегать внучку, оставив домик ей. Мама вновь злилась, а Инга впервые испытывала злорадное удовольствие и, будучи на тот момент совершеннолетней, без зазрения совести привычно увезла обеих сестёр на каникулы, ещё не зная, что это будет последнее лето, проведённое вместе.

Инга перевернулась, устроилась животом на жёстких дощечках и, уложив подбородок на сложенные руки, устремила взгляд в противоположную сторону широкой улицы. «Берёзовая» была одной из немногих деревень, не дождавшейся асфальтирования, поэтому условные улицы и переулки укрывали травяные ковры, песчаные дорожки, украшенные стекольным крошевом, и выбоины неизвестного происхождения, регулярно хватавшие за колёса нерадивые машины приезжих горожан. Детей же они любили, и те издавна устраивали соревнования, кто проедет, не угодив в яму. Инга вспомнила, как в подобных участвовали они сами, и Рада, самая младшая из них, не сумела покорить дорогу переулка «Соснового». Сестра наехала на камешек, железный конь встал на дыбы, сбросив наездницу, и та буквально села в лужу, потеряв белый сандаль и запачкав жёлтое платьице. Тихая и ранимая, она сразу расплакалась под гогот мальчишек. Лика, средняя, самая вспыльчивая и несколько неуравновешенная, или «неуравнобешенная», как прозвала её местная шпана, мигом всех разогнала и кинулась было помогать, но сама чуть не потеряла сознание при виде крови. Инга тогда всю дорогу до дома тащила на спине Раду и под недовольным взглядом Лики хохотала от ироничности ситуации.

«Предательница! Катись отсюда! Я знать тебя, видеть не хочу!»

Инга вздрогнула, не заметив, как воспоминания унесло в неприятное русло. Она нахмурилась, тряхнула головой и сорвала травинку. Сунула в рот, ощутив сладость на кончике языка. Она не была в деревне почти семь лет и теперь ощущала острое сожаление и злилась на собственную глупость. Могила бабушки заросла, дом запылился, к счастью, не сильно обветшав, непроходимый бурьян захватил двор, и Инга ощущала себя принцем, который продирался сквозь злую растительность, чтобы разбудить поцелуем спящую красавицу. Ей задача предстояла труднее.

Одного поцелуя определенно не хватит, чтобы пробудить от мертвенного сна забытый всеми домик. Инга чуть Богу ласты не вернула, пока дралась с новыми жильцами: грызунами и насекомыми за жилплощадь. Тараканы за коммуналку платить отказались, поэтому были потравлены все и разом без лишних дискуссий. Моль оказалась упрямее, но Инга работала в школе десять лет, поэтому одним упрямством её было не запугать, и той пришлось покинуть родные пенаты. В домике было два этажа, три спальни: две наверху, одна внизу под лестницей, там же кухня, зал, и в дальнем коридорчике ютились туалет, метр на метр, и ванная комната, в которой повернуться означало свернуть шею или сломать руку. И почти в каждой комнате имелись густозаселенные молью ковры. С упорством, которому могли позавидовать бараны, Инга вытащила на задний двор все и подвергла их поочередно химической, термической, а потом водной обработке. Будучи ярой противницей всех ползущих и летающих тварей в доме, она бы с большей охотой сожгла ковры на ритуальном костре, но они были дороги её сердцу, поэтому свои садистские наклонности пришлось придержать. Пауков мытьё полов нашатырным спиртом вместо средства, в отличие от тараканов, не напугало, но они сбежали по тревоге, когда Инга вообразила себя ведьмой и накашеварила такое зелье из эфирного масла, спирта и уксуса, что профессор Снейп должен был начислить её факультету сразу тысячу баллов и внести бурду в список запрещенных снадобий. Искренне желая распугать многоногих соседей, украсивших углы дома кружевными шалями с бусинами иссохших мух и ос, она нечаянно перестаралась и, казалось, уничтожила несколько популяций редких видов паукообразных.

Три дня ушло на то, чтобы вернуть дом детства к жизни. Два — на уборку, и один — на возобновление подачи воды, газа и электричества, потому как постоянно таскать воду из колодца и довольствоваться свечой Инга не планировала. В конце концов, ей предстояло жить в этом доме: есть, спать, проверять тетради. И все это время она пребывала в блаженном состоянии ничегонемыслия. Обезопасив себя от внешних шумов музыкой в наушниках и заняв голову разработкой плана по отбиванию у насекомых территории, её не мучили размышления об Игоре. Но теперь, покончив со всеми делами и устав до потери чувств, Инга снова мысленно вернулась к тому, с чего начала.

Она познакомилась с ним сразу по окончании вуза, в течение нескольких недель перебралась к нему на квартиру, и ближайшие девять лет уверяла себя в том, что счастлива, и довольствовалась отговорками о формальности свадьбы и моральной неготовности заводить детей. Игорь, к его чести, был довольно неплох: как хорош собой, так и характер имел довольно интересный. Он не давал повода подумать, что не любит её, баловал дорогими подарками, возил по разным курортам. Она видела, казалось, все цвета моря, в которое никогда не заходила, потому что не умела плавать, не хотела учиться и в принципе боялась водоемов, на почве чего они постоянно конфликтовали. Инга пробовала самые разные блюда, от фруктов до осьминогов, ещё шевеливших своими щупальцами. Игоря это очень забавляло, у нее вызывало отвращение. Она много раз говорила ему, что не любит путешествовать и хочет хотя бы один отпуск провести в «Березовой», но Игорю удивительным образом удавалось всякий раз ее отговаривать.

А потом одна из его любовниц забеременела, и Инга прозрела. Она не злилась на него, не обижалась, скандалов устраивать не собиралась. Вся жизнь ее напоминала театр, в котором Инга была актёром, послушно игравшим роль, написанную сценаристом. Сначала им была мама, от которой она бежала, как Мальвина от Карабаса Барабаса, а потом Игорь. Инга убила несколько дней на то, чтобы понять и принять: проблема не в ней. Она была хорошей девушкой: кормила, поила, поддерживала увлечения, не наседала со своими желаниями. Просто у Игоря были копытца. Он не полный козёл, но что-то от парнокопытных есть. И ему показалось необходимым добыть ещё и рога. Только для неё.

Инга собрала вещи молча, оставив все подарки. Убрала квартиру так, чтобы ничего не напоминало об её присутствии. Фотографии удалила из соцсетей, с компьютера, телефона, уничтожила флэшку, стёрла воспоминания и у него, и у себя, оставила только одну маленькую фотокарточку, что использовала в качестве закладки для книжки. На прощание чмокнула в щеку, припечатав сверху звонкой пощёчиной, и, прожив последнюю рабочую неделю у доброй коллеги, уехала в «Берёзовую». Своей квартиры у Инги не было, а снимать она не хотела, помня о собственном домике. Пусть в часе езды от города, зато свой, родной.

Невесёлые размышления её прервали крики. Встав на лавку, она устремила взгляд вдаль, с трудом разглядывая сквозь бурьян у заборов её и соседского толпу детей. Там, очевидно, намечалась драка. Обычное дело для «Берёзовой». Мальчишки цапались во времена её детства и продолжали до сих пор. Поначалу она не собиралась им мешать, уверенная, что мальчишки настучат друг другу по макушкам, наставят синяков и разбегутся, чтобы следующим днём вместе пойти на пруд или воровать у Алевтины груши. Но, присмотревшись, Инга поняла, что толпа бросилась на кого-то одного. Сворой собак они окружили беспомощного котёнка, очевидно, собираясь загрызть, и инстинкты в ней сработали быстрее мозга.

Она сунула пальцы в рот и громко свистнула, привлекая к себе внимание:

— А ну, разбежались сейчас же! Набросились на одного, как коршуны! Вот я вам сейчас! — Инга включила режим «бабки», как называли это ученики, вспомнила, как орут мама с сестрой Ликой, и схватила брошенную ранее косу, навыков обращения с которой в её обширном арсенале умений неожиданно не оказалось. Мальчишки, испугавшись скорее от неожиданности и абсурдности ситуации, потому как едва ли каждый день могли наблюдать миниатюрных девушек в лёгких сарафанчиках, бежавших на них с косой и бранившихся хуже сапожника, разбежались, как ранее тараканы при встрече с дихлофосом.

— Пацан, ты как? Живой? — Она опустила своё орудие возмездия и посмотрела на подростка, сидевшего на земле.

— А ты ещё удивляешься, почему мама никогда не рада тебя видеть, тётя Инга, — насмешливо отозвался тот и поднял голову, лишив её дара речи на долгие секунды, что давно уже никому не удавалось.

— Ромка?

— Нет, тётя Инга, галлюцинация, — усмехнулся он, стерев тыльной стороной ладони кровь из разбитой губы. — Ты так часто у нас бываешь, что забыла, как племянники выглядят.

Инга выронила косу, по счастливому стечению обстоятельств не снёсшую никому голову, расплывалась в глупой, но счастливой улыбке и уже до хруста рёбер прижимала к себе Рому, уткнувшись ему в плечо. От радости встречи у нее даже выступили слёзы. Явление редкое настолько, что она уже и не помнила, когда последний раз его наблюдала. С Ромкой она виделась ещё зимой, на Новый год, в их семье считавшийся одним из пяти дней временного перемирия, когда всем нерадивым и изгнанникам разрешалось сесть за общий стол. Другие четыре были днями рождения: родителей и детей. Календарь утвердили не сразу.

Перед глазами против воли встала картинка, замелькали силуэты, зазвенел в ушах голос… Она помнила ту ночь настолько чётко, словно время не откусило двенадцать лет.

* * *

Часы показывали число пи. Инга с трудом отодрала себя от подушки, пытаясь нащупать надрывавшийся телефон. Соседки по комнате трижды успели её обматерить, а из-за стены постучать и проклясть. Она и сама, сняв звонок, заготовила лучшие из своих лексических оборотов, но слова застряли в горле, едва она услышала голос сестры.

— Инга, приезжай. Прошу! Я не справляюсь.

Лика плохо сдерживала истерику, глотая фразы. На фоне надрывался ребёнок. В следующий раз она осознала себя на пороге её квартиры, о дороге помня лишь то, как послала вахтёршу, что обычно себе не позволяла. Едва Инга переступила порог, как на шее у неё, точно каменный шарф, повисла сестра и разрыдалась. Из единственной комнаты ей вторил младенец. Она подхватила Лику под локоть и почти на себе притащила к дивану, сбросив ношу. Комната напоминала городскую свалку, только вороны не кричали. Всюду разбросаны вещи, памперсы, и на полу засохли разводы от пролитой смеси. Сестра сжалась в углу, закрыв лицо руками, и продолжила тихо подвывать, вписываясь в обстановку. Инга пока не стала её трогать: замерла у кроватки над вопившим племянником. Она знала, что младенцы маленькие, но не предполагала насколько.

Руки дрожали, когда Инга потянулась к кричащему свёртку. Понадобилась целая минута, чтобы отвесить себе мысленную пощёчину и унять страх. Обругав себя, Инга подхватила малыша, неумело укачивая и бормоча под нос невнятную колыбельную. До мелодичных голосов сестёр ей было далеко, но Рома утих, и она сунула ему соску. Баюкая ребёнка, она заварила чай. На кухне царил хаос не меньший, но Инга проигнорировала его, подумав, что у сестры на душе, то и в квартире.

Непривычно бледная с синюшными мешками под глазами, Лика таращилась в пустоту. Слёзы стекали по щекам, как дождевые капли по стеклу. Инга присела рядом, перехватив племянника, и, мягко улыбнувшись, поманила её. Сестра медленно посмотрела на неё, казалось, не имея сил, чтобы двигаться, но в следующую секунду уже устроила голову на коленях, позволив Инге перебирать свои локоны.

— Я соскучилась, — прошептала старшая, коснувшись губами её лба. — Почему вы здесь?

— Она сказала: «Лучше бы не рожала».

— Что?

— Мама сказала, что лучше бы я не рожала.

Инга шумно втянула носом воздух. Рука сжалась в кулак — и вовремя остановилась, за мгновение до того, как случайно сжать волосы Лики. От необдуманных поступков вроде избиения подушки или звонка матери прямо среди ночи её останавливал только Рома на руках.

— Не слушай, — отрезала она, совладав с голосом. — Может, она просто устала и разозлилась. Или во всём виноват дурной характер, и мне не стоит её оправдывать.

Лика фыркнула.

— Я не считаю, что совершила ошибку. Просто…

— Немного не справляешься, — кивнула Инга.

Лика родила, едва закончив колледж. Её возлюбленный, клявшийся в вечной любви, к такому резкому жизненному повороту оказался не готов и испарился мгновенно, словно никогда и не существовал. Она на него только рукой махнула, подарив всю себя ребенку. Но скажи кто Лике, что его рождение перевернет песочные часы и ненавистная старшая сестра на ближайшие три года станет её верным союзником, она бы непременно рассмеялась, а потом плюнула тому в лицо, чтобы не «каркал».

Жизнь в одной квартире с родителями, младшей сестрой и её женихом оказалась просто невыносима. Их трёшка превратилась в настоящее поле брани, на котором регулярно сходились в поединке, как Пересвет и Челубей, она с мамой. Та помогала с новорожденным, потому как сама Лика даже на руках боялась держать свое крошечное, сморщенное и хрупкое, но такое огромное счастье. Роме и месяца не исполнилось, а Лика уже мысленно представляла, как сын идёт в сад, танцует на утреннике в костюме зайчика, машет ей пышным букетом на линейке первого сентября.

— Инга, мне неловко тебя просить…

— Глупости! Я сама предлагала помощь. Ты не ответила.

Лика вновь промолчала, а она не стала настаивать.

— Я останусь, если ты позволишь. Я помогу.

Не прозвучало ни извинений, ни разговоров. На следующие три года между ними установилось перемирие. Они не вспоминали детство, не обсуждали конфликт, не перемывали кости любимой маме. Они обе радовались, нянчась с малышом, пили поздними ночами на крошечной кухне чай, искали Лике работу и вместе сидели с племянницей Верой, когда Рада заглядывала в гости. Нина Ивановна, поняв, что упрямство дочерей не сломит, на несколько дней в году усмиряла свой пыл и собирала в квартире всё семейство. Ромка с Верой тётю Ингу безмерно любили. Пусть со временем она и стала появляться всё реже, чтобы не нервировать лишний раз Лику. Остались только жалкие пять дней.

* * *

Инга моргнула. Солнце всё так же припекало макушку, а племянник смотрел на неё с лёгкой тревогой, словно боялся, что она сейчас исчезнет, как те воспоминания.

— Ромка, как я рада тебя видеть! — Инга отстранилась и, не отпуская его плеч, просканировала с ног до головы, словно искала отличия между версией предыдущей и нынешней. — Ты своих недругов ешь что ли? Когда так вымахать успел.

— Это не я высокий, а ты низкая, — усмехнулся подросток и тут же болезненно шикнул, автоматически потянувшись рукой к ране.

— Куда грязными! — осадила Инга, шлепнув его по запястью, и внезапно нахмурилась.

— Ты как вообще здесь оказался?

Ромка виновато опустил глаза. Когда он, кипя от злости и обиды, закидывал вещи, попадавшиеся под руку, в спортивную сумку, а потом трясся в душном автобусе вместе с толпой старушек, скрипевших костями и ронявших вставные челюсти на каждой кочке, то совершенно не думал о том, как будет объясняться с тётей Ингой. Она, конечно, была не так вспыльчива и скора на расправу, как мама, но менее строгой от этого не становилась. Скорее, наоборот, тёте Инге хватало одного взгляда, чтобы возникало желание пасть ниц и молить о пощаде.

— Меня аист принес, — неловко пошутил Ромка, пытаясь разрядить обстановку, но Инга подняла косу, и это показалось ему отвратительной идеей.

— Ещё варианты?

— Долгая история.

— Ещё не ночь, — пожала плечами Инга и, тепло улыбнувшись, направилась в сторону дома.

Ромка, чувствуя себя самым счастливым человеком во Вселенной, подхватил сумку и поспешил за тётей. Она не прогнала его сразу, значит, был шанс, что не прогонит вовсе. Конечно, объясниться ему придётся, но, возможно, судьба окажется милостива к нему, и тётя Инга поймёт его и поддержит.