Лето нам всё простит (джен)

Пролог

На улице буйствовал июль, а в стоматологии термометр показывал минус. Мелькавшие в коридорах медсестры напоминали Ромке пингвинов, и ненависть к этим несчастным птицам росла в геометрической прогрессии. Из-за двери с табличкой «Отдел госзакупок» донёсся заливистый женский смех, и ненависть Ромки перекинулась на них. Он вообще на дух не переносил всё, что так или иначе было связано со стоматологией: шапочки с зверюшками, словно злая насмешка, шум бормашины, от которого сводило даже здоровые зубы, плакаты с изображениями этих самых зубов в таком неприглядном виде, что сразу хотелось взяться за щётку и пасту, одобренную девятью стоматологами из десяти.

Рома нервно вздохнул и посмотрел на часы. Мама записала его на приём, проинструктировала, вручила банковскую карту и отправила к стоматологу. Ромка бы предпочел, чтобы она ещё и себя в придачу выдала. А то неполный комплект для похода получался. Но мама не могла. У неё было выступление. А когда не было выступлений, были тренировки с восьми и до восьми, отмена которых являлась настоящим апокалипсисом. Ромка скучал по раннему детству, когда апокалипсисом для мамы была любая мелочь, связанная с ним.

Он зачем-то воровато оглянулся по сторонам, словно собирался написать на стене плохое слово, и вытащил телефон, нажав на один из двух избранных контактов. Гудки действовали ему на нервы, и Рома начал нервно постукивать ногой. Трубку сняли, когда он уже и не ждал.

— Мам, мне страшно, давай потом сходим, — зачастил Ромка, бросая взгляды на дверь. — Когда ты сможешь. Я не хочу один.

— Ром, мы это уже обсуждали, — устало вздохнула на том конце Лика. — Запись на два месяца вперёд. Не придумывай. Никто тебя там убивать не собирается.

— А если заморозку не сделают и больно будет? Или зуб удалять скажут? А вдруг...

— Роман! — осадила Лика. — Немедленно прекрати панику, ты же мужчина.

Он закусил губу. Из динамиков донёсся посторонний шум, что-то грохнуло, противно заскрежетало, прикрикнула на кого-то Лика, прежде чем вспомнить про сына.

— Всё, у меня нет времени. Иди и не забивай голову глупостями, уже не маленький, чтобы я с тобой за ручку ходила.

— Ты моя мама. Это твой святой долг и прямая обязанность, — слабо огрызнулся он, но вызов уже был сброшен.

Рома понимал, что маме надо работать, иначе им не на что будет жить. Но ему бы хотелось, чтобы она стала менее критична и категорична к нему, словно он был одним из её учеников. Хотя, на взгляд Ромки, с ними она временами была ласковее, чем с ним. Может, он ей мешал?

Рома сам не заметил, как зло сжал телефон в руке, отчаянно борясь с желанием разбить его о стену. Он путался в собственных эмоциях, как котенок в клубке с нитками. Он так устал. Только непонятно отчего, ведь по словам мамы Рома ничего не делал: лежал целыми днями перед телевизором и даже посуду за собой помыть не мог. А мама работала без выходных, чтобы прокормить его, поэтому Рома не смел на что-то жаловаться. Тогда почему он чувствовал себя так, словно из него выжали все соки, оставив бессмысленные кожурки.

Рома открыл новостную ленту, пытаясь отвлечься. Одноклассники постили фото с пляжей и других городов. Лёшка каждый день делился жизнью в летнем лагере: завтраки, обеды, мероприятия, игры на гитаре у костра, поэтому мессенджер его молчал второй месяц.

Он вдруг подумал, что одинок. Засыпал и просыпался в гордом одиночестве, потому что приходила мама поздно, а уходила рано. Обедал и ужинал в компании телефона, с ним же коротал свободное время, потому что друзья разъехались на каникулы, в то время как Ромка был вечным заложником города. Он даже не знал: расстраивало его это или нет.

— Лебедь!

Ромка невольно вздрогнул, услышав свою фамилию. Бабушка ей гордилась, а он терпеть не мог, потому что носил кличку «Гадкий утёнок». Надоело. Ему всё надоело. Взгляд вновь упал на его верного спутника, телефон, который зажёг экран, демонстрируя уведомление о новой публикации на странице тёти Инги. Она всего лишь выложила селфи со знакомой остановки с кричащей табличкой «Берёзовая». И только взглянув на него, Рома принял самое быстрое и безрассудное решение, о котором, он знал, может пожалеть. Но злость на маму, совсем позабывшую о нем, ударила в голову, не оставив места здравому смыслу.

Когда врач выглянул в коридор, снова пытаясь дождаться некого по фамилии Лебедь, периметр оказался ожидаемо пуст.

— Мистика, — вздохнул он.

— Издевательство, — заметила медсестра. — Из-за таких безответственных люди на прием попасть не могут.

Вениамин был с ней согласен, но интуиция подсказывала ему, что дело было далеко не в безответственности. Неизвестный Лебедь записывался к нему уже в третий или четвертый раз, ни в один из которых так и не появился. Это напоминало розыгрыш, только кому от этого смешно, Веня даже предположить не мог.

— Дурдом, а не стоматология, — сокрушенно пробормотал он. — Хорошо, что завтра отпуск.

Июльский вечер выдался идеально тёплым. Не жарким, когда обливаешься потом и хочешь улететь в Арктику купаться с белыми медведями, и не прохладным, когда хочется накинуть поверх футболки кофту. Инга с наслаждением растянулась на нагретой солнцем лавке под вековой берёзой. Кудахтали неподалёку куры бабы Вали, которая расположилась со своими подругами на скамейке у деревянного заборчика. Муж её копошился в гараже напротив, уже десятый год ремонтируя «Жигули», и Инга думала, что однажды дед Антип всё же приделает машине реактивный двигатель, вылетит на ней из гаража, как на ковре-самолете, галантно распахнет перед бабой Валей дверь, она вскочит на лавку, выбросит клюку, запрыгнет на пассажирское сиденье, и они улетят вместе с перелётными птицами на юг. Звучало романтично, но довольно грустно. Нет, пусть уж лучше соседи-старики и дальше чинят кур и выгуливают машины, желательно век другой, чтобы как можно дольше не нарушать хрупкого равновесия деревни «Берёзовой».

Инга любила её всей душой. Каждое лето вне зависимости от поведения и успеваемости, за грехи никому неизвестные и законы, непонятно какие нарушенные, их с сёстрами ссылали к бабушке. И как бы Инга не отрицала, это было лучшее время в её жизни. Она не заметила, когда бабушка стала роднее мамы, и каждая ссора в период её бурной юности заканчивалась билетом на автобус до «Берёзовой». Инга была старшей, поэтому подобные выходки сходили ей с рук, в отличие от младших сестёр, вынужденных расхлёбывать последствия её подростковых всплесков. Мать злилась, рычала на ни в чём не повинных дочерей, отыгрываясь на них, пока отец добродушно фырчал на неё, словно старый конь, и укрывал дочурок от неоправданного гнева. Зная, что папа дома защитит сестёр от взрывного характера матери, Инга с чистой совестью пряталась под тёплым крылом бабушки, которая всегда была рада видеть её.

А потом бабушки не стало. Но даже после смерти она не перестала оберегать внучку, оставив домик ей. Мама вновь злилась, а Инга впервые испытывала злорадное удовольствие и, будучи на тот момент совершеннолетней, без зазрения совести привычно увезла обеих сестёр на каникулы, ещё не зная, что это будет последнее лето, проведённое вместе.

Инга перевернулась, устроилась животом на жёстких дощечках и, уложив подбородок на сложенные руки, устремила взгляд в противоположную сторону широкой улицы. «Берёзовая» была одной из немногих деревень, не дождавшейся асфальтирования, поэтому условные улицы и переулки укрывали травяные ковры, песчаные дорожки, украшенные стекольным крошевом, и выбоины неизвестного происхождения, регулярно хватавшие за колёса нерадивые машины приезжих горожан. Детей же они любили, и те издавна устраивали соревнования, кто проедет, не угодив в яму. Инга вспомнила, как в подобных участвовали они сами, и Рада, самая младшая из них, не сумела покорить дорогу переулка «Соснового». Сестра наехала на камешек, железный конь встал на дыбы, сбросив наездницу, и та буквально села в лужу, потеряв белый сандаль и запачкав жёлтое платьице. Тихая и ранимая, она сразу расплакалась под гогот мальчишек. Лика, средняя, самая вспыльчивая и несколько неуравновешенная, или «неуравнобешенная», как прозвала её местная шпана, мигом всех разогнала и кинулась было помогать, но сама чуть не потеряла сознание при виде крови. Инга тогда всю дорогу до дома тащила на спине Раду и под недовольным взглядом Лики хохотала от ироничности ситуации.

«Предательница! Катись отсюда! Я знать тебя, видеть не хочу!»

Инга вздрогнула, не заметив, как воспоминания унесло в неприятное русло. Она нахмурилась, тряхнула головой и сорвала травинку. Сунула в рот, ощутив сладость на кончике языка. Она не была в деревне почти семь лет и теперь ощущала острое сожаление и злилась на собственную глупость. Могила бабушки заросла, дом запылился, к счастью, не сильно обветшав, непроходимый бурьян захватил двор, и Инга ощущала себя принцем, который продирался сквозь злую растительность, чтобы разбудить поцелуем спящую красавицу. Ей задача предстояла труднее.

Одного поцелуя определенно не хватит, чтобы пробудить от мертвенного сна забытый всеми домик. Инга чуть Богу ласты не вернула, пока дралась с новыми жильцами: грызунами и насекомыми за жилплощадь. Тараканы за коммуналку платить отказались, поэтому были потравлены все и разом без лишних дискуссий. Моль оказалась упрямее, но Инга работала в школе десять лет, поэтому одним упрямством её было не запугать, и той пришлось покинуть родные пенаты. В домике было два этажа, три спальни: две наверху, одна внизу под лестницей, там же кухня, зал, и в дальнем коридорчике ютились туалет, метр на метр, и ванная комната, в которой повернуться означало свернуть шею или сломать руку. И почти в каждой комнате имелись густозаселенные молью ковры. С упорством, которому могли позавидовать бараны, Инга вытащила на задний двор все и подвергла их поочередно химической, термической, а потом водной обработке. Будучи ярой противницей всех ползущих и летающих тварей в доме, она бы с большей охотой сожгла ковры на ритуальном костре, но они были дороги её сердцу, поэтому свои садистские наклонности пришлось придержать. Пауков мытьё полов нашатырным спиртом вместо средства, в отличие от тараканов, не напугало, но они сбежали по тревоге, когда Инга вообразила себя ведьмой и накашеварила такое зелье из эфирного масла, спирта и уксуса, что профессор Снейп должен был начислить её факультету сразу тысячу баллов и внести бурду в список запрещенных снадобий. Искренне желая распугать многоногих соседей, украсивших углы дома кружевными шалями с бусинами иссохших мух и ос, она нечаянно перестаралась и, казалось, уничтожила несколько популяций редких видов паукообразных.

Три дня ушло на то, чтобы вернуть дом детства к жизни. Два — на уборку, и один — на возобновление подачи воды, газа и электричества, потому как постоянно таскать воду из колодца и довольствоваться свечой Инга не планировала. В конце концов, ей предстояло жить в этом доме: есть, спать, проверять тетради. И все это время она пребывала в блаженном состоянии ничегонемыслия. Обезопасив себя от внешних шумов музыкой в наушниках и заняв голову разработкой плана по отбиванию у насекомых территории, её не мучили размышления об Игоре. Но теперь, покончив со всеми делами и устав до потери чувств, Инга снова мысленно вернулась к тому, с чего начала.

Она познакомилась с ним сразу по окончании вуза, в течение нескольких недель перебралась к нему на квартиру, и ближайшие девять лет уверяла себя в том, что счастлива, и довольствовалась отговорками о формальности свадьбы и моральной неготовности заводить детей. Игорь, к его чести, был довольно неплох: как хорош собой, так и характер имел довольно интересный. Он не давал повода подумать, что не любит её, баловал дорогими подарками, возил по разным курортам. Она видела, казалось, все цвета моря, в которое никогда не заходила, потому что не умела плавать, не хотела учиться и в принципе боялась водоемов, на почве чего они постоянно конфликтовали. Инга пробовала самые разные блюда, от фруктов до осьминогов, ещё шевеливших своими щупальцами. Игоря это очень забавляло, у нее вызывало отвращение. Она много раз говорила ему, что не любит путешествовать и хочет хотя бы один отпуск провести в «Березовой», но Игорю удивительным образом удавалось всякий раз ее отговаривать.

А потом одна из его любовниц забеременела, и Инга прозрела. Она не злилась на него, не обижалась, скандалов устраивать не собиралась. Вся жизнь ее напоминала театр, в котором Инга была актёром, послушно игравшим роль, написанную сценаристом. Сначала им была мама, от которой она бежала, как Мальвина от Карабаса Барабаса, а потом Игорь. Инга убила несколько дней на то, чтобы понять и принять: проблема не в ней. Она была хорошей девушкой: кормила, поила, поддерживала увлечения, не наседала со своими желаниями. Просто у Игоря были копытца. Он не полный козёл, но что-то от парнокопытных есть. И ему показалось необходимым добыть ещё и рога. Только для неё.

Инга собрала вещи молча, оставив все подарки. Убрала квартиру так, чтобы ничего не напоминало об её присутствии. Фотографии удалила из соцсетей, с компьютера, телефона, уничтожила флэшку, стёрла воспоминания и у него, и у себя, оставила только одну маленькую фотокарточку, что использовала в качестве закладки для книжки. На прощание чмокнула в щеку, припечатав сверху звонкой пощёчиной, и, прожив последнюю рабочую неделю у доброй коллеги, уехала в «Берёзовую». Своей квартиры у Инги не было, а снимать она не хотела, помня о собственном домике. Пусть в часе езды от города, зато свой, родной.

Невесёлые размышления её прервали крики. Встав на лавку, она устремила взгляд вдаль, с трудом разглядывая сквозь бурьян у заборов её и соседского толпу детей. Там, очевидно, намечалась драка. Обычное дело для «Берёзовой». Мальчишки цапались во времена её детства и продолжали до сих пор. Поначалу она не собиралась им мешать, уверенная, что мальчишки настучат друг другу по макушкам, наставят синяков и разбегутся, чтобы следующим днём вместе пойти на пруд или воровать у Алевтины груши. Но, присмотревшись, Инга поняла, что толпа бросилась на кого-то одного. Сворой собак они окружили беспомощного котёнка, очевидно, собираясь загрызть, и инстинкты в ней сработали быстрее мозга.

Она сунула пальцы в рот и громко свистнула, привлекая к себе внимание:

— А ну, разбежались сейчас же! Набросились на одного, как коршуны! Вот я вам сейчас! — Инга включила режим «бабки», как называли это ученики, вспомнила, как орут мама с сестрой Ликой, и схватила брошенную ранее косу, навыков обращения с которой в её обширном арсенале умений неожиданно не оказалось. Мальчишки, испугавшись скорее от неожиданности и абсурдности ситуации, потому как едва ли каждый день могли наблюдать миниатюрных девушек в лёгких сарафанчиках, бежавших на них с косой и бранившихся хуже сапожника, разбежались, как ранее тараканы при встрече с дихлофосом.

— Пацан, ты как? Живой? — Она опустила своё орудие возмездия и посмотрела на подростка, сидевшего на земле.

— А ты ещё удивляешься, почему мама никогда не рада тебя видеть, тётя Инга, — насмешливо отозвался тот и поднял голову, лишив её дара речи на долгие секунды, что давно уже никому не удавалось.

— Ромка?

— Нет, тётя Инга, галлюцинация, — усмехнулся он, стерев тыльной стороной ладони кровь из разбитой губы. — Ты так часто у нас бываешь, что забыла, как племянники выглядят.

Инга выронила косу, по счастливому стечению обстоятельств не снёсшую никому голову, расплывалась в глупой, но счастливой улыбке и уже до хруста рёбер прижимала к себе Рому, уткнувшись ему в плечо. От радости встречи у нее даже выступили слёзы. Явление редкое настолько, что она уже и не помнила, когда последний раз его наблюдала. С Ромкой она виделась ещё зимой, на Новый год, в их семье считавшийся одним из пяти дней временного перемирия, когда всем нерадивым и изгнанникам разрешалось сесть за общий стол. Другие четыре были днями рождения: родителей и детей. Календарь утвердили не сразу.

Перед глазами против воли встала картинка, замелькали силуэты, зазвенел в ушах голос… Она помнила ту ночь настолько чётко, словно время не откусило двенадцать лет.

* * *

Часы показывали число пи. Инга с трудом отодрала себя от подушки, пытаясь нащупать надрывавшийся телефон. Соседки по комнате трижды успели её обматерить, а из-за стены постучать и проклясть. Она и сама, сняв звонок, заготовила лучшие из своих лексических оборотов, но слова застряли в горле, едва она услышала голос сестры.

— Инга, приезжай. Прошу! Я не справляюсь.

Лика плохо сдерживала истерику, глотая фразы. На фоне надрывался ребёнок. В следующий раз она осознала себя на пороге её квартиры, о дороге помня лишь то, как послала вахтёршу, что обычно себе не позволяла. Едва Инга переступила порог, как на шее у неё, точно каменный шарф, повисла сестра и разрыдалась. Из единственной комнаты ей вторил младенец. Она подхватила Лику под локоть и почти на себе притащила к дивану, сбросив ношу. Комната напоминала городскую свалку, только вороны не кричали. Всюду разбросаны вещи, памперсы, и на полу засохли разводы от пролитой смеси. Сестра сжалась в углу, закрыв лицо руками, и продолжила тихо подвывать, вписываясь в обстановку. Инга пока не стала её трогать: замерла у кроватки над вопившим племянником. Она знала, что младенцы маленькие, но не предполагала насколько.

Руки дрожали, когда Инга потянулась к кричащему свёртку. Понадобилась целая минута, чтобы отвесить себе мысленную пощёчину и унять страх. Обругав себя, Инга подхватила малыша, неумело укачивая и бормоча под нос невнятную колыбельную. До мелодичных голосов сестёр ей было далеко, но Рома утих, и она сунула ему соску. Баюкая ребёнка, она заварила чай. На кухне царил хаос не меньший, но Инга проигнорировала его, подумав, что у сестры на душе, то и в квартире.

Непривычно бледная с синюшными мешками под глазами, Лика таращилась в пустоту. Слёзы стекали по щекам, как дождевые капли по стеклу. Инга присела рядом, перехватив племянника, и, мягко улыбнувшись, поманила её. Сестра медленно посмотрела на неё, казалось, не имея сил, чтобы двигаться, но в следующую секунду уже устроила голову на коленях, позволив Инге перебирать свои локоны.

— Я соскучилась, — прошептала старшая, коснувшись губами её лба. — Почему вы здесь?

— Она сказала: «Лучше бы не рожала».

— Что?

— Мама сказала, что лучше бы я не рожала.

Инга шумно втянула носом воздух. Рука сжалась в кулак — и вовремя остановилась, за мгновение до того, как случайно сжать волосы Лики. От необдуманных поступков вроде избиения подушки или звонка матери прямо среди ночи её останавливал только Рома на руках.

— Не слушай, — отрезала она, совладав с голосом. — Может, она просто устала и разозлилась. Или во всём виноват дурной характер, и мне не стоит её оправдывать.

Лика фыркнула.

— Я не считаю, что совершила ошибку. Просто…

— Немного не справляешься, — кивнула Инга.

Лика родила, едва закончив колледж. Её возлюбленный, клявшийся в вечной любви, к такому резкому жизненному повороту оказался не готов и испарился мгновенно, словно никогда и не существовал. Она на него только рукой махнула, подарив всю себя ребенку. Но скажи кто Лике, что его рождение перевернет песочные часы и ненавистная старшая сестра на ближайшие три года станет её верным союзником, она бы непременно рассмеялась, а потом плюнула тому в лицо, чтобы не «каркал».

Жизнь в одной квартире с родителями, младшей сестрой и её женихом оказалась просто невыносима. Их трёшка превратилась в настоящее поле брани, на котором регулярно сходились в поединке, как Пересвет и Челубей, она с мамой. Та помогала с новорожденным, потому как сама Лика даже на руках боялась держать свое крошечное, сморщенное и хрупкое, но такое огромное счастье. Роме и месяца не исполнилось, а Лика уже мысленно представляла, как сын идёт в сад, танцует на утреннике в костюме зайчика, машет ей пышным букетом на линейке первого сентября.

— Инга, мне неловко тебя просить…

— Глупости! Я сама предлагала помощь. Ты не ответила.

Лика вновь промолчала, а она не стала настаивать.

— Я останусь, если ты позволишь. Я помогу.

Не прозвучало ни извинений, ни разговоров. На следующие три года между ними установилось перемирие. Они не вспоминали детство, не обсуждали конфликт, не перемывали кости любимой маме. Они обе радовались, нянчась с малышом, пили поздними ночами на крошечной кухне чай, искали Лике работу и вместе сидели с племянницей Верой, когда Рада заглядывала в гости. Нина Ивановна, поняв, что упрямство дочерей не сломит, на несколько дней в году усмиряла свой пыл и собирала в квартире всё семейство. Ромка с Верой тётю Ингу безмерно любили. Пусть со временем она и стала появляться всё реже, чтобы не нервировать лишний раз Лику. Остались только жалкие пять дней.

* * *

Инга моргнула. Солнце всё так же припекало макушку, а племянник смотрел на неё с лёгкой тревогой, словно боялся, что она сейчас исчезнет, как те воспоминания.

— Ромка, как я рада тебя видеть! — Инга отстранилась и, не отпуская его плеч, просканировала с ног до головы, словно искала отличия между версией предыдущей и нынешней. — Ты своих недругов ешь что ли? Когда так вымахать успел.

— Это не я высокий, а ты низкая, — усмехнулся подросток и тут же болезненно шикнул, автоматически потянувшись рукой к ране.

— Куда грязными! — осадила Инга, шлепнув его по запястью, и внезапно нахмурилась.

— Ты как вообще здесь оказался?

Ромка виновато опустил глаза. Когда он, кипя от злости и обиды, закидывал вещи, попадавшиеся под руку, в спортивную сумку, а потом трясся в душном автобусе вместе с толпой старушек, скрипевших костями и ронявших вставные челюсти на каждой кочке, то совершенно не думал о том, как будет объясняться с тётей Ингой. Она, конечно, была не так вспыльчива и скора на расправу, как мама, но менее строгой от этого не становилась. Скорее, наоборот, тёте Инге хватало одного взгляда, чтобы возникало желание пасть ниц и молить о пощаде.

— Меня аист принес, — неловко пошутил Ромка, пытаясь разрядить обстановку, но Инга подняла косу, и это показалось ему отвратительной идеей.

— Ещё варианты?

— Долгая история.

— Ещё не ночь, — пожала плечами Инга и, тепло улыбнувшись, направилась в сторону дома.

Ромка, чувствуя себя самым счастливым человеком во Вселенной, подхватил сумку и поспешил за тётей. Она не прогнала его сразу, значит, был шанс, что не прогонит вовсе. Конечно, объясниться ему придётся, но, возможно, судьба окажется милостива к нему, и тётя Инга поймёт его и поддержит.

За окном было... Писатели часто начинают свои произведения с описания обстановки. И это хороший подход, потому что в литературе герой непосредственно связан с природой. Он скорее даже зависим от неё или она отзывается на его эмоции. В реальности человек тоже бывает зависим от среды. Но решись Вера описать произошедший с бабушкой диалог, она бы не смогла вспомнить даже о том, какое стояло время года. Она была сосредоточена только на собственном внутреннем мире и ситуации, которую держать под контролем категорически не могла.

— Она сбивает все вещи на моём столе. Конь, а не кошка, — ворчала Нина Ивановна, поправляя плотную скатерть и возвращая на место тонометр. — Шерсть эта повсюду. А я должна дышать ей. Только от одной избавилась, ты другую приволокла. Откуда такая любовь?

— Я всегда их любила, — сдержанно отозвалась Вера, прижимая к себе кошку.

— Назло мне их тащишь, — не успокаивалась бабушка.

Вера неосознанно крепче сжала пушистое тело, отозвавшееся недовольным мяуканьем. Она любила бабушку, но временами та была невыносима. Зачем бабушка обижает её? Неужели Вера недостаточно хороша для неё? Недостаточно послушна? А может, дело не в ней?

Папа как-то рассказывал Вере про манипуляции: перечислял основные. Среди них она запомнила только «деспота» и «жертву». Первый жесток и агрессивен, пытается всеми управлять и делает всё, чтобы окружающие его люди чувствовали себя жертвами. Второй же играет на жалости и выставляет себя пострадавшей, униженной стороной. Вера тогда сразу подумала о бабушке и не смогла точно сказать, каким манипулятором она была.

Нина Ивановна в равной степени жаловалась своим сёстрам на тяжёлую жизнь и рычала на домашних. Ссоры и крики были неотъемлемой частью жизни их семьи. И если мама с папой ругались и мирились, забыв об обидах, бабушка лелеяла их в своей душе. Она будто питалась негативом и не могла существовать, не прикрикнув на кого-нибудь. Для Нины Ивановны существовало только два мнения: её и неправильное. Доказать ошибочность её мыслей было решительно невозможно. Она сразу обижалась и уходила от разговора, отказываясь даже подумать о том, что может быть неправа.

Справедливая Вера мучилась от такого положения дел, но молчала. Молчание — золото. Так всегда говорила мама. А маму надо слушать. Это буквально вбивала в голову бабушка. С ней нельзя было спорить. И даже опасно.

Вера поняла это, когда у них гостил Ромка. Он часто приходил после школы, пока тётя Лика работала, и в подробностях, с авторскими замечаниями, корча смешные рожицы, рассказывал о прошедшем дне. Даже поход в столовую в его пересказе звучал как былина о похождениях великого богатыря. Рома показывал ей, как писать буквы, чтобы они походили на те, которыми тётя Инга подписывала открытки. Вера ни одним подаркам не радовалась так, как картонкам со смешными акварельными животными, придуманными и изображёнными самой Ингой, и короткими, но милыми поздравлениями, выведенными на обратной стороне. Буквы её ровные, как на подбор, царственные, с затейливыми крючками вызывали у Веры настоящий восторг. Она бы очень хотела, чтобы тётя Инга научила её писать так же красиво, но та появлялась только по праздникам и не задерживалась дольше, чем на пару часов. А потом в квартире перестал появляться и Рома.

Смех. Звон. Оглушающая тишина. Вера не знала, что от тишины могут так сильно болеть уши. Она оцепенела на мгновение, показавшееся вечностью. Безмолвие било её по голове, пока Вера смотрела широко распахнутыми глазами на вазу, валявшуюся у нее под ногами. Точнее то, что от неё осталось. Хрусталь и вправду оказался довольно хрупким материалом. Крошечных осколков его, разлетевшихся по всей комнате, было не сосчитать. Вечерние лучи, словно котята, играючи трогали их своими лапками, создавая причудливые отсветы. Вера думала о том, как это красиво, потому что мозг отказывался думать о том, что будет, когда на шум прибежит бабушка. Страх повязал её по рукам и ногам, казалось, даже дыхание перекрыл. Не было ни слез, ни сожаления, только странное глухое чувство нависшей опасности.

— Вера! Вера, ты не поранилась!?

Это отмер Ромка. Подскочил к ней, схватил за руки, осматривая на наличие порезов, после обхватил ладонями лицо, обеспокоенно всматриваясь ей в глаза. А она бестолково таращилась в ответ, слушая удары собственного сердца, отсчитывавшие, словно таймер, время до их казни. Валялся на полу помятый бумажный самолётик, ставший причиной внезапной смены интерьера. Зачем она только поддалась эмоциям и взялась играть в него прямо в квартире. Вера не винила Рому, смастерившего самолётик и затеявшего игру, потому что он не заставлял её играть с ним. Мама учила, что за свои действия надо отвечать, но Вера боялась услышать приговор, который вынесет судья.

— Вера, что с тобой? — Встряхнул её за плечи Ромка, не дождавшись реакции. — Ответь мне, пожалуйста, — потребовал он, выглядя непривычно испуганно, что несколько отрезвило, только ответить Вера не успела.

— Паршивцы! — Взревела застывшая в дверях бабушка, схватившись за сердце. — Вы что натворили?

Высокая, сухопарая, словно ветка иссохшего дерева, Нина Ивановна устрашающе высилась над ними грозовой тучей. Коротко остриженные и выкрашенные в темный вишневый волосы растрепались, явив миру полностью седые корни. Как она ни молодилась, годы безжалостно брали свое. Взгляд ореховых глаз исподлобья, доставшийся всем её дочерям, пронизывал до костей. Теплый оттенок отдавал жутким холодом, встречаться с которым совершенно не хотелось.

Вера стояла ни жива ни мертва, затаив дыхание. Слёзы уже щипали глаза, как случалось всякий раз, когда бабушка кричала. Мама с папой редко повышали голос, и зачастую только для того, чтобы их было лучше слышно, а не на эмоциях. Тетя Лика тоже кричала и Ромку отчитывала так громко, что стекла звенели. Тетя Инга шутила, что эта черта ей от бабушки досталась, но Лика, как бы злобно ни кричала, никогда не вызывала у нее такого первородного ужаса, как бабушка.

— Курица криволапая! — выплюнула она, стрельнув в неё взглядом. — Вся в отца!

Вера вся сжалась, как лист бумаги, желая стать как можно меньше. Она закусила губу и опустила глаза в пол, скрывая выступившую на глазах влагу. Так и хотелось крикнуть, что нет никого аккуратнее её папы, у которого на чертежах линии тонкие, как паутинки, и ровные, точно не человек делал, но за такой выпад бабушка запросто могла дать ей хорошую оплеуху, и тогда не избежать вечером скандала. И мама опять будет плакать, прячась ночью на балконе за огромными холстами тети Инги, от которых бабушке не удалось избавиться. Каждый год она порывалась выкинуть их, проводя по весне обязательную ревизию балкона, но дедушка всякий раз проявлял неожиданную твердость характера, какую часто Вера наблюдала у мамы, и удивительной красоты и живости пейзажи оставались нетронутыми. Он бы вернул их на стены, где те висели ещё до её рождения, снятые по непонятной причине, но Вера предполагала, что такого бабушка точно не допустит.

— Цветной хрусталь! Семейная реликвия. Ещё от прабабки моей, — искренне сокрушалась Нина Ивановна над осколками, и Вере было безумно совестно и жаль.

— Прости, — выдавила она, осмелившись поднять на бабушку блестящие глаза.

Сожаление скребло внутри своими лапками, тело ощущалось непривычно, словно не принадлежало ей. Горели от стыда щёки.

— Ты хоть знаешь, паршивка, что бы со мной бабка сделала, вытвори я такое, — прорычала Нина Ивановна. — Эта ваза дороже тебя!

— Прости, — вновь пискнула Вера. — Она раньше в шкафу стояла, я не заметила её, — оправдание жалкое, но существенное.

— Ты ещё смеешь препираться.

Вера зажмурилась одновременно с тем, как замахнулась тяжёлая рука. Прозвучал отвратительный хлопок, но позорной пощёчины не последовало, и она позволила себе приоткрыть один глаз. Перед взором оказалась спина Ромки, принявшего удар на себя. Он даже не вздрогнул и едва поморщился, когда из задетого носа стекла струйка крови.

— Бабушка, это я разбил вазу, — звонкий от волнения голос ударил по ушам больнее тишины, и Вера вцепилась ему в руку, собираясь прервать сей несправедливый акт благородства.

«Неправда!» — попыталась вскрикнуть она, но из горла вырвался лишь невнятный хрип.

— Идиот! — рассвирепела бабушка. — Лика, непутёвая девка, совсем тебя распустила!

— Это случайность! Всего лишь ваза! Она не может быть дороже внуков, — бесстрашно выпалил Рома, подписав себе смертный приговор.

— Выродок вроде тебя ничего не стоит.

— А я слышал, что бабушки внуков любят больше детей? — возразил он, явно вторя матери и тете Инге, не раз говорившим такое Нине Ивановне.

— Ты ещё смеешь меня попрекать, ублюдок малолетний!

Вера невольно отшатнулась, плюхнувшись попой на ковёр, когда бабушка с неожиданной для её телосложения силой и резвостью схватила Рому за шкирку и опрокинула животом на кровать. Рядом упала сдёрнутая с него футболка.

— Мать не научила, как со старшими разговаривать, значит, научу я.

Ремень. Обычный кожаный ремень не то её отца, не то деда, может, вообще от маминой сумочки. Он висел на ручке шкафа, сколько Вера себя помнила, и никогда не привлекал её внимания. Но свист, с которым он рассек воздух, и последовавший за ним вскрик брата навсегда отпечатались у неё в голове, нередко преследуя в кошмарах. Подружки её боялись темноты и монстров под кроватью, а она своей бабушки, которая, озверев, могла вломиться в комнату наперевес с ремнём.

Кожаная полоска оставляла за собой отвратительные красные следы, становившиеся всё ярче, а крики Ромки всё громче. Вера, не обращая внимания на осколки, впившиеся в ладони, забилась в угол у комода, не смея отвести глаз. Слёзы прочертили дорожки на щеках. Её трясло в тихой истерике.

«Хватит! Прекрати! Это я! Это была я!» — стоял в голове собственный крик, который отказывался издавать отнявшийся язык.

Вера взглянула на бабушку и дёрнулась назад, приложившись затылком о стену. Нины Ивановны не было. Костлявый монстр с её лицом страшно скалил зубы и с садистским удовольствием наносил удар за ударом. Монстру нравились страдания. Он наслаждался ими.

Рома уже не кричал, только мычал, прикусив собственный кулак. Вера смотрела на его искривленное болью лицо, зажмуренные глаза, светлые пряди отросшей чёлки, прилипшие к потному лбу, и эфемерные когтистые лапы рвали её душу. Живое, мягкое, безвинное нутро прочертили глубокие рваные борозды, из них сочилась алая кровь. Его ранили физически, она получала увечья душевные. Ошмётки, словно от мясного куска, разорванного безумным хищником, летели во все стороны, оставляя у неё в груди зияющую дыру. Душу вырвали, выбросили, растоптали. Жалкий отросток остался на его месте.

Рома не сдержал вскрика от очередного удара, и когти пронзили её сердце, выбив из груди весь воздух. Она захлебнулась слезами, словно нырнула под воду, забыв задержать дыхание, а после резко вынырнула. Кислород хлынул в лёгкие, отчаянный крик, сидевший в ней, вышел наружу. Вера истошно закричала, не слыша саму себя, точно её резали на живую, и бросилась наперерез бабушке, закрыв Ромку. Кончик ремня успел ужалить по руке, оставив красный след, но за душевными терзаниями она даже не заметила этого.

— Хватит! — в истерике закричала она, вскочив перед Ниной Ивановной. — Прекрати!

— Что здесь... — Федор Алексеевич не договорил, влетев в комнату прямо в пальто. — Господи помилуй, что случилось?

— Дедушка, это я, — зарыдала Вера, буквально повиснув на нём. — Это я виновата-а-а!

— Заткнись, глупая, — глухо осадил Рома и, зашипев от боли, уронил голову на кровать.

Федор Алексеевич, инстинктивно взяв на руки и прижав к груди что-то безостановочно бормотавшую внучку, ещё долгую минуту молчал, не то лишившись дара речи, не то осознавая произошедшее. Отличавшийся добродушным и спокойным, как у удава, нравом, в это мгновение в нём проснулся волк, защитник стаи. Вера, спрятавшая лицо у него на груди, отчётливо почувствовала вибрацию грудной клетки, когда дедушка гортанно прорычал:

— Ты что натворила!? Совсем ополоумела, Нинка!

Он вырвал у нее из руки ремень, швырнув куда-то в коридор.

— Он разбил семейную реликвию, — рявкнула на мужа Нина Ивановна, ничуть не смутившись.

— Да черт бы с этой вазой. Зачем ребенка калечить?

— Затем, что он уже сейчас показывает свое неуважение, дерзит. А что дальше? Ты мне в свое время не разрешал хорошенько всыпать дочерям, и посмотри теперь, кем они выросли!

— Твой поганый характер ни один ремень не исправит. Узнай я о нём до свадьбы, никогда бы не женился.

Следующее, что помнила Вера, как сидела, утрамбовавшись в узкое пространство, образованное пухлой ручкой дивана, не позволявшей придвинуть его вплотную к стене, и утирала забинтованными руками безостановочно лившиеся из глаз слёзы. Ромка, лежавший на этом самом диване, безуспешно пытался дотянуться до неё. Она сохраняла пугающее безмолвие, ставшее самым громким криком её жестоко умерщвленной души. Вера чувствовала, что должна извиниться перед Ромой, перед тётей Ликой, чей крик сотрясал стены квартиры, но не могла выдавить из себя и звука. Её душили стыд и страх. Из-за её оплошности у брата спина напоминала закатное небо: розовое с ярко-красными вкраплениями; непривычно злой папа, буквально пышущий яростью, заливал перекисью сбитые о стену костяшки руки, которую ударил, явно представляя лицо тёщи; пил «Корвалол» дедушка, пока бабушка невозмутимо сметала в совок осколки побитых ими в ссоре тарелок; тётя Лика, давясь словами и уже срываясь на хрип, кричала на младшую сестру, замершую перед ней. Вера одной своей глупостью рассорила всю семью.

— Рада! Одумайся, — бесновалась Лика, чей пучок терял шпильки и залаченные для выступления русые волосы, сосульками падавшие на лицо, — посмотри, что она творит с детьми! Ты считаешь, это нормально? А в следующий раз маменька всыплет твоей Верочке. Тоже молчать будешь?

Ореховые глаза Рады, до этого сверлившие точку на лбу сестры, опасно блеснули, встретившись с такими же горящими Лики. Она шагнула к ней, цепко схватив за рубашку на груди, и потянула к себе, подрагивая от переполнившей её ярости. Излишняя эмоциональность была неотъемлемой чертой всего семейства Лебедь, которую одни выплескивали по поводу и без, а другие копили в себе, пока элементарно не лопались, как шарики, перекачанные воздухом. Раду мутило от одной мысли о том, что мама посмеет ударить Веру. Её нежного и хрупкого мышонка, вынужденного жить под постоянным гнётом, потому что сама Рада не могла и слова против сказать собственной матери. В ней говорило не уважение или страх, а тупая покорность, выдрессированная Ниной Ивановной. Она невольно подумала об Инге. Рука автоматически разжалась, и её окутало привычное бессилие. Раде не хватит смелости и сил, чтобы взбунтоваться подобно старшим сестрам. Она верная собачка мамы, которая подарила ей жизнь, достойное воспитание и любовь. Рада подаёт голос только по команде.

— Я заберу дочь и подам на развод! — прогремел из ванной Максим.

— И куда ты пойдешь, шавка бездомная, — насмешливо отозвалась Нина Ивановна, прерванная оглушительным грохотом, с которым кулак Федора Алексеевича ударился о поверхность стола. — В одну из своих недоделанных халуп?

— Замолчи, карга старая!

— Как ты меня назвал?

— Мама! Ещё хоть слово, и я точно тресну тебя этим же ремнем! — взревела Лика.

— Лика, — осадила Рада не потому, что была несогласна, а от чудовищной усталости.

— Не тебе меня затыкать! Дура, да ты же кукла безвольная. Я не пойму, тебе нравится быть её послушной собакой? Приятно слушать оскорбления, постоянные недовольства и упрёки. Пожалей мужа. Мне бы твоего Максима. Это же как надо любить, чтобы выносить это всё!

Рада не отреагировала должным образом ни на одну реплику. Просто стояла и смотрела, как бесится её сестра, умудряясь при этом одним взглядом передать и свое искреннее сожаление, и душевную боль, тоже терзавшую её, и непоколебимую решительность, в чем бы она ни была. Лике было не сломить ее молчаливого настроя. А потом она и вовсе неожиданно подалась к сестре, порывисто прижала к себе, чмокнув в макушку. В действиях её читалось отчаянье, но Лика ничего больше не сказала. Схватила Ромку за руку и хлопнула дверью.

Вера так и не смогла раскрыть ей правды, что медленно съедала её. Она вообще ближайшую неделю молчала, прибавив родителям седых волос. Рома больше не появлялся у них, а Вера больше не искала с ним встреч, уверенная, что не сможет навредить, если будет некому.

— Вера, чтобы, когда я вернулась, в доме не было никаких кошек! — приказала Нина Ивановна, накинув на плечо сумочку. — Иначе я выброшу её прямо из окна.

— Да, бабушка, — покорно кивнула она, уверенная в том, что пощады ждать не придется.

Хлопнула входная дверь, мяукнула Мурка, как успела окрестить кошку Вера. Она подобрала ее на улице всего пару дней назад и уже успела привязаться, чтобы так просто вернуть обратно. Близких друзей, которых можно попросить приютить животное, у нее не имелось. Бесновавшиеся мысли бились о черепную коробку, как птицы о стекло, и падали замертво, не давая родиться какому-либо здравому плану действий. Паника ворочалась глубоко внутри, недовольно бурлила, но тоже не способствовала разрешению ситуации.

— Если я спрячу тебя на балконе, ты сможешь вести себя тихо? — поинтересовалась она у Мурки, ожидаемо не получив ответа.

Пятнистая, словно палитра, белая в основе своей кошка смотрела на неё удивительно умными для животного желтыми глазами, жутко напоминая своего предшественника, который, к сожалению, даже именем обзавестись не успел.

Вера притащила беззубый и блохастый комок в самый разгар зимы, отказавшись оставлять тот умирать на морозе. Бабушка выказала недовольство, явно забыв, что упорство в их семье передавалось на генетическом уровне. Вера не спорила. Не кричала, подобно тете Лике, но и не позволяла бабушке помыкать собой, как мама. Ей понравилась позиция тети Инги, приехавшей на праздники и в одном из разговоров обронившей: «Быть хорошей не значит удобной. Иногда надо настоять, чтобы добиться правды, а иногда уступить». Она не могла позволить умереть беззащитному котенку. Это была ее правда, ради которой пришлось настоять. Нина Ивановна же отступила, что Вера преждевременно записала в список своих маленьких побед. Стоило кончиться каникулам, а ей оставить свой пост, как бабушка выволокла коробку с котёнком на улицу. По возвращении из школы Вера обнаружила только чёрное бездыханное тельце, придушенное, очевидно, дворовой собакой.

Она молчала следующие несколько месяцев. Скорбела.

Телефон в комнате пиликнул, сообщая о пришедшем уведомлении, и Вера автоматически проверила сообщения. Тётя Инга опубликовала фото на остановке с покосившейся табличкой «Берёзовая», и одна из мыслей проворно вылетела во внезапно открывшуюся форточку. Она не думала о том, насколько ее поступок разумный или правильный. Её целью было спасти Мурку. В маленький чемоданчик, оставшийся ещё со времён занятий тёти Лики танцами, который Вера отыскала в старом серванте, полетели нижнее бельё, футболки, шорты, пара тёплых кофт, пакет кошачьего корма, купленный на сдачу с обедов, любимая игрушка и мелочёвка вроде расчёски и зубной щётки. В её рюкзачке поместилась покладистая Мурка, телефон с наушниками и зарядкой во внутреннем кармане, бутылкой воды в боковом и несколькими бутербродами в кармане внешнем. На столе Вера оставила записку, которую старательно выводила целый час: «Я уехала в деревню, не волнуйтесь».

На спине жёлтый рюкзачок, откуда выглядывала кошка, в руке чемоданчик, на голове белая панамка. Вот и весь багаж, с которым Вера успешно села в автобус, помчавший её в «Берёзовую».

Ромка успел пригреться на лавке, ловя последние солнечные лучи, когда Инга вернулась из дома с аптечкой. Он заметил, что она стянула волосы в небрежный пучок и стала точной копией его мамы, при мысли о которой больно кольнуло в груди.

Сестры вообще были очень похожи, несмотря на то, что погодки. Круглолицые, русоволосые, низкие, как садовые гномы, но при том изящные и миниатюрные, вроде эльфов. И глаза у всех, как у бабушки, ореховые. Ему не раз доводилось видеть всех троих в одной комнате, и Рома был уверен, если бы не прически, он бы их не отличил. Но для этого им пришлось бы придержать свои характеры, что казалось решительно невозможным, поэтому Ромка не боялся, что может спутать свою маму с кем-то из тёток. Лика отличалась импульсивностью, резкостью и некоторой взвинченностью, словно находилась с кем-то в непрерывном конфликте. Но маму хоть слышно всегда. Для общения с тётей Радой даже слуховой аппарат не поможет, проще научиться по губам читать. И вообще он считал её за рыбу: такая же немая, безэмоциональная и холодная, точно неживая. Казалось, он ни разу не видел не только, как она кричала или смеялась, но даже улыбалась.

— Так, а теперь четко и по существу: что ты вообще здесь делаешь? — оборвала его размышления тетя Инга, вооружившись ватными дисками и перекисью.

— Откуда такие богатства? Мы здесь последний раз были, когда я в школу не ходил. А без нас ты не приезжала. Неужели тараканы сберегли? Там плесень хоть не завелась?

— Ты в кого такая язва? — пожурила Инга. — Или просто зубы мне заговариваешь, хитрец. Чует лисица, что хвост горит, вот и вертится. Весь в мамку.

— Она говорит, что ты у них главная аферистка, — удивлённо заметил Ромка.

— Я просто старшая, — отмахнулась она, словно это все объясняло, и подцепила его пальцами за подбородок, впившись взглядом в разбитую губу. — Сейчас будет больно.

Ромка не успел отреагировать, а холодная вата уже прижалась к ране, и зашипела одновременно с ним перекись. Он болезненно замычал и отпрянул, но неожиданно цепкие пальцы сцапали за ворот рубашки, пригвоздив к месту. И жест этот внезапно вернул его в тот день. Бабушка имела такую же крепкую хватку. Всего мгновение, но тело отозвалось эфемерной болью, а в горле, как рыба-ёж, надулась паника, выпустив колючки. Ромка инстинктивно вырвался из рук, чего не мог позволить себе в прошлый раз, и опасно наклонился назад, морально приготовившись ко встрече с твёрдой землёй.

— Ещё голову расшиби, чтобы Лика точно меня убила, — съязвила Инга, неожиданно ловко удержав его за плечи. — Настолько больно? — сочувственно спросила она и, не дожидаясь ответа, снова прижала вату к ране, после прилепив цветастый пластырь.

Рома не отозвался, мыслями уйдя в себя.

— Малой, ты чего?

— Бабушка тебя била?

От резкой смены темы Инга даже растерялась, глупо вытаращившись на него. Она долгие мгновения пыталась понять, с чего племянник сделал такие выводы, учитывая, что бабуля скончалась ещё до его рождения, пока, наконец, не сообразила: речь шла о её собственной матери. А следующим воспоминанием, прорезавшимся в сознании ослепляющей вспышкой, стало фото, некогда присланное Ликой.

Прошли года, но Ингу до сих пор захлёстывала ярость при одном только упоминании воспитательных методов мамы. Она в мельчайших подробностях помнила звонок сестры, в истерике просившей приехать, подкрепив срочность фотографией, которая почти довела её до панической атаки в отеле, где они остановились с Игорем, будучи в очередном отпуске. Не имея своих детей, в племянниках Инга души не чаяла, поэтому случившееся стало для неё ударом не меньшим, чем для сестёр. Слова, необходимые, чтобы успокоить Лику, никак не шли на ум, потому что саму её буквально трясло от злости. Разговор кончился очередным конфликтом. «Бессердечная! Никого кроме себя не любишь. Зачем я вообще позвонила, знала же, какая ты эгоистка! Предательница!» Слова Лики до сих пор периодически звучали у неё в голове, и временами Инга задумывалась, насколько далека сестра от истины.

— Не била, — отозвалась она, присев рядом. — И тебя права не имела.

— Она просто не любит меня, — хмыкнул Ромка, привалившись к её плечу. — Я ведь выродок, ублюдок малолетний, безотцовщина.

— Замолчи! — осадила Инга, опалив его гневным взглядом, превратившись в точную копию Лики. — Ты где этого понахватался? Никогда не смей так говорить. Думать не смей. Ты замечательный. Просто бабушка никого, кроме себя, не любит.

— Мама про тебя также говорит, — хмыкнул Ромка, явно не расстроенный, и она позволила себе расслабиться, что делать не стоило.

— Кто мой отец?

Инга резко обернулась, впившись в него взглядом, Рома же немного приподнял голову, спокойно встретив её напор. Они играли в гляделки долгие мгновения, пока она не сдалась первой и не отвела глаза.

— Почему ты спрашиваешь меня?

— Мама кричать начинает: «Тебе меня что ли мало?!» — он скорчил смешную рожицу, уперев руки в бока, и довольно похоже изобразил её сестрицу. — Тётя Рада отмалчивается, как партизан. Вот и получается, что ты самая адекватная.

— Я бы поспорила, — невесело усмехнулась она. — Но мне в любом случае нечего тебе сказать. Мы с Ликой не общались, поэтому я его даже не видела.

— И она тебе ничего не рассказывала?

— Лика не признаёт своих ошибок, — покачала головой Инга.

— Значит, бабушка права? — вопрос прозвучал как утверждение, и Инга поняла, что ни подтверждения, ни опровержения ему не нужны. Он всё для себя решил. — Я — ошибка.

— Такая же, как я.

Ромка вскинулся, пытаясь определить степень серьезности сказанного. Но Инга не шутила. Мама стала звать её ошибкой с того момента, как она перестала послушно следовать запланированного ей жизненного плана. А случилось это так давно, что Инга и сама успела забыть, когда именно всё началось. Зато она хорошо помнила, как всё закончилось.

— Так что ты здесь делаешь? — Инга воспользовалась паузой и перевела тему, видя, что зёрна размышлений в голове племянника уже сели, и ей только оставалось дождаться, когда они дадут первые ростки.

— То же, что и ты, — отозвался Ромка, не став настаивать на продолжении. — Бегу от проблем и прячусь от действительности.

— А решать их не пробовал? Повторюшка, дядя хрюшка.

Инга одарила его задорным взглядом, и Ромка разом поник, огорчённо сморщил лицо, как изюм, и мысленно обругал себя за глупость. Мама не воспринимала его всерьез, и он почему-то решил, что её сестра сделает иначе. Они ведь на то и сестры, чтобы быть похожими. И теперь он не знал, кого винить: тетю Ингу за то, что не оправдала его ожиданий, или себя за выстроенную иллюзию.

— А ты? — взвился Ромка.

— Полегче, я без претензий, — она примирительно подняла руки. — Знаем мы этот подростковый возраст. Плавали. Думаешь, что тебя никто не понимает, что взрослые обесценивают твои переживания, не воспринимают всерьез, указывают...

— Но ведь все так и есть! — пылко воскликнул Ромка, возмущённо уставившись на неё, словно она не понимала элементарных вещей.

Инга прикрыла глаза и мысленно посчитала до десяти. К детям нужно быть терпимой. Особенно к подросткам, чтобы случайно не задеть их тонкую душевную организацию.

— Хорошо, пусть так, — покорно согласилась она, по собственному опыту помня, что бесполезно его сейчас переубеждать. — Так ты поссорился с мамой и решил сбежать?

— Что-то вроде того, — пробурчал Ромка, потупив взгляд, вынудив её неодобрительно нахмуриться. — Мама меня не любит, — выплюнул он и вскрикнул, когда Инга молниеносно впилась пальцами ему в ухо, потянув вверх.

— Ты даже не представляешь, как выглядит настоящая нелюбовь матери, — едва слышно процедила она, прежде чем отпустить, наткнувшись на первородный страх в глазах племянника.

— А ты откуда знаешь? Ты же не живёшь с ней

Инга не просто не хотела быть похожей на мать, она искренне боялась этого. Но яблоки от яблонь падали так же редко, как у осинок рождались апельсинки. Она была истинной дочерью своей матери, поэтому буквально ломала себя и строила заново: характер, реакции на разного рода ситуации, манеру говорить, ходить, смотреть. Мировоззрение. Но натура, природный задаток, видимо, передавшийся с её молоком, давал о себе знать в сущих мелочах, показывая, насколько бессмысленны старания Инги. Но упрямство в ней воспитал отец, поэтому она не сдавалась и раз за разом одергивала себя. Не жалела, отвешивая пощечину всякий раз, как чувствовала, что грань другой стороны её личности становилась ближе.

Побеги из дома, особенно в столь юном возрасте, Инга не поощряла. В большей степени потому, что сама когда-то поступила так же. Но ей на тот момент было двадцать с хвостиком, и она полностью отдавала себе отчёт в собственных действиях и решениях. И пусть не имела привычки жалеть о содеянном, считала, что подобный подход крайне категоричен и жесток по отношению к любящей семье. А в том, что младшая её сестрица любит своего сына, Инга не сомневалась. Отец Ромки был тем ещё скотом, но в ребенке Лика души не чаяла.

У Инги по спине пробежал холодок, стоило только представить, какая паника охватит сестру, когда та вернётся с работы и не обнаружит своё чадо.

— Скажи, что ты написал ей СМС или хотя бы оставил записку, — встревожилась она, неожиданно схватив его за плечи.

Ромка сразу почувствовал её настроение и невольно сжался под напором, помня о том, что мама в таком состоянии начинала неистово кричать, а бабушка — бить. Страх кольнул сердце. Он сам не понял, чего испугался: гнева тети или мысли о матери, которая будет за него волноваться. Но обида на неё ещё не утихла, поэтому Ромка упрямо сжал зубы и посмотрел прямо в глаза Инге:

— Нет. Я не хочу её видеть! Хотя бы пару дней, — поспешил пояснить, сам ужаснувшись от того, как это прозвучало.

Инга бестолково моргнула и, стараясь не делать резких движений, отстранилась. Она заметила испуг, мелькнувший в глазах племянника, и даже не удивилась. Лика временами казалась настоящим бешеным зверем. Хотя до их матери ей было далеко. Незнающие могли считать её неуравновешенной, но Инге было известно, что это всего лишь защитная реакция. Сын, очевидно, гнева Лики боялся и решил, что раз они сёстры, то Инга тоже в любой момент может словно с катушек слететь. Или поступить как Нина Ивановна. Переубеждать его в обратном она не стала. Только закрыла лицо ладонями, переживая и принимая эмоции.

Чувства племянника ей были знакомы, поэтому сдавать его она не хотела, но и обойтись так с собственной сестрой тоже не могла. Учитывая их с Ликой напряжённые отношения, трещавшие по швам, как старая простыня, которую тянули в разные стороны обида и непонимание, они грозились рассориться окончательно и бесповоротно. Инга этого не хотела. Точно не теперь, когда в полной мере осознала собственное одиночество.

Она незамедлительно достала телефон. Собралась найти чат с Ликой. Увидела, что интернета в деревне нет, и ещё долгое мгновение морально собиралась, прежде чем нажала на звонок. Ромка, наблюдавший за ней, показательно надулся и отвернулся, демонстрируя своё отношение к её откровенному, как он думал, предательству.

За то время, что тянулись гудки, Инга успела вспотеть, поседеть и сотню раз подумать о том, чтобы сбросить, но когда речь шла не о ней, а о близких, она не имела привычки трусить и отступать.

— Чего тебе? — без приветствия рявкнула в трубку Лика, заставив её вздрогнуть.

Инга удивилась, что у сестры до сих пор хранился в памяти телефона её номер. Она думала, та удалила его после того злосчастного разговора. Будь они в другой вселенной, где всё сложилось иначе, Инга непременно бы отчитала сестру за невежество и грубость по отношению к ней. Но в их вселенной Лика имела полное право обращаться с ней подобным образом. Инга это понимала, не осуждала и покорно принимала, надеясь когда-нибудь всё же помириться.

— Здравствуй, Лика, — вежливо поприветствовала она, стараясь, чтобы не звучало как издёвка. — Я сейчас в деревне. Рома узнал и приехал составить мне компанию. Доверишь мне его на недельку? А на выходных сама приедешь и заберёшь.

Инга прикусила язык, поняв, что сглупила. Она хотела помириться с сестрой, но для этого им нужно было встретиться где-нибудь наедине, чтобы вдоволь накричаться. Лика была вспыльчивой, несдержанной. Ни к чему пугать Ромку их перепалками. Он знал, что мама с тётей в трудных отношениях, из-за чего Инга очень редко приезжала к ним, но всего масштаба не представлял. Да и её, она знала, Ромка тоже любил, поэтому на фоне бушующих гормонов и ссоры с матерью мог встать на сторону тёти, что уничтожило бы Лику.

Динамик телефона долгое время безмолвствовал, и она уже успела решить, что Лика бросила трубку и мчалась на автобусе к ним, чтобы уберечь сына от старшей сестры. Конечно, а на что Инга рассчитывала после того, как обошлась с Ликой? Всерьез думала, что сестра доверит ей самое дорогое? Анекдот.

— Если с ним хоть что-то случится, — внезапно угрожающе процедила Лика, вновь вызвав у Инги дрожь, — пеняй на себя. Ты навсегда забудешь о существовании племянника.

Она отключилась, не став дожидаться ответа. Лика знала ее слабое место: любовь к детям. Несмотря на старшинство, собственными Инга обзавестись не успела, поэтому отдавала всю себя ученикам и племянникам. Своеобразная отдушина. Если Лика лишит её редких встреч с Ромой, она уничтожит её морально. Раздавит, как блоху. И будет права. Месть свершится, и справедливость будет восстановлена.

— Почему? — вырвал её из размышлений пораженный голос Ромки.

— Потому что я уже однажды сбежала и знаю, чем это кончается, — грустно улыбнувшись, пояснила она и потянулась, точно кошка. — Хочешь кисель? У меня целый пакет для быстрого приготовления.

Рома понял, что откровенного ответа не дождётся, если у тети Инги таковой вообще имелся. Она, в отличие от сестер, крайностями в характере не отличалась.

— А клубничный есть?

— Есть. Но сначала расскажи мне, из-за чего с мамой поругался?

— А ты?

— Научила на свою голову, — поджала губы Инга. — Пошли кисель пить.

Молчать о проблемах — культурный код их семьи.

Утро выдалось довольно добрым, потому как они с Ромкой благополучно его проспали, проигнорировав надрывавшего горло соседского петуха. Завтрак оказался ленивым. Племянник умял яичницу, бутерброды с шоколадным маслом и залил всё киселём. Инга ограничилась салатом и чаем. Не то роутер, не то провода в деревне испустили электрический дух, но телефоны их отказывались выходить в сеть, поэтому развлекать себя им пришлось домашними делами.

По крайней мере, Инге, потому как Ромка смылся от своих обязанностей, пока она убирала посуду. Трава на участке и за забором все еще была выше её собственного роста, а так как за ночь знаний по использованию косы у неё не появилось, она плюнула на ту с высокой колокольни и принялась собирать яблоки, которые щедро разбросали высаженные в саду яблони. Садовая тачка держалась из последних сил, которых хватило на целый заезд к деревенской канаве, куда отправлялись все растительные отходы с огородов, не имевших компостной ямы. После единственное колесо пожелало всего хорошего и спустило воздух, оставив Ингу ни с чем. Она не была склонна верить в неотвратимость судьбы, но незначительные неприятности, поджидавшие на каждом шагу, пагубно действовали на расстроенную психику. Словно всё было настроено против неё, и даже садовые приборы пытались доказать её катастрофичный жизненный провал по всем фронтам, начиная с семейного положения и заканчивая некомпетентностью в домашнем хозяйстве.

Но Инга сдаваться не привыкла, поэтому, пригрозив нерадивой тачке, сцепила зубы и взялась за вёдра, игнорируя мрачное настроение, которое неотвратимо захватывало её день за днём, отчего тускнели окружающие цвета. Солнце жарило как сумасшедшее, и даже белый платок, некогда принадлежавший бабушке, который она повязала на манер косынки, не спасал от убийственных лучей. За своим занятием она невольно вспомнила Игоря. Инга не могла сказать, что любила его до безумия, но за столько лет вместе у неё выработалась привычка, которая порой оказывалась сильнее всякой любви. С ним она чувствовала, что поступила правильно, когда пошла против воли матери и выучилась на кого хотела, встречалась с кем хотела и жила так, как сама считала нужным. Но теперь Инге закрадывалась мысль, что она совершила большую ошибку, не послушав советов родительницы, и теперь пожинала плоды собственного бунтарства. Без семьи, без друзей, без мужа. В гордом одиночестве.

Червячок этот сидел в ней, как в яблоке, и медленно, по крупицам, выедал ей сознание. Остервенело вгрызался в твёрдые ранее убеждения, оставляя уродливые дыры, постепенно гнившие и разрушавшие внутреннюю её уверенность, державшую всю Ингу на плаву. Она чувствовала, что медленно идёт ко дну, при том, что плавать не умела. Позвать бы на помощь, но сначала не позволила гордость, теперь отсутствие людей.

Она разозлилась на собственную слабость, которую давно привыкла выдирать с корнем, как сорняк, и с силой швырнула яблоко не в ведро, а за изгородь, поросшую густой травой.

— Ай! — вскрикнула трава. — Ты чего дерешься? — недовольно пропыхтел Ромка и показался из-за «зелёной стены», потирая ушибленную макушку.

— А ты чего под забором шаришься? — опешила Инга, даже забыв извиниться.

— Я тебе яблок принёс, в благодарность за вчера, — и он приподнял набитое доверху ведро «белого налива». — Уронил немного. Я только наклонился, чтобы поднять, а ты обстрел устроила.

— Ой, прям гранатой зашибла, — съязвила Инга, улыбнувшись. — Неженка какой. Извини, я не специально, — уже совершенно искренне сказала она.

Ромка показательно накуксился, но бросал на неё исподлобья короткие взгляды, и Инга не сдержала очередной усмешки. Шагнула к подростку и, стянув перчатку с руки, потрепала его по голове, не обращая внимания на то, что он был на эту голову выше неё.

— Ну что ты, как собаку, — проворчал он, но отстраниться не попытался.

Инга, поймав игривое настроение, потрепала его ещё и за щёку, чтобы не выпендривался. Такого «надругательства» тонкая душевная организация подростка не вынесла, и он вывернулся из её хватки, потирая пострадавшую щёку.

— Калекой меня сделать хочешь.

Инга только снисходительно покачала головой и вдруг зацепилась взглядом за наполненное яблоками ведро. Нахмурилась. Обернулась, обнаружив идентичную картину. За спиной у нее стояли два таких же полных ведра, возле которых уже кружили осы. Осмотрела участок у теплицы, где росли ещё две яблони, под которыми вся трава была усыпана фруктами. И вновь уставилась на ведро племянника. Это что получается: у неё сад яблок, с которыми она не может справиться, а Рома ей ещё и своих приволок?

— Глупые у тебя шутки, Ромка, — хмыкнула она и пояснила, поймав его недоуменный взгляд: — Ты зачем мне яблоки принёс?

— Как зачем? — удивился он так, словно Инга сказала, что Земля плоская и держат её динозавры, которых не убило метеоритом. — Есть. Они мягкие и сладкие. Из них пироги вкусные получаются и повидло, если ты готовить умеешь. Мама знаешь какие готовит...

Ромка, пылко принявшийся защищать урожай, к концу пламенного монолога затих и под насмешливым взглядом Инги уставился ей за спину, где землю покрывал ковёр яблок разной степени зрелости.

— Я как-то не подумал, — честно признал он и неловко потёр шею.

Лицо его приняло такое растерянное выражение, что Инга не сдержалась и прыснула, схватившись за кривой забор. Рома, поначалу вновь попытавшийся на неё обидеться, тоже рассмеялся, навалившись на тот с другой стороны. В таком незавидном, но весёлом положении их и обнаружил Борис.

— День добрый, соседи! — бодро поприветствовал он, высунувшись из-за сеточной, чисто символической изгороди между участком своим и Инги. — Анекдоты травите?

— Здравствуйте.

— Здрасьте.

В унисон отозвались Ромка с Ингой, обернувшись на него, и в следующий миг округу сотряс радостный возглас.

— Борька!

Если бы не забор, Ромка был уверен, тетя повисла бы у соседа на шее. Но ей удалось только вскарабкаться на ведро и обхватить того руками, прижавшись к груди. Рома, казалось, впервые видел Ингу такой. Он даже не мог внятно сформулировать, что в его тете неуловимо изменилось. Наверное, она была искренне рада, как при встрече с ним самим, но радость эта была иная. Инга словно изменилась. Его уравновешенная, сбалансированная тетя, умевшая удерживать внутреннее равновесие и не скатываться на безудержные эмоции, как Лика, и не замыкаться, как Рада, выдала столь непривычную и яркую реакцию, не отреагировать на которую было просто невозможно.

Борис обнял Ингу в ответ, устроив ладони на ее лопатках неожиданно привычным движением, словно делал так не раз. Нос его уткнулся в макушку, скрытую белой косынкой, и Роме показалось, что губы его все же коснулись её лба в мимолётном поцелуе. Но он потер глаза, и видение рассеялось, несмотря на то, что поведение Инги продолжало вызывать у него вопросы. Та позволяла себе некоторую эмоциональность, но всегда сохраняла лицо, не скатываясь в излишний инфантилизм, что было практически жизненным навыком для педагога. В это же мгновение тетя Инга впервые показалась ему маленькой девочкой, которая всего лишь играла роль взрослой, и делала это довольно умело. Скорее даже виртуозно. Одно незамысловатое действие: радость встречи, но Инга преобразилась, одновременно и обрадовав, и огорчив Рому. Он думал, что знал свою тетю, а она преподносила сюрпризы там, где они совершенно не ожидались.

О Борисе Рома знал только то, что тот их сосед, часто составлявший компанию за ужином, когда они раньше гостили в деревне. Он почти не помнил того времени, только отрывки, которые тем не менее были одними из самых ярких его воспоминаний. Рома не знал, что связывало Бориса и его тетю, но, судя по реакции обоих, чувства посильнее простой дружбы. По крайней мере взгляд соседа точно не был дружеским. Ромка бы сказал, что так смотрят на что-то желанное, но недосягаемое. Как лисица на виноград в одной конкретной басне. Он спешно тряхнул головой, выгоняя оттуда вздорный бред, явно выцепленный из какого-нибудь любовного сериала, которые обожала смотреть мама в годы его раннего детства.

— Я не ожидал вновь увидеть тебя здесь, — первым отстранился Борис с едва заметной неохотой.

— Я тоже, — сконфуженно призналась Инга. — Кстати, узнал Рому?

Смена темы была столь очевидной, что даже полный дурак сообразил бы не продолжать расспросы. Борис глупым точно не был, но, к удивлению Ромы, не отступил. Либо просто бестактный, либо ему жизненно необходимо услышать о нынешних делах тети Инги, с которой, судя по их встрече, он не виделся все семь лет её отсутствия в деревне. Роме было непонятно, почему при такой дружбе они элементарно не переписывались.

— Ромка, рад тебя видеть! Лика должна гордиться: вырастила настоящего богатыря. А вроде совсем недавно пешком под стол ходил, — Борис приветливо улыбнулся ему, но вся пламенная речь была лишь уловкой, чтобы ответить на вопрос тети и взять ведение диалога в свои руки.

Рома только согласно кивнул, больше заинтересованный продолжением разговора взрослых. Вокруг тети Инги всегда витало ощущение загадки. Она была открытой книгой: читай — не хочу, и одновременно Ромка задумывался, а что он знает о ней. И если объяснить причину, по которой тетя Инга крайне редко посещала родительский дом, Рома мог, то вопрос, что за кошка пробежала между тетей и его мамой, оставался открытым.

— Ты одна? — осмотрев участок, нахмурился Борис, и Инга, на удивление, смутилась.

— Почему же, с Ромкой.

— Я не об этом. Где Игорь? Я надеюсь, что он просто задерживается, а не бросил тебя одну.

Рома не сводил глаз с соседа и почему-то был уверен, что тот последний, кто будет рад визиту тетиного возлюбленного. Ромка бы точно не обрадовался, несмотря на то, что видел его всего пару раз, и те из окна квартиры, когда он забирал тетю после праздников. Она не знакомила его с семьёй, не приглашала на праздники, практически не говорила о нем, но выглядела вполне счастливой. И правда, где же Игорь? Он только в этот момент подумал, насколько опрометчивым на самом деле был его побег. Рома отчего-то опасался тетиного Игоря и меньше всего хотел остаться с ним на одной даче.

— Мы расстались, — отрезала Инга так, словно вырвала больной зуб, в котором зияла черная дыра.

Рома невольно ухватился за противно нывшую щёку и только потом обработал поступившую информацию. Оцепенение пробежалось вдоль тела противной сколопендрой, перебиравшей множеством своих острых лапок, и засело неприятным комком где-то в районе живота. Ему показалось, что мимолётная радость промелькнула на лице Бориса, но утверждать он не мог, потому что сосед смотрел на Ингу с осторожным волнением, словно зная, как та не выносила жалости. Насколько же они были близки?

А в голове у него тем временем сложилась картина происходящего, из которой Ромке стало совершенно ясно, каким же дураком он был. Все в их семье знали, что домик в «Берёзовой» Инга использовала исключительно в целях крепости. Она не приезжала туда, а бежала, когда жизнь её устраивала кровавый бунт. И, зная об этой её особенности, Ромка эгоистично подбросил тёте ещё и проблем своих. Совесть противно придушила, заставив неаккуратно привалиться к забору, потому под тяжестью собственной глупости перестали держать ноги.

— С моей стороны будет очень грубо интересоваться о причинах? — услышал он преувеличенно безэмоциональный голос Бориса.

Инга молча покачала головой, поджав губы.

— Не сошлись характерами, — сухо отозвалась она, бросив короткий взгляд на племянника, и он, на удивление, всё понял.

Борис утешающе сжал её руки, не столько успокаивая Ингу, сколько самого себя, и с трудом удержал на радостях побежавшие в стороны уголки губ. Ни злость, ни счастье, ни надежда — ни одно из чувств, охвативших его обычно спокойное, как штиль, нутро, не должно было проскользнуть в выражении лица даже мимолётно. Инга отличалась не только наблюдательностью, но и интуицией, которая могла зародить в ней подозрения против воли сознания и вновь усложнить ему жизнь. А он просто не мог позволить себе упустить шанс, ниспосланный ему свыше, как дар за терпение.

Борис смотрел в отливавшие на солнце золотым ореховые глаза и думал, что любит её, кажется, всю жизнь, потому что не помнит ни дня, когда бы не чувствовал ничего к соседской девочке, приезжавшей в деревню каждое лето. Ни одного праздника маленький Боря не ждал так сильно, как летние каникулы. Даже вещи распаковывал со скандалом, уверенный, что следующие заветные три месяца искреннего счастья наступят через несколько часов, поэтому ему просто необходимо быть во всеоружии, чтобы ничего не могло задержать его дома. Ведь в «Берёзовой» ждала Инга, которая охотно принимала участие во всех играх, предложенных им, смеялась над нелепыми шутками, угощала яблочным пирогом, который готовила вместе с бабушкой почти каждый день, и никогда не дразнила.

Маленький Боря мальчиком был пухлым, прыщавым и жутко потевшим при любом, даже самом незначительном движении.

«А в помойке жил Борис —

Председатель дохлых крыс.

А жена его — Лариса —

Замечательная крыса», — дразнили его строчкой из считалочки ребята, гогоча, словно гуси, и неприятно щипая за толстые, но нежные бока со всех сторон. И в эти моменты обиднее всего ему именно за Ингу, получившую из-за дружбы с ним отвратительную кличку «Крыса». Впрочем, саму Ингу глупые прозвища не волновали, а сестра её, Лика, и вовсе размениваться на обиды не стала, просто пригрозив всем палкой. Он сомневался, что она и вправду бы пустила оружие в ход, но Лика характером обладала довольно вспыльчивым, поэтому товарищи по двору сомневаться на всякий случай не стали.

А потом Боря вырос: вытянулся, окреп, подкачался. Остались в прошлом глупые дразнилки и обиды, только робость и любовь, засевшая в сердце, не собирались покидать его. Первая впилась, как клещ, и пила кровь, а вторая не давала от него избавиться. Боря никак не решался признаться в своих чувствах, всё боялся, что она отвергнет его, ждал подходящего момента, пока не понял, что упустил её.

Инга пропала с радаров, перестала появляться в деревне. Борис пытался поддерживать связь, но в жизни у неё творился сущий балаган, в котором времени на старого друга совершенно не осталось. Боря предлагал помощь, ожидаемо получая твердый отказ, и корил себя за отсутствие настойчивости. Семейство Лебедь славилось удивительным упрямством и твёрдостью характера, что обычно являлось характеристиками положительными. В их же случае категорически отрицательными. Они не говорили о проблемах, не принимали поддержку, предпочитая скорее умереть, чем показать слабость. Боре просто не хватило решительности пробить стену её неприступности, что он до сих пор не мог себе простить.

Ему пришлось смириться. Борис пытался вытравить глупую убежденность в своей искренней и всепоглощающей любви, даже некоторой платоничности, но отношения с другими девушками не клеились, как он ни старался.

Между ним и Ингой никогда и ничего не было. Детская дружба, когда другом считается каждый, с кем посидел в одной песочнице, и подростковая влюбленность, проявлявшаяся в глупых полевых букетиках, горстках дикой малины и одних качелях, когда плечи соприкасаются, а движения синхронизированы на уровне инстинктов, потому что раскачаться сильно можно только общими усилиями. Но было в этом что-то настолько невообразимо близкое, что не позволяло пресечь внутренний барьер и перестать искать в других те эмоции, какие сопровождали его рядом с Ингой.

Борис однажды задумался о том, что и не любовь это вовсе, а привычка, как кофе по утрам. С одной стороны, приятная вещь, приносящая удовлетворение, с другой — не умрёшь, если выпьешь чай или вовсе не успеешь позавтракать. С того момента он ни разу не пропустил утренний кофе.

Но судьба вдруг смилостивилась. Борис сделал мысленную пометку позвонить маме и сказать спасибо за то, что она заставила его поехать в «Берёзовую». Они с папой впервые за последние десять лет променяли грядки на солнце, море и пляж, поэтому Боря был вынужден сдвинуть свои планы на долгожданный отпуск: поспать до обеда и отремонтировать кран, чтобы присмотреть за дачей.

Теперь мысленный список его был смят и выброшен в мусорку, пока сознание составляло новый. Сон на ближайшее время откладывался, и Борис переходил в автономный режим, чтобы рыбка даже случайно не подумала сорваться с крючка. Кран мог течь сколько угодно, даже отвалиться ко всем псам и затопить соседей, он оплатит им ремонт, но ни на день не оставит Ингу, которая, очевидно, как никогда нуждалась в поддержке.

Она не подпустила его тогда, и он послушно отошёл, желая ей только лучшего. Он не сдвинется с места сейчас, когда она показывала, как всё хорошо, что даже ему было видно, насколько всё плохо.

Со стороны Бориса было крайне эгоистично радоваться расставанию Инги, на чьих чувствах, он был уверен, Игорь сплясал. Но Борис был циником, поэтому мысленно вознёс хвалу её бывшему, так удачно разбившему хрупкое женское сердечко, а потом посмотрел в глаза Инге и почувствовал нестерпимое желание найти его и набить морду. Она не заслуживала такого отношения. Борис отпустил её не для того, чтобы жизнерадостную птичку превратили в ручную канарейку.

Он вдруг явственно представил Ингу в золотой клетке и твердо решил, что не будет настаивать, если она попросит его уйти.

— Принцессе по душе терновые заросли у замка? — пошутил Борис, одной незамысловатой улыбкой сместив вектор диалога и начав игру.

— У принцессы просто нет садовника, — Инга сложила бровки домиком и сделала губы бантиком, активно поддержав его.

И Борису бы обрадоваться, но пока он переставлял шахматные фигуры, она пыталась оставить его в дураках.

— Садовник к вашим услугам, принцесса! — отвесил ей короткий поклон Боря, сняв воображаемую шляпу, но ответить Инга не успела, отвлеченная окриком из дома, расположившегося напротив.

— Соседи, у вас интернет есть?

Рома, занятый самокопанием и потому не следивший за окружающей обстановкой, испуганно вздрогнул, инстинктивно обернувшись вслед за взрослыми. Через кривой заборчик дома напротив перегнулся кучерявый парень, похожий на студента.

— Венька! Веник! — оглушила его тем временем тетя Инга, активно замахав руками незнакомцу. — И ты здесь?!

— Вениамин, — довольно улыбнувшись, пробасил Борис, — деревня нынче существует для того, чтобы отдохнуть от городской суеты и понять, за что мы любим блага цивилизации. Наслаждайтесь!

— Научная статья сама себя не напишет! — запротестовал студент и, видимо устав драть горло, направился к ним.

Инга, плюнув на приличия, перемахнула через забор, чуть не зацепившись широкой футболкой за выползший из деревяшки, как червяк из земли, гвоздь, и повисла на шее у Вениамина. Ромка, видевший его впервые, ожидал от тёти такой же реакции, как на Бориса, но она, выразив радость встречи крепким объятием, отпустила соседа, привалившись спиной к забору рядом с замершим племянником. На этом всё закончилось. Никаких более странных реакций, заметных только тем, кто знал Ингу с самого рождения. Не её рождения. Борис не менее воодушевленно пожал приветственно протянутую руку и ответил на дружеское объятие, хлопнув Вениамина по спине так, что Рома обеспокоился состоянием его позвоночника.

— Крайне неожиданная, но приятная встреча, — широко улыбнулся студент, поправив круглые очки, и Рома с удивлением обнаружил, что никакой он не студент. — А кем будет молодой человек?

Вениамин обернулся к нему так резко, что Ромка не успел отвести свой изучающий взгляд, столкнувшись с соседским. Он определенно был старше, чем казалось на первый взгляд. Рома, борясь со смущением от пристального внимания к своей скромной персоне, окинул соседа с ног до вихрастой макушки и понял, что восприятие обманывали его невысокий рост, некоторая щуплость телосложения и беспечное выражение лица. Но стоило заглянуть в голубые глаза, и морок тут же рассеивался, являя взрослого, серьёзного мужчину. Несмотря на внешнюю безобидность и мягкость движений Вениамина, широкоплечий, короткостриженый Борис вызывал у Ромки больше доверия. Возможно, потому, что не то во внешности, не то в поведении Вени сквозила фальшь. Или такой эффект создавали голубые, будто искусственные глаза, заставлявшие задуматься о наличии линз. Роме казалось, что он носил маску. И, учитывая беззаботность тёти Инги, которой Ромка доверял больше, чем маме и самому себе, она знала зачем.

— Венька, не признал моего племяша? — наигранно удивилась Инга, за плечи притянув Ромку к себе, и с неопознанной, но очевидной эмоцией в голосе уточнила: — Ромка. Сын Лики.

Никто не пошевелился, не переглянулся, не изменился в лице, бабочка не замерла на цветке, не перестали кудахтать куры, и метеорит не приземлился на дом бабы Вали, но Рома остро ощутил повисшее в воздухе напряжение. Оно невольно охватило и его самого, заставив неосознанно крепче прижаться к тёте и сжать кулаки, чтобы перетерпеть пронзившую зуб тупую боль. Он не мог даже поморщиться, опасаясь или запустить неизвестный ему древний механизм, казалось, способный заставить вселенную схлопнуться, или обратить на себя внимание Инги, которая сразу же догадается о главной причине побега. Она хорошо была осведомлена о главных страхах племянника и перевешивала его в упорстве.

Ромка боялся начинать этот заведомо проигрышный для него бой.

Первый ход сделал Вениамин, не выдав ни единой эмоции, кроме доброжелательности.

— Приветствую, Роман, — он протянул руку, которую Ромка пожал, стараясь скрыть настороженность. — Меня зовут, как я думаю, ты уже успел понять, Вениамин. Я, как и Борис, друг детства твоей мамы и обеих тёть.

— Приятно познакомиться, — бодро выдал Рома, вложив в интонацию больше уверенности, чем испытывал на самом деле, что взрослые, к счастью, полностью проигнорировали, занятые анализом поведения друг друга.

За спиной внезапно раздался грохот, на который среагировали только он и Борис. Безумная коза бабы Зои не просто просочилась сквозь заборные дощечки, а пробила своей пустой черепушкой дыру и теперь бесчинствовала на огороде. Борис преувеличенно раздражённо чертыхнулся и чересчур активно бросился не то спасать рогатую бестию от капусты, не то капусту от неё. Проще говоря, ловко самоустранился, очевидно, не желая влезать в чужую партию. Рома же, наоборот, притих, притворившись случайной мушкой на шахматной доске, слишком заинтересованный развернувшейся баталией.

Семья их была раздробленна, как Русь в двенадцатом веке. Фамилию носили одну, но жили каждый сам по себе, периодически устраивая междоусобицы. Рома любил и маму, и двоюродную сестру, и тёть, и дедушку, даже бабушку, как бы она к нему не относилась, поэтому так сильно ждал праздников, на которых пазлы семьи Лебедь соединялись в первоначальную целую картину и делали вид, что счастливы. Мама не шипела на тётю Ингу, которая, в свою очередь, не препиралась с Ниной Ивановной на пару с дядей Максимом, тётя Рада улыбалась и даже разговаривала, рассеивая его сомнения о том, что она немая. Рома ценил эти моменты слишком сильно, чтобы быть заинтересованным в причинах постоянной грызни. Даже они с Верой, к его искреннему ужасу, оказались втянуты в неё, сами того не заметив. Двоюродная сестра в один момент словно потеряла себя, став маленькой копией своей матери: неразговорчивой, отстранённой и с вечной виной во взгляде, словно она несла ответственность за все проблемы мира.

Ромка был молод, а потому ещё верил в то, что можно жить дружно. Взрослые же просто придумывали проблемы, усложняя себе жизнь. Им почему-то нравилось делить песочницу и лопатки, вместо того чтобы играть вместе. Рома верил, что мама с тётей Ингой поругались из-за ерунды, которую возвели в степень и раздули до вселенских масштабов, поэтому ему всего лишь нужно узнать правду и раскрыть им глаза, чтобы семья их чаще собиралась вместе. Борис с Вениамином стали для него кем-то вроде живых динозавров времён маминого детства, видевшегося ему мезозоем. Только о мезозойской эре написано и в энциклопедиях, и в интернете, а далёкое прошлое его родных даже на фотографиях толком не осталось. Пара жалких фотокарточек из роддома, с утренника, деревни и начальной школы, словно после совместная жизнь их прекратилась. И свидетелей той эпохи тоже не сохранилось, потому как расспросы родственников заканчивались крахом, а прабабушек и прадедушек не стало ещё до его рождения.

— Венька, где пропадал? — пошла в наступление тётя Инга, растянув губы в доброжелательной улыбке акулы, заприметившей добычу. — Мы последний раз виделись, когда ты школу заканчивал.

Рома сделал мысленную заметку о том, что Вениамин младше тёти Инги. Либо ровесник его мамы, либо тёти Рады, учитывая, что все три сестры были погодками.

— А то ты не знаешь, — усмехнулся Вениамин. — Медицинский в соседнем городе. Мы с Борькой вместе учились, только на разных направлениях.

Инга хитро ухмыльнулась, явно ведя диалог по одному ей известному плану, который Вене раскусить пока не удалось. Он был вынужден следовать за Сусаниным по неизвестной ему тропе допроса, цели которой не понимал ни сам Вениамин, ни Ромка, отчётливо видевший в глазах тёти чертят, круживших хоровод.

— Я-то знаю, — подтвердила она, и Рома напрягся от сквозившего в голосе укора. — А вот Лика нет. Она скучала.

Одна фраза, но по лицу Вениамина, с которого буквально слетела маска спокойной доброжелательности, Ромка понял, что тётя Инга только что поставила ему шах. Соседа будто ударили по голове чем-то тяжёлым, предположительно неприятным фактом. Неуловимо изменился он, словно сущность, сидевшая ранее внутри, вылупилась из треснувшей скорлупы, явив миру свою уродливую, но глубоко несчастную рожу.

Веня шумно втянул носом воздух, сцепив зубы, и устрашающе уставился Инге в глаза, впрочем, не произведя на неё никакого эффекта. Посторонние вроде Ромы не могли знать о том, что между ними продолжался молчаливый диалог, в котором Инга определенно имела преимущество. Уступать она не собиралась. Поза её оставалась расслабленной, в то время как Вениамин едва держал себя в руках, сжимая и разжимая кулаки. Рома сделал полшага вперёд, ненавязчиво прикрыв тётю, и был готов звать Бориса, если обезумевший сосед решит броситься. Глаза у него шало блестели, будто у помешанного или больного в лихорадке. Он напоминал ему кобру перед прыжком, а вот Ромка мангустом себя совершенно не чувствовал.

— Лика здесь?

Внезапное отчаянье, прозвучавшее в голосе Вениамина, сломало в голове подростка выстроившийся образ, заставив зависнуть, как перегревшийся компьютер. Сосед смотрел жалобно, словно побитый щенок: не хватало опущенных ушей и печально повисшего хвостика. Инга сочувственно улыбнулась и отрицательно качнула головой, видимо, выяснив всю необходимую информацию и получив ожидаемую реакцию.

Фигура оглушительно громко опустилась на доску, поставив сопернику мат.

— Её работа не отпускает, — не удержался от едкого комментария Ромка.

— Зато тебя ничего не держит, — осадила Инга.

— А папа? — брякнул Вениамин, обратив на себя два удивлённых взгляда.

— Кто? — в один голос переспросили они.

— Муж Лики, отец Ромы, — раздражённо пояснил он. — С которым она номер на отчётно-выпускной концерт готовила.

— У вас не совсем верная информация, — вклинился Рома, ещё осмысливая новую информацию и параллельно раздумывая, как вызнать больше. — Он предпочёл сольные выступления, исчезнув ещё до моего рождения.

— Ромка! — позвал его Борис. — Открой заднюю калитку, пока я в решето не превратился!

Рома недовольно сморщился, не горя желанием уходить, но, наткнувшись на острый взгляд тёти, поспешил на помощь соседу, уже не видя, как Вениамин внезапно покачнулся и резко шагнул к забору, ища в нём опору. Инга одновременно с этим подалась ему навстречу, желая поддержать, что, к счастью, не потребовалось. Веня устоял, но был вынужден использовать забор в качестве временной поддержки, видимо, не только физической. Потрясение оказалось столь сильным, что внутренний мир перевернулся с ног на голову и обратно, отчего тело отказалось держать его в вертикальном положении. Он прижался спиной к одной из кривых, но крепких дощечек и медленно осел, спиной чувствуя все неровности и шероховатости дерева. Рядом на траву опустилась Инга, обеспокоенно сжав его плечо, на что Вениамин даже не отреагировал. Руки автоматически стянули с носа очки, принявшись бессмысленно натирать чистые стёкла подолом рубахи, пока расплывчатый взгляд упёрся в ствол вековой берёзы, раскинувшей часть ветвей над его домом. Сознание вытащило из памяти и спроецировало на стоявшую под деревом лавку две фигуры: щуплого, непропорционального мальчика в сползавших на нос несуразных крупных очках и аккуратную миниатюрную девочку, красоту которой не портили ни рваные шортики, ни распустившаяся косичка, ни озорной и шаловливый характер. Он сидел, замерев с расставленными руками, пока она, хохоча, стояла на руках прямо на лавке, уверенная не только в своих умениях, но и в том, что её будут ловить.

— Ты не знал, что он сбежал, как только узнал о ребёнке? — вырвал его из плена воспоминаний голос Инги.

— Нет! — вспылил он, резко обернувшись к ней. — Я... — Вениамин запнулся, пытаясь совладать с дрогнувшим голосом, — я пришёл на выпускной концерт, пробрался за кулисы, чтобы цветы подарить, а он... Он был там. С ней.

— Но сбежал, не успел Ромка родиться.

— Я не знал, — сокрушенно отозвался Веня, порывисто схватив её за руки и заглянув в глаза, словно хотел, чтобы Инга непременно его поняла. — Боря сказал, что Лика родила, поэтому я был уверен, что... Какой же я дурак! — Веня рывком отвернулся, закрыв лицо ладонями.

Он, казалось, снова вернулся в тот день.Сознание вытащило из памяти тот вечер. Он видел его тысячу раз — и каждый раз иначе. Но сейчас, зажмурившись от боли, он видел только её. Как наяву.

Новенький, тщательно выглаженный костюм, галстук, как удавка. Брошены дома круглые очки, и потрачены часы, чтобы надеть щипавшие глаза линзы, без которых он не добрался бы и до автобусной остановки. Давил на нервы стойкий аромат парфюма, витавший вокруг и успевший вызвать мигрень: он вылил на себя полфлакона. Но всё должно было быть безупречно, когда карман пиджака оттягивала шкатулка с кольцом.

Зал напоминал пчелиный улей. Люди переговаривались, посмеивались, окружил диджея акулий круг организаторов, и крестились невдалеке преподаватели. Веня долго пялился на дрожавший циферблат наручных часов, пока к ладони второй намертво приклеилась обёртка цветочного букета, словно он был человеком-пауком. Шум постепенно нарастал, и Веня никак не мог сообразить: вокруг или в его воспалённом после бессонной ночи мозгу. Дышать с каждой минутой становилось всё труднее, поэтому он тщетно пытался ослабить ворот рубашки, пока нога его против воли начала отбивать нестройный ритм, пытаясь отвлечь внимание обезумевшего сознания.

Резко погас свет. Зал затих, словно диджей наконец нашёл инструкцию от пульта и покрутил колёсико, убавив звук. Цветные лучи прожекторов упали на сцену, приковав к ней взгляды зрителей.

Веня задержал дыхание. Все раздражители вдруг разом отошли на второй план и ловко испарились. В потоке света замерла, подобно высеченной из камня греческой богине, Лика. Она была неописуемо прекрасна, при том, что Вениамин почти не обратил внимания ни на костюм, ни на причёску. Он смотрел широко распахнутыми глазами, как заворожённый, и жадно ловил взглядом каждое плавное движение. Заплакали скрипки, и удивительно гибкая, как ивовая веточка, Лика вторила им, буквально переливая собственное тело из одной фигуры в другую. Окружающий мир, казалось, не существовал для неё. Только отчаянные завывания скрипок, так точно совпадавшие с настроением в её душе. Лика одним резким движением подалась вперёд, замерев на самом краю сцены, и протянула руки к зрителям, не то прося о помощи, не то зовя с собой туда, где страдания переживали, а не запирали внутри, чтобы разъедали душу. Веня не понял, когда успел вскочить с места. Увидел только собственные руки, направленные к Лике, а световой луч удачно осветил его фигуру, невольно сделав частью не просто представления, её жизни. Ударили барабаны.

Веня осознал себя вновь намертво прикованным к креслу, а взгляд уже приклеился к сцене, где в свете угрожающе-красного луча металась по сцене Лика, исполняя акробатический элемент за элементом. Совершенно случайно он заметил краем глаза оцепеневшего хореографа, седевшего на глазах от безрассудной выходки ученицы, но не смевшего прервать выступление. А Веня видел, что Лика искренне наслаждалась, привычно забыв в кураже про технику безопасности и законы физики. Никто не понял, в какой момент на сцене возник одинокий стул, на котором вышла фееричная стойка на руках. Вениамин забыл, как дышать, от восхищения, а седой хореограф — от окатившего ужаса. Лика создала настоящий хаос, даже не пытаясь подчинить его. Она слилась с ним, стала единым целым, наконец, впервые за долгое время, вновь обретя внутреннее равновесие. Беспорядок в жизни готовил из неё отбивную, морально ломал, не беря во внимание тот факт, что Лика не бесчувственный кусок мяса, а личность. Раньше его контролировала старшая сестра, но с каждым днём пропасть между ними становилась всё больше, и сумятица бессовестно отвоёвывала кусок за куском её личного пространства, пока Инга на другой стороне не слышала криков о помощи, заглушаемые ссорами с матерью. Лика металась, не находя себе утешения.

Музыка тактично напомнила о скоротечности бытия едва уловимым напевом флейты, привносившей мотив надежды, которую Лика заставляла себя не отрицать.

«Ещё немного! Прошу!» — взмолилась она, совершая очередной перекат.

Мелодия, понимая её как никто, пошла навстречу, и флейту поддержали хриплые звуки трубы, дав ей время на то, чтобы переместиться в край сцены для последнего рывка.

«Посмотрите на меня!»

Лика разбежалась.

«Заметьте!»

Она, казалось, взлетела, и Веня был уверен, что видел раскрывшиеся за ее спиной крылья. Его ангел.

«Помогите!»

Время словно замерло на несколько долгих мгновений, чтобы запечатлеть в сознании зрителей идеальный шпагат в прыжке. Она практически зависла в воздухе, вскинув руки, казалось, позабыв, что рождённый ползать летать не может. Лика парила, чувствуя, как колотится от восторга собственное сердце, и искренне желая продлить этот момент хотя бы на пару миллисекунд, когда она чувствовала себя пёрышком, не обречённым тяготами жизни. Лика приземлилась на самом краю сцены. До падения оставались миллиметры, носок скользнул за грань, а хореограф уже валялся у подножия, готовый спасать её от травм, но она не дрогнула. Выпрямилась, встав в финальную позу с гордо поднятой головой и твёрдой ногой, удерживаемой на уровне сцены, словно та не имела для неё конца.

Онемение зала прервал Веня, который первый вскочил с места в гробовой тишине и захлопал потными ладонями, в эйфории не меньшей, чем сама Лика, перестав следить за действиями и отдав свое тело в управление эмоциям, а не сознанию. Он невольно запустил цепную реакцию. Нестройными волнами поднялся зал, рукоплеща ей. Вениамин смотрел. Вениамин заметил. Вениамин бросился на помощь, едва закончилась церемония, да так и замер среди сновавших за кулисами танцоров.

Она, ещё окутанная своим облачным платьем, в котором несколько номеров назад кружилась в вальсе под руку с партнером-незнакомцем, игнорируемым Веней пару лет кряду, целовала его, приподнявшись на носочки. Букет выпал из ослабевших рук вместе с его сердцем, которое он сам бы с радостью вырвал из груди и выбросил за ненадобностью. Веня решил, что жизнь кончилась.

Просто прекратилась, выключилась, как свет, когда кто-то случайно задел локтем выключатель. Вениамин услышал, как тот оглушительно щёлкнул, перекрыв все существовавшие вокруг звуки, и вселенная его резко погрузилась в кромешную тьму, не освещаемую более нимбом его ангела, упорхнувшего к другому. Погасло солнце, пожухла трава, наползли тяжёлые, как коровы, свинцовые тучи, скрыв от него голубое небо. Веня продолжал существовать в прежнем режиме: ел, спал, смотрел футбол, может, хоккей или балет, закончил обучение, что с удивлением осознал на доли мгновений, когда в руках оказался диплом. Веня даже мимолётно почувствовал удовлетворение, пробившееся через стену глухого равнодушия, но оно не задержалось. Относительно живым он чувствовал себя только на работе, когда дети с больными зубами и не менее больными на одну часть тела родителями нагружали его проблемами своими, позволяя забыть о собственных. Веня знал, как чистить зубы, ставить пломбы, удалять нервы, но почему-то не знал, чем заполнить бездонную яму, образовавшуюся у него внутри.

Друг-психолог советовал отвлечься: найти хобби, которое будет приносить удовольствие, заняться спортом, завести животное или новые знакомства. И Вениамин честно пытался. Переболел ангиной после прогулок на лыжах, подвернул ногу во время пробежки, разбил нос, упав с велосипеда. Родители оказались пожизненно обеспечены вязанными носками, варежками, несколькими шапками и отвратительным в своей яркости пледом, который папа его преподнес в качестве подарка любимой тёще. Квартиру самого Вени заполонили деревянные животные: уточки, кошечки, собачки. Их стало так много, что он собрал их в мешок и притащил на работу, где стоматологи в течение нескольких месяцев раздаривали их детям по поводу и без. После этого инструменты отправились в дальний ящик к нескольким сплетённым из проволоки кольцам, веревочным браслетам и картине по номерам. Кот завелся у Вениамина без его желания и счастливо спал на кровати полгода, пока для бедолаги, подобранного с улицы, наконец, не нашлась постоянная хозяйка. Кот бесспорно разнообразил его жизнь, но тушка его оказалась слишком мелкой, чтобы в полной мере заполнить внутреннюю бездну. С девушками внезапно оказалось ещё тяжелее. Хвостатый, который изъяснялся только «мяу» и «бу-э-э», когда наедался листьями фикуса, казался ему понятнее любой из новых дам.

Открытие это настолько его потрясло, что Веня очнулся, задумавшись, насколько Лика отличалась от них. Было ли его сожаление о потерянном искренним или просто своеобразной отмазкой, оправданием его никчемности, страхом отношений. Друг-психолог выпил валерьянки, подарил ему упаковку ромашкового чая и посоветовал перейти с русской классики на детективы.

Лика буквально не шла у него из головы. Два года бесцветной жизни показались вечностью, но она закончилась так же резко, как и началась, оставив после себя лишь неприятное послевкусие. Вениамин смирился, решив, что лучше будет одинок, чем испортит жизнь ещё кому-нибудь. И сразу стало легче. Работа, посиделки с друзьями, короткие романы на несколько прогулок или ужинов. Он всё ещё помнил Лику, но это больше не мешало ему жить. Любовь его была счастлива, пусть и не с ним. Глупо, зато благородно. Агапэ.

— Она правда скучала? — хрипло выдавил Вениамин.

— Ты был единственным, кого она пригласила на выпускной концерт. Как сам думаешь?

— Она вас не звала?! — изумился он.

— Нет, — Инга грустно улыбнулась. — Со мной она тогда уже не общалась, Рада и шага лишнего без разрешения мамы не делала. Мы с папой, конечно, пришли, но на глаза не показывались. Она не хотела нас видеть, а мы не хотели пропускать такое важное событие в её жизни.

— Если я был ей нужен, почему она ни разу не написала мне?

— Ты Лику не знаешь?! — возмутилась Инга, и в голосе её прорезались язвительные нотки: — Она же самостоятельная и независимая, ни в ком не нуждается. Мне и то позвонила, когда на грани была.

Веня схватился за голову.

— Конечно, — раздраженно процедил он. — Как я мог забыть о вашей дурацкой черте характера. Сами с усами. Думал, ей без меня лучше будет.

— А она гадала, почему ты сбежал.Ты прости, что я наехала. Не подумала, что ты можешь не знать всей ситуации. Думала, Лика права, и с ребенком ты ей не интересен.

— Да хоть с ребенком, хоть с жеребёнком! — взвился Веня. — Люблю я её! Понимаешь? Поэтому мирился с тем, что она счастлива с другим. Но я не железный, и отсутствие её в моей жизни просто убивало. Мне пришлось исчезнуть, чтобы выжить.

— Не вини себя, — Инга сжала его плечо.

— Сначала перестань сама, — огрызнулся он, за что был обожжён взглядом, впрочем, не возымевшим эффекта. — Не зыркай. Твой фееричный побег из дома я застал. Истерику Лики по этому поводу — тоже. И я прекрасно вижу, как ты коришь себя.

— Сойдёмся на том, что мы оба повели себя по-свински. Но в отличие от меня, у тебя шанс есть. Лика приедет на выходных.

— Боюсь, она не прощает.

— Она себя и не простила, — поморщилась Инга, заметив, как побледнел от осенившей его догадки Веня, и подтвердила её. — Сестрица моя уверена, что была недостаточно хороша для тебя, а потом и вовсе появился Ромка, буквально поставивший крест на личной жизни. Хотя едва ли ей нужен кто-то кроме тебя.

— Но это не так.

— Так докажи, — припечатала она. — Исправь наши ошибки. Сделай Лику счастливой!

Веня долго всматривался в серьёзное лицо давней подруги, продолжая думать о том, что выросла она рано. Старшая из детей, Инга была практически лишена возможности веселиться до потери головы, совершать необдуманные поступки, и даже дурачества имели жёсткую грань, потому что хвостами за ней ходили младшие сестры, которые заглядывали ей в рот и повторяли каждое мимолётное действие. И за их оплошности отвечать перед матерью приходилось Инге, которая фишку просекла быстро, незаметно превратившись в няньку. Вениамин сомневался, что она заметила, как потеряла детство, а если бы и заметила, едва ли огорчилась. Инга любила сестёр.

Но это оставило свой отпечаток. Она привыкла считать себя взрослой, привыкла контролировать, замечать и исправлять ошибки других, игнорируя собственные, на которые у неё никогда не было времени. Сестры важнее. Инге был нужен собственный взрослый, рядом с которым она могла выпускать своего внутреннего ребенка.

— А если она не захочет меня видеть?

— Тогда ты хотя бы попытаешься. Этого уже достаточно.

Веня сглотнул. Он не был в этом уверен. Но другого шанса у него не будет.

— Я всё исправлю, — пообещал Вениамин, твердо намеревавшийся снять с её плеч хотя бы груз беспокойства за сестру.

Когда коза общими усилиями была не просто выдворена за территорию, но и передана с рук на руки бабе Зое, благодарно пыхтевшей, как паровоз, и всё предлагавшей им козьего молока за помощь, Ромка, наконец, вернулся к забору, где Вениамин с тётей Ингой уже вели светскую беседу о траве. Он решил было, что они специально сменили тему, заведя разговор о первом, что пришло на ум, но быстро убедился в обратном и сильно огорчился. Почти до слёз. Рома упустил шанс приблизиться к примирению семьи и теперь чувствовал себя плохо не только физически, но и морально.

— Ромка, чего нос повесил? — добродушно окликнул его Вениамин.

Рома против воли ощерился. Настроение было ниже плинтуса. Гениальный план его пал в тартарары, зуб назойливо ныл, как ребенок, которому не купили игрушку, и тот теперь катался в магазине по полу, громко вопя. А неприятный ему сосед лез с вежливыми разговорами, заставляя Ромку внутренне напрягаться. Вениамин виделся ему Синей Бородой, в каморке которого хранилась страшная тайна. Внешне он ничем не выделялся, но на интуитивном уровне Рома его опасался, потому и не заметил острое сожаление, промелькнувшее в глазах соседа, на его реакцию.

— На солнце перегрелся? — поинтересовалась Инга таким тоном, что Ромка невольно поёжился и заставил себя сделать лицо попроще.

Тётя приютила его, прикрыла перед мамой, ему следовало быть благодарным и не доставлять неприятностей.

— Оставь его, — вмешался Вениамин, в очередной раз выдержав пристальный взгляд Инги, после чего она покорно отступила. — Пойду электриков вызванивать. Понадобится помощь — зовите.

Он махнул рукой, окинув Рому нечитаемым взглядом, и направился в сторону своего дома, получив яблоком по затылку минимум трижды, прежде чем добрался до калитки. В качестве ответного удара мимо них пролетели сгнивший помидор, пара старых, вонючих картофелин и зелёная груша, почти настигшая Ингу. Но Борис, материализовавшийся рядом, ловко перехватил снаряд, галантно протянув девушке, а сам отправил обратно тухлый картофель. Раздался смачный «шмяк», повлёкший за собой неопределимый набор звуков, напоминавших что-то среднее между собачьим скулежом, мычанием коровы и криком чайки. Из-за непроницаемого деревянного забора высунулась, словно смотровая труба, рука, показавшая Борису неприличный жест. Инга залилась смехом, хрустнув зелёной грушей, отчего зуб Ромы пронзила особенно острая вспышка боли, а Борис возмущённо округлил глаза на выходку соседа, став похожим на сонную сову, и в отместку запустил ещё один снаряд, к сожалению, не достигший цели.

— Я ему во двор кур бабы Вали запущу, чтобы она его граблями вдоль хребта огрела, — совершенно обыденно заявил Борис, словно они говорили о погоде, и в этот раз даже Ромка не смог сдержать улыбки.

— Вы давно знакомы? — невзначай поинтересовался он, обернувшись к Борису.

— С самого детства, — после недолгой паузы отозвался тот, пожав плечами, и неожиданно устроил подбородок на плече тёти. — Мы по деревне гоняли, когда не то что читать, ходить нормально не все умели, — Борис многозначительно покосился на Ингу, которую совершенно не смущала близость соседа, и она с улыбкой закатила глаза.

— Это камень в мой огород, — пояснила Инга. — Нам лет по пять было. Я жутко боялась клопов.

— Боишься, — поправил Борис, за что получил лёгкий щелбан.

— Боюсь, — тем не менее согласилась Инга, вновь впившись зубами в твёрдую, словно камень, грушу, вызвав у Ромки фантомную боль. — Мы на лавке играли, когда прямо на моего плюшевого мишку приземлился клоп. Я закричала и в слёзы.

— Она в детстве жуткой плаксой была, — сдал Борис, ловко перехватив её руку, уже пытавшуюся стукнуть его. — Только плечом задень, сразу Ниагарский водопад.

Ромка не удержался от смешка, не без труда вообразив тётю маленькой, да ещё и в слезах. Ему казалось, что она всегда была взрослой. Будто Инга родилась уже серьезной, рассудительной и со знанием, что делать для предотвращения конца света. Но вот перед ним стоял Борис, живой свидетель, своими глазами видевший Ингу маленькой плаксой.

— И что клоп? Укусил?

— Язва, — фыркнула она. — Борька крикнул: «Бежим!», а я в ногах запуталась и носом в землю.

— Мордашка вся в грязи, — со смешком поддержал Борис, отстранившись с явной неохотой, — и медведь, захваченный клопом, прямо в луже. Куда он, кстати, делся?

Рома с интересом воззрился на тётю, внезапно поникшую, как цветок в засуху. Потемнел светлый взгляд, и губы превратились в тонкую нить. Он обеспокоенно нахмурился и невольно попятился, испугавшись. Инга выглядела отстраненно, провалившись в свои мысли, но его не покидало ощущение, что она может вспылить, как часто случалось с мамой, когда он заговаривал о её детстве.

— Выбросили, наверное, — процедила она, шумно втянув носом воздух.

Борис сжал было её плечо, вопросительно заглянув в глаза, но Инга только покачала головой, поморщившись.

«Эгоистка! Предательница! Ты мне больше не сестра!»

— Ромка, пойдём траву косить, — позвал Борис, не сразу сумев отвести взгляд.

Он видел, что-то терзало её изнутри. Сидело глубоко настолько, что не разглядеть, даже ощутить удавалось с трудом, если не знать, куда смотреть. К счастью, он знал, только в душу пробраться не мог, пока Инга не пускала его, привыкшая решать всё самостоятельно. Она вытирала сопли младшим, когда сама была ещё ребёнком. С неё спрашивали за ошибки сестёр.

— Дядя Боря? — осторожно позвал Ромка, выдернув его из прострации.

Он, наконец, отвлёкся, отодвинул одну из досок забора, открыв давний лаз, и, ловко вернувшись к себе на участок, махом руки поманил Рому за собой. Тот бросил внимательный взгляд на тётю, но та уже вернула себе самообладание, поэтому Ромке осталось только поспешить за соседом, мысленно прикидывая, как вывести его на диалог о прошлом.

Но завести разговор Роме удалось только ближе к вечеру, потому что Борис, вооружившись электрокосой, занялся причёской сада, тогда как самого подростка наградили граблями и тележкой, назначив главным по уборке травы, что не способствовало светским беседам. Управившись до полудня, они отправились обедать, подгоняемые гневными криками Инги. Ромка собирался было воспротивиться из-за больного зуба, но, увидев, как тётя буквально за ухо притащила Веню, несколько часов кряду спорившего по телефону с роботом, сидя на крыше сарая, где более-менее ловило сигнал, поспешно прикусил язык. Блюда на столе источали умопомрачительный аромат и вызывали обильное слюноотделение, поэтому Ромка сам не заметил, как его придавило камнем тоски.

Так же пахло на кухне дома. Телевизор, как безумный, метался между дорамами и каналом «Искусство», где попеременно транслировали балет и современные танцы вроде хип-хопа. Мама его кружила по маленькой кухне, мурлыкая мелодии, и, казалось, не замечала, как ноги сами занимали отточенные позиции, а руки выполняли отработанные движения. Лика напоминала лебедя: величественного и плавного. Рома не мог отвести глаз — до того прекрасна была его мама, когда танцевала. Она преображалась, словно оживала после долгого сна. Ей не хватало сцены. И Ромка не мог отделаться от мысли, что косвенно виноват в этом, потому что выступать Лика бросила вскоре после того, как он пошёл в детский сад. Правда, в это же время вновь испортились отношения Лики с Ингой, что тоже не было главной причиной завершения карьеры, только ему об этом было неизвестно.

— Если не хочешь суп, могу макарон положить, — предложила тётя, и Рома резко вернулся в реальность, осознав, что слишком долго медитировал над аппетитным борщом.

Вениамин, расправившись со своей порцией, уже успел воспеть оду кулинарным способностям Инги, предаться воспоминаниям о блюдах, выходивших из-под умелых рук бабушки Инги, плавно перешёл на яблочные пироги, которые они с Ликой нередко помогали готовить, и, к неудовольствию Ромки, споткнулся на имени его мамы. Замешкался, потупив глаза, бросил короткий взгляд на него, только больше разозлив. Борис, наворачивавший вторую тарелку, тоже отчего-то поперхнулся, и посмурнела тётя Инга. Все они обменялись взглядами, ведя один им понятный немой диалог, и Рома не понял, было дело в пирогах или его маме.

— Очень вкусно! — поспешил он напомнить о себе и показательно сунул ложку в рот.

Как на запах, так и на вкус суп оказался замечательным, только чувствительный зуб, который обдало обжигающей жидкостью, оказался недоволен, о чем поспешил доложить ему очередной острой вспышкой, выбившей у него слёзы. Пришлось буквально уткнуться носом в тарелку и быстро заглатывать еду, как акула, чтобы не выдать своего неудобства.

— Он всегда такой? Или я ему настолько не нравлюсь? — прошептал Веня, незаметно склонившись к ней.

— Не обольщайся, — шикнула Инга. — Мир не вращается вокруг тебя. Но он и вправду ведёт себя непривычно.

— Переживает из-за ссоры с Ликой? — предположил Борис, подавшись к ним. — Что, кстати, у них случилось?

Инга только пожала плечами на их вопросительные взгляды и, понизив голос, пожаловалась:

— Меня не посчитали нужным поставить в известность, ещё и нагло манипулировали.

— Вы считаете меня глухим или тупым, — прервал их Ромка, смерив взглядом исподлобья, и они поспешили разбежаться, как тараканы после щелчка выключателя, стараясь сдержать смех.

До ужина их поглотили бытовые заботы. Веня вернулся к попыткам восстановить справедливость и интернет в деревне, поэтому Инга снабдила его цветастой шляпой с широкими полями и бутылкой зелёного чая, уверенная, что под палящим солнцем до небесной канцелярии он дозвонится быстрее, чем до службы технической поддержки оператора. Борис, спугнув стадо телят, устроивших обед на его огороде, не стал дожидаться феи-крестной и, запрыгнув в машину, умчал за стройматериалами с твердым намерением отремонтировать забор до захода солнца. Ему не улыбалась перспектива принимать среди ночи незваных гостей. И ладно медведь там или лисица, но вдруг забредет Шурик, местный сумасшедший, казалось, всю жизнь бывший скучающим пенсионером. Бориса передёргивало от одной мысли, что тот постучит ему в окошко и улыбнется беззубым ртом в белом свете луны с совершенно безобидным намерением найти собеседника. «Знаем, плавали, когда он всю воду из бочек слил, а потом чуть маму до инфаркта не довел, пока свою шапку за сараем хоронил», — поделился психологическими травмами сосед, вручив Инге на хранение ключи от дома.

Ромка хотел было навязаться с Борисом, считая, что более удачного момента для откровенного разговора не найти, но промешкал, и того простыл след. Впрочем, расстроиться подросток не успел. Тетя Инга напрягла его сбором яблок, пока сама занялась пирогами, успев порезаться, чем внезапно упростила Ромке жизнь. Он был готов на стену лезть от зубной боли, когда прямо перед носом в свободном доступе оказалась аптечка, откуда тот без лишних терзаний выудил примеченное ранее обезболивающее. Инга, обремененная перевязкой раненого пальца, осталась в блаженном неведении, а Рома отсрочил неизбежное и, не желая искушать судьбу, благоразумно самоустранился помогать вернувшемуся Борису, убив разом двух зайцев.

— Подай шуруповёрт, — протянул руку сосед, в которую Ромка послушно вложил требуемое, не сводя глаз с лобзика, так и шептавшего воспользоваться им.

— Вы не знаете, почему мама с тётей Ликой в ссоре? — в лоб спросил он.

— Тебе никто не рассказал?

— В ином случае я бы не спрашивал.

Борис вкрутил саморез и ещё некоторое время молча сверлил его взглядом, раздумывая. Он, несмотря на перерыв в общении длиной в пропасть, знал всю подноготную, но сёстры, очевидно, пытались оградить детей от собственных склок, что решением было здравым, если не учитывать, насколько тягостна и мучительна неизвестность. Как бы Инга ни пыталась отгородиться от семьи, добиться самостоятельности и независимости, она оставалась её неотъемлемым членом, без которого Лика с Радой не могли обойтись, что невольно передалось их детям. Ромка был ярким тому примером. Он бежал к тёте за защитой, как делала когда-то его мама, и Лика, если не осознавала это, то как минимум чувствовала, раз не препятствовала общению сестры с собственным ребёнком, как бы сильно на ту не злилась.

И теоретически Борис мог бы поделиться сутью конфликта, которая ему была известна. Но он не ощущал за собой такого права. Если никто из семьи Лебедь не посчитал нужным посвятить детей во все аспекты их взаимоотношений, Боря тем более был лишён такой возможности.

Он покосился на подростка, который осторожно ощупывал лобзик, словно тот мог в любой момент рассыпаться в песок, и отчасти понимал его чувства. Роме не хватало внимания, а так как он стоял на пороге переходного возраста, это упущение обещало аукнуться компанией сверстников, и не факт, что благонадежной. Ромка, очевидно, скучал, искал общения, что было видно по тому, как он послушно и преданно выполнял всё, что поручали, лишь бы не оставаться в стороне. И компания взрослых, с которыми даже поговорить было практически не о чем, по-видимому, не сильно его смущала.

Он, как любой ребенок, искал семейного тепла и не понимал, почему дорогие, любимые им люди не могут быть рядом. Борис едва знал Рому, но не сомневался в верности своих выводов в большей степени потому, что сам задавался этим вопросом. Если бы не семейные распри Лебедь, Инга была бы с ним.

— Лика близко дружила с Веней, — заметил Борис, решив поделиться собственными воспоминаниями, из которых Рома, при сильном желании, сможет сложить пазл. — Хочешь узнать больше о своей маме, спроси у него. Я же больше времени проводил с Ингой.

Ромка, не ожидавший ответа, удивлённо вскинул голову, вперив в него внимательный взгляд, ища подвох. Борис удержал лицо, внезапно испытав острый прилив жалости к ребёнку, который, имея большую семью, был ужасно одинок.

— Тётя сильно изменилась?

— Ни капли, — усмехнулся он и, подойдя к закреплённой на подставке доске, вложил Ромке в руку лобзик.

Тот непонимающе нахмурился, уставившись на инструмент, пока Борис намечал линию распила. Коротко объяснив принцип работы, он, не давая подростку возразить, доверил ему самостоятельно распилить доску, контролируя процесс. Вышло неровно, но Борис не стал переделывать или поправлять, просто приладив деталь к общей конструкции и одобрительно кивнув на вопросительный взгляд. Ромка одарил его благодарным взглядом и довольно улыбнулся, разом напомнив Лику, и, казалось, был готов запрыгать от радости. Он крепко сжимал ручку электролобзика, приятно оттягивавшего руку, и думал о том, что хочет сделать скворечник.

— Значит, тётя Инга даже в детстве не дурачилась? Была такой же... — Рома задумался, подбирая слово, — осознанной.

— Отчасти, — подтвердил Борис. — Но у неё просто не было выбора.

— В каком смысле?

Борис вновь замешкался, чувствуя себя до отвратительного глупо. Он, взрослый мужчина, не мог честно сказать ребёнку, что корнем зла была его бабушка. Здравый смысл не позволял ему настраивать Рому против Нины Ивановны, как бы сильно Боря не переносил эту женщину. Но Ромка, он был уверен, заслуживал правды. Хотя бы крупицы.

— Инга старшая, поэтому испытывала своеобразную ответственность за Лику с Радой. Она любит их. Но искреннее желание заботиться о младших подкреплялось ещё и со стороны Нины Ивановны, твоей бабушки. На её имени интонация, против воли, изменилась, что не осталось без внимания Ромки. И он полностью поддержал его позицию, когда сосед поведал ему воспоминание из детства.

Август лихорадило. Температура стабильно держалась выше допустимой нормы, плавя асфальт на дорогах и иссушая растительность. Боря, который только и успел, что пробраться на соседский двор через лаз в заборе, взмок, как мышь. Пот лился с него, хватило бы на озеро для Африки. Но солнце почти скатилось за горизонт, и до спасительной прохлады вечера оставалось не более получаса, поэтому Боря был решительно настроен вытащить Ингу погулять. Последние пару дней после приезда её мамы они не виделись ни разу — он успел соскучиться.

Предвещая долгожданную встречу, Боря с удивительной для его телосложения прыткостью пробрался к распахнутому окошку и даже успел открыть рот, чтобы крикнуть «Бу!», зная, что Инга не обидится, и в итоге испугался сам. По ушам ударил крик, своей звуковой волной буквально отбросив его в ближайшие заросли, где Боря отчаянно забарахтался, как майский жук, пытаясь перевернуться со спины на брюхо, но только беспомощно перебирал в воздухе лапками.

— Где тебя носило?! Чем ты думала! Как могла это допустить?! Ты старшая, поэтому ответственная за них!

— Но мама, — робко попыталась возразить Инга.

— Молчи, пока я говорю! Твоё поведение недопустимо!

Статная, сухопарая Нина Ивановна чем-то неуловимо напоминала гусыню: так же высоко задирала голову на длинной шее, строя из себя хозяйку двора, и противно гоготала. Притаившись в зарослях мальвы, Боря осторожно заглянул в комнату, где она, нависнув над сжавшейся в комок Ингой, которая едва сдерживала слёзы, грубо отчитывала её за недавнее происшествие с Радой и остриженные волосы Лики, воспользовавшейся услугами местного цирюльника Петьки, которому подарили складной ножик.

— Она чуть не утонула!

— Я оставила их ненадолго, — едва сдерживая слёзы, запротестовала Инга. — Я хотела посмотреть на головастиков, а Лика слишком шумная и постоянно их пугает.

И Боря понял, что речь шла об их вылазке к пруду. Сестры липли к Инге, как репей, но она не могла просто оторвать их и выбросить, поэтому терпеливо таскала с собой. Боря видел, что ей не хватало личного пространства. Сначала он попытался вытащить подругу из дома ещё до восхода, пока Лика с Радой будут спать, а когда затея провалилась, потому что те не оставляли Ингу даже на ночь, договорился с ребятами из их компании, чтобы они присмотрели за девочками. Им с Ингой удалось сбежать под шумок, затаиться в зарослях камыша у берега и полюбоваться не только на головастиков, выбиравшихся на мелководье, чтобы погреться на солнце, но и увидеть ужа, рассекавшего водную гладь. Инга светилась восторгом, а Боря смотрел на неё и даже мысли не допускал о том, что когда-то игры закончатся, дороги их разойдутся.

Друзья свое обещание отчасти выполнили. По возвращении Лика с Радой были живы, здоровы и веселы, поэтому Боря не сразу понял, почему лицо Инги исказила гримаса ужаса. Присмотревшись, он понял, что Лика отстригла удивительные для её возраста длинные косы и теперь плясала кадриль, ухватив за руку ошеломленного, но очевидно довольного Веню. Рада возилась на мостках с другими девчонками: кажется, они ловили лягушек. И одновременно с тем, как Борис увидел мертвенно-бледное лицо Инги, безмятежную идиллию разрезал короткий вскрик. На звук всплеска он уже нырял в небольшую речушку, куда свалилась Рада. Она даже воды наглотаться не успела, ушла под толщу на долю мгновения и была сразу же вытащена им обратно на помост. Только промокла и испугалась.

Страшнее всего было смотреть на Ингу, вцепившуюся в сестру мертвой хваткой и глотавшую ртом воздух, словно сама только вынырнула из глубины. Тело её сотрясала крупная дрожь даже после того, как целую и невредимую Раду вернули домой, где бабушка отпаивала ее горячим чаем и втолковывала об опасности игр у воды, когда не умеешь плавать. А Инга сидела за домом, обняв себя, и дрожала, пока слёзы чертили по щекам дорожки. Ни всхлипа, ни вздоха, только остекленевший взгляд в никуда. Боря сам тогда перепугался, не видя раньше ничего подобного, и просто инстинктивно сгреб её в медвежьи объятия своими пухлыми руками, почти уверенный, что она с омерзением отстранится от пропитанной потом футболки, но Инга, вопреки всему, вжалась лбом в мягкое плечо и, наконец, разрыдалась, дав волю пережитому страху.

— Не важно, что ты хочешь, — холодно осадила Нина Ивановна и, остервенело схватив её за плечи, страшно уставилась в глаза. — Следить за ними — твоя обязанность как старшей сестры. Ты хоть понимаешь, что Рада могла утонуть? Могла умереть по твоей вине! Или Лика сделала что-то хуже? Хотя куда уж?

— Я не хотела ничего плохого. Просто немного поиграть одной.

— Какие игры?! — из окна вылетел плюшевый мишка, так любимый Ингой, и приземлился прямо у ног Бори. — Ты вообще слышишь меня? Из-за твоей безалаберности могли пострадать сёстры! Ты любишь их? Вообще кого-нибудь кроме себя?

— А ты?! — гневно отбила Инга.

В памяти Бори навсегда отпечатался отвратительный звук пощечины, практически вызвавший у него тошноту. Он буквально осел на траву, зажав рот ладонью, чтобы не закричать. Ему, конечно, тоже доставалось от родителей. Прилетало и тапком, и полотенцем, папа его однажды даже отшлёпал, но ничто из этого не причинило ему какого-либо вреда. Ни физического, ни морального. Инга же упала, явно больно ударившись, если судить по раздавшемуся грохоту и тихим всхлипам.

— Не смей со мной так разговаривать! — отчеканила Нина Ивановна, словно вбивала гвозди. — Я трачу на вас всё свое время, силы и деньги, и явно не заслуживаю подобного отношения. А ты, помимо неблагодарности, даже не оправдываешь возложенных надежд.

Боря заставил себя подняться и вновь посмотреть в окно, чтобы увидеть палец Нины Ивановны, нацеленный, как дуло пистолета, на увешанную пейзажами стену. Инга писала их каждый день, каждый год в течение всего лета, и Боря не уставал восхищаться её мастерством. Если бы холст, на котором была изображена корова, увеличился в размере, он бы не отличил её от настоящей. Даже сейчас, смотря на неё, ему мерещилось, что она мычит и неспешно шевелит челюстью. Боря знал, что все сестры занимались музыкой, рисованием, танцами, гимнастикой, английским, конным спортом, возможно, ещё выступали в цирке и укрощали львов. И из всего многообразия увлечений каждая любила лишь одно, буквально бросая себя на амбразуру того или иного вида искусства, остальным занимаясь через сцепленные зубы. Раду невозможно было оторвать от фортепиано и гитары, Лика на руках ходила лучше, чем на ногах, а когда меняла положение в пространстве на привычное, начинала танцевать. Инга всюду таскала за собой этюдник.

Но Нина Ивановна заставляла их заниматься всем и сразу, не слыша возражений, и, очевидно, всё равно оставалась недовольна результатом.

— Прости, мамочка. Я буду стараться, — негромко заверила Инга, чей сломленный голос вновь вызвал у него тошноту.

К счастью, в комнату ворвалась бабушка Инги, подняв шум. Она набросилась на Нину Ивановну, бесстрашно ошпарив ту полотенцем, и взволнованно кинулась к внучке, пока сын её пытался угомонить разъярённую жену. Боря, не помня себя, поднял медведя и позорно сбежал, чувствуя себя мясом для отбивной. Он никогда не заводил об этом разговор, но на прогулках всегда краем глаза следил за Ликой и Радой, от которых Инга боялась лишний раз в сторону шагнуть, надеясь, что так она хотя бы немного сможет заняться тем, чем хочет сама, не беспокоясь о сестрах. Боря знал, как сильно Инга любила их, несмотря ни на что.

«Куда же делся медведь?» — засвербила в сознании Бориса мысль, развить которую невольно помешал Ромка.

— Тётя Инга не обиделась на неё?

— В тот момент — да, — пожал плечами Боря, не уверенный, что может судить о чувствах Инги, — в долгосрочной перспективе — сомневаюсь.

Он смотрел на подростка, пытаясь понять, какое впечатление произвела на него история. На первый взгляд, тот либо остался равнодушен, либо просто не удивился, словно не раз сталкивался с подобным. Но как раз по показательному безразличию Боря знал, что Рома получил эмоциональный удар и теперь переживал потрясение, до побеления костяшек сжав ручку лобзика. Неподвижная, словно неправильная, фигура его говорила сама за себя, отчего Борис уже пожалел о своем решении, судорожно соображая, как всё поправить, когда Ромка неожиданно успокоился. Шумно выдохнул, неаккуратно опустившись на одну из досок, и невоодушевленно посмотрел на него:

— Тогда, почему она ушла из дома?

— А ты?

Рома недовольно скривился, испытывая дежавю. Вопрос на вопрос, искренность за искренность. Взрослые, очевидно, превосходили его в искусстве ведения диалога, не оставляя шанса выведать тайны, не раскрыв при этом своих.

— Что такого случилось? — процедил он. — Почему никто не хочет рассказать мне правду?

— У всех есть свои причины, — пожал плечами Борис, вернувшись к работе, а Ромка не нашел сил продолжить расспросы.

Настроение его находилось на дне, но снизу внезапно постучали. Он чувствовал себя ужасно вымотанным, словно работал без передышки много часов, и после по нему проехал дорожный каток, выжав оставшиеся соки. Вскрывшиеся подробности тоже оставили заметный отпечаток, вызвав в нем внутренний диссонанс. Ромка не сильно жаловал бабушку, но теперь в нем всколыхнулась волна искреннего негодования, которую он не мог просто принять, потому что так или иначе бабушку любил. Так же своеобразно, как она сама. И тем не менее ненавидеть её Рома не мог. Чувство это претило самому его существу. Он оказался загнан в ловушку собственных эмоций, не решаясь сделать ни шага влево или вправо.

— Распили здесь, — вывел его из ступора Борис, осторожно коснувшись плеча. — И не расстраивайся так. Всё обязательно наладится.

Ромка не ответил на ободряющую улыбку, но и не разозлился на банальную реплику. Ему бы вспылить, выплеснуть чувства, напомнить соседу, что он ничего не знает и не понимает, а потому не имеет права давать советы. Только, смотря в глаза Бориса, Рома отчего-то был уверен, что он понимает его как никто, и самые простые слова утешения внезапно возымели эффект, приободрив.

Так, вместе они отладили забор, смазали в доме петли и распахали грядки под морковь, не заметив, как стемнело. Окропила тусклым светом террасу старая лампа, о которую бились мотыльки. Нарядился в узорчатую скатерть круглый стол, от которого ввысь вилась ароматная дымка выпечки. Инга вытащила фарфоровый сервиз, который прабабушка Ромки использовала только в особых случаях и никому, кроме старшей внучки, не доверяла. Центр стола, как шпиль на башне, венчала ваза с полевыми цветами, которые успел надёргать Борис в неожиданном эмоциональном порыве. Рома мог поклясться, что тётя его зарделась, как маков цвет, приняв их, и потеряла дар речи, сумев только смущённо улыбнуться. Приполз вымотанный и разочарованный Вениамин, растёкшись на стуле, и не выпускал из рук телефон:

— Связь с оператором! — вяло вторил уже в сотый раз Веня, всё повышая голос. — Свяжи меня с оператором, тупорылая консервная банка! Соедини меня с оператором, робот Яна!

— Не слушает? — усмехнулась Инга, ловко отобрав у него телефон и впихнув в руки кружку чая. Веня вместо ответа что-то недовольно пропыхтел, возможно, нецензурное, и спрятался за чашкой.

— Интернета у нас ещё долго не будет, — заметил Ромка, плюхнувшись рядом, и потянулся было к пирогу, за что получил по руке.

— Куда грязными! — осадила Инга, пронзив его грозным взглядом, который смягчился в мгновение, когда внимание её привлек Борис, коснувшись плеча.

Рома был вынужден подбирать с пола челюсть от столь резкой и несвойственной тёте перемены в настроении. Борис наступал активнее и, казалось, не скрывался, словно хотел, чтобы Инга увидела, догадалась и отреагировала.

— С чего ты взял? — отвлёк его Веня.

— Я вчера с местными подрался, потому что помешал им обрезать некой бабе Шуре телевидение, — пожал плечами Рома, оторвавшись от ворковавших взрослых, и жадно схватил кусок пирога, пользуясь моментом. — Но они, видимо, не тот кабель порезали, поэтому и интернета нет, — закончил он, не успев прожевать, но Веня сказанное разобрал, схватился за голову и, казалось, собирался взвыть от безысходности, когда скрипнула калитка.

Звук этот в вечерней тишине оказался подобен грому, и все инстинктивно обернулись, замерев каменными изваяниями. Немая сцена в действии. На дорожке к дому с кошкой в руках замерла Вера.

— Добрый вечер, тётя Инга.

Вере казалось, что она попала в другую реальность, когда нога ее пересекла невидимую черту между остальным миром и двором дачи. Вечно беспричинно печальная душа её внезапно чуть не задохнулась от непривычного воодушевления, убийственную дозу которого она получила от тёти и брата.

Вера едва успела поздороваться, как Инга, замершая, словно лось в свете фар, метнулась к ней, прижав к груди. Мурка, непроизвольно выпущенная из рук, стекла на землю, превратившись в пушистую лужицу. Коктейль из искренних и всепоглощающих эмоций, исторгаемый тётей, охватил и её, утянув на самое дно. Вода оказалась тёплой, обволакивающей со всех сторон, но не пугающей. Вера позволила этому чувству поглотить себя и с удовольствием прижалась к тёте, обхватив за шею руками и спрятав лицо у нее на плече.

Жизнь вдруг словно разделилась на «до» и «после»: холодную, неприветливую квартиру и деревенский домик, в котором она не пробыла и нескольких минут, но уже чувствовала себя нужной. Со спины её обхватил Ромка, ткнувшись носом в макушку и запыхтев, как ёжик, которого они с мамой подкармливали в кустах возле подъезда.

Поперёк горла неожиданно встал ком, раздувшийся рыбой-ежом и впившийся ядовитыми иголками в нежную кожу, выбив непрошенные слёзы. Вера шумно всхлипнула, теснее прижавшись к Инге, наконец чувствуя облегчение. Именно так она описала для себя ощущение, когда внутренности, словно завязанные в узел, освободились, позволив вдохнуть полной грудью. Вера была в безопасности. В это мгновение, в кольце родных крепких рук, укрытая за стальной, закалённой нелёгкими внутренними решениями и внешними нападками собственной семьи спиной Инги, как за щитом. Вера больше не боялась. Никто не отберёт у неё дорогое сердцу, не растопчет и не плюнет в душу, потому что нет смельчаков, готовых пойти против её тёти.

— Верочка, девочка моя, тебя-то каким ветром к нам?

— Тётя Инга, можно мы с Муркой с тобой поживём? — взмолилась она, испугавшись вдруг, что для неё места может и не найтись. — Бабушка сказала выгнать её. А я не могу! Не могу, тётя Инга! Пойми!

Цепкие пальчики до треска впились в одежду, ища физической опоры, потому что душевная шаталась, как подвесной мост в сильный шторм. Секунды до ответа показались Вере вечностью, и сердце колошматило о рёбра так сильно, что Ромка мог чувствовать вибрации, держа руки на плечах сестры, не видевшей вокруг ничего, кроме лица тёти Инги, от которого опасалась отвести взгляд.

— Можно, конечно, — нервно хихикнула та, буквально отодрав от себя руки племянницы. — Сегодняшнюю ночь уж точно. Скажи мне, радость моя, а родители знают, что ты ко мне в гости уехала?

От слащавости интонации и несвоевременного ласкового поглаживания по щеке, чего за Ингой ранее не водилось, Ромка сделал вывод, что тётя опешила и забеспокоилась. Радость встречи поутихла, и эмоции пустили за пульт управления разум. В этом была вся Инга.

— Да, — охотно отозвалась Вера, подхватив на руки Мурку. — Я им записку оставила.

Взрослые переглянулись, и рука Бориса с громким шлепком встретилась со лбом, в то время как Вениамин плотно сжал губы, сдерживая рвавшийся наружу смех.

— Какая предусмотрительность, — похвалила Инга, деревянно погладив Веру по голове, и опалила друзей предостерегающим взглядом, заставившим обоих изобразить серьезные лица.

Ромка порадовался, что сестра не различала сарказм, которым, как ядом, сочилась каждая фраза тёти. Зато он отлично распознал все интонации, включая холодную угрозу, пробравшую до самого желудка и скрутившую его в крендель, когда Инга, прежде чем отправиться звонить Раде, бросила им короткое:

— Присмотрите за детьми.

Вениамин с Борисом перестали дурачиться, словно на них наставили дуло пистолета. Инга сказала всего три слова, но они отчётливо различили: «Если за время моего отсутствия с их голов упадёт хоть один волосок, вы своих лишитесь вовсе». Едва ли Инга была способна воплотить подобное в жизнь и нанести друзьям какие-либо увечья, не считая моральных, но никто почему-то ей не возражал.

— Хочешь пирога? — привлек он внимание Веры и почувствовал странную неловкость, когда она согласно кивнула, потупив взгляд.

Рома в ответ широко улыбнулся, утянув её за стол, но противное ощущение неправильности засело в нём, как заноза. Оно неприятно кололо, хлюпало кучей грязи, оттереть которую никак не получалось. Он был так рад видеть Веру, что совершенно забыл об их натянутых отношениях, виной которых стал сам. Кто же мог знать, что от дружбы до вежливой отстранённости знакомых — одна разбитая ваза. Рома ненавидел тот день, когда предложил развеяться и побросать самолётик. С того момента всё пошло наперекосяк: Вера превратилась в бледную тень себя самой, став похожей на мать; его собственная мама окончательно разругалась со всеми, включая тётю Ингу, которой даже в городе не было; внутри него поселилась вина, мешавшая вернуть их с Верой дружбу в прежнее русло.

Пока дядя Боря развлекал гостью светской беседой, попутно воюя с чайником и нарезая пирог, Рома безучастно смотрел на сестру, чувствуя внутри непонятную горечь. Она царапала горло и жгла глаза, щекотала в носу. Он инстинктивно закусил дрожавшую губу и резко отвернулся, считая бившихся о лампу мотыльков. Рома как никогда остро чувствовал одиночество. Маме не было до него дела, тётя Инга считалась изгнанницей в семье и была редкой гостьей, бабушка его не любила, а теперь ещё и сестра обижалась на него. Зачем он вообще есть?

На плечо опустилась рука, и Рома, невольно вздрогнув, обернулся, встретившись взглядом с Вениамином.

— Ты в порядке?

«Нет!» — хотел закричать он. — «Я не в порядке! Я никому не нужен!»

— Да, — кивнул Рома, не сдержав недовольной гримасы.

Вениамин беспричинно раздражал его. Участливость, соседствовавшая с внешней наигранностью, неискренностью, словно гипсовый фасад, за которым Рома не мог разглядеть нутро, вызывали у него инстинктивное отторжение. Что он скрывал? Зачем? Рома не доверял ему. Он не понимал, почему Веня вызывал у него такое напряжение: слишком настойчив, слишком проницателен. Это сбивало с толку. Он сам не знал, что его пугало больше — то, что Веня лез в душу, или то, что Роме хотелось ему довериться. Проще было следовать интуиции и держаться на расстоянии от предполагаемой опасности, чем попасться в сети и лишиться хвоста.

Ромка двинул плечом, и тяжесть мгновенно испарилась, к его удивлению, вызвав неоднозначные чувства. Мимолетное прикосновение было приятно, словно заземляло его, тогда как в душе бесновались молнии. Оно не давало забыть о том, что Рома здесь не один. Но и облегчение не заставило себя ждать, позволяя непроизвольно закаменевшим мышцам расслабиться и перестать ждать подвоха.

Рома закопался в ощущениях, хватая за скользкие хвосты то одно, то другое в искреннем желании рассмотреть, распознать, но те, словно издеваясь, позволяли коснуться лишь кончика и, смеясь, исчезали. А он оставался в эпицентре хаоса, потерянный и запутавшийся в самом себе. Ромка тряхнул головой, сбрасывая мимолётный ступор, и недоверчиво покосился на Вениамина, хмуро таращившегося в неизвестность. Он проследил за его взглядом и напоролся на стулья, точнее, их отсутствие. Имевшиеся уже были заняты, а йогов, владеющих левитацией, среди них пока не водилось.

— На чердаке были ещё стулья, — щёлкнул пальцами Веня. — Поможешь?

Рома собирался было огрызнуться, не горя желанием оставаться с ним один на один, но, вновь взглянув на сестру, прятавшую смущённую улыбку за пушистой спиной кошки и негромко отвечавшую Борису, подскочил с места быстрее, чем успел обдумать. Чувства кипели в нём, и, опасаясь ненароком обжечь кого-нибудь, он поспешил ухватиться за предоставленную судьбой соломинку. Возможно, ему удастся завоевать прощение Веры, но пока Рома испытывал только безысходность и не находил в себе сил, чтобы подступиться к ней.

— Вера похожа на Раду, — заметил Вениамин, когда они пристроили лестницу к люку, прятавшемуся в одной из комнат.

— Даже слишком, — выплюнул Ромка, удержавшись от того, чтобы пнуть одну из ножек стремянки и отправить соседа в свободный полет, ограничившись недовольной гримасой.

— А ты на маму, — отбил Веня. — И тоже слишком.

Ромка не понял, что он имел в виду, но на всякий случай оскорбился. И опять игривая интонация не то насмехалась, не то свидетельствовала о простой шутке, не желая оскорбить. Только эта неоднозначность не позволила подростку огрызнуться. Он лишь одарил Вениамина неприязненным взглядом и поспешил вскарабкаться следом, заинтересованный новой локацией.

Домик планировку имел специфичную, по документам проходя как двухэтажный, а на деле под самой крышей имелось небольшое пространство, которое и официального названия не имело, потому что чердаком все называли второй этаж. Посещая дом ранее, маленький Рома в красках представлял, что могло скрываться за люком в потолке, от которого он не отрывал глаз даже в ночной темноте, помня о его расположении интуитивно. Силенок, чтобы принести лестницу и добраться до заветной ручки, ему не хватало, поэтому он не раз строил баррикады из подручных вещей, начиная от шаткого стола и заканчивая подушками, чтобы достичь цели, словно альпинист, отчаянно карабкавшийся на вершину Эвереста. Рома видел, как таким нехитрым способом пользовались герои любимых мультфильмов, но ни разу он не вспомнил о том, что подобное скалолазание неизменно заканчивалось падением. А так как семья его отличалась удивительным упрямством, Ромка набил не одну шишку и раз сломал руку на пути к мечте. И он бы не остановился, если бы у тети Инги не кончилось терпение и краска для волос, которой, по её утверждению, она закрашивала седину.

Детские фантазии разбились о реальность. Крошечное помещение, где Вениамину пришлось согнуться до состояния креветки, чтобы не биться головой о балки крыши, было далеко от волшебных представлений Ромки. Вековой слой пыли забивался в лёгкие, как вата; с противным треском нервно мигала единственная лампочка, света дававшая меньше, чем небольшая стая светлячков; кругом и всюду громоздился разного рода неопознаваемый хлам: от картонных коробок до банок с консервированными огурцами, в которых микроорганизмы давно эволюционировали до разумных существ и устроили собственное государство.

Рома почувствовал, как настроение разочарованно сплюнуло и ушло окончательно. Печаль разрушала изнутри оптимистичный настрой, который убедил его в том, что в деревне у тети Инги ему станет лучше. Но боль лишь усиливалась. Болел зуб, болела душа, сердце выжигал стыд. И он даже на шаг не приблизился к сути конфликта тёти и мамы, отчего его гениальный план по восстановлению семейного равновесия терпел крах по всем фронтам, пока рядом пришвартовались собственные разногласия с сестрой. Рома официально заявлял, что с гордостью принимает титул главного неудачника вселенной.

— А в сундуке что? — незаинтересованно спросил он, спустив Вениамину на лестницу последний резной стул.

— В каком? — недоуменно отозвался сосед, просунув голову обратно. — А, ты про тайник, — сообразил он, и на губах его мелькнула улыбка. — Девчонки, то есть твоя мама и её сестры, в свое время прятали в нем свои безделушки, если не хотели, чтобы их обнаружили взрослые. Он сейчас, наверное, либо пустой, либо тряпьем набит.

Рома рефлекторно подёргал деревянную крышку, но та не поддалась.

— Не знаете, где ключ?

Вениамин только беспечно пожал плечами, и вдруг резко посерьёзнел, поймав его взгляд.

— У тебя точно всё хорошо?

Рома смотрел сквозь линзы круглых очков в леденящие душу голубые глаза, которые, казалось, гипнотизировали его, притягивали, не позволяя отвести взгляд, если столкнулся с ними лишь раз. Они вызывали по коже толпы мурашек и заставляли мышцы напрягаться в ожидании неопознанной угрозы, и одновременно смотрели глубоко внутрь, словно видели, знали все потаённые переживания и предлагали ими поделиться. Вопреки первому впечатлению Вениамину хотелось довериться. Осознанно или нет, он создавал атмосферу, похожую на ту, какой обладала тётя Инга: тотальная безопасность. Рядом с ними утихали тревоги, потому что оба они выглядели как люди, способные и готовые решить любой вопрос.

— Да, — хрипло выдавил Ромка, когда голос его внезапно подвёл.

Вениамин подозрительно прищурился, очевидно, не веря, но приставать с расспросами, к его чести, не стал. Коротко кивнул, принимая ответ, и принялся спускаться, жестом поманив за собой. А Рома задержался, приходя в себя. Затаённое против воли дыхание участилось до того состояния, когда в глазах от переизбытка кислорода начинали плясать цветные пятна, а следом участило ритм встревоженное, как птица, сердце. Ромка и не предполагал, насколько сильно пугал его Вениамин. Но он признавал, что был близок к тому, чтобы всё ему рассказать, потому что внутренняя плотина уже трещала и обещала вот-вот рухнуть.

Преодолевая дрожь в теле, Рома в последний раз коснулся пальцами манящей его крышки сундука, искренне сожалея о потере ключа, и последовал за соседом, ловко поймавшим его на последних ступенях, когда тот оступился. Веня подхватил его под локоть и поставил на ноги.Рука исчезла мгновенно. И Ромка вдруг подумал, что ему так не хватает чьей-то поддерживающей руки.

— Понимаю, что лезу не в своё дело, — начал Веня, не став акцентировать внимание на подростковой неосторожности, сосредоточившись на том, чтобы убрать лестницу и не смотреть на Рому, — но не держи всё в себе. Даже если кажется, что делиться своим беспокойством бессмысленно или выглядит жалко, на самом деле это не так. Постоянная тревога и самоедство разъедают изнутри. Поговори с Ингой, она если и не поймет, то всегда примет. Борька тоже готов выслушать. И калитка моего двора открыта для тебя, если пожелаешь и просто выговориться, и получить совет.

— Вы правы, это не ваше дело, — не стал любезничать Рома, уверенный, что никогда по собственной воле не зайдет в логово паука.

Вениамин не ответил. Понятливо кивнул, не став скрывать пугающую полуулыбку, взял стулья и направился к выходу. Рома видел, что он не обиделся, не разозлился, что одновременно и радовало, и пугало. Отсутствие бурной реакции, к которой он привык, не могло не вызывать опасений и подозрений. Неизвестность убивала.

Он посмотрел ему вслед, вдруг поймав себя на том, что представил его рядом с мамой. И тут же разозлился на собственную глупость.

— Они увидели, что я фото из деревни опубликовала, и слетелись, как мухи на варенье, — натянуто пошутила в трубку Инга, тщетно пытаясь скрыть напряжение. — Не против, если Вера погостит до выходных? А потом сама приедешь и заберёшь. Или я могу привезти.

— Спасибо, — замерев посреди кухни, буквально выдохнула в динамик Рада, не зная, как ещё передать переполнявшую её благодарность. — Я буду тебе очень признательна, если ненадолго приютишь Верочку. Уверена, с тобой ей будет... — она запнулась, чуть не ляпнув «безопаснее», но вовремя спохватилась, — интереснее. Давно она не выбиралась за пределы квартиры.

— Я всегда счастлива видеть своих племянников, сестрица, — отозвалась Инга, и Рада явственно представила её острую улыбку и лукавый прищур, говоривший больше любых слов.

Стоило звонку завершиться, и она осела на вовремя подставленный мужем стул, до этого собираясь просто рухнуть на пол, потому что ноги вдруг перестали держать. Она невольно сгорбилась, словно желая стать меньше, и закрыла ладонями лицо, борясь со слезами облегчения. Рада не проронила ни звука, отчего казалось, что она просто присела отдохнуть и на время избавиться от внешних раздражителей. Ближайший час прошёл в бессмысленных метаниях по квартире и безумной панике, казалось, выжиравшей её изнутри. Не найдя дочери по возвращении с работы, Рада явственно ощутила, как поседели у неё волосы. И не было слов, чтобы описать окутавшие чувства, когда на глаза ей попалась записка.

Она тонула.

Одним летом Рада, оставшись без жёсткого надзора, увязалась с девчонками играть на мостки, проигнорировав запрет на прогулки у реки. Солнечные лучи отражались в водной глади, слепили глаза и путались в волосах, выглядывавших из-под белой панамки. Она видела, как на поляне неподалеку выплясывала Лика, размахивая срезанными косами, и выглядела такой счастливой, какой её можно увидеть только в танце. К ней подбежала Инга, которая, она знала, в тайне от них бегала с Борькой на пруд. Взбудораженная новыми впечатлениями, Рада замахала руками, привлекая их внимание, и подпрыгнула, совершив роковую ошибку. Нога легко скользнула по мокрому дереву, вода с опасной охотой приняла её тельце в свои объятия. Она никогда не забудет те секунды первородного ужаса, испытанного в момент, когда перед глазами встала мутная тьма. Там, на глубине, царствовала тишина: плотная, как брезент, она накрыла её капюшоном, буквально отрезав от мира. Наверху вздыхали, кричали, суетились. Наверху бурлила, сходя с ума и паникуя, сама жизнь, у которой были весомые причины испытывать страх. До Рады доносились лишь её глухие отголоски, отрывками пробиваясь в забитые водой, как ватой, уши. Наверху был воздух, так необходимый её лёгким, и которого у неё не было. Она хотела вздохнуть и не могла: вода стремилась заполнить изнутри, сделать своей вечной заложницей. Рада медленно и одновременно стремительно задыхалась...

Крепкая рука схватила за воротник, выдернув резко, словно котёнка. Долгожданный воздух хлынул в лёгкие, выбив остатки воды. Долгожданное солнце ослепило глаза, и канонада звуков оглушила, когда она вновь оказалась на помосте, прижатая к ходуном ходившей груди Инги, сердце которой колотилось сильнее её собственного.

Прочитав записку, Рада словно снова оказалась под водой. Тот же неописуемый, животный ужас, пелена перед глазами и оглушающий шум воды, залившей уши. Она буквально задохнулась и не упала только потому, что её вовремя подхватили крепкие руки мужа. Это последнее, что запомнила Рада, перед тем как впасть в прострацию. Её бессмысленно мотало из комнаты в комнату, пальцы сами набирали номера скорой, полиции, обеих сестер, пока Максим не отобрал телефон и буквально силой не усадил на диван, влив успокоительное. Сам он был напряжен гитарной струной, которая могла лопнуть в любой момент и порезать пальцы, поэтому её маме стоило молчать, если она не хотела принять гневный удар на себя.

В этот раз из глубины её выдернул звонок сестры. Да будет благословенна Инга: лучшая на свете тётя и сестра, заботящаяся о моральном благополучии не только племянников, но и родных сестёр. Она — её личные воздух и солнце. Рада едва сдержала всхлип облегчения, вновь осознав, что Верочка в безопасности. Ей пришлось сделать несколько вдохов ртом, силой заставляя себя не издавать звуков. Она давно научилась грустить и радоваться так, чтобы никто не поймал её на этом. Только содрогавшиеся плечи не давали обмануться.

Максим сел рядом, порывисто прижав её к груди. Яростное дыхание его щекотало макушку, а руки сжимали хрупкое тело в объятиях так сильно, что Рада почти слышала хруст своих костей. И тем не менее так она чувствовала себя многим лучше, почти как в детстве, когда Лика гоняла дразнивших её мальчишек, даже не догадываясь, что их давно запугала Инга. Рада никогда не умела защитить себя, но ей всегда удавалось найти того, кто сможет сделать это за неё. И если с сестрами всё было понятно, то временами она всерьёз задумывалась, за что небеса послали ей Максима. Этого невозможно доброго, безмерно терпеливого и сильного во всех смыслах ангела, вынужденного прикрывать её своими крыльями от нападок собственной матери. Разве он заслуживал такой участи? Может, он накосячил там, в небесной канцелярии, и теперь отбывал наказание. В таком случае Рада была готова до хрипоты спорить с его начальством, чтобы мужа немедленно помиловали и забрали из ада, именуемого семьёй Лебедь.

В моём детстве за такое ремня бы дали, а у вас всё «поговорить, понять, простить!» Вот и результат! — долетел из зала обвинительный голос Нины Ивановны, в котором так и сквозило торжествующее «я всегда права». Рада не удержалась и зажала уши ладонями, словно ребенок. Она была на грани истерики, балансировала на лезвии ножа, а мама только подливала масла в огонь. Мысленно Рада отвечала ей, и каждая реплика звучала острее и обиднее предыдущей, а воображаемая Нина Ивановна недовольно поджимала губы и вынужденно замолкала, если не принимая свое поражение, то хотя бы временно отступая. В реальности у Рады не хватало сил даже просто открыть рот в её присутствии.

Когда она вернётся, будем воспитывать по-моему. А ваши методы, сами видите, к чему привели! — не унималась старуха, и Рада, услышав, крупно вздрогнула.

Максим грозно рыкнул и прикрикнул что-то в ответ, после чего из прихожей послышалась возня, сопровождаемая перепалкой Фёдора Алексеевича с женой, закончившаяся хлопком входной двери, когда ему удалось вытолкать её на лестничную клетку.

— Она не посмеет тронуть мою дочь, — в исступлении отрезала Рада, мгновенно вернув себе внимание мужа.

— Нет, конечно, нет, — поспешил уверить он, крепче обхватывая её руками и успокаивающе покачиваясь из стороны в сторону, словно баюкая.

Злость и сожаление разрывали его изнутри, и чистая ненависть ершилась, клокотала в груди, выходя хриплым дыханием. Рада не заслуживала этого. Его нежная, тихая мышка должна наслаждаться мирной жизнью в собственной квартире: водить дочь в школу, возиться с выпечкой, вновь давать концерты в филармонии, а не ныкаться по углам, сдерживая слёзы и следя за тем, чтобы собственная мать не ударила её ребенка. Максим уткнулся носом в макушку, с упоением вдохнув аромат персикового шампуня, немного успокоивший расшалившиеся нервы. Его лишь утешала мысль о том, что Рада, сама того не зная, выбрала его, а не Нину Ивановну. Она расставила все точки над i в тот момент, когда сказала «да» и взяла его фамилию. Рада Вавилонская, а не Лебедь. Максим не сдержал злорадной улыбки, когда столкнулся с остервенелым взглядом тещи, терявшей контроль над дочерью, которую он намеревался вырвать из когтистых лап.

Он помнил день, когда любовь ударила ему в голову, поставив безутешный диагноз «дурак».

* * *

В концертном зале было душно и шумно. Шуршали нарядными платьями дамы и тяжело вздыхали их кавалеры, морально готовясь к нескольким самым тяжёлым часам, в которые нельзя засыпать и храпеть, как бы сильно не хотелось. Мама его кокетливо поправляла декоративную шляпку и с искренним восторгом осматривала пышно украшенное помещение, поэтому им с отцом приходилось старательно скрывать недовольство. Они хотели порадовать её в день рождения, поэтому готовы были стоически вытерпеть несколько часов живой музыки, чтобы любимая их жена и мать осталась счастлива. Она заслуживала этого. Максим, от концерта не ожидавший ровным счётом ничего, посреди программы вдруг резко очнулся от дрёмы и буквально приклеился взглядом к сцене.

Нежное лимонное платье, деликатно облегавшее умопомрачительную миниатюрную фигурку. Пышный цветок в коротких завитых локонах, цеплявший на себя внимание. Парившие над клавишами с безумной скоростью и легкостью аккуратные пальцы. Музыка, прошивавшая его от кончиков ногтей до самого сердца. Рада не играла, она жила сама и дарила новую жизнь. Его личное солнце, согревшее спавший цветочный бутон, наконец раскинувший свои лепестки. Максим не видел никого и ничего вокруг, только платье и длинные изящные пальцы. Рада, выйдя на поклон, когда он вскочил с места, аплодируя стоя, встретилась с ним взглядами, что, видимо, стало для Максима роковой ошибкой. Неописуемого цвета радужка, переливавшаяся, казалось, всеми цветами радуги, засела у него в голове маниакальной мыслью, точно приворожила. Он знал, что уже не сможет забыть этих глаз.

Сердце его безумно колотилось, пока Максим, игнорируя все правила, носился по зданию после концерта, заглядывая в каждую дверь в поисках одних единственных глаз. С каждым лестничным пролётом всё сильнее охватывало бессилие, и, достигнув последнего этажа филармонии, уже предательски просились слёзы. Максим замер у огромного окна, переводя дыхание, и взгляд сам упал на смоляное небо, посыпанное сахарной пудрой. Он рефлекторно прикусил нижнюю губу.

Ему пять. Мама не приходит забрать из садика. Он совсем один. В группе пусто и холодно. Устало вздыхает воспитательница, невоодушевлённо собирая игрушки и в нетерпении смотря на часы над входом. За окном стелется бархатная ночь, засеянная, как семенами, звёздами, которые никогда не дадут ростков, а душу снедает обида и несвойственная детскому сердцу тоска. Максим зло трёт кулачками покрасневшие глаза, чтобы скрыть слёзы, и остервенело возит жёлтым карандашом по листу бумаги, закрашивая огромное солнце. Он знает, что мальчики ничего не боятся, но ему страшно. Вдруг с мамой что-то случилось, как с мамой Мамонтёнка, или она бросила его, потому что Максим не съел на завтрак кашу. Воспитательнице вот-вот надоест ждать, она выключит свет и уйдёт домой, а он останется. Один. В темноте и холоде.

Слёзы уже текут ручьями, и приходится бросить карандаш, чтобы утирать влагу обеими руками. Он закусывает нижнюю губу, потому что та жалобно дрожит. Мальчики ничего не боятся, но ему страшно.

— Максимка!

Родной голос приятно трогает слух, как морской прибой песочный берег. Максим с радостным криком бежит навстречу маме, задевая стулья, роняя кроссовки и уже не скрывая счастливых слёз. Утопает в крепких объятиях и довольно притирается к холодной от мороза румяной щеке, такой нежной и пахнущей клубникой. Она не бросила его! Он не останется один!

— Молодой человек! Вы не нас ищете?

Максим резко обернулся на насмешливый голос. Брови его хмуро сошлись у переносицы, когда взгляд напоролся на кричащее красное платье и дерзкую улыбку, в которой, не стесняясь, расплылись такие же красные губы. Знакомые ореховые глаза казались чужеродными на таком же знакомом лице, которому одновременно шло и нет закатное одеяние. Максим замер в исступлении, жалобно заломив брови, застигнутый врасплох внутренним диссонансом. Стоявшая перед ним была почти точной копией искомой им незнакомки, но ей не являлась. И дело заключалось даже не в сложной причёске и наряде. Она ощущалась совершенно иначе. Это не его солнце. Похожее, но... Слишком яркое, выжигающее всё живое, а не согревающее.

Он уже собирался извиниться и сбежать, казалось, всерьёз напуганный, как охотник, погнавшийся за зверем и напавший на оборотня. Но явно забавлявшаяся девушка, словно сжалившись над ним, шагнула в сторону, открыв ему солнце: и нежно-жёлтое платье, и пышный цвет ок, и глубокие ореховые глаза, которые удивительно красили смущённый румянец и осторожная улыбка.

Максиму тогда понадобилась ещё целая минута, чтобы отвергнуть собственное сумасшествие и буквально упасть на колено перед богиней. Он нежно, почти невесомо прикасался к её утончённым пальцам, жалея, что не имеет с собой кольца, пока она в смятении прикрывала ладошкой рот, борясь с восторженным писком, рвавшимся изнутри. Им аккомпанировал неудержимый смех Инги, на удивление сглаживая абсурдность ситуации, а не усугубляя её.

Максим мог сказать, что обязан свояченице знакомством с Радой: задержаться после выступления было её инициативой.

* * *

— Почему ты меня терпишь? — вывел его из размышлений сдавленный голос.

— Я не терплю, а люблю.

— За что? — глухо рыкнула она, дёрнувшись в крепкой хватке. — Как можно любить такую размазню и тряпку, не способную и слова против сказать собственной матери. Это ведь всё из-за кошки!

— Какой кошки? — нахмурился Максим.

— Которую мама не разрешила оставить. А Вера терпеть не стала. Спасибо, что у нас есть Инга, а так бы неизвестно, куда она подалась... Пусть хоть крокодила заведёт, лишь бы радовалась.

— Вот только крокодила нам не хватало, — он попытался пошутить, но вышло плохо, и глупая улыбка исчезла, уступив место серьёзности. — Я люблю тебя.

— Но я даже не могу выбрать между тобой и мамой. Сижу подле неё, как собачка.

— Только потому, что у тебя нет собственной конуры, — насмешливо фыркнул Максим, вызвав понимающую улыбку. — Но осталось недолго. Верь мне.

Он припал губами к нежной щеке, ткнулся носом в висок и чуть не зацепил глаз, прежде чем добрался до желанных уст.

Рада охотно подалась навстречу, но быстро отстранилась, проницательно заглянув в глаза.

— Осталось до чего?

— Не забивай голову, Радость моя, — он легко заправил за ухо выбившуюся прядь, и она приникла к его широкой ладони. — Лучше скажи, что любит Инга? Конфеты, цветы, души грешников?

Рада не сдержала смешка и вопросительно вскинула бровь.

— Надо же её чем-то отблагодарить, раз мы хотим сбагрить ей Веру до конца месяца, — пояснил он.

— Месяца? — не то возмутилась, не то удивилась Рада. — Уговор был до конца недели.

— Продлим, — беспечно пожал плечами Максим, устроив голову у нее на плече. — И ты поезжай. А я как проект сдам, так сразу к вам. Отдохнем вместе.

Если Рада и заметила в его глазах лукавый огонек, то говорить ничего не стала.

* * *

Лика захлопнула входную дверь и тяжело осела на обувницу, ощущая себя выжатым лимоном: опустошенной морально и физически. Ловко зацепив пятку одного кроссовка за носок другого, она резким движением стянула его, отправив в свободный полет по прихожей, пока нога с облегчением выскользнула на прохладный пол. Разуться полностью сил у неё не нашлось. Лика облокотилась о стену, прикрыв глаза, и, казалось, задремала, но на лестничной клетке грохнула, закрывшись, соседняя дверь, и она резко очнулась.

— Ромашка, я купила твои любимые яблочные слоёнки и сейчас запеку курочку, — позвала она, и улыбка сама скользнула на лицо. — Рома, не дуйся! Бегом ужинать, фильм вместе глянем.

Тишина была ей ответом. Лика распустила волосы, помассировав гудевшую голову, и собиралась было пойти припугнуть сына, опять сидевшего в наушниках или обижавшегося из-за стоматолога, когда её накрыло осознание. Она в гневе ударила кулаком стену и закрыла лицо ладонями, борясь с желанием позорно расплакаться, словно маленькая.

Лика злилась. Досада и раздражение ворочались внутри, отравляя душу. Они стали ее единственными спутниками на остаток вечера, и, бросив жевать остывшую котлету, вкуса которой не чувствовала, она бессмысленно уставилась за окно. Темнота уже опустилась на город, зажглись фонари и неравномерно светились окошки многоэтажки напротив. Дома стояли так близко, что ей вполне удавалось рассмотреть силуэты людей. Они ужинали вместе, сидели перед телевизором, ругались, поливали цветы на балконе, и даже парочка блогеров, очевидно, прыгала перед камерой. Жизнь у них текла, может, не слишком равномерно, но хотя бы двигалась, пусть и билась о камни и летела вниз водопадом, а её словно остановилась.

Днём Лика не замечала этого, окружённая галдящими детьми, за которыми нужен был глаз да глаз и ещё парочку впридачу. Но сейчас, сидя в гордом одиночестве, окруженная давящей тишиной, она, казалось, поняла, почему Ромка сбежал к Инге. И несмотря на раздиравшие эмоции, Лика даже не могла винить в этом сестру. Возможно, глубоко в себе, где-то за злостью и старой обидой, она даже допускала мысль о том, что Инга испытывала подобное чувство, потому и сбежала.

Она прикрыла глаза, воскрешая в памяти далекий вечер. Прошло больше двенадцати лет, но Лике казалось, будто все случилось только вчера.

* * *

Если ад и существовал, то выглядел он в точности, как их квартира в тот злополучный поздний вечер. Мама кричала так, что соседи приходили трижды, встречались с рассеянным, беспомощным взглядом главы семейства и, искренне жалея добродушного профессора, уходили. Только из уважения к Фёдору Алексеевичу никто до сих пор не вызвал полицию. Инга со странным выражением на лице, от которого веяло чем-то нечеловеческим, носилась по комнатам, как ужаленная, запихивая в чемодан всё, что попадалось под руки: от нескольких томов «Войны и мира» до геля для душа. Потерянная Рада, жалобно заломив брови домиком, сидела у чемодана, мгновенно выгребая вещи обратно и старательно утрамбовывая их в щель между диваном и креслом, словно грызун, запасающий на зиму зерна. Место в тайнике стремительно заканчивалось, а упорство сестры нет, поэтому Рада судорожно подыскивала новое хранилище, пока душу приятно грел надёжно спрятанный в кармане телефон сестры, без которого, она была уверена, Инга из дома и шага не сделает. Она не осознавала масштаб катастрофы.

Лика, глотая слёзы, хвостом следовала за Ингой, цепляясь за руки, одежду, даже наскочила сверху, повиснув на ней, как коала, надеясь остановить сестру. Но та, казалось, не заметила внезапного груза, продолжив сборы. В отличие от остальных, Лика чувствовала, что это конец. Он виделся ей не светом в конце туннеля, а непроглядной тьмой, в которую обещала превратиться её жизнь.

— Инга, сестрёнка, пожалуйста, — причитала она, пока настойчиво тянула у неё из рук футболку, — не горячись!

— Отстань, — был ей ответом тихий рык и звериный взгляд, заставивший инстинктивно разжать пальцы.

— Ты не можешь так поступить! — истерично вскрикнула Лика, топнув ногой. — Ты не можешь меня бросить!

Инга даже не посмотрела на неё, зло заталкивая одежду в чемодан, и она почти физически ощутила, как сердце рухнуло в пятки и разлетелось острыми осколками, впившимися в нежную плоть души. В своей жизни Лика боялся всего двух вещей: грозы и безразличия старшей сестры. И молния только что прошибла её насквозь электрическим разрядом, выжгла изнутри, опалила, и жгучая боль выбила из лёгких воздух. Вновь ощутив себя пятилетней и беспомощной, Лика привычно бросилась под тёплый бок сестры, укрывавшей от любых невзгод, решавшей все проблемы, но мягкая некогда рука одним твёрдым, резким движением развернула её и буквально швырнула на диван с силой, ранее не свойственной ей. Лика до этого не замечала, насколько сильной была Инга.

— Не лезь, — отрезала старшая, параллельно неаккуратно отпихнув Раду, вновь потянувшую руки к чемодану. — Ноги моей здесь больше не будет.

Лика рефлекторно вжалась в спинку, нервно прижав руки к груди. Сердце глухо барабанило в ушах, никак не давая собрать разбегавшиеся мысли. Дуло пистолета холодило лоб, с минуты на минуту обещал раздаться выстрел, и бездыханное тело её останется вечно лежать посреди комнаты.

— Не оставляй меня! — просипела Лика, протянув руки к Инге. — Забери с собой.

Взгляды их, наконец, встретились. Она ожидала увидеть гнев, сожаление, боль, терзавшую её саму, но напоролась на стену глухого безразличия и тупой решительности. Прозвучал выстрел. А что толку стрелять в труп.

— Вы посмотрите на нее: выросла! — нарисовалась в дверях мама.

— Да, выросла, — процедила Инга, опустив голову. — Поэтому больше не собираюсь плясать под твою дудку.

— И это благодарность?! — взвилась Нина Ивановна. — Я из кожи вон лезла, чтобы вырастить вас достойными людьми. Ты никто без меня! Я тебя родила, я тебя воспитала, значит, мне решать твою судьбу.

— Большей чуши в жизни не слышала! — огрызнулась Инга, неожиданно легко вздернув Раду за воротник и отобрав у неё свой телефон.

— Мама, не надо так, — вклинилась Лика, обратив к ней мутный от слез взгляд. — Это всего лишь вуз.

Вуз, из-за которого и случился фееричный скандал, ставший катализатором раскола семьи Лебедь. Несмотря на частые скандалы, Нина Ивановна тешила мысль о переходном возрасте и верила, что старшая дочь ещё находится под её влиянием, когда та вдруг заявила о поступлении в педагогический. Она почувствовала, как приветственно машет ей сердечный приступ. Мечты, где Инга в строгом сером костюме с туго стянутыми в пучок волосами, будучи серьезным адвокатом, представляет в зале суда интересы клиента, как часто показывали по телевизору, разорвали на жалкие огрызки и подожгли. Они молниеносно вспыхнули, не оставив после себя и горстки пепла. Она делала для неё всё: учила самостоятельности, ответственности, воспитывала инициативность и амбициозность, возила по кружкам и секциям, чтобы всесторонне развивать личность. А Инга плюнула ей в душу, втоптала в грязь все её старания: решила пойти по стопам бабушки.

— Моя дочь не будет вшивой училкой, как её бабка! — взревела Нина Ивановна, тряся в воздухе указательным пальцем.

— Ах, вшивой! Ах, училкой, — с нехорошей улыбкой елейно протянула Инга, с безумным блеском в глазах воззрившись на маму, которая невольно отступила вглубь коридора.

— Даю тебе последний шанс, — перебила Нина Ивановна, запнувшись вначале, но сумев взять себя в руки. — Одумайся. Блестящая карьера, хороший заработок, признание в обществе. Я ведь для тебя стараюсь, родная.

Лика почувствовала, как в груди затеплился лучик надежды. Голос матери удивительно смягчился, лёгкая улыбка тронула сухие губы, преобразив точёное лицо. Она словно вернулась в далёкое детство, когда нежный голос пел колыбельные, лаская слух, а худые, но крепкие руки держали уверенно, укачивая, обволакивая пушистым облаком крошечные беспомощные комочки, которые Нина Ивановна любила так, как умеет любить только мать. Она смотрела на них, умилительно заломив брови домиком, и представляла взрослыми, статными и счастливыми.

— Ты стараешься для себя, — сокрушенно покачала головой Инга, и Лика закусила губу, боясь выпустить поступившие к горлу рыдания. — Карьера, деньги, признание — всё это нужно только тебе, мама. Я хочу быть счастливой. И либо ты поймёшь и примешь меня такой, либо...

— Ты мне не дочь!

В повисшей тишине задушенный вздох Рады, зажавшей рот ладошками, оказался слишком громким, больно ударив по ушам. Лика переводила взгляд с мамы на сестру, умом понимая, что произошло ужасное, но эмоциональная реакция сильно запаздывала. Она посмотрела на тенью маячившего отца и с мольбой заглянула ему в глаза, но он только покачал головой, также прекрасно осознавая и, казалось, признавая приход конца.

Инга смерила маму долгим взглядом, словно давала ей время передумать, но ничего не дождавшись, понятливо кивнула. Взлохматив оцепеневшей Раде волосы, она с грустной улыбкой молча прошествовала мимо домочадцев, задержавшись, когда поравнялась с Ниной Ивановной, которая показательно отвернулась. Инга весело улыбнулась, но радости в ней было не больше, чем снега в мае. Отец придержал её у самой двери, заключив в крепкие объятия. Они обменялись парой фраз, но Лика видела, как Инга отрицательно качнула головой и, поцеловав на прощание в щёку, покинула квартиру.

Лика несколько мгновений слушала, как стучали колесики чемодана по ступеням подъезда, прежде чем сорвалась с места, гонимая жгучей душевной болью, буквально разрывавшей изнутри и, казалось, причинявшей физический дискомфорт.

— Предательница! — кричала она вслед, перегнувшись через перила. — Катись отсюда! Я знать тебя, видеть не хочу!Эгоистка! Ненавижу, ненавижу, ненавижу!

Инга притормозила всего на секунду, но не нашла в себе сил обернуться. Сопровождаемая криками в спину, она вышла на улицу, не видя ничего из-за пелены слёз, и села в уже ждавшее её такси. Они не виделись и не общались следующие четыре года, вплоть до рождения Ромы. Инга периодически писала, но Лика упорно её игнорировала. Жизнь в доме превратилась в сущий ад: мать, разочарованная воспитательной неудачей, срывалась по поводу и без, затянула ошейники, пытаясь контролировать каждый их шаг, что не помешало Лике бросить школу после десятого класса и уйти в колледж. Если раньше от нападок матери её защищала Инга, то теперь приходилось выносить все осуждения стойко и самостоятельно, чтобы мама окончательно не подмяла ее под себя, как Раду, покорно готовившуюся поступать в консерваторию. Возможно, она выбрала бы другое направление, но мама насела на неё, как курица не сидит на яйцах.

Находиться в квартире стало практически невозможно. Оттуда словно выкачали весь воздух, и удушье нападало, стоило только переступить порог. Лика боялась, что элементарно сойдёт с ума, поэтому танцевала на сцене колледжа до поздней ночи, чтобы по возвращении у нее остались силы только добраться до кровати. Пусть мать кричит хоть до хрипоты, она её просто не услышит. Лика жила только на сцене, в остальное время существовала. Потом беременность, рождение Ромки, травма...

* * *

Лика резко распахнула глаза, наконец вырываясь из плена воспоминаний. Кухня была все так же пуста, напротив все так же горели окна многоэтажки, но покрасневшие щеки жгли соленые слёзы, которые она зло вытерла, порадовавшись, что не было свидетелей невольной слабости.

Лика злилась и обижалась на Ингу за то, что она бросила её тогда, когда нужна была больше всего. Возможно, останься сестра рядом, она бы не совершила столько ошибок, о которых, может, и не жалела, но пострадала. Лика не думала, насколько адекватными были её чувства, она просто испытывала их и желала чистого человеческого понимания.

Утро упало на Ромку как-то неаккуратно, скомкано, словно обёрнутый бумагой камень. Он по ощущениям не проснулся, а просто очнулся после нескольких часов бесполезного лежания в кровати. Заспанный, с непрерывно нывшей всей левой частью лица, где расшалившийся зуб отдавал удары молотком даже в висок, Рома выглянул в окно, за которым едва брезжил рассвет. Растирая слипавшиеся глаза, он собирался встать, когда ощутил непривычную тяжесть в ногах. Приподнявшись на локтях, Рома встретился с таким же, как у него, сонным взглядом Мурки, лениво вытянувшей передние лапы и широко зевнувшей. Она громыхнула лапами, когда грациозно спрыгнула на деревянный пол, и выжидающе села у двери, заставив Рому поднять свое бренное туловище.

Не только дом, но и вся деревня ещё нежилась в царстве Морфея. Не паслись на поле коровы, не галдели куры и индюки, не атаковала забор коза. Рома заглянул в комнату к тёте, под боком которой сладко сопела Вера, и, решив, что лучшего времени залезть в аптечку не найти, поспешил на кухню. Мурка неотрывно следовала за ним, поэтому ему пришлось сначала налить ей молока, и только потом рыскать по ящикам.

Искомое нашлось быстро, и Рома уже тянул к себе заветный короб, когда в дверях возникла Вера:

— Что ты делаешь?

Ромка испуганно обернулся, аптечка выскользнула из рук, стукнув его по лбу, и прогремела по полу наравне с грозовым раскатом или землетрясением. Они одновременно замерли, как суслики, почуявшие опасность, и зашуганно уставились в коридор. Только Мурка не отреагировала, шумно разбрызгивая молоко по всей кухне. К счастью, тётя не проснулась, и подростки позволили себе облегчённо выдохнуть.

— Это что ты здесь делаешь? — заворчал Рома, бросившись собирать разлетевшиеся лекарства. — Рано ещё.

— Ты злишься на меня? — скромно спросила Вера, присев рядом, и принялась помогать.

Рома отрицательно качнул головой, рефлекторно схватившись за щёку, и сестра, верно истолковав проблему, протянула ему нужную коробочку. Рома смерил ее нечитаемым взглядом, немо спрашивая, что она думает о его поступке, но Вера промолчала. Принесла ему воды и занялась тем, что вернула аптечку на место, подвинув к столешнице стул.

— Долго скрывать будешь? — только и спросила она, утянув с тарелки яблоко.

— Столько, сколько получится.

Дальше диалог наотрез отказался клеиться. Они одиноко сидели по разным углам кухни, каждый варясь в котле собственных вины и стыда, пока звенящую тишину не прервал шум с улицы. Подростки, не сговариваясь, любопытно припали к распахнутому окну, чуть не сбив герань на подоконнике. В утреннем тумане, позвякивая металлическим ведром, довольно шлёпал калошами по сырой траве Веня, на плече которого покачивались удочки. Переглянувшись, Вера с Ромой неожиданно привычно поняли друг друга без слов, как в далёком детстве, когда между ними ещё не существовало бессмысленных стен. Они выскочили во двор, укрывшись за обвитым вьюном забором, и стоило соседу приблизиться, резко выскочили, как чертята из табакерки:

— Дядя Веня, можно с вами?

Вениамин несолидно вскрикнул от неожиданности и чуть не сел в сырую траву. Он грозно зыркнул на детей, впрочем, не произведя должного эффекта: Рома с Верой скорчили серьезные лица, старательно сдерживая смех.

— А вот не возьму, чтоб неповадно было, — надулся Вениамин.

— Не обижайтесь, — извиняюще сложила бровки домиком Вера, подражая матери. — Мы вас пирогом угостим.

— Ну, если пирогом, — показательно задумчиво протянул он, и подростков как ветром сдуло, только отголоски довольных воскликов отдавались в ушах.

Вениамин проводил их взглядом. Неясная грусть кольнула сердце, когда сознание услужливо спроецировало на детей образы их с Ликой: таких же маленьких и счастливых, не знающих тягот душевных терзаний. Дожидаясь Веру с Ромой, Веня перемахнул забор со стороны сада и подобрался к окну, где, как он предполагал, обустроила себе единственную на этаже спальню Инга. Чутье его не подвело.

Давняя подруга, завернувшись в одеяло, мирно посапывала, выглядя как никогда беззащитно, чем невольно напомнила Вене, что разница у них не в несколько лет, а только в один год. Во сне она теряла налёт серьезности и отпускала себя, наконец переставая напоминать Атланта, держащего на своих плечах небосвод. Но даже внешняя уязвимость не остановила Вениамина от шалости. Заприметив выбравшихся из курятника несушек бабы Вали и мысленно извинившись перед соседкой за то, что птица, получив незабываемые впечатления, в ближайшие дни может не дать яиц, он сцапал подобравшуюся близко к забору курицу и, подкравшись к окну, завопил:

— Тревога! Потолок падает! Землетрясение! Метеоритный дождь!

Одновременно с этим Вениамин забросил курицу на кровать подскочившей Инги. Кто из них испугался больше, разобрать ему не удалось, потому что обе истошно вопили на одной и той же частоте, словно репетировали дуэт в оперном театре, явно претендуя на роль солисток. Разве что курица успела сбросить на пол пару «мин» и даже оставить на одеяле одно яйцо, пока носилась по комнате, сопровождаемая хохотом Вени, цеплявшимся за подоконник, чтобы не подвели подкашивавшиеся от смеха ноги. И веселился он ровно до того момента, когда птица, окончательно озверев от происходящего, не взяла курс на обидчика. Она врезалась ему прямо в лицо, больно клюнув в лоб и отхлестав по щекам крыльями, пока острые когти впились в рубаху, желая, казалось, вскрыть ему грудную клетку и вынуть сердце.

И стоило Вене отбиться от взбесившейся птицы, как его незамедлительно окатили водой. Проморгавшись, он наткнулся на разъярённый взгляд Инги, сжимавшей в одной руке вазу, а в другой подаренный вечером Борей букетик.

— Ты что, бессмертия глотнул? — опасно протянула она, неосознанно приподняв верхнюю губу, словно собиралась оскалить клыки.

— Мы с малыми на карася идём, — проигнорировал он её реплику, вытащив из мокрых кудрей увядшую ромашку.

— Да хоть на кабана! Оставил бы записку.

— Мадам, за кого вы меня принимаете? — насмешливо галантно отозвался Вениамин. — Забрать детей и не предупредить их почтеннейшую тётушку.

— Я бы и не заметила. Я сплю до обеда, — огрызнулась Инга, опасно тряхнув у него перед носом вазой.

— На это и был расчёт, — довольно осклабился он. — Спать до обеда вредно.

От полетевшей в него подушки Вениамин увернуться успел, тапок тоже не достиг цели, настольная лампа, которую Инга взвешивала в руках вместе с вазой, заставила напрячься. От расчески его неожиданно спас Борис, перехватив оружие судного дня в нескольких сантиметрах от бедовой головы.

— Что за шум? Где драка?

— Сейчас будет, — пообещала Инга, вооружившись вторым тапком.

Вениамин, предчувствуя скорое поражение, обратился в бегство, оставив «голубков наедине», и проворно нырнул в старый лаз, прихватив курицу. Снаряд, летевший следом, ударился о забор и героически пал в траву, тогда как Веня с компанией в лице Ромы, Веры и Мурки в приподнятом настроении был на полпути к пруду. Солнце венчало голубой небосвод, но под сенью деревьев, у прохладной воды, стелилась свежесть, приятно ласкавшая кожу. Отсчитывала в кронах чьи-то годы кукушка, наверное, успев подбросить в чужое гнездо яйцо другое. Выступал нестройный хор лягушек, за которыми охотились Мурка, пока Вера с Ромой, замерев на мелководье, с любопытством таращились на смоляных головастиков, замерших в нагретой у берега воде и шевеливших хвостиками. Обувь осталась брошена на поляне, и под босыми ступнями забавно хлюпал и чавкал ил.

Вера, вцепившись брату в руку, с замершим от восторга сердцем забралась в воду почти по колено. Мурашки отбивали по коже чечётку, а в груди застыл восторженный крик, рвавшийся из самых глубин детской души, казалось, давно забывшей лёгкость и беззаботность. В удивительно прозрачной воде мелькали хвосты рыб, задевали переливавшимися в солнечных лучах серебристыми боками ноги, путавшиеся в водорослях. Вере казалось, что она попала в сказку, очутилась в волшебном лесу, спрятавшем её от всех невзгод, напомнившем о том, что такое неподдельное счастье. Вера давно забыла это удивительное чувство довольства, когда душа насыщена настолько, что эмоции льются через край, и ничего больше не надо. Она с упоением вдохнула дурманящий разум утренний воздух, в наслаждении прикрыв глаза, и раскинула в стороны руки, не зная, как ещё выразить бившее изнутри воодушевление. Вере чудилось, что за спиной у неё распахнулись крылья, и она летит, несётся над прудом, разрезая рукой водную гладь, ветер хватает за щёки, а она радостно смеётся ему назло и охотно подставляет лицо.

— Вера, смотри, уж, — ворвался в её фантазии настойчивый шёпот, и она послушно распахнула глаза, чтобы увидеть, как совсем рядом в воде извивалась оливковая лента.

Вера, изумившись, инстинктивно отпрянула назад, не вскрикнув только потому, что Ромка успел одной рукой удержать её под локоть, а второй зажать рот. Сам он весь светился от восторга, заботливо обнимая сестру, наконец походившую на себя прежнюю. Она и раньше не отличалась чрезмерной эмоциональностью и активностью, но после инцидента с вазой перестала улыбаться вовсе. Не смотрела в глаза, не разговаривала, выглядя жутко отстранённо, словно находилась где-то настолько глубоко внутри себя, что достучаться извне было невозможно. Её ничего не интересовало, только затравленный взгляд иногда блуждал по его лицу.

Но сейчас Рома чувствовал, что всё иначе. Стоявшая меж ними неопознанная стена превратилась в стекло, позволив видеть друг друга. Препятствие никуда не делось, но перестало быть неприступным. Рома отчаянно желал схватиться за кувалду и, размахнувшись, разбить преграду, чтобы разлетелась на тысячи осколков, дав ему возможность оказаться рядом с сестрой. Вновь занять место в её душе, быть частью семьи, а не хорошим знакомым, с которым временами можно обменяться парой вежливых фраз. Он устал от одиночества, устал от чувства вины. Рома ощущал, что вселенная давала ему шанс всё исправить, и он собирался запрыгнуть в последний вагон мчавшегося на полном ходу поезда.

— Ихтиандры, вылезайте из воды, пока жабры не отрастили, — позвал Вениамин, и они с неохотой выбрались на берег.

— Много поймали? — полюбопытствовал Рома, даже не попытавшись скрыть насмешку в голосе, пока Вера с искренним интересом сунула нос в ведро, ожидая поближе рассмотреть улов.

— Если бы два акванавта не мутили воду, поймал бы больше, — отбил он. — А сейчас вы берёте свои игрушки и чешете играть на поляну, иначе не видать нам на ужин жареной рыбы.

— Дядя Веня, а вдруг мы потеряемся, — состроил на лице ужас Ромка под смех Веры, уже схватившей Мурку и теперь пытавшейся удержать ещё и мяч.

Рома откровенно издевался над соседом, чувствуя в этом острую необходимость. Будто жизнь его теряла по сердечку всякий раз, как он упускал возможность отпустить в его сторону колкость. Ромка сам не знал, чего добивался: обратить внимание или разозлить. И то, и другое казалось ему довольно привлекательным. Он боялся Вениамина, поэтому интуитивно желал узнать границы, которые ни в коем случае нельзя пересекать, чтобы не навлечь на себя гнев, последствия которого были ему неизвестны, отчего и пугали до чёртиков. Но одновременно с этим Рома хотел общения с ним.

После странного диалога на чердаке он не спал полночи, прокручивая в мыслях каждую фразу, мимолётные улыбки и вспоминал пронизывающий насквозь холодный взгляд, в глубине которого что-то неожиданно зацепило его. Рому не отпускала мысль, что Вениамин всё понимал, потому что был заложником той же боли: одинокий, неприкаянный, как он сам.

И все прибывшие этим летом в деревню...

— Если потеряетесь, Инга вас убьет. А с меня взятки гладки: инструктаж я провёл.

— Это какой? — протянула Вера, начав понемногу распознавать эмоциональный оттенок их диалога.

— К воде без присмотра не приближаться, в лес не углубляться, ягоды и грибы неизвестного происхождения не есть, — перечислил Веня, параллельно выстроив их в шеренгу, и обильно опрыскал спреем от клещей.

Дав напутствие, он без лишних опасений отпустил диких зверят в естественную для них среду обитания, где, как Веня был уверен, случиться с ними ничего не могло. Полянка неподалёку совершенно пустая, не считая высохшего колодца и видавшего виды пня. Но дети поистине невероятные существа, способные отыскать приключения на свою бедовую голову даже в комнате с мягкими стенами. Вениамин вспомнил об этом, когда подростки уже скрылись за ближайшими кустами, но вновь успокоил себя мыслью о том, что страшнее клещей в округе ничего не сыскать. И пребывая в полной гармонии с природой и самим собой, Веня закинул удочки, удобнее устроился на стульчике, прикрыл глаза кепкой, заняв выжидательную позицию, иногда шумно посапывая.

Вера с Ромой к тому моменту уже гоняли мяч по относительно ровной земле. С точки зрения природы поляна выступала как феномен, являя собой почти идеальный круг, не ополченный деревьями, корнями и молодыми ростками. Ни одна травинка не поднималась выше щиколоток, словно её специально стригли для игры в гольф. Прямо в центре местный парк естественного происхождения венчал широкий пень, способный уместить по меньшей мере трёх человек, а с окраины жутко пялил в небо пустой глазницей колодец. Мимолетный ветер раскачивал ржавое ведро, привязанное к потёртой верёвке. Изредка изнутри доносилось кваканье лягушки.

Подростки успели раз двадцать сыграть в футбол, столько же в волейбол и вышибалы, что крайне не понравилось Мурке, занявшей наблюдательную позицию на пне, который они позже использовали в качестве стола, вытащив у незадачливого рыбака бутерброды с пирогом и параллельно выудив пару рыбешек, пока Вениамин пристально следил за удочками. Правда, похрапывая.

— Интересно, почему нас перестали привозить в деревню? — полюбопытствовала Вера, бессовестно стащив у брата сыр.

— Здесь же так здорово!

— Мамы боятся, что превратятся в морковки, если проведут время вместе, — презрительно поморщился Ромка, бросив Мурке кусочек колбасы, чтобы она отвлеклась от преследования вороны, так же не желавшей упускать возможности подкрепиться за здорово живёшь.

— Почему они постоянно ругаются? — тяжело вздохнула Вера. — Они же сестры!

— Ты тоже моя сестра, разве это мешает тебе обижаться на меня? — пожал плечами Рома, с особой осторожностью прожевав бутерброд, и тут же прикусил язык, поняв, что сказал лишнего. Копившееся недовольство выплеснулось совершенно неожиданно, и было уже поздно что-либо предпринимать.

— Что?! — возмутилась сестра, вскочив на ноги. — С чего мне обижаться? Это ты должен.

Настало время удивляться Ромке.

— Я?! — воскликнул он, вытаращив глаза. — С какого перепугу!

Вера впилась в него поражённым взглядом, словно пыталась понять, в своем ли брат уме. Он отвечал ей тем же, совершенно запутавшись в происходящем.

— Если ты не обижалась на меня, то почему стала себя так вести? — запротестовал Рома. — И не отпирайся. Ты сильно изменилась после того случая: не ходишь со мной гулять, почти не говоришь, даже не смотришь. Я был уверен, что обидел тебя тогда своей глупостью.

— Рома, о чём ты? Это я разбила вазу! Это я промолчала, когда бабушка начала ругаться! Это я трусиха и лгунья, из-за которой ты пострадал.

— Ты бы не разбила вазу, не предложи я играть в доме, — возразил Рома, поднявшись вслед за ней, чувствуя возраставшее напряжение.

Они замерли друг напротив друга, нахохлившиеся, как воробьи, и проступили в напряжённых лицах родственные черты. Совершенно разные, но одновременно такие похожие, впитавшие от своих матерей одни и те же особенности поведения. Любящие брат и сестра, готовые ради благополучия друг друга и на амбразуру броситься, и тумаков надавать, чтобы вразумить несмышленого родственника, отказывающегося признавать собственную невиновность.

— Если ты не обижаешься, тогда почему отталкиваешь меня?

Вера заломила брови домиком, не зная, как сказать, чтобы Рома понял. Он был одним из самых близких ей людей, поэтому она отчаянно боялась снова навредить ему. Вера не хотела, чтобы брат расплачивался за её ошибки. Но в этом был весь Рома: храбрый и благородный, настоящий рыцарь без страха и упрёка, с невероятной лёгкостью готовый встать между ней и драконом. Но Вера не хотела, чтобы он страдал, чтобы ему было больно. Она сама, подобно дракону, хотела защитить то, что считала главной своей ценностью. И Вера уже открыла рот, собираясь неловко вывалить на брата нестройные мысли, надеяться взять его если не смыслом, то искренностью, когда тишину поляны содрогнуло истошное «мяу» и ужасающе громкий всплеск.

Их взгляды тут же оказались обращены к колодцу, с каменного края которого шумно вспорхнула ворона, ещё недавно преследуемая кошкой.

— Мурка!

Вера, спотыкаясь, кинулась к колодцу, опасно перегнувшись через край.

— Куда! — взревел Ромка, перехватив её за ворот футболки. — Упадешь.

— Она же утонет! — со слезами в голосе запротестовала сестра, вновь попытавшись нырнуть за кошкой, из-за чего была грубо брошена прямо в траву.

Вера собиралась было испуганно расплакаться, но рыдания застряли в горле, когда она наткнулась на посерьезневшее лицо брата. Светлые брови его сошлись к переносице, сразу прибавив лет, и задумчивый взгляд, казалось, принадлежал не подростку. Она шумно шмыгнула носом, когда Рома изучающе осмотрел колодец и позвал Мурку, убедившись, что с кошкой все в порядке. А потом и вовсе решительно поднялась на ноги, стоило ему вскочить на каменный ворот, пошатнуться и ухватиться за иссохшийся навес, чтобы не упасть.

— Ты что творишь? — настороженно протянула Вера, от недоумения даже позабыв о страхе.

— Спасаю хвостатое недоразумение. — С ума сошел?! Надо дядю Веню звать, пока вы там вдвоем не застряли.

— Я не знаю, как долго она там протянет. Надо спешить, — отмахнулся Рома. — Или тебе кошка не нужна?

— Нужна, — отрезала Вера и ухватила его за лодыжку. — Но ты нужнее.

Рома посмотрел на неё, встретившись с искренним взволнованным взглядом, и почувствовал, как потеплело на душе. Ему так не хватало её участия. Они слишком долго нормально не общались, и он совсем забыл, как приятно, когда рядом есть человек, которому не всё равно. Одна мысль о том, что сестра не злилась, не обижалась и заботилась о нём, делала Рому самым счастливым на свете.

— Сами с усами — справимся! — не сдержал он улыбки, щёлкнув Веру по носу. — Держи рукоять ворота, я спущусь.

— Точно чокнулся! — воскликнула она. — Не пущу! Тёте Инге пожалуюсь!

Глаза Веры почти мгновенно налились слезами, отчего он на мгновение задумался о необходимости столь радикальных мер, но случай казался ему отличным поводом помириться с сестрой. Он спасёт Мурку, она перестанет на него дуться. Сестра буквально обвила его за ногу, словно осьминог щупальцем, и с молчаливым остервенением неожиданно начала тянуть его с колодца, вынудив Рому крепче ухватиться за хлипкую крышу.

— Ты чего творишь?!

— Я тебя не пущу! Это опасно! Слезай немедленно. Позовём дядю Веню, он что-нибудь придумает.

— Времени нет! — рявкнул Рома, подражая матери, и Вера, наконец, обратила на него внимание. — Там для нас воды немного, а Мурка может захлебнуться.

Аргумент подействовал, пусть Ромка и приукрасил действительность. Сестра любила кошку достаточно сильно, чтобы сбежать из-за неё из дома, а значит, и сейчас не станет медлить. Какой бы безвольной мямлей Вера не казалась, внутри у неё, как и у всей их семьи, был металлический стержень, позволяющий быстро принимать решения. Недовольно сморщив нос, она отпустила его и послушно повисла на металлической ручке, пока Рома спешно отвязывал ведро и проверял потертую верёвку на прочность, пока сестра не передумала.

— Я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня, — едва слышно обронила она.

— Не бойся, Верунчик, — приободрил он не то её, не то самого себя, и спустил ноги вниз.

Чёрный зев колодца пахнул на него сыростью, прелостью и, казалось, мертвечиной. Роме мерещилось, что из непроглядной тьмы кто-то таращился на него, возможно, сама тьма. И нечто уже довольно облизывалось, предвкушая скорый обед, ожидаемый несколько сотен лет. Ромка почувствовал, как зашевелились волосы на голове, и инстинктивно вцепился руками в холодный камень. Всё его существо отчаянно противилось, но слух тронуло жалобное мяуканье, и ему пришлось побороть себя.

Превозмогая сковавший мышцы ледяной ужас, Рома ухватился за верёвку и, сделав глубокий судорожный вдох свежего воздуха, как при погружении в воду, спрыгнул вниз. Верёвка пугающе скрипела и больно впивалась в ладони, ноги скользили по противным, покрытым слизью и мхом стенкам, но он, сцепив зубы, упорно спускался ниже. К счастью, колодец был неглубоким: метра два, может, три. По всей площади были хаотично разбросаны небольшие выступы, которые хоть и с трудом, но удавалось использовать в качестве опоры. И Рома успел порадоваться, что успешно преодолел добрую половину пути, когда сверху донёсся странный треск. Он только и успел поднять голову, чтобы увидеть, как рвётся верёвка, прежде чем рухнуть на дно.

Ромке показалось, что сознание покинуло его на минуту-другую, когда затылок встретился с твёрдым камнем. Перед глазами всё на мгновение помутнело, тошнота подступила к горлу, но, ощупав голову, ему удалось найти только надувавшуюся шишку. Сверху противно слепил белый свет, а грудь сдавило от тяжести взобравшейся на него Мурки.

— Рома! — прервал шум в ушах истеричный крик сестры, глухо отдавший от каменных стен и, казалось, ударивший по самой черепной коробке.

— Я в порядке, — спешно откликнулся он и, пошатываясь, поднялся на ноги, подхватив одной рукой кошку. Голова, несмотря на ушиб, казалась ясной, и не было страха.

— Ты цел?

Щурясь от слепящего света, Рома сосредоточил взгляд на темном силуэте сестры, стараясь рассмотреть конец веревки и оценить вероятность допрыгнуть до него. И не было мыслей о том, что он может не выбраться. Если им не удастся справиться самостоятельно, то Вера просто позовет дядю Веню или тетю Ингу с Борисом, которые точно что-нибудь придумают или на худой конец вызовут спасателей. Единственное, чего он опасался, потерять сознание от недостатка кислорода, если придется задержаться в колодце надолго, но Рома пока не зацикливался на этой мысли. Единственное, что его сильно огорчало, провалился гениальный план спасения.

— Да! Но выбраться не смогу. Нужна ещё верёвка!

— Подожди немного, — засуетилась Вера, судорожно раздумывая, где в лесу можно отыскать верёвку, в панике даже не вспомнив про дядю Веню.

Осмотрев поляну, словно на деревьях росли нужные ей вещи, перед глазами вдруг отчётливо встала фотография в рамочке, стоявшая на маминой прикроватной тумбочке. В центре на тарзанке висела хохочущая девчушка с неровно остриженными волосами, торчащими в разные стороны, как у домовёнка Кузи. Рядом, хитро улыбаясь, подступала вторая, с явным намерением помочь раскачаться, а третья, в белой панамке, как у Веры, пряталась за широким стволом дерева, скрыв предвкушающую улыбку ладошкой. На фоне стелилась водная гладь и тёмной стеной возвышался лес.

Вера бросилась через кусты в противоположную от пруда сторону, где, как она помнила по рассказам тёти Инги, должна быть река. Она боялась, что могла неправильно понять направление или расстояние до водоёма намного больше, чем говорила тётя, но не прошло и пяти минут, как Вера чуть не улетела в воду с крутого берега, которым неожиданно резко закончился лес. Кусты малины расступились, и она, не раздумывая, выскочила на равнину, чудом успев вовремя затормозить. Пейзаж со времён детства родителей ничуть не изменился. Всё так же извивалась голубая лента реки, махали с другого берега ветками сосны и одиноко торчала на склоне берёза, с ветки которой свисала тарзанка. Деревянная ручка, очевидно, изжила свои лучшие годы, а вот верёвка казалась совсем новой. Возможно, её меняли деревенские ребята.

Вера вскарабкалась на березу, порадовавшись, что мелкие сучки удачно выстроились внизу, словно лесенка, и оседлала ветку. На мгновение от открывшейся опасной красоты перехватило. Река с высоты казалась как на ладони, а в утреннем нежном свете лес выглядел загадочным пристанищем фей и эльфов, а не глухой стеной королевства злого колдуна, но шумевшая у берега вода не давала забыться. Одно неловкое движение, и она грозилась упасть, как Алиса в кроличью нору, что в её случае было крайне травмоопасно.

Переломав почти все ногти, Вере все же удалось развязать накрученный неизвестным «умельцем» узел, который только казался крепким, и, просто спрыгнув на землю, пулей метнулась обратно. К счастью, грибниками к реке через лес было протоптано довольно много тропинок, поэтому она больше не боялась заблудиться. По возвращении брат все также сидел в колодце, и Вера даже задумывалась, а на что она вообще рассчитывала. Рома отрастит крылья, телепортируется или вскарабкается, как человек-паук.

— Ромка, ты как? Я нашла верёвку.

— Отлично! Сможешь связать их вместе?

Вера, обрадованная простым заданием, согласно кивнула, а поняв, что брат её не видит, крикнула короткое «да». Их школа часто участвовала в городских соревнованиях, включавших оказание первой помощи, ориентирование на местности и вязание узлов. Их чрезмерно воодушевленный учитель ОБЖ неслабо третировал все классы, желая победить сильнее, чем сами ученики, работавшие из-под палки. Но благодаря этому Вера научилась вязать узлы даже с закрытыми глазами, что сейчас было крайне необходимо. А она думала, что подобное знание никогда не пригодится.

Долго не размышляя, Вера завязала хорошо известный ей «грейпвайн» и метнулась к колодцу.

— Привяжи ведро! — крикнул ей Ромка, когда она отчиталась о проделанной работе, и уже через несколько минут Вера аккуратно поднимала Мурку на самодельном лифте вверх.

Получилось не сразу. Первый раз Вера не рассчитала силы и дёрнула рукоять слишком сильно, отчего ведро резко покачнулось, спугнув кошку. Инстинктивно катапультировавшееся животное поймал Рома, вновь сев в воду. Её было совсем немного: едва до щиколоток, но всё равно неприятно. И ноги вязли в размокшей земле, как в иле. Пытаясь одной рукой удержать взбесившуюся кошку, второй Рома хотел найти опору и неожиданно наткнулся на какой-то предмет. Пошарив в противной, чавкающей грязи, на свет он выудил небольшую деревянную шкатулку. Удивлённо покрутив её, Рома бросил облепленный грязью деревянный ларец в спустившееся ведро вместе с кошкой и крикнул сестре аккуратно поднимать.

И если вытащить пушистый комок весом в пару килограммов оказалось довольно просто, то подростковая тушка конкретно застряла на самом дне, причём в буквальном смысле. Рома, планировавший выбраться из колодца тем же путём, каким он спустился, понял вдруг, что сил подтянуться на верёвке ему не хватает. Предприняв несколько попыток, от простого карабканья вверх до перебирания ногами по стенкам, он почувствовал подкатившую к горлу панику. Узкое пространство внезапно стало нещадно давить на него, словно сужаясь и забирая кислород.

— Рома! Ромка! — звала его сверху сестра, но он не находил сил откликнуться.

Привалившись к стене в поисках опоры, Рома загнанно дышал, вцепившись в футболку на тяжело вздымавшейся груди. Ступни, находившиеся в холодной воде, казалось, онемели и перестали ощущаться. Ему было дурно: картинка перед глазами плыла, мутило от гнилостного, сырого запаха и путались мысли, то предлагавшие истерично звать на помощь, то твердившие взять себя в руки и успокоиться.

— Роман, — прорвался сквозь туман в голове голос, который он одновременно и хотел, и не хотел слышать. — Ты слышишь меня? Можешь подать сигнал?

— Да, — хрипло выдавил он, на всякий случай дважды дёрнув за свисавшую верёвку.

— Тебе нужно успокоиться, — продолжил сосед, видимо, удовлетворившись ответом. — Постарайся сделать несколько глубоких вдохов и сосредоточься на дыхании. Ни о чем больше не думай. Мы сейчас вытащим тебя. Не переживай.

Ромка вовремя закрыл рот, клацнув зубами, чтобы по привычке не огрызнуться. Даже в таком состоянии его тянуло поспорить с Вениамином, доказать, что он достаточно взрослый, чтобы справляться самостоятельно, без непрошеных нянек. Но его снова повело в сторону, как при качке на корабле, и пришлось прикусить язык.

— Рома, хватайся за верёвку в районе узла, там держаться легче, — проинструктировал Вениамин и, дождавшись сигнала, начал медленно вращать ручку ворота.

Все силы и мысли он вложил в это действие, пытаясь подавить снедавшие гнев и беспокойство. Когда к нему прибежала Вера и заявила, что Рома не может выбраться из колодца, выражение "сердце в пятки упало", он ощутил на собственной шкуре. Несясь к поляне, Вениамин представлял худшее и уже готовился вызывать скорую со спасателями. И только убедившись, что Ромка не пострадал, немного успокоился. Ровно до того момента, как Вера пояснила, что брат по собственной воле спустился за кошкой.

Ворот поддавался неохотно, очевидно, не привыкший поднимать ничего тяжелее ведра с водой, но выбора у него не было. Вениамин лишь надеялся, что верёвка выдержит. Он успел взмокнуть, пока из колодца не показалась рука, в которую он молниеносно вцепился, второй ухватившись за ворот рубашки, помогая подростку выбраться. Вытряхнув тело из каменной темницы, словно тряпичную куклу, Веня ещё добрую минуту стоял, упёршись руками в колени, переводя дыхание. Он даже не предполагал, насколько сильно выдохся. Подросток растянулся прямо на траве, устало привалившись к оголовку, а рядом со слезами на глазах истуканом замерла Вера, прижимая к себе грязную кошку.

— Ромка, ты в порядке? Руки, ноги целы? Голова не кружится?

Опомнившись, Веня кинулся его осматривать. Схватил за руки, тут же обхватил ладонями голову, крутя из стороны в сторону, и почти сразу сжал плечи, заглядывая подростку в глаза. Такие же широко распахнутые и перепуганные, как у него самого.

— Я в порядке, — сипло подтвердил Рома, глотая воздух, и Вениамин в порыве чувств на мгновение прижал его голову к груди, чувствуя, как отпускает панику.

— Чем ты думал? — потребовал он, резко отстранившись и вскочив на ноги. — Ты мог серьёзно пострадать: разбиться или отравиться. Вы вообще знаете, что в колодцах скапливаются ядовитые газы!

— Нет, — пискнула Вера, но Веня был ещё слишком взволнован, чтобы успокаивать её.

Внутри у него все буквально разрывало от жуткого осознания, что с детьми могло случиться что-нибудь ужасное. С сыном Лики. После подобного он бы даже в глаза смотреть ей не смог. И ей, и Инге, доверявшей ему племянников. Самое ценное, что у нее было.

Вениамин метался по поляне из стороны в сторону, пытаясь успокоиться хоть немного, чтобы не сорваться и просто не наорать на детей, как бы сильно не хотелось. Эмоции рвались наружу грубыми, страшными словами, которые, казалось, должны были донести до бестолковых «головастиков», насколько опасной была затея. И если маленькую ещё Веру можно было понять: она не могла здраво размышлять в ситуации повышенного напряжения и остановить брата, то Рома казался ему рассудительным и здравомыслящим парнем, явно способным догадаться позвать на помощь взрослого, а не геройствовать.

Веня резко замер, словно споткнувшись. Не догадался или намеренно не сделал? Он видел, что не нравился Ромке, к чему сам приложил руку. Вениамин скрывал свои настоящие чувства, прикрываясь простыми доброжелательностью, вежливостью и учтивостью. Но оказавшись среди старых друзей, знавших его лучше, чем свои двадцать пальцев, он позволил характеру пустить щупальца наружу, что не осталось незамеченным Ромой. Борис ничего не скрывал, и это располагало, Веня ничего о себе не рассказывал, и это мешало заводить знакомства. Возможно, будь он более нейтрален, подросток не реагировал бы так остро, но Вениамин сам был виноват, когда проявил небезразличие. Он просто не мог не реагировать на переживания ребенка. Ребенка Лики. В нем Веня невольно видел ее. Ту, с которой поступил ужасно, просто отвратительно, и совесть требовала исправления.

— Объясни, зачем ты сам полез в колодец, — прямо спросил он, поймав взгляд Ромки. — Я уверен, ты осознавал всю опасность и безрассудство. И всё равно полез. Зачем?

— Я просто хотел спасти Мурку, — мгновенно ощетинился подросток, выдав ложь.

Вениамин не стал скрывать понимающую улыбку. Он вдруг расслабился, стёр озабоченность и показательно небрежно опустился перед Ромкой на корточки. Такие резкие перемены поведения не могли не настораживать. Веня знал это и собирался воспользоваться, чтобы добиться правды.

— Значит, мне ты её спасение не доверяешь?

— Чего?

— Я уверен, Вера предлагала обратиться за помощью. Но вместо того, чтобы позволить взрослому помочь в заведомо опасной и сложной ситуации, ты предпочел рисковать собственной жизнью, чего можно было избежать. Почему? Ты не доверяешь мне или просто глуп и самонадеян?

— Вам какое дело, — разъярился Ромка. — Спасли меня — спасибо. Хотите, накажите: накричите или отлупите. Что ещё вам от меня нужно?

— Правда, — надавил Вениамин.

— Да чего вы ко мне прицепились! — взбесился подросток, полностью оправдав ожидания, и вскочил на ноги. — Подумаешь, полез кошку спасать и не додумался взрослых позвать. Дурак. Растерялся. Покрасоваться хотел. Да мало ли у меня было причин?

— То есть это было осознанным решением, а не необдуманным поступком на эмоциях, — подловил Вениамин, прищурив глаза.

— Какая разница?! — закричал Ромка, доведенный до точки кипения. — Вы мне что, отец — в мотивах разбираться?

— Нет, — просто ответил он.

Ромка, надеявшийся застать соседа врасплох, сам свалился в вырытую яму и сверху закопался. Растерявшись после неожиданной реакции, бестолково замер, растеряв весь пыл, и уставился на Вениамина, продолжившего с опасной сталью в голосе:

— Я взрослый, который временно несёт за вас ответственность. К тому же, к твоему сведению, я близко дружил с вашими мамами, поэтому мне далеко не безразлична судьба их детей. А теперь будь добр объяснить свою неразумную выходку, может, тогда у меня появится повод не докладывать об инциденте Инге.

— Не надо!

— Она отправит нас домой! — испуганно поддержала Вера.

— И будет права. Инга женщина умная, поэтому не станет брать на себя ответственность, которую не готова нести.

Роме показалось, будто он снова заперт в колодце. Сосед загнал их в ловушку. Переглянувшись с сестрой, в глазах которой застыл такой же ужас, ему пришлось подавить злость и раскрыть карты.

— Ладно, сдаюсь, — процедил он, неосознанно сжав кулаки, и стыдливо опустил взгляд. — Вы правы: я специально не стал звать на помощь, потому что хотел сам спасти Мурку, чтобы вернуть дружбу Веры. Я сильно обидел её в прошлом. И своим поступком я хотел показать, что она важна для меня, поэтому я готов на все ради неё. И в огонь, и в воду, и в колодец.

Поляна на некоторое время погрузилась в оглушающую тишину. Только лес вокруг продолжал трещать, стучать, чирикать, что Рома не слышал, будто накрытый куполом. У него полыхали кончики ушей и налились румянцем щёки, которые он попытался скрыть, низко опустив голову, когда его чуть не сбил с ног вихрь в лице сестры. Вера буквально повисла на нем, сжав в удушающих объятиях.

— Дурак! — прошептала она, и голос затерялся в складках одежды. — Я никогда не злилась и не обижалась на тебя. Я просто чувствовала себя виноватой. Старалась держаться подальше, чтобы снова случайно не сделать больно. Не подставить.

Ромка инстинктивно обхватил её за плечи, испытывая неописуемый спектр эмоций. Облегчение смешалось с неверием. Он так долго терзался угрызениями совести, так старательно пытался помириться с сестрой, и теперь узнавал, что она не держала на него обиды.

— Прости, — пробормотала она. — Я хотела защитить тебя от самой себя. Я не думала, что ты можешь понять все иначе.

— Не надо меня ни от кого защищать, Верунчик, — потребовал Рома, заглянув ей в глаза. — Я делаю то, что считаю нужным. И ни ты, ни кто-либо ещё не может нести за это ответственности. Давай забудем тот день и больше не будем вспоминать.

Вера согласно кивнула, улыбнувшись, и они зацепились мизинцами, скрепив уговор. А Веня смотрел на них и думал, насколько похожи они на них с Ликой. Разве не стали они такими же заложниками недопонимания, невольно испортив жизнь и самим себе, и друг другу. Молодые, бестолковые, не догадавшиеся просто поговорить, обрушили все мосты, спасая дорогих сердцу от опасностей, которые породили их больные воображения. Не зря говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад.

Объяснять свой внешний вид Инге будете сами, — бросил он, уходя с поляны, одолеваемый старой болью, сочившейся гноем из воспалённых ран души, с которой неаккуратно сорвали пластыри.

— Что за коробочка? — вытащила из ведра Вера шкатулку.

— В колодце нашел, — отмахнулся Рома, пытаясь уместить в руках Мурку, мяч и термос. — Возьми. Дома откроем.

— Кажется, я где-то её видела, — пробормотала Вера и бросила шкатулку обратно в ведро, куда следом отправила термос, пластмассовые судочки из-под бутербродов и мяч.

Всучив импровизированную корзину брату, она забрала грязную кошку из рук не менее грязного Ромы. У них была целая дорога до дома, чтобы придумать правдоподобное оправдание их новому имиджу.

Инга для приличия попыталась заснуть вновь, намереваясь выполнить изначальный план на день и не вылезать из кровати до самого обеда, но ожидаемо не преуспела. Раздражённая ранним и не самым приятным подъёмом, она нехотя совершила все необходимые утренние процедуры и выбралась на кухню. Телевизор в зале ленился работать, мотивируя это отсутствием сигнала, поэтому тишину раздавило натужное кряхтение доисторического радио, имевшего связь не то с космосом, не то с потусторонним миром.

Не став заморачиваться с собственным завтраком, Инга привычно собралась заняться едой для Игоря и внезапно опомнилась. Замерла посреди кухни с тарелкой в одной руке и деревянной лопаткой в другой, прогружаясь, как старый компьютер. Больше не было необходимости в милых, но бессмысленных заботах вроде яичницы в виде сердечка или салата с рожицей из майонеза. Никто не выползет спустя время сонный из спальни, не обхватит со спины, прижимая к горячей груди, и не коснется губами щеки. И до школы возить её теперь будет общественный автобус, а не личный водитель. Не для кого больше подниматься раньше необходимого, чтобы успеть приготовить костюм, завязать галстук или почистить пальто.

Инга неаккуратно опустилась на ближайший стул, чувствуя, как внутри у неё зарождается черная дыра. Ещё совсем маленькая, но она чувствовала, как та ненастно скалилась и засасывала все чувства, опустошала, оставляя от неё бессмысленную оболочку. Выпала из рук лопатка, догорала на сковороде яичница, а она сидела, уставившись в одну точку, ничего не видя и не желая. Особенно влачить своё бренное существование, ставшее окончательно невыносимым.

Отколовшаяся от семьи, как метеорит от астероида, Инга отчаянно искала место, куда можно приткнуться, чтобы получить хоть немного тепла или поделиться своим. Игорь не был идеальным, но он был и не позволял потонуть в пучине собственного одиночества, от которого хотелось царапать грудную клетку, чтобы перестала приносить страдания. Она безостановочно металась между семьёй и собственными идеалами, так и не сумев сделать выбор. Жизнь под колпаком мамы виделась ей такой же невыносимой и бессмысленной, как и жизнь в полном одиночестве, пугавшем до дрожи. Если Инга чего и боялась, так это быть похожей на мать и бабушку: одна тиран и диктатор, вторая принципиальная до зубовного скрежета, проведшая большую часть жизни в гордом одиночестве, но не отказавшаяся от своих убеждений.

Инга смотрела в зеркало и не видела себя. Оттуда на неё попеременно взирали старшие родственницы, которых она безмерно любила, пусть никогда не понимала. Временами Инга задумывалась, как бы сложилась её жизнь, останься она дома и выполни волю матери, и ещё ни один из вымышленных сценариев не пришёлся ей по душе. Инга страшилась одиночества, бежала от него так быстро и долго, как только могла. Но от судьбы, видимо, не скрыться. Она настигла её, и не оставалось ничего больше, кроме как подчиниться и, следуя примеру бабушки, сычом засесть в деревне. Несчастной, зато гордой.

— Пробуешь новый рецепт яичницы?

Инга резко вынырнула из подобия транса и уставилась на заглянувшего в окно Бориса, залихватская улыбка которого внезапно померкла, когда он увидел застывшие у нее на глазах слёзы. Инга рефлекторно стёрла их рукой и бросилась выключать плиту с вопившим на всю округу чайником. А после вернула внимание соседу, выдавив подобие улыбки.

— Хочешь яичницу на углях?

— Скорее яичные угли, — ответно растянул губы Боря, не отводя обеспокоенного взгляда. — Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да, — поспешила заверить она. — Просто задумалась. А ты что-то хотел? — спешно перевела тему Инга, понимая, что хоть от Бориса и не укрылась такая мелочь, продолжать он не станет.

И друг полностью оправдал её ожидания, снова улыбнувшись:

— Компотика со вчера не осталось? На улице печёт — пить хочется.

Стоило Боре утолить жажду и уйти, Инга, старательно улыбавшаяся, мгновенно растеряла всё напускное настроение. Мысли противно копошились внутри, как запертые в банке колорадские жуки. Они бессмысленно наползали друг на друга, стремясь неизвестно к каким целям, перебирали лапками, и спинки у них противные, в полосочку, неприятно поблескивали. Инга, радовавшаяся отсутствию связи с внешним миром, почувствовала острую необходимость забраться в новостную ленту или полистать короткие видеоролики, чтобы срочно отвлечься. Но интернет Вене обещали не раньше, чем на выходных, и она поняла, что сама загнала себя в клетку.

Снедаемая беспричинным беспокойством, Инга с остервенением ухватилась за домашние дела, отчётливо ощущая, что проваливается в себя. Она сделала радио громче, и тишину заполнила энергичная музыка. Заставив себя вслушаться в ритмичную, надоедливую мелодию, Инга занялась обедом, вспомнив, что на ней четыре голодных рта. Четыре с половиной. Мурке в местном ларьке нашелся корм. Впрочем, Борис с Веней тоже были в состоянии себя прокормить, но мысль о собственной нужности придавала смысл существованию. Суп булькал на плите, в духовке томилась курица, на столешнице, укутанное полотенцами, поднималось тесто, а Инга, бросив взгляд на часы, с ужасом осознала, что не прошло и пары часов. Солнце едва зацепило лесные макушки, и рыбаки её, скорее всего, ещё даже не собирались домой.

Зашипевшее радио выдернуло из начинавшейся апатии, и Инга остановилась у окошка, крутя колёсико в поисках нужной частоты. Из гаража доносилась брань деда Антипа, которую перекрывало курлыканье индюков и возмущения бабы Зои, под смех соседок волочившей в поле упиравшуюся козу. Всего на мгновение, но она словно очутилась в прошлом.

Маленькая, полная энергии и надежд, Инга стояла на стуле, потому что не доставала до подоконника, и за неимением телевизора смотрела в окно. Легкий ветер трепал узорчатую занавеску. Шкворчали за спиной на сковороде котлеты, источая умопомрачительный аромат. Бабушка, спрятав длинные седые волосы под платок, сильными жилистыми руками мяла тесто, негромко бормоча под нос. Была у нее привычка проговаривать вслух мысли и спорить с телевизором. Папа утверждал, что это от одиночества, и Инга испытывала искреннее сочувствие, тогда ещё не понимая, насколько на самом деле тяжело приходилось бабуле. Идиллия безмятежная, деревенская окутывала её, стирая все заботы. Только теплое лето, прогулки с друзьями и бабушка, с которой они по вечерам смотрели, наверное, двадцатый сезон сериала, не помня и половины сюжета.

Радио в руках вскрикнуло чьим-то звонким голосом, вернув Ингу в реальность, и вновь зашипело. Она нахмурилась и стукнула коробочку по пластмассовой макушке, заставив проигрывать какую-то попсу. Инга невольно подумала, как скривились бы Лика с Радой, услышав сие творение современных музыкантов. Обладатели абсолютного слуха и ценители бессмертной классики, они бы заставили ящичек замолчать и наполнили дом лёгкими, воздушными пассажами. Рада любила перебирать клавиши, рождая мелодии души: плавные, с звенящими вкраплениями, неизвестные и неповторимые. Такие же, как движения Лики, буквально сливавшейся с музыкой и перетекавшей вслед за ней, изгибавшей тело подобно танцующей змее, гипнотизирующей добычу.

Инга вздрогнула, когда радио вновь сорвалось на шипение, сквозь которое слуха внезапно словно коснулся перезвон клавиши, вынудив инстинктивно покоситься в сторону зала. Она знала, что никого там не увидит, но внутренне напряглась. Из комнаты скалился черно-белыми зубами рояль. Ее пробрал озноб.

— Не сходи с ума, — шутливо приказала себе Инга и чуть не выронила радиоприемник от накрывшего осознания.

Наверное, у бабушки всё начиналось также. Внутренне ужаснувшись, она поймала очередную волну и, выкрутив колёсико громкости на максимум, схватилась за швабру. Не жалея себя, Инга трижды вымыла полы, испекла пирог и почти час охотно слушала сплетни бабы Вали и Фёклы, которые, обнаружив благородного слушателя, буквально зажали её между собой на лавке. Она узнала, казалось, все новости мира: кто и от кого родил, почему пенсию задержали и кто виноват в глобальном потеплении Африки. Голова у Инги пошла кругом уже через пятнадцать минут, но она стойко держалась, цепляясь за любую озвученную соседками мысль и разматывая её, как рулон обоев. В общем, делала всё возможное, чтобы избавиться от гнетущих мыслей. А потом баба Фёкла вспомнила, что собиралась пропалывать морковь, и Инга была готова расцеловать её за подаренную мудрость.

Привычным уже движением повязав белый платок на манер косынки и нацепив галоши, она вооружилась тяпкой. С воинствующим видом и огнем в глазах Инга принялась за освобождение царства клубники от вассальной зависимости сорняков. Захватчиков она не жалела: жестоко вырезала одуванчики, дёргала лебеду и вырубала пырей. Занявшись огородом, Инга планировала отвлечься от мыслей, но в итоге стала их заложницей. Она раз за разом прокручивала свою жизнь, пытаясь понять, где совершила ошибку. Почему самый страшный её кошмар, которого Инга так старательно пыталась избежать, превращался в реальность. Прошлое вращалось у неё в сознании, словно кубик Рубика, который никак не удавалось собрать. При каждом вращении цветные квадратики занимали новые, самые неожиданные позиции.

Инга с каждой минутой уходила всё глубже в себя, чувствуя, как опускаются руки. Беспокойство, страх, печаль, совсем недавно заполнявшие её, вдруг испарились. Внутри было до боли, до исступленного воя пусто. Замедлилось движение тяпки, которой она теперь просто ковыряла землю. Инга ощущала подкрадывавшуюся апатию, но реагировать было поздно, потому что она уже сделала последний хищный прыжок, поймав добычу.

— Принцесса, нужна помощь доблестного рыцаря? — весело окликнул её Борис. Инга инстинктивно отреагировала на знакомый голос, обернувшись к соседу, который провалился к забору, и на его глазах медленно осела на землю.

— Инга!

Он нырнул в лазейку, легко оказавшись на участке, и присел напротив.

— Тебе плохо? Голова кружится? Тошнит?

Инга смотрела на него невидящим взглядом, едва ли воспринимая слова. Она чувствовала... Точнее, не чувствовала. Ничего. Её накрыло непривычное ощущение пустоты и тотального безразличия, которое, на удивление, совершенно не пугало. Инга просто приняла состояние как данное и всерьез собиралась растянуться меж клубничных кустов. Не было, наконец, ни мыслей, ни чувств, также как и смысла.

Борис внезапно подался вперёд, осторожно коснувшись губами её лба, и у Инги внутри вспыхнул слабый огонек. Она шумно втянула носом воздух. На неё разом нахлынули запахи, звуки и ощущения, отсутствие которых Инга даже не осознавала. В нос ударил тонкий, но настойчивый аромат мужского одеколона, на другой улице надрывалась газонокосилка, прерываемая куриным кудахтаньем, в ладонь больно упирался острый камень и в лодыжку противно впился носиком комар.

— На солнце перегрелась, — констатировал Боря.

— Наверное, — ухватилась она.

Взгляды их встретились, и Инга вдруг поняла, что у нее запылали щёки. Глаза, знакомые с детства, смотрели неизвестно, чуждо. Зрачок расширился, затопив радужку, что она списала на тень, игнорируя жарившее их солнце. В Борисе что-то словно неуловимо изменилось, но сколько Инга не всматривалась, докопаться до истины не могла. Зато у неё внутри всё дрожало и шло волнами, как в шторм. Её и раньше преследовали подобные ощущения в присутствии Борьки, но она всегда списывала их на радость встречи с другом, человеком ей близким и дорогим.

Он поднялся первым, протянув руки, чтобы помочь подняться, и Инга, потерявшись в себе, легко вложила пальцы в теплые сухие ладони, почувствовав, как ярче разгорелось внутреннее пламя.

— Ты не обязан, — пробормотала она, сама не поняв зачем.

— Но я хочу, — заметил он.

— Потому что мы друзья?

— Потому что я люблю тебя.

Голова неожиданно пошла кругом и протестующе заворочался в желудке недавний завтрак. Она успела только шумно вдохнуть отвратительный горячий воздух, прежде чем подкосились ноги, уронив её бессознательное тело в крепкие объятия Бориса.

* * *

Утро у Бори началось неожиданно: с телефонного звонка. Взлохмаченный, заспанный, ничего не понимающий со сна, он терпеливо выслушал вопли соседки о потопе, порекомендовал ей поспешить на ковчег и отключился. После второго звонка осознание снизошло на него, и Боря чуть не уехал в город в одних трусах. Обратно вернулся через несколько часов, насквозь мокрый и раздраженный причитаниями соседки. Кран всё-таки сорвало, но затопить никого не успело, потому что другая, более разумная соседка, услышав шум воды из пустой квартиры, догадалась вызвать сантехника и перекрыть воду.

Попытки досмотреть сон успехом не увенчались, поэтому Боря решил потратить время с пользой и окучить картошку до начала жары. Если бы он знал, что такая монотонная работа загонит его в ловушку собственных мыслей, книжку бы почитал.

Но Боря старательно загребал землю тяпкой и думал об Инге. Он ощущал себя тем нерешительным юношей, упустившим счастье по собственной глупости, а она была всё так же близка и одновременно недосягаема. Они стояли на разных сторонах глубокого ущелья, на дне которого шумел ручеек. Старый верёвочный мост хрустел прогнившими дощечками и раскачивался над бездной, пока Инга приветливо махала ему с другого берега. Их разделяли несколько метров, которые Борис никак не мог преодолеть, испуганно замирая перед хлипкой конструкцией. Он искал обходные пути, но натыкался на тупики, пока Инга и вовсе не исчезла, оставив его одного среди заснеженных гор. И вот она вернулась, а Боря так и не придумал, как перебраться на другую сторону, пиная камни и сетуя на свою горькую судьбу.

Его отвлекли вопли Ромы и Веры, радостно помчавшихся в дом. За изгородью замер с удочками в руках Веня, и Боря, нутром чувствуя подвох, последовал за ним, когда тот пробрался в сад. Немного припоздал, потому что друг уже успел разбудить дракона глупой шуткой и теперь спасался от настигшей кары. Боря недолго последил за перепалкой, искренне наслаждаясь Ингой в гневе, но решил вмешаться, когда Веня начал откровенно её провоцировать. Он всё ждал подходящего момента для разговора, и утренняя грызня выглядела довольно привлекательно. Веник неожиданно помог ему, доведя Ингу до кипения. Боре оставалось лишь отвлечь её, успокоить и завести диалог в нужное русло. Воодушевленный гениальным планом и уверенный в своих силах, он постарался придать улыбке вид менее натянутый, а оттого придурковатый, принес, как послушный пёс, все улетевшие из окна вещи и открыл рот, чтобы тут же его закрыть.

Инга выглядела уставшей. И дело было не в недосыпе или раннем подъеме. Что-то мучительно беспокоило её, изматывая не только морально, но физически. В этом была вся Инга: стойкая снаружи, беспомощная внутри. Он бы подставил своё плечо, подпусти она его ближе, не скрывай тревоги. Наблюдая за ней, озабоченной, незаинтересованной, Боре не хватило наглости лезть со своими чувствами. Инге, видимо, снова было не до него, а сваливать на нее ещё и свои печали он считал не по-дружески и не по-джентельменски. А может, просто испугался, что окажется отвергнут.

Застигнутый врасплох этой мыслью, Боря неожиданно для себя так разозлился, что вместо сорняков сбил тяпкой несколько кустов картошки. Окончательно взбесившись, бросил огород и пошел мыть машину. Пока таскал воду из бочек, уверился в том, что он жалкий трус. Подсознательно Боря понимал, что Инга может не воспринимать его иначе, чем другом. И признание разрушит их отношения: она невольно отдалится, потому что неловкость будет нависать над ними, отводить глаза и волновать душу. Борис боялся собственноручно убить, пусть и ничтожное, общение. Он не мог потерять её. Не теперь, когда утихшие, казалось, чувства вновь вспыхнули, показав, как прекрасен мир, когда рядом свой человек. Но разве молчание всё это время не разрушало их жизнь?

Скрипела по лобовому стеклу мочалка, которой Борис, задумавшись, орудовал так старательно и долго, что грозился вот-вот протереть дыру. В мыльном отражении жутко трещал и качался верёвочный мост, а с другого конца на него смотрели родные ореховые глаза, переливаясь радугой на солнце. Они, бывало, снились ему. Он отшвырнул мочалку, попав мимо ведра. В нем вновь вспыхнул огонь решительности, и Боря, гордо подняв его над собой, чтобы освещал путь, ринулся к Инге. Шорты его были измазаны внутренностями колорадских жуков, футболка насквозь промокла, напитавшись водой и потом, пена лежала неровным слоем на волосах, отчего воинственный вид насколько терялся, но Боря был непоколебим. В это мгновение ничто не могло остановить его. Перед ним мог упасть метеорит, разверзнуться бездна или выскочить коза, он бы и глазом не моргнул. Метеорит бы пнул, бездну перепрыгнул, козу спугнул. Но на его пути к знакомому окошку, к счастью, ничего не встало.

Боря, мысленно собравшись, натянул улыбку и заглянул внутрь, привычно втянув носом запах, доносившийся от плиты, и чуть не подавился воздухом. Обычно на этой кухне благоухало специями, жареным мясом и пышными пирогами, но у Инги, видимо, утро совсем не задалось. Его настигло стойкое ощущение, что она сожгла опоссума. Хотя откуда бы ему знать, как пахнет сгоревший опоссум.

— Пробуешь новый рецепт яичницы? — пошутил Борис и осекся, когда Инга обратила на него внимание.

Ужас. Его сковал настоящий ужас. В обращенном на него взгляде ворочалась, как живая, пустота. Он словно смотрел в глаза куклы: реалистичные, искусно нарисованные, но безжизненные. Инга быстро взяла себя в руки, улыбнувшись, отчего стало ещё хуже. Боря чувствовал себя героем ужастика и порадовался, что детей не было дома. Донимать Ингу расспросами он не стал, отчасти потому, что растерялся, и отчасти из-за того, что опасался по неосторожности усугубить ситуацию. С подругой явно было не всё в порядке. Что её беспокоило, что тяготило?

Поддержав бессмысленный диалог и послушно отыграв уготованную ему роль, Борис вернулся к своему занятию, теперь не спуская глаз с соседского окошка. Его одолело дурное предчувствие. Неясное, оно царапало где-то на задворках сознания, заставляя напрягаться. Самым простым решением ему виделось просто поговорить, но Инга всем своим видом показала, что не хочет, поэтому Борису оставалось лишь одно: дождаться, когда она сломается окончательно. Будучи морально разбитой, Инга не сможет полностью закрыться от него. Жестоко, но она не оставляла ему выбора. Борис не собирался больше зайцем отсиживаться в укрытии, ему пора было, как настоящему мужчине, взять всё в свои руки. Легла на шаткий мост первая дощечка, которую Боря старательно прибивал, стараясь не смотреть вниз. Раз не было обходных путей, значит, он отремонтирует мост и доберётся, наконец, до другой стороны.

Инга тем временем, в отличие от него, бурную деятельность не имитировала, а честно убиралась дома, как заведённая. Боря, периодически заглядывавший к ней, чувствовал себя полным идиотом. Он волновался, места себе не находил от беспокойства, а она вела себя так, будто у нее все в порядке. Но присмотревшись, Боря понял, что Инга всего лишь притворялась. Обманывала саму себя, отвлекала от мыслей, как он сам ранее. Но Боря знал, что надолго её не хватит. У всего есть предел и у железной, казалось, Инги тоже. Ему нужно было лишь запастись терпением, которое окупилось, не прошло и часа.

Он видел со своего двора, как воодушевленная Инга теряла запал, проваливалась в себя. Рывки тяпки с каждой минутой становились всё медленней, пока не прекратились вовсе. Видя её, яркую и никогда не унывавшую, такой замученной, безжизненной, Боря скрипел зубами от бессилия. Чувство вины, походившее на невнятное, уродливое существо, воодушевленно грызло его и втыкало иголки в сердце. Прошло время, он давно не маленький беспомощный мальчик, а всё такой же мямля, цеплявшийся за Ингу, как за спасательный круг. Только она уже не та жизнерадостная и непоколебимая девочка. Измотанная морально, разочарованная жизненными неудачами, неуверенная в будущем женщина, державшаяся из последних сил и сама нуждавшаяся в помощи. Боря смотрел на неё и видел, наконец, не яркий образ прошлого, а настоящую, нынешнюю Ингу, которой был нужен.

Дощечка ложилась за дощечкой, строя мост и приближая его к цели. Последняя от волнения выпала из рук, и Боря видел, как она сорвалась вниз, упав в бурную горную реку. До Инги оставался всего шаг, только руку протянуть, но ему больше некому было помочь. Борис сам должен совершить последний рывок.

— Ты не обязан, — покачала она головой.

— Но я хочу, — взмолился он.

— Потому что мы друзья?

— Потому что я люблю тебя.

Боря подхватил её бессознательное тело, легко подняв на руки. Он преодолел расстояние. Он смог. Спустя мучительные года, она, наконец, была с ним. И больше Борис ее не отпустит.

* * *

Инга приходила в себя неохотно. Спасительное забытье манило, предлагало убежище от душевных терзаний и нудной головной боли. Она ощущалась, как жужжащий комар, от которого как ни отмахивайся и не прячься, он продолжит зудеть над ухом.

— Инга, — пробился сквозь шум в ушах приятный баритон.

Она медленно открыла глаза, мир вокруг покачивался и расплывался; гул вокруг постепенно сменился отдалёнными звуками за окном, а ощущение тяжести в теле понемногу отступало. Но свинцовые веки ещё опускались под собственной тяжестью, и удерживать их было довольно трудно.

— Боря, — едва слышно позвала она, пытаясь сосредоточиться на мутном образе. — Что случилось?

— На солнце перетрудилась, — пояснил он, положив ей на лоб мокрое полотенце.

Инга блаженно прикрыла глаза. Голова казалась ей чугунком, а тело — безвольным куском мяса, которое жарили, надев на шампур. Прохладный компресс принес несказанное облегчение, остудив варившиеся, словно овощи в кастрюле, мысли. Сознание немного прояснилось.

— Душно, — выдавила она, когда компресс начал нагреваться.

Она рыба. Её очистили от чешуи, отрубили голову и плавники, разрезали на куски и теперь старательно запекали в духовке. Воздух, раскалённый докрасна, плотный и дрожащий от высокой температуры, неприятно набивался в лёгкие, выжигая изнутри. Ворот футболки показался неожиданно узким, он обвил шею точно змея и медленно сжимал свои кольца, а синтетическая ткань повисла гирями и царапала кожу, как наждачка. Сверху на неё забрались майские жуки: они ползали, цепляясь острыми лапками, и больно впивались в нежные щеки. Инга невольно поморщилась от таких ассоциаций и заворочалась, инстинктивно пытаясь избавиться от неприятных ощущений.

— Боря, ты здесь? — плаксиво вскинулась она, рукой пытаясь нащупать его руку, что быстро ей удалось. — Мне плохо. Что со мной?

— Солнце тебя поцеловало, — шутливо ответил Борис, сменив компресс. — Отпусти руку на минуту, я вентилятор включу.

Всё существо Инги вдруг воспротивилось, ладонь инстинктивно сжалась крепче, но мысль о личном ветрогенераторе, который мог потушить её неспешно пропекавшееся тело, пробралась сквозь нездоровый туман и откачала пребывавший в коме здравый смысл. Она неохотно выпустила ладонь, казалось, придававшую ей сил, и едва удержала себя от того, чтобы по-детски захныкать. Инга чувствовала себя непривычно разбитой и беспомощной, как не чувствовала с самого детского сада. Ей нестерпимо хотелось только лежать, чтобы избавиться от ощущения недельной работы без выходных, и нежиться в любви и заботе. Она видела такое в корейских сериалах и представляла себя на месте героев, потому что каким бы романтиком ни был Игорь, чуткость и внимание к сильным его сторонам не относились.

— Укрывательство уголовно наказуемо, — едва слышно пробормотала она, морщась от сухости в горле и общей слабости.

— Ты к чему?

Старый вентилятор, который они в детстве притащили с помойки в свой шалаш, рычал, как динозавр, медленно разогреваясь. Лопасти поначалу вращались тяжело, неохотно, словно были сделаны не из пластика, а отлиты из чугуна. Но старик был ещё полон сил, поэтому спасительный холодный воздух быстро охватил крошечное пространство комнаты, выбив у Инги облегчённый вздох.

— Солнце меня не поцеловало, а подкралось со спины и ударило обухом, — уже не так тяжело пояснила Инга, повернув голову к Боре и приоткрыв глаза. — Не оправдывай его.

Она натужно улыбнулась, следя за его менявшимся лицом. В отличие от Вени, у которого вместо рожи вежливый кирпич, Боря прельщал Ингу открытой, выразительной мимикой. Он никогда не терялся в диалогах, не мялся рядом телёнком подле коровы, как Веник у её сестрицы, не смеялся над каждым словом, пытаясь произвести впечатление. Боря качал головой, в удивлении поочерёдно вскидывал брови, временами безудержно хохотал, буквально катаясь по траве, если шутка её попадала в цель. Но больше всего в Борьке Инга ценила честность.

— Если бы солнце тебя ударило, то был бы солнечный удар, — пояснил он, убедившись, что она привычно шутит, а не бредит из-за сварившихся мозгов. — Перегрев же, считай, поцелуй. Остынешь и станет лучше.

Боря вернулся к кровати и, смочив полотенце в тазу с водой, вернул ей на лоб. Она призывно протянула к нему руку, но Боря, галантно поцеловав запястье, попросил подождать ещё немного пока он сменит успевшую нагреться воду. Инга для приличия скорчила недовольную мордашку, только рассмешив его.

В глубине сознания копошилась навязчивая мысль, скреблась в закрытую дверь, словно кошка, желавшая пойти погулять, но Инга никак не могла отыскать не то что ключ, сама дверь терялась среди других. Пытаясь сосредоточиться, она начала расчёсывать предплечье, неосознанно желая избавиться от неприятного жжения, и испуганно подскочила, когда опустила взгляд на собственную руку. Светлая, даже бледная от природы кожа раскраснелась и покрылась волдырями, какие бывают от ожогов крапивой. Борясь с поднявшимся изнутри волнением, Инга схватилась за некогда гладкие щеки, теперь напоминавшие изуродованную муравьиными кочками землю, и медленно опустилась к шее, чувствуя под пальцами отвратительные неровности. Преследовавшая ее последние месяцы истерика вежливо постучалась в дверь, выжав первые слезы.

— Не чеши, — заметил вернувшийся Боря.

Он поставил таз на пол, сгрузил на прикроватную тумбу аптечку и обернулся к Инге, напоровшись на испуганные мокрые глаза. Увиденное настолько не соответствовало привычной действительности, что Борис в первые мгновения потерялся, как ребенок в торговом центре, поэтому замер и проморгался, намереваясь сбросить морок. Видение не пропало. Инга всерьез была на грани слёз, вдруг сразу превратившись в родную маленькую плаксу. Боря даже облегчённо выдохнул. Новая Инга была головоломкой, которую ему оставалось только сломать и склеить, а старая — плюшевым мишкой, понятным и не требовавшим инструкции по эксплуатации.

— Опять клоп?

— Что?

Она ожидаемо переключилась, как по щелчку пальцев. Боря прицелился и одним выверенным броском сбил начинавшуюся истерику. И пусть он чувствовал, что ей надо выговориться, решил сначала устроить эмоциональные качели, чтобы расплескать наполнившуюся ёмкость и за раз вылить из неё как можно больше. Она стала слишком тяжела для Инги.

— Я думал, тебя снова клоп напугал, — невинно пояснил он, присев на кровать.

— Что со мной? — проигнорировала шутку Инга, заставив Бориса вопросительно вскинуть брови.

— На солнце перегрелась, — терпеливо, как ребенку, напомнил Боря и ощупал её лоб, проверяя температуру.

— Да нет же!

Она буквально под нос сунула ему собственные раскрасневшиеся руки, дрожавшие не то от долгой работы, не то от страха. Инга сомневалась, что её внешний вид не остался незамеченным, и потому не понимала, отчего Боря так спокоен.

— У тебя фотодерматоз.

— Что у меня?

— Солнечная крапивница, — вновь попытался он, но Инга продолжала испуганно таращиться на него. — Ты забыла, как в детстве не гуляла в обед, потому что на солнце тебя всю обсыпало волдырями? Тебя бабушка со двора только к вечеру выпускала, а до этого мы играли в саду, в тени, или у вас в зале.

— Припоминаю, — задумчиво протянула она, успокоившись, и тут же получила по руке, вновь принявшись расчёсывать кожу. — Но почему она столько лет не проявлялась. Даже на море.

— В городе ты на солнце долго не бываешь, — заметил Борис и, дотянувшись до аптечки, вытащил мазь, принявшись втирать его в покрасневшую кожу. — А на море, видимо, тебя спасал солнцезащитный крем. Да и в принципе сомневаюсь, что ты покидала номер днём. Ты не любишь гулять в солнцепёк.

Инга поймала его взгляд. Боря знал её лучше, чем она сама. Незнакомое чувство вновь заворочалось внутри, но мысли уже не казались такими вязкими и тягучими, словно мёд, поэтому ей удалось отыскать нужную дверь. Пока Боря тщательно покрывал покраснения кремом, Инга ушла в себя, откуда слушала свое учащенное сердцебиение, чувствовала бег мурашек и щекотку крыльев бабочек, которые, если верить прочитанным любовным романам, порхали у нее в животе. Но бабочки — признак влюбленности: они живут несколько недель или месяцев, лимонница — год. Её бабочки давно эволюционировали, наверное, в черепах, которые неспешно ползали внутри, щекоча коготками. Только они могли продержаться столько лет, чтобы при встрече с Борисом пробуждать чувства.

Блуждая в лабиринтах своей души, во внешнем мире Инга позволила снять с себя неудобную футболку и надеть широкую хлопковую рубаху, послушно выпила воды и легла обратно, буквально утонув в мягкой, заботливо всбитой подушке. Повернувшись к окну, недолго мучилась, пытаясь понять собственные чувства, и в лоб спросила:

— Мне привиделось или ты сказал, что любишь меня?

— Не привиделось.

Инга болезненно прикусила губу, никогда ещё не ощущая себя настолько взволнованной. Столько лет быть слепой не только к чувствам других, но и к своим собственным. Она ведь ни разу не задумалась о том, что все букетики, цветочные венки, прогулки вдвоем в самых отдаленных местах деревни и предложения помощи были не простыми дружескими жестами, а ухаживаниями. Банальными, даже топорными знаками внимания, которые нехарактерны для дружбы. Инга так сильно погрязла в болоте собственных переживаний и забот, что инстинктивно самоустранилась от дел любовных, проигнорировав чувства и свои, и Бориса заодно. Дура.

— И об этом я хотел поговорить, — неожиданно серьезно сказал Борис, опустив руку ей на плечо. — Выслушаешь меня?

Инга знала, что он послушается, если она не согласится, но такой мысли у нее даже не возникло. Перевернувшись, она похлопала ладонью по кровати, и Боря без лишних вопросов лёг рядом, позволив ей устроиться у себя под боком. Тактильные барьеры у них стёрлись так давно, что Инга и не помнила времени, когда они существовали. Возможно, так выглядела любовь, необходимая ей. Не страстная и пылкая, чтобы от чувств наизнанку выворачивало, а незаметная, впитавшаяся, как вода в землю, чтобы дать жизнь росткам, испытанная временем.

— Я люблю тебя, — повторил Борис, приобняв ее за плечо и устремив взгляд в окно, где индюки загнали на березу приезжих ребят. — Люблю ни как сестру, ни как подругу, а как девушку. Уже давно. Я хотел признаться, но медлил, потому что боялся, что ты меня отвергнешь. Не обижайся, но я рад твоему расставанию с Игорем. У меня появился шанс исправиться. И я пойму, если ты не примешь мои чувства. Только не отталкивай, позволь быть рядом, разреши сохранить хотя бы дружбу. Мы ведь взрослые люди...

— Поцелуй меня.

Борис клацнул зубами, резко замолчав, и вопросительно заглянул ей в глаза. В них плескалось что-то неизвестное, одновременно пугающее и притягательное.

— Что?

— Поцелуй меня, — приказала Инга, пронзая его взглядом, как мечом, но не двигаясь.

Сердце у Бориса взволнованно ударилось о ребра, и стук его отдавался в ушах, заглушив все звуки. Мир вдруг сузился до размеров замочной скважины, сквозь которую он смотрел на Ингу. Они стояли посреди моста. Вокруг рушились скалы, летели камни, сбивая уложенные им доски и раскачивая конструкцию. Внизу голодно облизывалась бурная река, жаждавшая в свои владения новую жертву. Один неверный шаг, и Борис станет её заложником. Рухнет в холодные, бурные воды, уйдет на глубокое дно, опутанный водорослями, а Инга останется на полпути среди бездушных скал. Одинокая, но гордая. Боря не мог допустить этого, не мог оступиться. Он схватил её за руку и прыгнул вниз.

Губы прижались к губам. Инга охотно подалась навстречу, обвив руками за шею. Запах её кожи дурманил рассудок, путал мысли. Борис обхватил ладонями талию, подтянув ближе, словно хотел, чтобы она слилась с ним, стала единым целым. Воздух кончался, но они никак не могли оторваться друг от друга.

— Я люблю тебя, — заявила Инга, отстранившись первой, но так и не разорвала объятий. — Ты сам сказал, что мы люди взрослые, поэтому не будем разводить драм.

— Так просто? — не удержался он.

— Могу усложнить, — насмешливо протянула Инга.

— Обойдусь.

Борис от радости потянулся за очередным поцелуем, но дверь с грохотом врезалась в стену, явив Веру. Они рефлекторно приняли более благопристойную позу, поэтому вбежавший следом Ромка ничего не заподозрил.

— Смотрите, каких карасей мы поймали! — закричала Вера, сунув им под нос ведро с водой, чуть не выплеснув половину улова на кровать.

Рыбёхи бултыхались в узком пространстве на внезапных волнах и таращились холодными круглыми глазами, едва ли догадываясь об ожидающей их скорой участи. Борис мысленно выругался. Он почти попросил у неё руку и сердце. Но дети уже стояли перед ними, и момент был упущен. «Ладно, — подумал он. — У нас ещё будет время. Ещё очень много времени. Не стоит спешить, чтобы не спугнуть рыбку».

— Хороший улов, — нашелся он, пока Инга бестолково рассматривала рыб, ощущая с ними неожиданную родственную связь.

— А вы рыбу прямо руками ловили, — очнулась она, обратив внимание на Ромку. — Или обухом глушили. А Мурка у вас вместо охотничьей собаки?

Подростки незаметно, как они думали, переглянулись и уставились на подпиравшего дверной косяк Веню. Тот возмущённо выкатил глаза, но детей не проняло. Они выкатили глаза в ответ, оставив его в меньшинстве. Вениамин недовольно поджал губы, словно стыдил их, что тоже не возмело должного эффекта.

— Мурка за птичкой в камыши прыгнула, а Рома её вытащил, — процедил Веня, испепеляя взглядом подростков, позабыв, что они огнеупорные.

— В таком случае доблестные охотники и спасатели отправляются мыть кошку, мыться самим, а потом обедать. Суп и пирог на плите.

Веру с Ромой мгновенно сдуло. Были дети, и вот их уже нет, только грохот дверей от сквозняка да топот босых ног. Инга некстати подумала, что зря драила полы с утра. Веня же, в отличие от детей, всё понял и одарил их недвусмысленной улыбкой. В холодных глазах его плясали озорные огоньки, говорившие о том, что от колких шуток его сдерживал только пристальный взгляд Бориса. Инга бы показала ему язык, но в ней едва различимо колыхалось раздражение. Совсем лёгкое, почти неощутимое. Она поманила его пальцем, как собаку, и милая улыбка, не предвещавшая ничего плохого, играла у нее на лице даже тогда, когда цепкие пальцы до треска ткани сжали ворот футболки, подтянув лицо Вени ближе.

— Я сделаю вид, что поверила, — елейно протянула Инга. — И не буду допытываться до правды, пусть у вас с мелкими будет свой секрет. Но смею напомнить, Веня, — голос её опасно понизился и померкла улыбка, что выглядело довольно жутко, — их безопасность в твоих интересах. В ином случае тебе придется печься о собственной.

— Я и без тебя знаю, — огрызнулся он, скрывая вылезшее вновь волнение, и несколько грубо выкрутился из ее хватки. — Они же ваши дети. Они мне небезразличны.

Инга испытующе прищурила глаза, но сказанное её удовлетворило, поэтому она сменила гнев на милость и одарила его короткой улыбкой. Вениамин только кивнул, некстати думая о том, что тигрицы не всегда одиночки. За тигрят может вступиться и другая родственница-самка. Ему следовало быть ответственнее в отношении детей.

Ночь стояла такая темная, что казалось, будто деревня заперта в чернильнице. Темнота плотная, вязкая, казалось жидкой. Таусинное небо стекало от верхушки к горизонту, бледнея до индиго. Прибитые неумелым мастером звёзды периодически отрывались и падали, готовые захватить в полёте желание. Ромка насчитал около пяти, прежде чем заметил в бледном свете единственного на улице фонаря силуэт. Местный сумасшедший старичок стоял, запрокинув голову, и одной рукой старательно махал кому-то в небе, а второй придерживал свою дырявую шапку.

Рома сонно следил за ним какое-то время, но быстро заскучал и, задернув занавески, опустился на подушку. Он проснулся среди ночи от нестерпимой жары. Комната казалась ему жерлом вулкана, а простыни — лавой, в которой он медленно тонул. Ромка сдвинул одеяло к изголовью, открыл форточку и дверь в коридор, надеясь, что ночная свежесть остудит помещение, но стало ещё хуже. Его начал бить озноб. Пришлось закрыть дверь и прикрыть одеялом ноги, чтобы не стучали зубы. Жутко хотелось спать, но ему было так плохо, что от одной мысли о сне усиливалась дрожь.

Рома лежал и бестолково таращился в темный потолок, потеряв счёт времени. Мысли путались, тянулись, как жвачка, и одновременно разбивались стеклом. Ему мерещились ласковые руки матери, перебиравшие светлые волосы, её мягкая щека, которой она прижималась к его собственной, и мелодичный голос, напевавший незамысловатую мелодию. Он в равной степени злился на нее и скучал, едва не плача от того, как сильно хотел почувствовать родные объятия. Периодически в сознании всплывали холодные глаза Вениамина, его спокойный голос, требовавший честного ответа. Рома невольно поморщился от воспоминания.

Они небезразличны дяде Вене. Тянуло насмешливо фыркнуть, и одновременно в груди растекалось тепло от осознания, что на него, Ромку, не все равно. Пусть всего лишь соседу. Вениамин в принципе был не так уж плох, как он изначально решил. Внешняя невозмутимость, конечно, подбешивала, но Рома увидел его настоящее лицо и немного успокоился.

Время тянулось невыносимо долго, а состояние не улучшалось. Ромка весь искрутился, пытаясь отыскать удобное положение, но только сбил простынь. Окончательно утомившись, он вдруг вспомнил, что у тёти Инги в комнате был вентилятор. Воодушевленный мыслью о скорой прохладе, Рома пробрался в комнату под лестницей, невольно порадовавшись, что Вера ночует у себя, и юркнул под руку тёте. Ему сразу вспомнилось, как он маленький прибегал ночью к маме, которая ворчала, но никогда не прогоняла, сворачивался клубком у нее под боком, точно котёнок, и крепко спал до самого утра. Со временем привычка себя исчерпала. Рома втихую стал засиживаться за компьютером, телефоном или домашней работой, да и подростковая гордость вскидывалась всякий раз, как его посещала мысль пойти спать к маме. Он ведь не маленький.

Тетя Инга даже не проснулась, только инстинктивно обняла его со спины, прижав к груди, словно игрушку, и засопела ему прямо в макушку. Под размеренный гул вентилятора и ее сопение Роме удалось ненадолго провалиться в забытье, чтобы вскоре вновь проснуться от сотрясающей тело дрожи. В сонной прострации он завернулся в одеяло, как в кокон, пока тётя звёздочкой раскинулась по всей кровати, оставшись в одной майке и шортах. Но как Ромка ни укрывался, озноб не проходил, а изнутри его будто выжигали паяльником. И было так паршиво, что он отчаялся и потряс тетю за плечо.

— Борь, дай поспать, — пробормотала она, отвернувшись.

— Тетя Инга, мне плохо, — прошептал Ромка, проигнорировав ее ворчание.

Инга, надо отдать ей должное, проснулась быстро. Щелкнул выключатель, и комнату залило бледным теплым светом, заставив их обоих на мгновение зажмуриться. Она приложила одну ладонь к его лбу, вторую к своему, задумалась и прижалась губами. Порывшись в ящике, молча извлекла оттуда ртутный градусник и протянула ему. Следующие несколько минут они просидели, листая галерею в её телефоне. Будь интернет, посмотрели бы смешные ролики. И Рома даже не предполагал, что эти спокойные мгновения были затишьем перед бурей. Увидев, куда добралась полоска ртути, Инга превратилась в сову: так широко распахнулись её глаза. Оставалось только крикнуть «ух-у» и улететь в ночь, что она и сделала, выскочив из комнаты, будто за ней гнались. Рому суета невозмутимой обычно тёти напугала.

Вернулась Инга не одна, а в сопровождении Бориса, которого она подняла, забыв разбудить. Он послушно шел за ней, как шарик на верёвочке, зевал и едва не спал прямо на ходу. Оказавшись в комнате, Боря ещё долгую минуту молча смотрел на Рому, прежде чем прийти в себя. И по тому, как быстро он включился, подросток впервые за ночь всерьез обеспокоился. своим состоянием.

— Давно температура? — между делом спросил Борис, потроша аптечку, принесенную из его дома.

— Наверное, пару часов, — прикинула Инга, подперев плечом стену у окна. — Вечером он был в порядке.

Она куталась в халат, теребила длинные волосы, наскоро собранные в хвост, и периодически дёргалась в направлении Ромы, но заставляла себя оставаться на месте. Не хотела мешать Боре.

— Не переживай, — коротко улыбнулся он, заметив её волнение. — Дети иногда болеют, если ты забыла. Но добрый доктор Айболит здесь и всё решит.

— Я думала, он больше ветеринар.

— Ангина, скарлатина, холерина, дифтерит, — перечислил Боря, отыскав, наконец, стетофонендоскоп, и присел на кровать. — Не совсем ветеринарный профиль. Ром, подними футболку, я послушаю.

Ромка неохотно выпутался из безопасного одеяла, поёжившись от напавшей свежести. Мембрана, заботливо согретая о ладонь, легла на грудную клетку, движась по одному Борису известному маршруту. И по тому, как тот шевелил бровями, напрягся не только Ромка, но и Инга, с трудом сохранявшая молчание.

— Расслабься, а то от тебя такая дрожь, что старушки землетрясения испугаются, — посоветовал он, привычным движением повесив инструмент на шею, обвивший её, словно змея. — А теперь скажи «а».

— У меня не болит горло, — вяло запротестовал Рома, когда перед лицом замаячил одноразовый шпатель.

С одной стороны, он опасался, что Борис заметит больной зуб, с другой хотел избежать неприятной процедуры. Он ненавидел её, невольно вспоминая о том, как однажды подавился рыбой. Только тогда было по-настоящему страшно, а сейчас просто мерзко. Рома знал, как только в руках врача оказывался шпатель, его личное пространство переставало существовать. Прикосновение к корню языка казалось слишком долгим, неправильным. Он пытался дышать носом, как учила мама, но воздух будто застревал, и ему казалось, что весь мир в это мгновение был обращён к нему и смеялся. Но самое обидное заключалось в том, что это не было больно. Просто неуютно настолько, что хотелось избежать ненужных ощущений.

— Мне надо посмотреть, — не собирался уступать Борис и добавил, словно догадывался о его опасениях, — я уберу шпатель, только хорошо горло покажи.

Рома понимал, что ведёт себя глупо, но старания дяди Бори оценил. С ним обычно не церемонились, поэтому он решил, что неплохо иметь среди знакомых врача. Да и с тётей Ингой было спокойней. Мама не очень умела успокаивать, в отличие от своей старшей сестры, водившей громогласного и трусливого племянника на прививки.

Боря своё слово сдержал, воспользовавшись при осмотре лишь фонариком на телефоне, и ещё некоторое время ощупывал лимфоузлы, как он сам пояснил обеспокоенной Инге. Выражение его лица с хмурого стало задумчивым, и временами в удивлении подскакивала то одна бровь, то другая. Закончив осмотр, Борис разрешил дрожавшему Ромке завернуться в плед, пока сам имитировал статую «Мыслителя» Огюста Родена, чем испытывал терпение Инги. Сам Рома едва не хныкал от плохого самочувствия, когда Боря вдруг обхватил его щёки ладонями, словно вновь решил проверить лимфоузлы, но вместо этого покрутил голову, пристально рассматривая в свете лампы. На лице его заиграла самодовольная улыбка сыщика, раскрывшего запутанное дело, и смягчился взгляд, до этого напоминавший лупу или даже рентген, которым он отслеживал симптомы.

— Ну что? — не выдержала Инга, бросив удерживать дом от несуществующего крушения, и нетерпеливо нырнула ему под руку.

— Буди Вениамина, — с неподходящим моменту самодовольством оповестил Борис, собирая аптечку.

— Зачем?

— Затем, что я педиатр, а не стоматолог, — и добавил, — пойду пока жаропонижающее у соседей стрельну. К бабе Зое внуки приехали, у нее точно должно быть.

Хлопнула, закрывшись, аптечка, как крышка гроба, в котором оказался заперт Рома. Его пробрала крупная дрожь, но уже не от озноба. Испытующий взгляд тёти Инги, которому могла позавидовать мадагаскарская руконожка, впился в него, словно булавка, пригвоздившая бабочку. Она пыталась оставаться бесстрастной, но Рома видел, что тётя старательно скрывала эмоции. Он стыдливо потупил взгляд, ненадолго оставив страх, чувствуя досаду из-за того, что разочаровал её.

— С чего ты взял, что это зуб? — крикнула Инга вдогонку Боре, медленно отцепив от него взгляд, который тянулся, как смола, и продолжал ощущаться даже после того, как она отвернулась.

— А ты посмотри, как у него щёку раздуло, — ответил он уже с улицы, просунув голову в окно. — От укуса осы и то меньше. Видимо, не первый день зуб болит.

Инга выгнула бровь, невольно подражая Борису, и скептически оглядела племянника, наклонив голову.

— Я могу объяснить, — сорвавшимся голосом проблеял Рома.

В груди у него, казалось, поселилась мышь. Она судорожно бегала по кругу в поисках убежища от опасности, которую ещё не видела, но чувствовала. Серая шёрстка на спине собиралась в складки и беспокойно шла волнами. Мышь ощущала невидимое присутствие кота, как Рома весь инстинктивно сжался под напором тёти. Мышиное сердце вздрогнуло, грозясь разорваться, когда когтистая лапа придавила хвостик, а рука Инги больно сдавила его плечо, оставляя красные следы. Рома успел только шумно втянуть носом воздух и затравленно уставиться на неестественно замершее выражение лица тёти. Живая, ласкавшая взор мимика на миловидном лице словно стекла от жары и маслянистой лужей осела на полу, оставив после лишь отвратительный блестящий мрамор. Ни один мускул, ни краешек губ не дрогнул, пока она прожигала племянника нечитаемым взглядом, склонив голову набок, приобретя сходство с героиней фильмов ужасов.

— Ромочка, солнышко, — елейно протянула Инга, одним ласковым тоном подписав ему приговор, — как в твою светлую головушку пришла идея играть в прятки с собственным здоровьем?

Роме показалось, что от страха он вот-вот потеряет сознание. Ему ещё не доводилось видеть тетю такой злой. На него. Ромка смотрел на неё и видел бабушку. Такая же холодная ярость и твердая убежденность в собственной правоте лезли из неё, как щупальца, пленяя по рукам и ногам. Нина Ивановна, когда он был маленьким, иногда отвешивала ему постыдные оплеухи и пощёчины, словно внук был прислугой у старухи, которой золотая рыбка даровала титул. Пышущая тихой яростью тётя выглядела так, словно собиралась воспользоваться проверенными методами.

Со стороны могло казаться, что нет опасней их властной несгибаемой бабушки, свято верившей в собственную правоту. Для нее не существовало мнений никаких, кроме её. И она была готова отстаивать свою позицию, как хищник территорию, до последней капли крови. Но правда была в том, что страшнее старой тигрицы были только её дети. В особенности, тетя Инга, как послушная дочь, унаследовавшая характер матери с молоком и адаптировавшая его под себя. Бабушка добивалась послушания банальным насилием, в то время как ее старшая дочь использовала давление психологическое. Худшее заключалось в том, что в отличие от бабушки, тётя Инга была непредсказуема.

— Я... Я испугался, — зачастил Рома, чувствуя собиравшуюся на глазах влагу. — Я очень сильно боюсь зубных. А мама знает, но... Ей будто вообще все равно. Она меня одного отправила! Я не смог сам, поэтому сбежал. Я не хотел подставлять тебя, честно. Просто не подумал. Прости, тётя Инга. Прости. Можешь наказать меня, я принесу ремень, только не обижайся!

В ней словно щёлкнул переключатель. Железная хватка исчезла почти мгновенно, а лицо вернуло прежнюю подвижность. Глаза у нее испуганно распахнулись, и сама Инга дёрнулась в сторону, как от прокажённого. Время, казалось, замерло, пока они, запугавшие сами себя, бессмысленно смотрели друг на друга. Она заговорила первой, неуверенно устроившись на расстоянии от него.

— Извини, я не должна была так реагировать. Я ничуть не лучше тебя. Стоило испугаться, и вылезла моя настоящая сущность.

— Ничего, — тряхнул головой Ромка, плотнее завернувшись в простынь.

— Просто я как подумаю, — она запнулась, отведя взгляд, — что из-за моей неосмотрительности с тобой могло что-нибудь случиться? — Инга неосознанно вцепилась в собственные волосы, оттянув их до неприятных ощущений. — Это тебе только кажется, что больной зуб — ерунда. Но на самом деле все серьезно. Не делай так больше, пожалуйста. Даже, если боишься.

— Не буду, — пообещал он и, помедлив, устроил голову у нее на коленях. — Прости, что скрывал.

— В расчете, — усмехнулась Инга, потрепав его по голове. — И запомни, никто не имеет права тебя бить: ни я, ни мама, ни тем более бабушка. Какой бы проступок ты ни совершил. Скажи мне, если кто-нибудь попробует тебя обидеть.

— Тёть Инг, мне же не пять, чтобы меня обижать.

— Не ерничай, ты понял меня.

Она невесело улыбнулась и неожиданно закрыла лицо ладонями, почувствовав, как внутри всё сжалось от осознания собственной ничтожности. Инга поклялась, что никогда не станет похожей на мать, а сама даже не замечала, как действовала её методами. И пусть ей удавалось вовремя одергивать себя, порывы случались быстрее, чем она успевала подумать.

— Тётя Инга, всё в порядке. Ты ни в чем не виновата. Ну чего ты? — забеспокоился Рома и в растерянности обхватил её за шею, прижавшись щекой к щеке, как делала его мама. — Это я тебя разозлил. Не расстраивайся.

— Рома, золото моё, — вздохнула она, обняв его в ответ. — Люблю тебя, племяш. Прости. Я буду стараться держать себя в руках. Ради вас с Верой. Обещаю.

— И ты не будешь из-за этого грустить? — с сомнением спросил он. — Если будешь, то не надо. Будь такой, какая есть. Мама говорит, что это важнее всего.

— Меня цитирует, — фыркнула Инга, игриво чмокнув его в нос. — Не переживай: я как раз такая, какой хочу быть. А зуб придется вылечить.

Рома пасмурнел, как грозовая туча, и попытался улизнуть, но она только крепче прижала его к себе и прошептала:

— Я буду рядом.

Ему пришлось сдаться. Мышь внутри высунула нос из своей норки, следуя за ласковым голосом, обещавшим ей сыр. Она не знала, правду ли говорит голос, но чувствовала, что ему можно и нужно верить, так же как Рома был уверен в тёте. Конечно, она тоже ошибалась и неосознанно совершала поступки, о которых потом жалела, но от этого Ромка не переставал меньше её любить. Может, и на маму он зря обиделся. Она ведь, наверное, не со зла, а по неумению. Возможно, если поговорить с ней, как с Ингой, всё разрешится.

— Что у вас тут случилось?

Они обернулись, как по команде, на заспанного Вениамина, остановившегося в дверях.

— Борька меня чуть ли не по тревоге поднял, а вы тут обнимаетесь. Пойду спать.

— Сначала зуб у малого глянь!

Веня сморщился изюмом. Щурившийся без своих окуляров, взъерошенный, как воробей, и непривычно капризный сосед больше не вызывал у Ромы такого беспокойства. Он выглядел по-домашнему мило и уютно, как выглядят, наверное, поднятые среди ночи отцы. По крайней мере, дядя Максим, папа Веры.

Ромка однажды был вынужден остаться на ночь у бабушки, пока мама уехала с учениками в соседний город на танцевальный конкурс. У Веры в ту ночь поднялась температура, и он стал невольным свидетелем того, как дядя Максим среди ночи укачивал дочь на руках, наматывая круги по коридору. Помятый, в растянутой футболке и широких клетчатых шортах, с вороньим гнездом вместо привычной уложенной прически, он упрямо скрипел колыбельную, от которой уши сворачивались в трубочку, и честно пытался не врезаться в одну из стен, коих в квартире вдруг стало очень много. Дядя Максим потерял свою интеллигентную выдержку, превратившись в усталого, обеспокоенного отца. Если Рома и завидовал Вере, то не признавался в этом даже самому себе.

И Веня, рассеянно всмотревшийся в него, до боли походил на старое воспоминание.

— Ёлки зелёные, как тебя разбарабанило.

— Ты с этого прием начинаешь? — вяло возмутилась Инга.

— Да. Правда, пациенты об этом не знают, — отбил он, пройдя в комнату.

Пока Веня искал в бездонных карманах спортивных брюк очки и пытался сделать свет ярче, Рома инстинктивно укрылся за крепкой, пусть и не широкой спиной тети. По коротким диалогам он уже понял, почему сосед сразу ему не понравился. Внутреннее чутье не подвело и зажгло красный свет, когда в опасной близости появился стоматолог. И пусть сам Вениамин ничего ему не сделал, жизненный опыт призывал Рому держаться от зубных врачей на расстоянии.

— Навскидку: запущенный кариес, пульпит, проблемы с дёснами, пародонтит, — перечислил Веня, загибая пальцы, и недвусмысленно посмотрел на него. — Травма или микроповреждение. Точнее скажу только после тщательного осмотра. Но давай сейчас на всякий гляну.

Рома, уже не стесняясь, нырнул под подушку. Внутренняя мышь забежала в свою норку и захлопнула дверь, решив поступиться гордостью, зато остаться целой. Беспокойство волнами растекалось по всему телу, а непрекращавшийся жар ограничивал свободу передвижений. Не чувствуй он себя так паршиво, банально бы убежал, выскочив в открытое окно. Укрытий в деревне не счесть. Глупо, конечно. Вечно ведь бегать нельзя, но страху было наплевать. Он просто управлял Ромкой, как водитель, купивший права.

— Ром, вылезай, — позвала тетя, легко похлопав его по плечу.

— Я боюсь, — отрезал Рома, неожиданно даже для самого себя, громко шмыгнув носом.

Он чувствовал себя загнанным в ловушку, которую захлопнул собственноручно. И титул главного неудачника вселенной по-прежнему принадлежал ему, хоть на лбу пиши. Бежать от неприятностей, чтобы не просто сесть в лужу, а буквально увязнуть в болоте, которое, бурля, неотвратимо утягивало его ко дну. Ему не выбраться.

В тишине комнаты щелчок пальцев оказался таким внезапным, что Рома с Ингой рефлекторно отреагировали на звук, вновь пугающе синхронно воззрившись на Веню.

— До меня только дошло, — заметил он, в задумчивости зажав подбородок указательным и большим пальцами, — ты ведь Лебедь? Свадьбы не было, значит, Лика фамилию не меняла.

— Пошутите про Гадкого утёнка, я брошу в вас подушку, — предупредил Рома.

— Ко мне уже второй месяц на прием записывается некий Лебедь и не приходит. Я решил было, что шутник, а оказалось трусишка. И вообще: Гадкий утёнок?! Как банально. — презрительно фыркнул Веня. — Помнится, в моем арсенале были варианты намного оригинальней.

Рома непонимающе нахмурился и вопросительно обернулся к тёте, с нехорошей ухмылкой пояснившей:

— Венька, когда мы только познакомились, пытался меня задирать, чем невольно придумал интересное развлечение.

— Инга разрешала острить над своей фамилией с одним условием: шутки не должны повторяться, — поддержал сосед, отзеркалив её ухмылку. — Новый день — новый каламбур. В ином случае, твоя тетя поднимала меня на смех перед всеми ребятами.

— И какие лучшие?

— Скажу, если дашь осмотреть зубы.

Рома упрямо сжал губы и отрицательно качнул головой. Страх был сильнее здравого смысла и гордости.

— Чего ты сейчас боишься? — удивился Веня. — Я понимаю, на приеме. Ингу послушать, так я палач, а кабинет у меня пыточная. Но здесь у меня не то что инструментов, даже перчаток нет. Просто рот открой, я взгляну и подходить не стану.

— Ты звучишь, как Лиса из "Колобка", — заметила Инга.

— Ты не помогаешь.

— Просто у тебя сомнительные методы работы с детьми.

— Потому что я стоматолог, а не воспитатель. Но ты у нас педагог хоть куда, вот и покажи пример, — Веня показательно сложил руки на груди.

— Вот и покажу, — огрызнулась Инга и резко смягчила интонацию, обняв племянника. — Ромашка, выбирай: вредный, но знакомый профессионал Вениамин или неизвестная истеричная и грубая тётка с синими тенями.

— Шантаж?! — взревел Веня, указав на нее пальцем. — Непедагогично!

— Зато действенно!

Ромка не сдержался: рассмеялся, упёршись лбом тёте в плечо. Они были хуже малых детей. А он ещё Веню боялся, подозревал его. Взрослые, временами забывавшие об этом и просто наслаждавшиеся жизнью. Ему определенно нравилось проводить время с такими. Рома зажмурился и сжал зубы так крепко, что челюсть заболела. А потом — медленно, как на амбразуру — разжал их. Он не перестал бояться. Он просто решил, что хуже уже не будет.

— Обещаете, что только посмотрите? — уточнил он.

— Клянусь своим самолётом.

— У вас нет самолёта.

— Так он мне и не сильно нужен.

Ромка, чисто из соображений безопасности, подвинулся к тёте и обхватил её за руку. Плевать, что по-детски, зато спокойней. Подумав, он ещё и зажмурился, и только потом неуверенно открыл рот. Он не знал, рассмотрел ли Вениамин что-нибудь, но он и вправду не приближался. И тем не менее Ромка был оглушен эхом собственного сердца, испуганно барабанившего марш в груди. Ладони, сжимавшие плечо тети, неприятно липли к коже, словно он был человеком-пауком, и под пальцами оставались едва заметные красные следы. Инга, чувствуя его переживания, ненавязчиво накрыла ладонью ледяные руки.

— Кариес зуб разрушил, — вынес вердикт Веня. — Всё стандартно. Вылечим, пломбу поставим.

Рома собирался высказать протест, но наткнулся на предупреждающий взгляд Инги и воздержался.

— Что там с фамилией?

— Лебедь, ты такая белая и пушистая, пока не заговоришь, — неожиданно колко отчеканил Веня, протирая линзы платком. — Не шипи, Лебедь, а то подумают, что ты гусь!

— Лебедь — он или гордый, или жареный. Выбирай, с кем я сегодня имею дело, — припомнила Инга.

— Красивая фамилия, но характер — гусиный.

— Я ожидал большего, — почесал затылок Ромка. — Но признаю, лучше Гадкого утёнка.

— У Рады в дневнике ещё что-то записано было, — заметил Веня и осекся, переглянувшись с Ингой.

— В каком дневнике? — влез Рома, но остался без ответа, неудачно прерванный вернувшимся Борисом.

Взмокший, запыхавшийся, он сначала нашел полотенце и только потом принес лекарство. Под напором троих взрослых на один квадратный метр Рома безропотно его выпил, запив водой, и послушно лег на подушки. Тётя укрыла пушистым пледом, поцеловав в щёку прямо как мама, и выключила свет.

— Борь, почему так долго? — донёсся до него возмущённый шёпот из коридора. — За лекарством в соседнее село на корове ездил?

Ромка невольно представил себе эту картину, улыбнувшись, и ответ соседа уже не услышал, провалившись в долгожданный сон. Озноб наконец отступил вместе с невыносимым жаром, оставив после лишь лёгкую слабость, позволившую быстро уснуть. Испуганные мысли о скором посещении стоматолога попытались пробиться в запутанное сознание, но были пойманы и выброшены Дрёмой, заглянувшей в окно и ласково потрепавшей его по голове.

— Не бойся, — прошептала Вера, наклонившись к его уху настолько, насколько позволяло пространство машины. — Мы с мамой ходили в эту стоматологию. Там совсем не больно лечат.

— Совсем не больно быть не может, — возразил Ромка, пытаясь разжать челюсти шкатулки, словно моллюска, что чуть не вцепился зубами.

— Только если немного, когда холодным вареньем мажут, — смущённо призналась она, и брат, умилённо заломив брови, не стал разрушать легенду.

Зажегся красный. Борис вдавил педаль тормоза, их резко бросило вперёд, громыхнула содержимым шкатулка. Ремни безопасности неприятно сдавили, но уберегли от травм. Тётя Инга на переднем сидении кинулась остервенело тереть щеку, избавляясь от царапины помады. Борис заинтересовался боковым зеркалом, плохо скрывая улыбку.

— Венька договорился с коллегой и уже ждёт нас, — оповестила Инга, отвлекшись на сообщение, и Рома недовольно скривился.

Поутру он, увидев крутившуюся перед зеркалом тётю, на которую дядя Боря бульдогом пускал слюни, замерев с оладьем в одной руке и кружкой чая в другой, не стал питать надежд о развлечениях на день. Поход к стоматологу был неизбежен. Рома пнул ногой ни в чём неповинную ступеньку, не ожидая отпора, но та, будучи женщиной воинственной, встала ребром. Он отбил мизинец и, зашипев от боли, раздражённо плюхнулся на лестницу, оттягивая время до сборов. Вера, измазавшись в сметане, хихикала, пока Мурка, забравшись к ней на колени, самозабвенно слизывала лакомство с щек. Взрослые, увлечённые своими взрослыми делами, оставались слепы к такому беспределу, который бы никогда не допустила бабушка. Эфемерный хлопок ремня оглушил левое ухо, и Рома, отмахнувшись, сбил с курса жирную муху, чьё надувшееся шариком тулово после пирушки у банки сметаны и так с трудом подняли крылья.

Рома, подперев щеку, проследил за аварийной посадкой насекомого и зацепился взглядом за вишневое платье тёти. Он вдруг понял, почему подвис, как старый компьютер, Борис. У него произошла перегрузка системы от убийственной красоты Инги. Его собственное чувство прекрасного ещё не сформировалось, как считала мама, прилагавшая непомерные усилия для его эстетического развития, но даже так Ромка с уверенностью мог заявить, что тётя прекрасна. Внешняя хрупкость, передавшаяся всем сестрам от матери, оттенялась ярким платьем, облегавшим талию. Плечи укрыли волны волос, концы которых спускались до самой поясницы, а на макушке сцепил зубы цветочный краб.

Инга прищурилась, тушуя пушистой кисточкой румяна, и так сильно стала походить на Лику, что Роме пришлось проморгаться, чтобы прогнать морок.

Но Лика гордо вскидывала подбородок, стригла короткое каре и почти не носила платья, предпочитая удобные для занятий лосины, спортивные штаны и топы, что не мешало ей выглядеть ничуть не хуже сестры. Он подумал о том, что, несмотря на схожесть фигур, мама не создавала обманчивый образ пушинки, а прямо заявляла о своей статности и смелой элегантности, сопровождавших каждое движение.

Инга при выходе из дома словно накидывала белую шубку, превращаясь в домашнюю кошечку, пока Лика высоко поднимала голову и хвост, демонстрируя привередливую натуру дворовой кошки.

— Боря, жуй-жуй, глотай, — поторопила Инга, взглянув на него в отражении зеркала. — Нам скоро выезжать.

— А Мурка? — забеспокоилась Вера.

— Сбегай, отнеси её бабе Вале, — она резко обернулась, и шелковая ткань последовала следом, заставив Бориса поперхнуться. — Ром, не накручивай себя раньше времени. Бегом одеваться.

Толстая муха со всех своих мушиных сил ударилась об стену и рухнула на деревянную ступеньку, вскинув лапки. Рома позавидовал ей.

Так они оказались в машине Бориса и неминуемо приближались к клинике, отчего у Ромы потели ладони и неприятно сдавливало грудь. Он пытался отвлечься от дурных мыслей и занялся вскрытием найденной шкатулки. Вера отмыла её, сняв многолетний слой ила и грязи, казалось, въевшийся в дерево, как гной или плесень, и перед ними предстали удивительные резные узоры. При встряхивании внутри гремел некий тяжёлый предмет. Замочной скважины у коробочки не наблюдалось, поэтому они решили, что она открывалась с помощью встроенного механизма. Какого именно, разгадать пока не удавалось, что не останавливало Ромку, едва не хватавшегося за лом.

— Верунь, — неожиданно позвала Инга, заставив их засуетиться и неаккуратно прикрыть шкатулку непомерно тяжёлой для своих размеров сумкой тёти, неосмотрительно оставленной им на хранение.

— Да, тётя, — Вера обезоруживающе улыбнулась, пока Рома прожигал взглядом окно, демонстрируя своё настроение.

Они никому не показывали находку, чтобы не пришлось объяснять, откуда она взялась. Им так и не удалось придумать хоть сколько-нибудь правдивую легенду, а преподнести их увлекательное путешествие в колодец на блюдечке с голубой каёмочкой означало навлечь на себя и дядю Веню беду. Именно поэтому на общем тайном собрании, состоявшемся после ужина в сарае, Вера с Ромой договорились хранить тайну и молчание, скрепив договор рукопожатием, как взрослые.

— Пока нас с Ромой не будет, Борис отвезёт тебя к папе, — продолжила Инга, сделав вид, что не заметила подозрительного копошения. — Ты не против?

— Не против. Я люблю кататься на машине. А дядя Боря ещё и водит так быстро, а не ползет улиткой, как папа, — обрадовалась она, хлопнув в ладоши.

— Все в рамках скоростного режима, — открестился Борис.

— А дядя Боря вернёт меня обратно в деревню?

— Как скажет твой папа. Но мы договаривались с ним, что до конца недели ты гостишь у меня. Он не должен изменить своего решения.

Вера вздохнула, но возражать не стала. Большая и, казалось, неповоротливая, словно скала, машина Бориса плавно въехала на стоянку, одним коротким движением втиснувшись меж двумя другими. Рома агрессивно утрамбовывал шкатулку в свою поясную сумку, попутно пытаясь не поцарапать экран телефона и не раздавить беспроводные наушники. С белого кейса на неё таращила глазища золотая рыбка, которую они прошлым вечером нарисовали вместе с тётей акриловой краской.

Инга на просьбу научить её писать красивые буквы отреагировала с энтузиазмом: принесла художественную тушь, настоящие перьевые ручки и стопку листов, пришедших в негодность в следующие несколько часов. Они занимались каллиграфией. «Кал-ли-гра-фи-я, от греческого красивое письмо», — Вера прокручивала в голове это слово и не могла перестать наслаждаться плавностью и мелодичностью, таким красивым оно было. Сначала у неё не получалось от слова совсем, но, замарав кучу бумаги, как и обещала тётя, увидела прогресс. На радостях Вера захотела нарисовать маме открытку, чтобы подписать её новым, красивым почерком. Но одной впервые за долгое время искренне воодушевленной детской душе оказалось мало, поэтому сделали ещё: папе, дедушке, тёте Лике и даже бабушке. А потом Вера случайно нашла в ящике акриловые краски, и Инга предложила расписать какой-нибудь предмет. Под руку попалась бесхозная коробочка наушников.

— А если Роме не понравится? — засомневалась Вера.

Брат ушел в сарай к Борису и Вене, пытавшимся отремонтировать тяпку и в процессе никого этой тяпкой не прибить.

— Новые подарю, — отмахнулась Инга, уже занятая эскизом.

Вера напоследок крепко обняла брата, чувствуя его волнения, и оттого волнуясь сама. Перед глазами у нее стояли выпученные глаза рыбки. Ей казалось, что они сами, словно рыбы в аквариуме. Маленькие, безмолвные, вынужденные плыть по течению и зависеть от людей, заперших их в прозрачном кубе, тогда как можно было бороздить просторы бескрайнего океана. Рыбки нарезали круги, лавировали меж искусственных водорослей, с тоской взирая на чистое небо в окне, напоминавшее о доме. Но в их заточении была и другая, положительная сторона. Они были в безопасности. Стоила ли она свободы?

— Не бойся, — шепнула Вера, вцепившись брату в футболку, когда тот уже выходил из машины. — Тетя Инга доверяет дяде Вене, а наши мамы с ним дружат: он не может быть плохим.

— Надеюсь, вселенная слышит тебя, — угрюмо пробормотал Рома, боднув её на прощание лбом в лоб, и захлопнул дверь.

Машина также легко покинула стоянку и нырнула в поток машин. Запищал её жёлтый рюкзачок, в котором телефон, ухватившись за мобильную сеть, раскрывался от наплыва уведомлений. Вера проигнорировала сообщения о звонках бабушки и нескольких подруг, коротко ответила в чатах маме с дедушкой, прежде чем отложить гаджет. Приникнув к тонированному окну, она с наслаждением наблюдала, как мелькали перед глазами кирпичные пятиэтажки, испещренные окошками, словно многоквартирные скворечники. Тротуары кишели спешившими пешеходами на самокатах, велосипедах, бегом и пешком. Лавировали меж ними разноцветные доставщики, чудом не ломавшиеся под весом своих объемных сумок. Играли в витринах магазинов солнечные зайчики, ослепляя своей яркостью.

— Дядя Боря, а куда мы едем?

— Твой папа ждёт нас в парке.

— А мы можем ехать быстрее? — засуетилась Вера, радостно хлопнув в ладоши, и снова нетерпеливо прилипла к окну.

— Соскучилась?

— Да! Но пообещайте, что вернёте меня в деревню. Я не хочу домой.

Борис посмотрел на неё в зеркало заднего вида, отметив, как поникли плечи при одном упоминании дома. Ещё мгновение назад радости и воодушевления Веры не было предела. Будь он на месте её отца, из кожи бы вылез, но даже на пушечный выстрел не подпустил Нину Ивановну к своему ребенку. И жену бы увез подальше. Но Максим, очевидно, очень сильно любил Раду, раз согласился жить под гнетом тёщи, как Русь, платившая дань монголо-татарам. Младшая из сестер, если верить Инге, была безжалостно сломлена, чтобы выступить против собственной матери.

Он невольно вспомнил поздний разговор, случившийся прошлой ночью. Ромка уснул, Веня, как крыса или таракан, бессовестно стащил из холодильника остатки пирога в качестве моральной компенсации и удалился к себе, а Инга неожиданно нашлась на террасе. Боря подкрался к ней со спины, укрыв плечи пледом, и верной собакой устроился в ногах, положив голову на мягкие, пропахшие дурманящим цветочным гелем колени. В волосах заплутали её пальчики, перебирая волосы и приятно щекоча кожу головы. Будь он котом, замурчал бы от удовольствия, но Боря только удовлетворенно замычал и потерся щетинистой щекой о нежную кожу.

Инга молчала, казалось, наслаждаясь тишиной ночи, Борис же ждал, когда она заговорит. Он знал: ей есть чем поделиться, чтобы облегчить душу и разделить печали. И Инга не заставила его ждать.

— Я была первым ребенком. Экспериментальным, — яд в голосе мог убить двадцать слонов. — На детство жаловаться не могу, оно было хорошим. Проблемы начались в подростковом возрасте, когда я перестала следовать жизненному плану, построенному моей мамой.

— Это какому?

— Она пыталась сделать нас теми, кем не удалось стать ей, — пожала она плечами. — Я играла на фортепиано, танцевала, рисовала. Последнее у меня получалось лучше всего. Но мама решила, что адвокат — престижная профессия.

— А она не хотела, чтобы ты стала космонавтом?

— Может, хотела. Я не спрашивала о её несбывшихся мечтах, — Инга странно усмехнулась, словно не знала, радоваться или печалиться, так и застыв в неопределенности. — Лика прошла тот же путь, что и я. Только у нее в приоритете оказались танцы с гимнастикой. Мама хотела сделать из неё балерину, но Лика последовала моему примеру и упёрлась, как баран. Отучилась на хореографа и работает в свое удовольствие.

— Зато Нина Ивановна не сильно довольна?

— У нее одна отрада — Рада, — хихикнула Инга. — К третьему ребенку она уже учла предыдущие ошибки и полностью подмяла её под себя. Но Раду, вроде бы, не сильно тяготит ее влияние.

— Ты не спрашивала?

— Я стараюсь не лезть в их жизни, — вздохнула Инга. — Когда-то я забила этим голову Лике и сбежала. А без меня противостоять нападкам мамы ей было тяжело.

— Это полностью её проблема, — отрезал Борис. — Тебе никто не помогал. Лике просто нужен виноватый, потому что себя таковой она не признает. А Рада — слабохарактерная мямля, которая будет жалеть себя, но и пальцем не пошевелит, чтобы изменить хоть что-нибудь. Я бы сказал, что у нее синдром жертвы, если бы не знал, что она всерьез боится вашу мамашу. И думаю, на подсознательном уровне. Нина Ивановна приучила её бояться. Твоей вины здесь нет. Во-первых, ты им не мама, во-вторых, и так предоставила убежище, если таковое потребуется. Племянники вот поняли.

Инга склонилась над ним, заглянув в глаза. Свет уличного фонаря не дотягивался до террасы, поэтому он скорее почувствовал её взгляд, чем в самом деле рассмотрел в темноте любимую ореховую радужку, когда инстинктивно распахнул веки, почувствовав едва ощутимое дыхание у лица.

Губы её жадно, ненасытно прижались к его. Горячие ладони обхватили за щёки, большие пальцы тисками сжали скулы. Она, казалось, хотела оторвать ему голову, пытаясь сократить расстояние. Он втянул носом свежий ночной воздух, охотно ответив на поцелуй, и подумал, что может сойти с ума.

— Я люблю тебя, — прошептала Инга ему в губы и снова яростно приникла к ним.

Борис едва успел судорожно вдохнуть. Кислород не только наполнил лёгкие, но и ударил прямо в голову. Инга не то специально, не то по неосторожности прикусила ему кончик языка и безжалостно вцепилась в нижнюю губу. Боря в отместку ухватил её за верхнюю, словно оголодавший волк, заприметивший курятник, на радостях сожравший всех кур и получивший несварение. Губы Инги казались приторными, сладкими, как груша или перезрелая малина, а поцелуи горькими до слёз. Ему казалось: он ел десерт из горького шоколада с ягодной начинкой. Непередаваемое ощущение, от контраста которого его пьянило, словно от вина. Одурманенные любовью и чудесной летней ночью, чувствуя себя как никогда свободными, они долго не могли отпустить друг друга.

— Дядя Боря, зелёный, — крикнула Вера, выдернув его из плена воспоминаний, и он вдавил педаль газа.

Остаток дороги почти не разговаривали. Борис, пытаясь стряхнуть с себя будоражившие ощущения поцелуя, словно кот воду с шерсти, включил музыку. У Веры вновь загорелись глаза, и она с разрешения подключилась к магнитоле. Занятый дорогой, Боря вздрогнул, когда из колонок ударил тяжёлый рок, и несколько пораженно покосился на счастливую девочку, очевидно, наслаждавшуюся поездкой. Окончательно его добила сменившая «звуки ада» узнаваемая классическая песня и будничное пояснение Веры:

— «Маленькая ночная серенада», соль мажор. Моцарт. Мама её очень любит.

— А предыдущую композицию? — с опасением спросил Борис, чувствуя, что совершает ошибку.

— Папа.

Боря понятливо угукнул и решил больше ничего не спрашивать, впервые забеспокоившись о предстоящей встрече. С мужем Рады он знаком не был, но сделал некоторые выводы лишь по тому, что тот не просто согласился жить с Ниной Ивановной под одной крышей, а терпел её столько лет. Ему представлялся типичный ботаник: щуплый тихоня с окулярами побольше, чем у Вени, заикающийся и с неизменными потными ладонями. Ивовая веточка, послушно гнувшаяся в любую сторону, кусочек пластилина, принимавший любые формы. От Инги Боря знал, что Максим работал архитектором, и мысленный образ спешно зажимал подмышкой чертежную доску, а другой рукой придерживал на голове каску. Но музыкальные предпочтения оказали настолько сильное влияние на восприятие Бориса, что воображаемый Максим резко мутировал до накачанного байкера с татуированными руками, в джинсовой куртке и рваных джинсах, только поверх банданы на голове осталась висеть уродливая оранжевая каска да зажатая подмышкой чертежная доска.

«И о чём со мной хочет поговорить этот гуманоид?» — недовольно думал Борис, пока парковался у парка, пока вел за руку по пешеходному переходу подскакивавшую от радости Веру, пока выискивал хмурым взглядом верзилу в каске, готовый защищать от него его же дочь.

— Папа! — счастливо завопила Вера и бросилась в толпу.

Испуганно отшатнулась и перекрестилась старушка, случайно напоровшаяся взглядом на Бориса, подавшегося всем телом следом с таким звериным выражением, что неравнодушным прохожим впору было звонить в полицию с сообщениями о бандите и похитителе детей в центре города. Его рожа была достойна листовок с объявлением в розыск.

— Мышонок! Я так соскучился!

Максим подхватил дочь на руки и прижал к груди. Скупой поцелуй затерялся на макушке, пока Вера душила его в объятиях, ластясь, точно котёнок к кошке. Борис, наконец, сумел его рассмотреть, и уже другая прохожая обеспокоилась его здоровьем: так сильно перекосило у него лицо от растерянности. Интеллигент. Характеристика, прилежная в первое мгновение на ум, засела там, отказываясь уходить.

— Максим, — представился он с располагающей полуулыбкой на расслабленном лице, которое, Борис был уверен, жутко заострялось в моменты злости.

— Борис.

Он пожал протянутую руку, отметив и крепкость хватки, и то, что второй рукой он продолжал держать Веру, довольно обнимавшую отца за шею, чем-то напоминая клеща.

— Благодарю, что присмотрели за моей дочерью. Надеюсь, вам это было не накладно? Инга и Рада доверяют вам, а я доверяю им.

Боря спокойно встретил изучающий, пристальный взгляд, сканировавший каждое его движение, и с удовольствием отметил, что ни о какой ивовой веточке не могло идти и речи. Настоящий ивовый ствол: крепкий и несгибаемый. Он откровенно проверял Бориса, очевидно, обеспокоенный, что незнакомый ему друг жены один привез его дочь. Боря его понимал и почувствовал, что проникся уважением к свояку Инги.

— Мы с детства знакомы. И Инга моя девушка, — просто заметил он в ответ, заметив, как расслабились плечи собеседника. — Не переживай, мы с Верой быстро добрались от стоматологии. Она вроде не успела заскучать.

— Дядя Боря разрешил включить музыку, — похвасталась Вера и тут же спохватилась: — Папа! У меня же для тебя подарок.

Она резко подалась вниз, заставив отца спешно опустить её, и забрала у Бориса свой рюкзачок, который он продолжал держать в руке. Оттуда были вытащены наушники, телефон, салфетки, платочки, расческа, недоеденное печенье, ручной вентилятор, упаковка семян и ещё куча всяких мелочей, оказавшихся в руках обоих мужчин, растерянно переглядывавшихся, но послушно ожидавших. Вскоре Вера отыскала открытки и радостно всучила отцу, чуть не выронившему всё добро на землю.

— Это твоя, с жирафиком в шляпке, — инструктировала она, — маме с ламой в платочке. Дедушке с крокодилом Геной, тетя Инга сказала, что он такой же умный. А бабушке с цветочками.

— Ей больше аллигатор подойдет, — пробурчал Борис.

— С пилой в лапках, — охотно поддержал Максим, чмокнув дочь в макушку. — Спасибо, мышонок. Я им передам. Хочешь на аттракционы? Борис, не составите нам компанию: у меня к вам разговор.

Он соврал, что обещал Инге привести Веру обратно, когда наткнулся на её жалостный взгляд, и последовал за ними в парк. Вера, ухватив отца за руку, тащила к аттракционам, восторженно делясь впечатлениями о рыбалке, играх с Ромой, рисовании с тётей, прерываясь на восторженные восклики при виде белок, скакавших по веткам. Максим активно поддерживал беседу, казалось, радуясь не столько рассказу дочери, сколько тому, что она была довольна. Он смотрел на них и чувствовал лёгкую зависть. Боря тоже хотел веселиться со своим ребенком: водить его на прогулки, кормить мороженым, катать на машине, водить по секциям. И у него могло быть всё это, если бы Борис не промедлил и не струсил в своё время.

— Хочу на карусель! Папа, а ты приведешь нас вместе с Ромой? Думаешь, он сейчас очень боится?

— Не волнуйся, он же с Ингой. Я смотрю, общение с ней пошло тебе на пользу.

Борис тряхнул головой, отбрасывая самобичевание. У них с Ингой всё ещё обязательно будет, особенно если поторопить события и заехать в ювелирный.

— Извини мне мою бестактность, но как ты терпишь Нину Ивановну? — не удержался он, когда они устроились на лавке рядом с аттракционом, где Вера каталась на лошадке.

— Держусь за мысль, что она не бессмертна.

— На твоём месте я бы так не надеялся. Эта ведьма нас всех переживет.

Максим поморщился, словно съел лимон.

— Ты не представляешь, как Нина Ивановна меня бесит. Я всегда отличался спокойствием и терпением. А её как вижу, так сразу руки чешутся. Не знаю, рассказала тебе Инга, но она однажды Ромку ремнем избила. У него на спине живого места не было. Лика на неё орала, этим ремнем размахивала, а Нина Ивановна руки сложила и ухмылялась. Так я чуть грех на душу не взял, так хотелось стереть эту ухмылку.

— Поверь, представляю, — помрачнел Борис. — Поэтому и пытался понять, почему ты до сих пор с ней живёшь.

— Потому что негде больше, — вспылил Максим, в сердцах стукнув кулаком по лавке. — Мои родители двушку делят с прабабушкой и бабушкой, куда мы туда с ребенком? Да и Нина Ивановна...

Он не договорил, гневно сжав губы, но это и не требовалось. Борису хорошо было известно, что за человек старшая Лебедь. Тиран и деспот, искренне верящий в собственную правоту. Маленький Боря сравнивал ее с собственной мамой, женщиной кроткой, ласковой и улыбчивой, и думал, что Нина Ивановна не любила своих дочерей, но позже познал ужасную истину: любила, поэтому ломала. От большой любви Нина Ивановна пыталась вылепить дочерей такими, чтобы они смогли добиться всего того, чего не смогла она сама. Недовольная собственной судьбой, Нина Ивановна старалась уберечь дорогих сердцу девочек от ошибок и принимала их отказы за личное оскорбление. Она вкладывала в них всю себя, все свои силы на развитие талантов, грезила успешными и известными детьми, которые всю оставшуюся жизнь будут благодарно целовать ей руки, а знакомые петь дифирамбы. Но старшая дочь, испорченная её свекровью, вышла из-под контроля и воткнула в сердце первый нож. Нина Ивановна выстояла, но недооценила Ингу, не приползшую через время слёзно просить прощения, как она того ожидала. Нина Ивановна бы обязательно простила ошибившегося птенчика, наказала, чтобы больше не совершал глупостей, и разрешила вернуться в гнездо, чтобы научить летать правильно. Следом неожиданно упорхнула Лика, напугав её до полусмерти. Мечты, которыми она жила все эти годы, рушились на глазах. Предательницы! Последняя надежда осталась на Раду, которую она не собиралась отпускать. Паучиха, растерявшая паучат, и потому приковавшая последнего к паутине. Впилась ядовитыми жвалами в пушистое тельце, отравляя жертву из благих намерений.

Рада считает, что обязана ей. Чувствует себя виноватой и не хочет разочаровывать мать ещё больше. Брови Бориса удивлённо взметнулись вверх, грозя застыть в воздухе, как в мультике.

— А она-то чем согрешила?

— Не стала первой скрипкой, вылетела из оркестра и вынуждена работать учителем и репетитором, потому что больше с музыкальным образованием ей идти некуда. А то, что она Раду перед концертом линейкой отходила, до дрожи в руках, Нина Ивановна признавать отказывается!

Максим пружинисто вскочил на ноги, беспокойно пройдясь вдоль лавки, и силой заставил себя успокоиться. Он сел, прикрыв глаза, и глубоко дышал. Борис его не торопил, переваривая информацию. Рука до побеления сжала кованую ручку. Ему казалось, что никто в мире не может ненавидеть Нину Ивановну сильнее него самого, но ошибся. Борис опустил тяжёлую руку Максиму на плечо, не зная, как ещё выразить сожаление и поддержать.

— Терпеть осталось недолго, — злорадно пробормотал тот и решительно начал, подняв на него глаза. — Борис, моя просьба может показаться странной.

— Удиви меня, — хохотнул Борис, поняв, что знакомый справился с эмоциями.

— Рада однажды рассказывала, как у них в музыкальной школе настраивали рояли. Она оказалась крайне довольна проделанной работой и обмолвилась, что занимался этим ваш знакомый.

Борис задумался, нахмурившись. Шестерёнки у него вращались медленно и неохотно, сопоставляя факты и вытаскивая из глубин памяти необходимые факты.

— А! Сливкин, что ли, — едва не закричал он от радостного осознания, хлопнув себя по лбу. — Одногруппник мой.

Лицо Максима вытянулось, сделав его похожим на таксу: не хватало только длинных висячих ушей.

— Я думал, вы педиатр.

— Да. Просто парня жизнь нехило помотала. До девятого класса занимался паркуром, после травмы ударился в медицину, а после первого курса понял, что не его это, и ушел в настройщики. Так чего ты хотел?

— Вы не могли бы дать его контакты?

— Да не вопрос, — Борис полез за телефоном. — А чего у Рады не попросишь?

— Хочу сделать ей сюрприз, — протянул Максим и неожиданно расплылся в глупой улыбке, вызвав у собеседника невольную усмешку. — А знакомых мебельщиков у вас случайно нет?

Борис, на удивление, вновь серьезно задумался и спустя время медленно, сам поражаясь, выдал:

— А знаешь, случайно есть.

В коридоре стоматологии с прошлого визита Ромы никто так и не закрыл окно, поэтому июльский морозный ветер бессовестно разгуливал по всей клинике. Именно он был причиной крупной дрожи, содрогавшей его тело. А вовсе не страх. Нет, конечно, нет. Кто вообще мог о таком подумать? Рома лишь надеялся, что со стороны не было слышно, как стучали его зубы. К счастью, и посетителей почти не наблюдалось: пара стариков у кабинета хирурга и несколько больше у рентгена. На клочке у двери с табличкой «Стоматолог-терапевт» он и вовсе скучал в гордом одиночестве: тётя отправила его на нужный этаж, пока сама задержалась у стойки регистратуры.

Ромка испепелял взглядом ползавшую по стене муху и старательно вытирал потные ладони о джинсовые шорты, грозясь протереть в них дырки. Страх, зародившийся в голове, растекался по венам, покалывая кончики пальцев. Волновался в желудке и гулко стучал сердцем по грудной клетке, как кузнец по раскалённому железу. Ему казалось, что он снова в узком пространстве колодца: ноги по колено ушли в холодную воду, вязкий ил облизывал щиколотки и жевал ботинки, руки беспомощно скребли по скользким камням, загоняя под ногти мох, в круглое отверстие глумливо заглядывало чистое небо. Рома кричал, срывая голос, звал на помощь, но никто его не слышал. Ни Вениамин, ни Вера, ни тётя Инга, даже Мурка куда-то запропастилась, оставив его.

Ромка откинулся на спинку сидения, с силой стукнувшись затылком о холодную стену. Глаза беспомощно забегали по помещению, пытаясь зацепиться за что-нибудь, остановиться, успокоиться, но ему никак не удавалось сосредоточиться. Стены колодца неумолимо сужались. Он вцепился руками в футболку на груди, словно она душила его, и постарался сделать глубокий вдох. Воздуха не хватало, он попадал в лёгкие, но не насыщал их, испарялся где-то по пути. Рома остро ощущал себя загнанным в ловушку. Он метнулся к открытому окну, чудом не сбив цветок, и почти по пояс высунулся наружу, не боясь упасть. В голове панически билось: он умирает. Его настиг сердечный приступ. Черная тень нависла над ним. Леденящие душу костяные пальцы сжались на горле и вот-вот заставят сделать последний вздох. Рома не успел попрощаться с мамой.

— Страус?! Здорово!

Меж лопаток пришелся приветственный удар, казалось, выбив остатки кислорода, но ему, наконец, удалось нормально вдохнуть. Резко обернувшись, Ромка сначала шало уставился на дурацкий хвостик волос, перетянутый детской цветной резинкой с клубничной, и только потом перевел взгляд на лицо друга.

— Я не страус, а Лебедь, — автоматически хрипло поправил он, — а ты чего здесь? Тебя ж в летний лагерь сослали.

— Пришел улыбку подкорректировать, чтобы девчонок со сцены пленять. Ты же знаешь, как они любят улыбчивых гитаристов.

Лешка Потапов, школьная рок-звезда, головная боль всех старушек их двора и его хороший товарищ, привычно оскалился в улыбке, подняв только левый уголок губ, приобретя сходство с черепом на его футболке. Блестели на свету два серебряных шипа в проколотой брови, о которой не знали не только учителя, но даже родители. Рваные джинсовые шорты не скрывали нелепо торчавших из кед, словно языки, красных носков.

— А я думал, ты их кусать собрался, — фыркнул Ромка, отметив отступавшую панику.

Он опустился на ближайшее сиденье и вытянул ноги, преодолевая дрожь в коленях. Ходившие ходуном руки, как у заядлого алкоголика, Ромка занял шкатулкой, в бесчисленный раз принявшись крутить её и дёргать, словно кубик Рубика.

— Если они хорошо попросят, — подумав, согласился Лешка и, обойдя его, уселся на подоконник. — А ты чего такой бледный? Не, я в курсе, что лебеди белые. Но тебя будто дополнительно побелили. Боишься?

— Душно просто.

— Ой, страус, не заливай: не соловей, — отмахнулся тот. — Кондёр пашет, как проклятый. Ссышь — так и скажи. Мне до лампочки. Троллить не буду, нашим трепаться тоже. Да никому и не интересно. Я сам не горю желанием здесь быть.

— Тебя каким ветром вообще занесло? Я сладкоежка — у меня кариес.

— На закрытии смены выпендриться решил, — довольный собой осклабился Лешка. — Я там группу слепил, из чего было.

Сольные песни у меня есть, но прикольно подключились вторая гитара и барабанщик. Я хотел в конце со сцены круто спрыгнуть, чтобы внимание отвлечь, пока пацаны хлопушки взорвут.

— Видимо, очень круто прыгнул, — не удержался Ромка.

— О провод запнулся и рыбкой в толпу, — Лешка приподнял верхнюю губу, обнажая почти наполовину сколотый клык. — Главное, что гитара цела. А у тебя лето как?

Потапов довольно долго наблюдал за его мучениями, но не выдержал. Ромка возразить не успел, как пальцы в перчатках без пальцев выхватили шкатулку и надавили на боковую стенку. Панель поехала в сторону с лёгким скрипом, Ромке в ладони выпало содержимое: обычный увесистый ключ.

— Страус, да ты у нас черепаха Тортилла, — присвистнул Лешка. — И в чьей каморке он открывает потайную дверцу?

— Потапов, ты «Приключения Буратино» перечитал? — вспылил Ромка. — Мама работу больше меня любит, ну я и психанул. К тёте свалил. Потом сестра приехала. Хотел помириться с ней и в колодец за кошкой полез. Упал, застрял, а там шкатулка эта. Ещё старые друзья тёти объявились. Не, я рад за неё с дядей Борисом, но второй, кажись, мамин бывший ухажёр. Вроде и нормальный тип, но подбешивает без причины. И как реагировать, если они роман закрутят, не знаю.

Ромка прикусил язык, настороженно взглянув на Лёшку. На нервах его понесло не в ту степь: он не собирался ни жаловаться, ни тем более обсуждать свои переживания с другом. Опасения об отношениях мамы и дяди Вени зародились давно, но осознать и тем более облечь их в слова даже в мыслях не получалось. Зато на эмоциях вылетели, как воробей, неожиданно даже для самого Ромы. Он, наконец, понял, что помимо профессии напрягало его в Вениамине. Тётя Инга отчётливо сказала, что его мама скучала.

— Лех, извиняй.

— Фига ты, — беззлобно усмехнулся тот, развалившись рядом. — У меня в лагере и то событий меньше. Ты типа сбежал?

— Ага.

— Крутяк! — Леша, не зная, как ещё передать эмоции, стукнул его кулаком в плечо. — А вот об этом парням точно расскажу. Тебя мамка не убьет? А за колодец не прилетело? Я в начале месяца дверью хлопнул, так маман меня по всей квартире тапком гоняла.

— Не убьет, тётя Инга отмазала. Удар на себя взяла. А про колодец только их друг знает, но он вроде просто испугался, что мы пострадать могли. Считай, не ругался. До правды только докопался, но перед тётей прикрыл.

— Страус, я тебе завидую, — искренне восхитился Лешка. — А друг — это тот ухажёр?

— Да. А что? — не понял Рома, вопросительно обернувшись к нему.

— Не, конечно, не мне советы раздавать, — на всякий случай отбрехался он, обезоруживающе вскинув руки, — но, может, и классно, если они с твоей мамкой вместе будут. Ну, типа... Испугался, не ругался, прикрыл: на равнодушного козла вроде моего отчима не похож. Не то чтобы мне нужно его внимание. Наоборот, хорошо, что не лезет учить. Но неравнодушие — это прикольно. Он как вообще, адекватный?

— Вроде, — пожал плечами Рома, всерьез задумавшись. — Может, ты прав.

— Ну, бывает. Ты это... подумай, может, и правда норм будет, — оборвал Лешка, настороженно вытянувшись, как суслик, и вгляделся в даль коридора. — Погнали развлечемся.

Ромка, растерявшись, послушно бросился за другом, юркнувшим в подсобное помещение, куда не успела закрыться дверь за вышедшей медсестрой. Он взволнованно оглянулся на пустые места у кабинета. Тётя и Вениамин будут его искать. Решат, что он испугался и сбежал. Инга будет винить себя, расстроится или разозлится, может, испугается. Ромка хотел отказаться. Но за спиной взревела бормашина, и он инстинктивно шагнул за другом. Захлопнулась дверь кладовки, подобно крышке гроба. Нога его пересекла невидимую черту, не позволявшую пойти на попятную.

Знакомое чувство азарта толкало Рому вперёд, к приключениям, а страх — дальше от гула бормашины. Легкая обида кольнула сердце: тётя знала о его страхе и всё равно оставила одного, хотя обещала быть рядом. Кукушка здравого смысла, пребывая в шоке, покрутила пальцем у виска и постучала ему по голове, пытаясь вразумить. Инга доверяла ему, поэтому отпустила вперёд, и должна вот-вот подойти. Никто и не думал его бросать. Но Ромка, обрадованный временной отсрочкой, проигнорировал доводы разума, охотно поддержав план друга. Кукушка, плюнув, улетела в направлении Африки.

— Надень!

— Зачем? Мы же не в больнице.

— Чем тебе стоматология не больница?! Делай, как говорю. Главное правило любой авантюры — убедить всех, что коровы летают.

Ромка ничего не понял, но спорить не стал, поэтому из кладовки они вышли в белых халатах с нелепо подвернутыми рукавами, планшетами, на которых закрепили листы бумаги, и ручками. Лешка отказался делиться подробностями плана, из инструкций выдав только: не отставать, повторять за ним и делать умное лицо. Сомнительно, конечно, но Рома согласился. Его будоражило чувство риска, возбуждала мысль о хождении по острию ножа и до чёртиков пугала перспектива сесть в стоматологическое кресло под яркий свет трехглазой лампы.

— Здравствуйте, мы из двенадцатой гимназии. Вас должны были предупредить, — Лешка ввалился в первый попавшийся кабинет, не позволяя никому и рта раскрыть. — Пишем исследовательский проект: «Влияние магнитного поля стоматологического кресла на принятие иррациональных решений». Ответьте, пожалуйста, на несколько вопросов.

Рома, завидев великана, комично возвышавшегося на крошечном стульчике, шумно сглотнул. Но первый страх довольно быстро сменился весельем, и ему пришлось прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться. Потапов нес полную ахинею, но с такой непоколебимой уверенностью и скоростью, что бородатый врач, перебиравший инструменты в лотке, замер с несколькими в ручищах. Медсестра у раковин не сразу выключила воду, некоторое время недоуменно таращась на них.

— Вас что, не предупредили?! — так искренне негодовал Лешка, состроив испуганные глаза, что Роме пришлось вцепиться ему в плечо, дабы не лопнуть от разрывавшего изнутри смеха.

— Да-да, конечно, — поспешил успокоить его врач, от греха подальше. — У вас пять минут, потом у меня пациент.

— Спасибо! Спасибо огромное, что уделили внимание. Всего пара вопросов. Они не займут много времени. Роман, друг мой, — Лешка толкнул его плечом, приводя в чувство, — не стойте столбом, записывайте. Влияет ли магнитное поле именно на левое полушарие, отвечающее за логику, или на правое? Если пациент сидит лицом на запад, а спинка кресла направлена на север, коррелирует ли это с отказом от удаления зуба в пользу лечения?

Рома старательно вывел на листе каракули. Смотреть на вытянувшиеся лица медперсонала он опасался. Бедный врач протянул многозначительное «э-э-э» и, округлив глаза, беспомощно уставился на медсестру. Она, поймав его взгляд, протестующе замахала руками, всем своим видом говоря: «Вы врач, вот и разбирайтесь!» Пятно её кремового костюма юркнуло за письменный стол и зашуршало картами, пока врач задумчиво поскреб короткую бородку и посмотрел на них, как приговоренный смотрит на палача: с бессильной ненавистью.

— Где ж вас таких умных понабрали? — пробормотал он, прежде чем со вздохом начать формулировать ответ. — Стороны света говорите? Нет, ну, тут дело не в географии. Я вам скажу так: иррациональные решения в моем кабинете принимаются исключительно из-за звука бормашины. Когда она работает, думаю, у пациента выделяется адреналин, и он соглашается на всё, лишь бы я быстрее закончил.

— Я бы назвала этот феномен "стресс-индуцированная уступчивость", — хихикнула медсестра под его благодарным взглядом.

— А магнитное поле здесь вообще ни при чём. У нас же тут не физика.

Их прервал мерным писком стационарный телефон, трубку которого спешно сняла медсестра. Вспотевший от тяжёлых мысленных потуг, обрадованный врач всем своим крупным, медвежьим телом, едва не сбивая на ходу мебель, кинулся к спасительному телефону. Ромка, стоявший близко к столу, первым услышал вопросы с другого конца провода и покрылся холодным потом. Он дёрнул Лешку за рукав халата, кивнув в сторону двери.

— Подросток? — переспросил врач, отобрав трубку. — Может, два? Из гимназии. С проектом. Вот стоят, — он тупо уставился на пустое место. — Кажется, в отпуск пора.

— Какой отпуск? Какой проект? — опешил Вениамин, замерший с телефоном у уха в своем кабинете, и переглянулся с недовольной Ингой, метавшей молнии, сшибавшие Зевса.

— Я из этого гимназиста шаурму сделаю!

— У меня есть идея получше, — опасно прищурился Веня и набрал другой номер. — Ортодонтия? К вам скоро двое подростков зайдут с сомнительным исследовательским проектом. Подыграйте, пожалуйста. Да-да. Проводим воспитательные мероприятия.

Щелкнула, опустившись, трубка телефона одновременно с хищной улыбкой Инги, которой она обменялась с другом.

А Лешка с Ромкой, гогоча, неслись по полупустым коридорам, не чувствуя ни стыда, ни угрызений совести. Только веселье, неприкрытое детское счастье и удовольствие от удавшейся авантюры. Промчавшись по этажу выше, чтобы спутать следы, они вернулись туда, откуда начали, ровно через несколько минут после того, как по их следу пошли взрослые. Пропустив кабинет хирургии, где бородатый врач снимал со своих ушей лапшу под заливистый смех медсестры, подростки затормозили у кабинета ортодонта, переводя дыхание.

— Леха, а ты почему именно двенадцатую гимназию назвал?

— Так эти ботаны нас на межшкольной викторине раскатали в пух и прах. Им только такими исследованиями и заниматься.

— Во-первых, не припомню, чтобы тебя интересовали подобные мероприятия, во-вторых, ты же сам потом половину их команды большим энциклопедическим словарём поколотил.

— Меня, может, и не интересуют, а вот Виту... Она сильно расстроилась.

Ромка посмотрел на влюбленную улыбку, озарившую лицо приятеля, которая превратила насмешливое и надменное лицо волка в щенячью мордашку с бантиком, и едва не заржал в голос. Острый на язык, гордый и временами чересчур самоуверенный Лешка Потапов, вызывавший зависть и желание начистить морду у большинства парней в школе, таял весенним льдом и распускался нежной розой перед голубоглазой Виталиной из параллели. Она нравилась и ему, Ромке, но ложных надежд он не питал, уступив место Леше, вознесшего её в ранг божеств и провозгласившего своей музой.

— Пошли, ловелас, — хмыкнул Рома и смело толкнул дверь. — Здравствуйте! Мы из двенадцатой гимназии. Участвуем в городском проекте «Альтернативная медицина». Вас должны были предупредить.

— Правда?! — всплеснула руками миловидная женщина, крутанувшись на стуле, и они неосознанно отступили, чуя подвох. — Вам повезло! У меня внезапное окошко — готова ответить на любые вопросы.

Темные кудряшки забавно торчали из-под цветной шапочки, словно хвостики неоперившихся скворцов. Напомаженные аккуратные губы блестели на свету, то растягиваясь в улыбке, то собираясь в трубочку, словно она сюсюкалась с малышами. Неаккуратное, оплывшее с возрастом тело, напоминавшее Ромке лизуна, неожиданно легко поднялось из кресла и проскользило к письменному столу, от которого они одновременно шарахнулись, как от чумы, выставив планшетки на манер щитов. Врач аккуратно опустилась на стул, захватила пухленькими пальцами чайную чашку и, манерно оттопырив мизинец, сделала глоток. Розовая помада осталась пятном на белом фарфоре и на памяти подростков, откуда не сотрётся уже никогда.

— Молодые люди, вам стоит поспешить, — проворковала она, откусив печенюшку, которую они мысленно помянули. От слащавости интонации свело скулы.

— Хочу вернуться к предыдущему верзиле, — взмолился Ромка.

— Хорошо, что нам брекеты не нужны. Не выходи из роли!

— Скажите, а вам снятся зубы? — выпалил Рома, заметив, что врач снова открыла рот. — Ну, в смысле, кошмары? Мы проводим опрос: восемьдесят процентов стоматологов видят во сне, как у них самих выпадают зубы. Это профессиональная деформация или кармическое возмездие?

Лешка восхищённо выпучил глаза одновременно с ортодонтом, резко растерявшей боевой настрой. Вымокшая печенька, вытащенная из чая, шмякнулась на чью-то карту. Ортодонт посмотрела на неё таким печальным взглядом, словно потеряла близкого родственника, чуть ли не до слёз. Вздохнула тяжело и, устало подперев щеку ладошкой, обратилась к ним:

— Дети, мне снятся счета за коммуналку и отчеты. Зубы — это был бы курорт. А вообще, думаю, это не профессиональная деформация. Это мои коллеги насылают порчу! Я знаю! У нас рентгенолог — потомственная ведьма, ее рук дело. Так и запишите.

Под бдительным взглядом Лешки, Рома вывел дрожащей рукой невразумительную линию, похожую на кардиограмму, и черкнул: «Надо бежать!» Врач затянула про знаки зодиака, Марс и его влияние на настроение пациентов, Меркурий, в фазе которого нельзя носить синие перчатки и отвечать на телефонные звонки сразу: обязательно на второй раз. В ней успела пропасть почти половина упаковки печенья, а у Лешки задергаться глаз, когда пришло спасение в лице пациентки. Она едва приоткрыла дверь, как подростки увидели свет в конце туннеля, рванув на него со всех сил.

— Куда же вы?! Я ещё не всё рассказала. Убежали, — печально заключила она вошедшей девушке и заглотила очередную печеньку. — Присаживайтесь.

Ромка, задыхаясь от смеха, осел на пол у первой же лестницы. Лешка привалился к стене рядом, похрюкивая. Встреча с ортодонтом оставила неизгладимое впечатление. Верзила-хирург казался пушистым кроликом, у которого отобрали морковку, на фоне гремучей змеи, гипнотизировавшей их вибрацией своего хвоста. Они даже не смогли её адекватно обсудить, при любом воспоминании срываясь на смех. Ромка веселился вместе с Лешкой, но внутри всё ещё колотилось сердце. Он просто решил не обращать на это внимания. Они довольно быстро забежали в следующую дверь.

Бесчисленное количество вопросов, белые шапочки сменялись цветными, с принтами, синие перчатки — черными, ответы становились всё интереснее, да и врачи словно веселели с каждым их приходом. Смутное чувство тревоги по пятам следовало за Ромой, но он глупо отмахивался от него, пока не стало поздно.

— Здравствуйте, мы из... — Ромка осекся, когда дверь за ними закрылась на замок.

— Двенадцатой гимназии. Исследовательский проект, — закончил Вениамин, царем восседавший в компьютерном кресле. — Знаем. Нас предупредили. Задавайте свои вопросы, я с радостью отвечу.

Лешка вопросительно вскинул бровь, заметив, как побледнел товарищ, и осторожно повернул голову, увидев девушку, кого-то смутно ему напоминавшую. Она перекрыла собой выход. Острый взгляд прожигал спину Ромы, казалось, приковав его к месту. Разгневанная пантера перед прыжком. Леша и сам забеспокоился, поняв, что они попались.

— Это он? — едва слышно шепнул товарищу, подперев плечом, если тот и вправду потеряет сознание.

Рома смог только коротко кивнуть. Горло превратилось в пустыню Сахара: не выдавить и слова. Рома попытался отступить, но ноги не слушались. Он хотел оправдаться, извиниться, но язык прилип к нёбу. Рома смотрел на Веню и ждал, что тот сейчас взорвётся, как его мама. Но тот просто сидел и смотрел на него, что было хуже крика.

— Ну что же вы? — обманчиво ласково проворковал Вениамин, закинув ногу на ногу. — Неужели вопросы закончились? Не разочаровывайте меня. Ваша фантазия казалась мне безграничной.

Ромка смотрел в прищуренные глаза напротив и испытывал смешанные чувства: страх, стыд, злость. Вениамин был непредсказуем, но не желал ему зла, тогда как сам он повел себя по-свински. Вениамин приехал на работу во время отпуска, договорился с коллегой, потратил время, чтобы помочь ему, а Рома убежал, чтобы устроить сомнительный розыгрыш. Наказание будет заслуженным. Он прикрыл глаза и виновато опустил голову, признавая поражение, и уже открыл рот, чтобы принести извинения, как тот его опередил:

— Надеюсь, повеселились?

— Да, — шустро отозвался Лешка. — Извините за беспокойство.

— Радуйтесь, что вас не засекла заведующая, — отмахнулся Вениамин. — А нас, собственно, вы тоже повеселили на славу. Хирург до сих пор недоумевает. Но напомню о недопустимости подобного поведения. Моя коллега ждёт вас в кабинете, Алексей Потапов. Можете быть свободны.

Лешка удивлённо вскинул бровь, обернулся на дверь, услужливо открытую Ингой, хмыкнул каким-то своим мыслям и, хлопнув Ромку на прощание по спине, утвердительно шепнул:

— Нормальный тип.

Рома угрюмо угукнул. Повисшая тишина неприятно давила, словно на него упал целый небосвод. Сзади нервно дышала тётя, и он ждал, когда она в очередной раз сорвётся. Но первым отмер Вениамин, легко вскочив на ноги.

— Ну что, пошли.

— Куда?

— Как куда?! Зуб твой лечить. Иначе зачем я тащился сюда в свой законный отпуск? Ромка опешил, посмотрев, наконец, на тётю.

— А что, ругаться и наказывать не будете?

— Я собиралась, — равнодушно заметила Инга, — и до сих пор злюсь из-за вашей выходки. Но Веня убедил меня, что ты осознавал риски, поэтому моего мнения не услышишь. Больше так не делай. Я волновалась.

Инга хотела сказать что-то ещё, но сжала губы. Рома видел, как дрожали её руки. Она действительно испугалась за него.

— А мы с твоей мамой в свое время и не такое вытворяли, — с мечтательным вздохом поддакнул Вениамин. — Идём скорее. Мысленно я уже дома пью чай с пирогом, а не прозябаю на работе.

«Нормальный тип», — мысленно согласился с товарищем Рома.

Рома сидел на льду посреди пруда. Небольшой, затянутый ряской, словно захудалое болото, он влачил свое бренное существование, готовясь уйти в вечность. Мама запрещала ходить к нему и в принципе приближаться к водоёмам, несмотря на то, что сама отдала его в бассейн. Он умел плавать, но на воду у нее был отдельный пунктик, поэтому она никогда не узнает, где они с ребятами строили плот из мусора и катались на коньках.

Рома сидел на льду, который морозил спину. Он не чувствовал конечностей и мышц, скованных холодом. Пальцы на руках раскраснелись и едва шевелились, словно онемевшие. Пуховик совершенно не защищал от низкой температуры, казалось, покрывшей инеем не только кости, но и душу. Ромка развалился звездой, устремив взгляд на морозное черничное небо, такое же пустое, как его мысли. Что он забыл на пруду? Почему один? Отчего так плохо, что хоть вой на луну. Были бы силы. Лёд, казалось, тянул из него жизнь, а холод парализовал эмоции. Рома чувствовал страх, но уже не мог реагировать. Просто лежал, позволяя ему медленно уничтожать себя.

— Ром, ну что за ребячество, — устало вздохнул Вениамин, и он открыл глаза.

Ни ночи, ни льда. Спину холодила зелёная спинка кресла, пока на него таращилась выключенная трёхглазая лампа. В кабинете, как и в коридоре, старательно гонял воздух кондиционер, из распахнутого окна напротив щекотал лицо летний ветерок. Ромка поёжился, обхватив себя руками. Кожа покрылась пупырышками.

— Я планировал закончить за двадцать минут. А мы уже полчаса осмотр провести не можем. В чём проблема?

Вениамин не ругался, даже не отчитывал толком, скорее драматично страдал, словно играл на сцене. Он откатился на своем стульчике к столу и сидел, уложив голову на сложенные руки, вновь напомнив ему уставшего на паре студента. Готовые инструменты блестели на манипуляционном столике, который Веня попытался поставить вне зоны его видимости. Тётю несколькими минутами ранее отослали за кофе, потому что Ромка испуганно цеплялся за неё, как малыш макаки за маму, и отказывался отпускать: Веня не мог работать.

Инга наизнанку вывернулась, пытаясь успокоить племянника, но даже её педагогические методы не оказали должного эффекта. Упрямство семьи Лебедь неожиданно проявилось в подростке с такой силой, что и совместными усилиями им не удалось его продавить. Непривычно ласковая, нежная и мягкая Инга старательно уговаривала и упрашивала племянника, пока Вениамин боролся с желанием перекреститься, чтобы бес, вселившийся в дерзкую и резкую подругу, случайно не перепрыгнул на него. Впрочем, терпением Ингу природа сильно обидела, и она довольно быстро перешла сначала к подкупу и шантажу, а после к угрозам. Веня, видя, что точка кипения близка, выпроводил её под благовидным предлогом, надеясь, что в отсутствие личного щита Рома быстро даст слабину.

Как бы Инга не ругалась, подросток знал, что за него она любому вцепится в глотку. Даже Вениамину. Он чувствовал себя с ней в безопасности, поэтому и позволял капризы, свойственные малолеткам. Разыгрывал театр одного актера, чтобы потянуть время.

— Ром, давай честно, — лениво протянул Вениамин, неохотно выпрямившись, — ты внимания добиваешься?

— Ничего я не добиваюсь, — рыкнул он. — Просто боюсь. Я раз двадцать повторил. Чего непонятного?

— Все понятно, не кипятись. Я не знаю, как к тебе подступиться. Доводы разума и угрозы на тебя не действуют. Может, договоримся?

Инга уже пробовала, но Вениамин не придумал ничего лучше. Возможно, ему удастся предложить Ромке что-нибудь стоящее, иначе зуб им придется лечить под наркозом. Правда, не у них в клинике и за совсем другие деньги. Заставить Рому силой он, конечно, мог: позвать пару крепких ассистентов в помощь, чтобы они подержали упрямого пациента, как родители маленького ребенка, и пусть кричит сколько душе угодно, лишь бы не мешал работать. Но Вениамин, как ни мечтал, внутренне противился, считая подобный метод жестоким. Тем более по отношению к сыну Лики.

— Ты возьмёшь себя в руки и потерпишь лечение, а я для тебя что-нибудь сделаю. Идёт? — Веня стянул перчатку и протянул Ромке руку.

Тот окинул её нерешительным взглядом и, помявшись, неуверенно пожал в ответ.

— Вы знаете, почему мама поругалась с тётей Ингой?

Вениамин откинулся на спинку, сложив руки на груди. Мрачный подростковый взгляд, иглой впившийся в него, бередил давние воспоминания. Из кресла на него смотрела сама Лика: требовательно и жалобно одновременно. Как дворовая собака, которой протянули еду. И жаждет, и предупреждающе скалится, опасаясь удара. Он невольно стушевался, снял очки, чтобы не видеть, не чувствовать горькой тоски, сдавившей грудь. Вениамин знал.

— Обещай, что не выдашь меня. Я считаю, что ты имеешь право знать.

И он рассказал всё. Тот вечер, когда взбешенная, сломленная Лика без предупреждения вломилась к нему в квартиру, принявшись кричать и крушить всё вокруг, был передан им в мельчайших подробностях, потому как оставил в памяти такой отпечаток, что временами мучил его кошмарами.

Взлетели, размахивая страницами, журналы и конспекты со столика в гостиной; декоративные подушки едва не полетели в окно; осколками разлетелась его любимая кружка, оставив на полу грязное кофейное пятно. Густые длинные волосы, отросшие с того давнего лета, растрепались и местами спутались, скрыв искаженное гримасой лицо. Лика стояла среди комнаты прошедшим ураганом и тяжело дышала.

Он замер в дверях истуканом, бегая взглядом по устроенному беспорядку. Мозг судорожно собирал по крупицам целостную картину произошедшего и прикидывал, сколько у него времени до возвращения родителей, чтобы всё прибрать. Это было совсем неважно, но Веня не знал, чем еще себя отвлечь. На Лику было больно смотреть. Её дерзкая, неуёмная натура, так ему полюбившаяся, уничтожала сама себя. Землетрясение разрушило величественную башню, раскрошив фундамент, и он боялся лишний раз вздохнуть, чтобы едва державшаяся конструкция не сложилась карточным домиком.

— Она ушла!

Вениамин отвлекся от созерцания осколков и поднял глаза, с ледяным спокойствием встретив обращённый к нему взгляд ореховых глаз. Внешне он остался непоколебим, как скала, которую обдало ураганным ветром, внутренне содрогнулся и схватился за сердце.

— Инга ушла, — повторила Лика, и голос её дрогнул. — Бросила нас.

— В каком смысле?

— В прямом! Собрала вещи и свалила!

Окрик разнёсся по квартире, заставив его затихнуть. Соседи застучали по батарее. Он стоял деревянным болванчиком, смотрел на неё и не знал, что делать. Инга была для Лики, как маяк для корабля. Веня предполагал, что однажды маяк может выйти из строя, но даже не догадывался, к каким последствиям это приведёт.

— Думаешь, Инга не вернётся? — осторожно поинтересовался он, шагнув к ней.

— Нет. Я не хочу её видеть.

Веня сократил расстояние и нерешительно притянул Лику в объятия, обхватив руками так, словно она была бабочкой, чьи нежные крылья он мог неосторожно повредить. Веня был готов к тому, что она отстранится, оттолкнёт или вообще ударит, чтобы выпустить пар, но Лика сама подалась к нему, уткнувшись в грудь. Руки её тисками сдавили талию, будто Веня мог испариться. Никто не знал, как долго они простояли вот так, молча, слушая дыхания друг друга, но беспокойно колотившееся сердце Лики успокоилось, дав ему надежду.

Опора. Ей нужна была новая опора, которой долгие годы выступала сестра. Веня отвесил себе мысленную пощечину, не позволяя даже мысли о том, чтобы воспользоваться ситуацией и изобразить из себя рыцаря, сделать её зависимой от себя. Он поможет ей восстановить душевное равновесие, чтобы она сама решила, хочет ли быть с ним.

— Я принесу воды.

Оказавшись на кухне, Вениамин чуть не разбил о стену кулак. Собственное бессилие жрало изнутри, выжигало душу кислотой. Ему казалось, что он чувствовал её боль, как свою собственную. Веня не мог радоваться, когда грустила Лика, не мог спокойно спать, думая, что дома она плачет в подушку. Вениамин понимал, что смертельно болен. «Любовная зависимость» было написано в его медицинской карте, и не существовало лекарства от этого недуга.

— Ты что творишь?!

Стакан с водой выпал из рук, окропив ламинат новыми осколками. Вениамин бросился к дивану, не замечая их, и выхватил у Лики ножницы. Но было поздно. Её шелковые, густые локоны, мягкие как пух, вились уродливыми змеями по полу. Жалкие их обрубки закрыли лицо.

— Лика, зачем же ты...

— Давно хотела это сделать. Это мамины волосы. Не мои. Ненавижу их. А что, не нравлюсь?

Она запрокинула голову, и пряди упали назад, открыв горькую усмешку и чистый взгляд ореховых глаз. Веня сглотнул.

— Нравишься. Очень.

Плотину прорвало. Слёзы брызнули неконтролируемым потоком. Лика бросилась ему на шею и зарыдала. Отчаянный крик, рвавшийся из самого сердца, затерялся в складках его шеи. Веня прижимал к груди её миниатюрное тело, широкие тёплые ладони скользили по спине, не столько утешая, сколько напоминая, что он рядом. Он не уйдёт. Не бросит. Бессильная ярость бурлила в нём, но Веня крепко прижимал крышку кастрюли, чтобы случайно никого не обжечь.

— Остальные не хотят вмешивать вас в свои конфликты, забивать голову бессмысленной враждой, начавшейся ещё до вашего с Верой рождения, — сглотнув свинцовый ком, закончил Вениамин, вернув на нос очки. — Они пытаются создать подобие дружной и здоровой семьи, которой не было у них самих.

Он посмотрел на Ромку, замершего с напряжённым, трудно определяемым выражением и подозрительно покрасневшими глазами. Но Вениамин не жалел о том, что рассказал.

— Дядя Веня, я не понимаю.

— Поверь, я тоже. И мы с тобой едва ли вообще когда-нибудь сможем понять, каково было твоей маме и её сестрам. Нам остаётся только принять их чувства.

— Тётя Инга перестала жить дома, но она ведь не отказалась от мамы, — запротестовал Рома, инстинктивно утерев рукавом сухие глаза. — Она всегда помогала, сидела со мной и с Верой. И в деревню нас к ней отпускали.

— Ром, вспомни свою бабушку и поставь себя на место Лики. Инга обидела её. Сильно. И обида с годами никуда не делась.

— То есть они никогда не помирятся? — в голосе его промелькнуло такое отчаяние, что Веня неосознанно поморщился, ощутив старое бессилие. — И мы ничего не можем сделать?

— Я не пробовал, — покачав головой, признался он. — К тому же сам сильно провинился перед твоей мамой. Но если ты хочешь знать, в детстве они были очень дружны. Это можно увидеть по личным дневникам Рады. Она вела их несколько лет, в течение года пряча в обложках учебников Инги, чтобы Нина Ивановна случайно не наткнулась на них. А летом отвозила в деревню. Я знаю, что Инга не выбросила их. Возможно, они как раз в том сундуке, но куда она в порыве эмоции дела ключ, сказать не смогу. У меня есть лом, если что.

Ромка благодарно кивнул и уставился на сложенные на коленях руки. Он чувствовал себя ещё хуже, чем до этого. Розовый бегемот в его мечтах, миривший семью, стал серым, словно извалялся в пыли, и ушел на дно своего болота. Рома одинаково любил и маму, и тетю Ингу. Он не мог выбирать между ними. И даже мысли о том, что мама не права, загонял поглубже.

— Я свою часть уговора выполнил, теперь твоя очередь, — напомнил Вениамин, и в глаза резко ударил свет лампы, чуть не скинув его с кресла. — Ладно-ладно, не будем спешить. Посмотреть хоть разрешишь?

— Звучите как маньяк, — нервно подколол Рома.

Ему казалось, что внутри что-то надломилось. Злосчастная ваза дала первую трещину, и он не мог смотреть, как разбегаются в разные стороны трещины-вены, испещряя дорогой цветной хрусталь. Ромка насильно заставил себя отвернуться, отвлечься, шутить, лишь бы не видеть крах надежды. Не чувствовать боль невозможности иметь дружную семью.

— У тёти понабрался? Расслабься, это не больно.

— Вот опять.

Рома не удержался от смешка. Медицинская маска хоть и скрывала половину лица, возмущение Вениамина сполна передали глаза, добавив ему сходства с ребенком, у которого отобрали конфетку или игрушку. Впрочем, стиснув кулаки, Ромка силой заставил себя приоткрыть рот, одним этим действием показав, как сильно Вениамин вырос в его глазах. Ещё несколько дней назад он бы его к себе на пушечный выстрел не подпустил. Но ему доверяла мама, тётя Инга, с ним дружил дядя Боря, и он оказался единственным взрослым, нашедшим смелость рассказать ему правду, что заслуживало уважения.

— Тебе уже ставили пломбу? — спросил Вениамин, закончив, по мнению Ромы, один из этапов пытки.

Ему стоило больших усилий, чтобы болезненно не вздрагивать всякий раз, как металлическая палочка стучала по зубу.

— Да. Несколько лет назад.

— Я заметил, — вздохнул он, что Роме категорически не понравилось. — Старая пломба частично разрушилась, под ней развился вторичный кариес.

— Это очень плохо? К чему был тяжёлый вздох? Что вы будете делать?

— Так-так, спокойно, — прервал поток вопросов Веня, стянув маску на подбородок, и выключил лампу. — Сейчас главное понять, насколько глубоко поражение. Если нерв не затронут, просто уберем поражённые ткани и поставим новую пломбу.

— А если затронут? — не унимался Ромка, и голос испуганно сорвался к концу фразы.

— Решим, когда узнаем точно, — отрезал врач и всучил ему бумажку. — Направление на рентген. К той милой девушке, которой вы втирали про гидродинамику слюны в замкнутом пространстве рта и её влияние на коммуникативные способности. Это не больно! Ингу с собой прихвати, пусть проконтролирует.

Рома думал, что почувствует облегчение от очередной отсрочки, но натянутая внутри пружина выдавливала из него жизненные соки. Выбравшись из кресла, он думал только о том, когда же кончится мучение. Рентген его не пугал по большей части потому, что врач, общавшаяся с ними ранее, была доброй и улыбчивой. Не то, что ортодонт. Хотя даже она не могла сравниться с камазоподобной, больше напоминавшей орка, упавшего лицом в краску, чем женщину, которая лечила ему зуб первый и единственный раз в жизни, оставив непоправимую травму. А может, проблема крылась не только в мясистых тяжелых ручищах каменщика и отсутствию сочувствия к напуганной детской душе, но и в строгом взгляде бабушки, отправленной с ним в качестве сопровождения. Рома кричал и заливался слезами от боли и страха, пока его лишь ругали и стыдили за трусость и капризы. Неужели бабушка не любила его настолько сильно? С родными дочерьми она, наверное, обращалась совсем иначе.

— Ромка, стой, — оклик Вениамина остановил его у самой двери. — Ингу не тронь. Я сам с тобой схожу.

— Почему?

Вениамин совсем не по-взрослому стушевался, отвел взгляд, почесал затылок, очевидно, не сильно желая раскрывать очередную карту, но довольно быстро сдался:

— Не выдавай меня только. Инга сама стоматологов до потери сознания боится. И это не фигура речи. Лику и Раду твой дедушка или сама Инга по больницам водили, а вот её, как самую первую, Нина Ивановна. Она не умеет успокаивать.

— Врете?

— Можешь проверить. Но дражайшую тётушку откачивать будешь сам.

Рома не верил, но бледная тётя, поднявшаяся к ним навстречу, развеяла сомнения. И снова она показалась ему маленькой, беспомощной девочкой, которая надела мамины каблуки и неаккуратно накрасила губы, подражая взрослым. Он вдруг подумал, что Инге находиться в стоматологии было так же тяжело, как и ему самому, но она терпела ради него. И неплохо скрывала своё состояние: не скажи ему Вениамин, Рома сам ни за что не заметил, списав на обычную нервозность тёти.

— Нерв в порядке, — обрадовал Веня, рассматривая снимок. — Сейчас уберём кариес и поставим новую пломбу. Но сначала обезболим, — добавил, заметив побледневшее лицо.

Ромка, услышав металлический лязг, на всякий случай отвёл взгляд к окну. Сердце зашлось в бешеном ритме, как у загнанного собаками зайца. Он несколько раз сжал в кулаках собственные штанины и внезапно нащупал что-то в кармане. Носовой платок, вручённый тётей поутру, придал ему немного уверенности. Рома вцепился в него, как в спасательный круг, и покосился на врача, мысленно прикидывая, сколько ещё он сможет бороться с паникой.

— Позовём тётю или сами справимся? — спросил Веня, закончив приготовления.

Рома, подумав, только отрицательно качнул головой. Возможно, дядя Веня и преувеличил, но проверять упадет тётя в обморок или нет ему не хотелось.

— Тогда расслабься и широко открой рот. Не дёргаться, за руки меня не хватать, если что-то не так, подними левую руку, — проинструктировал он, блеснув иголкой.

Ромка, сглотнув, крепче сжал несчастный платок. Игла почти коснулась десны, когда выдержка его резко лопнула. Не помня себя, он подался в сторону, уходя от рук в перчатках. Веня испуганно отскочил подальше, пронзив его гневным взглядом.

Воздух. Ему снова не хватало воздуха. Стены колодца сужались. Он оттянул футболку на груди, но легче не стало. Гневный взгляд голубых глаз, за который Рома неосознанно зацепился, вызвал в нем новую волну ужаса, вынудив сделать рваный вздох ртом, словно утопающий, уходивший под воду.

«Не позорь меня, — грубо осадила Нина Ивановна, что пощечину отвесила. — Сейчас же не успокоишься, скажу, чтобы не обезболивали. Неженка! Лика совсем тебя избаловала: воспитала тряпку!»

Вениамин не был похож на бабушку, но озлобленный взгляд будил нехорошие ассоциации, загоняя его в клетку собственного страха. Пространство сужалось, грубый голос пробивался из глубин памяти, делая его совершенно беспомощным.

— Так, спокойно-спокойно. Что началось-то? — Веня отложил инструменты и стянул маску на подбородок. — Ромка, ты слышишь меня? Рома? Как тебя мама называла, когда мелким был? Как она там своих игрушек, — вслух размышлял он. — Зайчик? Может, котёнок, утёнок? Я бы тебя зайцем назвал, такой же шустрый и пугливый.

Он нес полнейшую ерунду, пытаясь достучаться до подростка. Веня подался было к нему, но сам себя остановил, подумав, что в таком состоянии любое неловкое прикосновение или движение может усугубить ситуацию. Рома паниковал, и следовало срочно отвлечь его.

— Ромашка, — выдавил Ромка.

— Оригинально, — фыркнул он и очень осторожно, словно тянул руку к дикому тигру, положил ему руку на плечо. — Но заяц мне нравится больше. Инге лучше не знать, а то она мои прозвища вспомнит. Успокаивайся. Я ничего не делаю. Что случилось? Ты вроде неплохо держался.

— Не могу, — сокрушенно покачал головой Ромка. — Не могу, хоть убейте. Как слышу, что она жужжит, кислород перекрывает.

Вениамин недоуменно нахмурился, осмотрел кабинет, пытаясь понять, о чем шла речь, и наткнулся взглядом на бормашину в руках коллеги. Большинство кабинетов вмещало до трёх врачей, но они делили кабинет на двоих, периодически меняясь местами с его товарищем, который уступил ему рабочее место после окончания приема. Веня почесал затылок и вновь окинул помещение, пытаясь найти решение их проблемы где-нибудь на столе.

— Тебя только звук пугает?

— Не знаю, — честно признался подросток, шумно сглотнув. — Боюсь, это только один из триггеров.

Он опустил взгляд, стыдясь смотреть в глаза врачу. Взрослый парень, а таких глупостей боялся. Веня этого даже не заметил, увлекшись какой-то мыслью.

— Наташ, — позвал он коллегу, вынудив выключить "сверло", — у тебя сколько сегодня по записи?

— Было двое. Один отменил. Сколько осталось?

— Понял. Освободишь мне тогда кабинет. У меня тут случай тяжёлый...

— Конечно. К тому же мы уже закончили.

Вениамин пообещал ей в благодарность коробку конфет и, дождавшись, когда их оставят одних, вымотано спросил:

— Ну что, попробуем ещё раз? У меня где-то анестезирующие гели были. Или лучше волшебное варенье?

Ромка скорчил рожицу:

— Не пытайтесь даже. Называйте вещи своими именами: меня таким уже не обманешь. Наоборот, напрягает.

— Желание пациента — закон, — пожал плечами Вениамин. — Дети ко мне на прием редко приходят, но им нравится. Клубника, вишня, чёрная смородина, тутти-фрутти?

— Вы как бариста.

— Я буду кем угодно, если позволишь мне наконец вылечить зуб.

Вениамин видел, что Рома и сам утомился. От страха, от недосыпа, долгого пребывания в ненавистной стоматологии, где его, казалось, пугало всё: стены, плакаты, инструменты.

— Ром, по моей команде глубокий вдох и дыши носом, — в очередной раз предупредил Вениамин, на всякий случай свободной рукой придержав подростка за плечо. — Очень больно быть не должно, если сам себя накручивать не будешь.

Рома старательно задышал, поморщившись от укуса иглы, но острой боли, которая запомнилась ему с прошлого лечения, так и не пришла. Тупое, назойливое покалывание преследовало некоторое время и довольно быстро исчезло.

— Ты как? Голова не кружится? Сознание не теряешь? — обеспокоился Веня и, дождавшись отрицательного кивка, позволил себе расслабиться.

В кабинете повисла приятная тишина, дав обоим передышку. Веня разбирал шприц, проверял и готовил инструменты, молясь, чтобы и дальше Рома сохранял прежнее спокойствие, пока сам подросток лежал, прикрыв глаза. Ему казалось, что щека опухла и надулась, как шарик. Он её совсем не чувствовал, что одновременно пугало и успокаивало.

— Венька, надеюсь, мой племянник в целости и сохранности, иначе за твою целостность я не ручаюсь, — заглянула Инга, окончательно разрядив обстановку.

— Тётя Инга, а дядя Веня меня зайцем назвал, — наябедничал Ромка.

— Разрешаю пнуть его под колено, если тебе не нравится. Вы сверлить будете? Я тогда лучше в коридоре... Зовите, если что, я в наушниках буду, ничего не слышу.

— Добрая у тебя тетя. Щека онемела? Чувствуешь что-нибудь?

— Жужжать будете?

Веня растерялся, поняв, к чему был вопрос.

— Давай на берегу разберемся, что тебя больше всего пугает. У нас ведь не совсем официальный прием, так что время есть.

Рома потупил взгляд, крутя в пальцах платок. Он и сам не знал, что вызывало в нем такой ужас, но Вениамин всерьез интересовался его мнением, пытался помочь, поэтому подросток попытался облечь абстрактные страхи во что-нибудь конкретное. Словно контрольная, на которой приходилось вспомнить то, что до этого никогда не знал.

— Боли боюсь, — борясь со смущением, пробурчал Ромка. — Что вы ругаться будете, если я... Ну...

«Буду плакать,» — язык не повернулся сказать. Ему было жутко стыдно сознаваться в такой глупости. Он не ребенок, а уже подросток, который не должен так сильно бояться банальных вещей вроде лечения зуба. Рома и так испытывал дикую неловкость от того, что Вениамин возился с ним, как с маленьким.

— Если я сделаю что-нибудь не так, — с трудом нашелся он.

Веня терпеливо выслушал, кивнув не то ему, не то самому себе, и спокойно разъяснил:

— Во-первых, больно не будет, потому что мы сделали анестезию. Но даже если... Доколем ещё. Во-вторых, ругаться я не буду, даю слово. Я в принципе не имею такого права, иначе бы на меня давно написали жалобу и выгнали. А ты в любой момент можешь тёте рассказать, и она мало того, что наорёт на меня, ещё и ударить может. Я ей до сих по силе уступаю. И в-третьих, тебе всего лишь надо сидеть смирно и дышать. Справишься?

— Да. Но вы ведь остановитесь, если я попрошу?

— Конечно, — серьезно подтвердил Вениамин и вслух подумал. — Инга идею предложила. Хочешь, музыку включим, чтобы ты не зацикливался?

— А так можно?

— Можно всё, пока мы никому не мешаем, — вытащил он из-под стола колонку, переключив штекер из компьютера в телефон, и включил радио. — А теперь открой рот, закрой глаза и постарайся расслабиться. Оставь все беспокойства на меня.

Рома колебался. Удары сердца гулко отдавались в ушах, от собственного бессилия щипало глаза, но он держался, сам не понимая, отчего так расстроился. Расплакаться казалось ему несмываемым позором, поэтому он закрыл глаза и откинулся на спинку. Глубокий вдох вышел шумным и рваным. Вениамин никак его не прокомментировал, на пробу включив бормашину. Ромка весь напрягся, но не пошевелился, когда сверло коснулось зуба, только до боли сжал в ладони мятый платок.

— Если станет больно, просто подними левую руку, — напомнил Веня, начав работу, и сам не заметил, как от напряжения у него вспотели виски.

— Вень, вы живы там? — нетерпеливо заглянула Инга.

— Пять минут, — отрапортовал Вениамин и, взглянув на часы, понял, что прошло уже полчаса. — Ром, ты как? Не больно?

— Нет. Неприятно только. Долго ещё?

— Челюсти сомкни. Пломба мешает?

Ромка отрицательно мотнул головой, и Вениамин облегчённо выдохнул. Выключил лампу и, стянув маску, вытер лицо салфеткой. На радостях потрепал подростка по волосам, пока тот продолжал сидеть в кресле и приходить в себя. На душе у врача разом полегчало, и только тогда он понял, как сам на самом деле разволновался. Но реальность оказалась не так страшна. Рома стоически вытерпел лечение, всего пару раз попросив о перерыве. Вениамин опасался истерики, видя, в каком состоянии был подросток, но всё обошлось. Он скоро прибрал за собой, выключил компьютер и собрался уже отправить Ромку восвояси, когда слуха его коснулся задушенный всхлип.

— Ты чего там?

— Ничего, — огрызнулся подросток, гневно растерев ладонями покрасневшие глаза. — Отстаньте.

Вениамин некстати усмехнулся, вновь разглядев в сгорбившейся фигурке Лику. Ранимую, но гордую. Непривычная волна сочувствия накрыла его так сильно, что он сам не заметил, как оказался рядом и неловко положил руки на плечи, желая успокоить. Сразу же забеспокоился, как Рома воспримет подобное посягательство на личные границы, и поспешил отстраниться, но подросток сам вдруг подался вперёд, так же нелепо прижавшись лбом к его груди. Секундная слабость, которую, они знали, никогда себе больше не позволят.

— Я думала, они зуб лечат, а они тут обнимаются! Марш домой! Максим Веру пиццей кормит, а Борька дразнит меня: фотки присылает. Я сейчас от голода листья у цветов грызть начну.

Появление Инги согнало наваждение. Они мгновенно оказались в разных концах кабинета. Неловкость достигла своего пика. Веня засуетился, раскладывая бумажки, пока Рома ловко выскочил из кабинета, нырнув у Инги под рукой и крикнув «спасибо». Она успела растрепать племяннику волосы и, уходя, бросила:

— Из тебя бы вышел хороший отец.

Ржавый автобус, точно старик, кряхтя, вразвалочку приполз к остановке и, чихнув выхлопной трубой, с грохотом распахнул двери. Спёртый дух потных тел, дешёвых парфюмов и рассады хлынул изнутри вместе с двумя девушками, но захлопнувшиеся двери отрезали ему путь к свободе. Тяжело вздохнув, автобус покатил дальше, оставив Лику с Радой в одиночестве у облупившейся таблички «Берёзовая».

Удивительно схожие внешне и одновременно настолько разные внутренне, они вызывали у окружающих диссонанс. В них всматривались в автобусах, очередях и на прогулках. Близнецы привлекают внимание общества. На одинаковых людей инстинктивно оборачиваются, подолгу неприлично рассматривают или смотрят исподволь, стесняясь, заинтересованные не таким уникальным, но не самым частым явлением. Словно человек и его ожившее отражение, которых сравнивают из чистого любопытства, которое, как всем известно, не порок... И пусть Рада с Ликой близняшками никогда не были, кровное родство бросалось в глаза, неукоснительно приковывая взгляды.

Но как бы они не выглядели, ощущались по-разному. Грация и дерзость читались в каждом повороте головы Лики. Солнечные очки защищали ореховые глаза от ненужного внимания, которые смотрели всегда смотрели уверенно, пугая, а не пугаясь. Кепка, призванная скрыть лицо, подчеркивала точеный подбородок, который она редко позволяла себе опускать. Русые, тщательно выпрямленные волосы колыхались шторкой, не касаясь плеч. Лебединая плавность, данная от природы и отработанная до инстинктов за годы на сцене, удивительно сочеталась с порывистостью и быстротой фурии, неосознанно перенятой от старшей сестры. Лика, вопреки своему желанию, оседала в памяти, в отличие от Рады.

Нежные пастельные оттенки летящих блузок и брюк придавали ей лёгкости и изящества, граничащих с внеземной силой. Вьющиеся пряди каре обрамляли личико, сглаживая острые черты и прощая ей несколько лет. Глаза бегали вокруг, стараясь ни с кем не встречаться, и чуть что смущённо прятались за длинными пушистыми ресницами. Мягкая улыбка, преображавшая её до неузнаваемости, была подсмотрена у Инги и обманывала своей приязнью каждого, кто цеплялся за неё взглядом: Рада прятала за ней неуверенность и страх.

— Как тебя мама отпустила? — съязвила Лика, с облегчением убрав очки, и осмотрелась.

— Я не спрашивала. Просто уехала, — пожала плечами Рада и тоже оглядела округу, воскрешая в памяти далекое детство.

— Как?! Не боишься, что мамочка накажет?

Лика поправила рюкзак за спиной, подхватила небольшую дорожную сумку сестры и быстро нырнула с проселочной дороги на знакомую тропинку, петлявшую по лесу до самой деревни. Рада, издав невнятный возмущенный звук, юркнула следом, придерживая розовую панамку. Тонкая подошва балеток не спасала от неровностей и камней, и Лика всерьез забеспокоилась, как бы сестра не поранила или не подвернула ногу.

— Смотри язык не прикуси, язва, — не осталась в долгу Рада, к ее удивлению, шагая довольно уверенно и резво.

— Тебе бы не помешало научиться искусству сарказма и иронии, сестрица.

— Как и тебе. А то дразнишься, как пятилетка. У меня Вера и то остроумнее.

Лика насмешливо фыркнула. Они переглянулись, одновременно вспомнив, что Инге в том же возрасте палец в рот класть не стоило. Пока одной не хватало эрудированности, а второй смелости, третья плевалась ядом за всех. Ее едкие замечания, точно иглы кактуса, на который оппонент наступал, находясь посреди ромашковой поляны: неожиданно, а потому больно.

— Люблю тебя, сестрёнка, — неожиданно легко улыбнулась Лика.

— Скажешь это Инге, и я тебя поцелую.

Лика резко остановилась, словно наткнулась на невидимое препятствие. Рада убежала немного вперёд и была вынуждена вернуться, с сочувствием вглядываясь в скисшее, как молоко, лицо сестры.

— В чем дело?

— Я не могу её видеть. Мне все ещё неприятно.

— Ты не можешь обижаться вечно. К тому же Инга никогда не отказывала нам в помощи.

Лика пронзила её взглядом из-под козырька кепки, но Рада осталась равнодушна. Только мама и Инга могли сбить её с толку: с Ликой она не чувствовала сильной разницы.

— Она жила с денежным мешком и каталась по курортам, пока мы вкалывали за семерых и терпели мамины нападки. Как часто наша старшая сестра звонит тебе: предложить помощь или просто поинтересоваться самочувствием?

В глазах Рады блеснул нехороший огонек, внезапно сбивший с неё спесь и язвительную улыбку. Она шагнула ближе. Лика сложила руки на груди, вскинув подбородок, чтобы казаться выше. Раду не проняло. Рука её легла на плечо, несильно, но ощутимо сжав, и пробравший до дрожи шёпот раздался у самого уха, опалив горячим дыханием мочку:

— Не смей закатывать Инге сцены, если не хочешь лишиться и второй сестры.

Лика раздражённо дёрнула головой, хотела огрызнуться, но Рада вырвала у нее свою сумку и твёрдым рубленым шагом отправилась дальше, игнорируя взгляд, прожигавший затылок. Она не считала, что Инга обязана нянчиться с ними. Старшая сестра и так сделала невообразимо много для них обеих, искупив давний побег, на который имела право. Рада на её месте поступила бы также, но она не была на её месте.

* * *

— Мама!

Ромка с разбега налетел на Лику, едва не уронив их обоих, и неловко клюнул в щеку, сам смутившись своей эмоциональности. Лика только посмеялась, переняв инициативу, и задушила сына в объятиях, расцеловав в обе щеки, пока тот сам не начал спасаться от её всепоглощающей любви.

— Мама, ну всё! Ну пусти, смотрят же...

— Ромашка, чем тебя тут кормят? Ты же скоро головой дверной косяк сбивать будешь.

— А у Веруньки щёчки порозовели, — ворковала Рада, обхватив лицо дочери ладонями.

Она сначала была вынуждена поцеловаться с Муркой, которую Вера беззастенчиво сунула ей в лицо, показывая, какое пузо отъела хвостатая. И только после Рада смогла дотянуться до своей девочки, которую сначала и не признала. Её серый мышонок: тихий и молчаливый, светился радостью.

Инга, все детство заплетавшая их с Ликой, соорудила у Веры на голове две гульки, напоминавшие ушки, а привычная бесцветная одежда сменилась пёстрой футболкой, принадлежавшей некогда ей самой. Вера щебетала без умолку, глотая слова, отчего Рада дико растерялась, не сразу начав реагировать. Она так привыкла к тому, что дочь одаривала их фразой другой и затихала, открывая рот только в том случае, если ее спрашивали. Рада не волновалась по этому поводу, потому что и сама была такой, но в деревне Вера преобразилась: стала нормальным ребенком, а не её копией.

— Сестрёнки, я рада вас видеть, — вышла им навстречу Инга, пока Борька подпёр забор со стороны двора и приветливо махал рукой.

Лика её радушие показательно проигнорировала, зато Рада поздоровалась за них двоих, с счастливым визгом заключив сестру в объятия. Инга инстинктивно обернулась к дому Вениамина, успев заметить, как в окне мелькнул темный силуэт, но промолчала. Она не собиралась больше вмешиваться в жизнь других: пусть поступают так, как считают нужным.

Инга не показывала, но поведение Лики сильно задело её, разбередив старую рану. Надежды на то, что сестра немного оттаяла, рассыпались пеплом. Скрипя зубами, она проглотила боль и обиду, с каменной маской на лице шагнув во двор, когда ноги неожиданно подкосились.

— Инга!

Широкие руки Бориса довольно ловко поймали её, и Инга повалилась на него тряпичной куклой, не чувствуя сил стоять. Энергия покинула тело настолько внезапно, что она даже не успела испугаться. Чёрная дыра в груди разрослась, высасывая остатки эмоций. Если нет чувств, то и страдать будет незачем.

— Тётя Инга, ты в порядке?

Звонкий голосок Веры ворвался в сознание, вырвав её из странного состояния. Она обнаружила себя сидевшей прямо на траве в окружении взволнованных родственников. Даже Лика замерла неподалеку, вскинув бровь. Макушку щекотало дыхание Бориса, подпиравшего её со спины. Холодок ужаса прокатился по всему телу, заставив инстинктивно схватиться за крепкую руку на плече, словно она могла удержать её в реальности. Инга понимала, что с ней что-то происходило: страшное и нездоровое. Она буквально теряла над собой контроль, падая в спасительную темноту. Но выставлять свою беспомощность напоказ Инга не собиралась, опасаясь, что это могут принять за попытку надавить на жалость. Она чувствовала, как земля уходит из-под ног, и единственное, что удерживало её на поверхности, — это руки Бориса. Она ненавидела себя за эту слабость, особенно перед Ликой.

— Я в порядке, — нагло соврала она и резко вскочила на ноги, эксплуатируя Бориса в качестве опоры. — Просто голова закружилась.

Инга проигнорировала недоверчивые взгляды, тихо рыкнула на Борю, попытавшегося придержать её, и поспешно скрылась в доме, чтобы никто не заметил охватившей ее дрожи.

— Очень радушно, — фыркнула Лика, маскируя сарказмом беспокойство.

— Замолчи, — осадила Рада и сама спешно клацнула зубами, напуганная собственной грубостью.

— Стабильность — залог успеха, девчонки, — невесело поддел Боря. — Я, конечно, знал, что вы повздорили. Но не ожидал, что вы скатитесь до такого поведения. Мне безопасно оставлять с вами Ингу или стоит опасаться, что вы заклюёте её, словно куры нерадивую курицу.

— Давно в рыцари заделался, Борис — председатель дохлых крыс, — поддела Лика, бесстрашно шагнув навстречу старому другу. — Инга, конечно, крыса, но не твоя жена.

Он сжал кулаки, нахмурившись. Взгляд исподлобья, казалось, принадлежал либо отпетому бандиту, либо медведю, вставшему на задние лапы для защиты территории. Рада инстинктивно отшатнулась, совершенно забыв о том, что Боря их давний друг. Она видела только взбешенного зверя, собиравшегося порвать их на части, потому что нельзя оскорблять его возлюбленную. Ей вдруг всё стало ясно между ним и Ингой. Старшая сестра заслуживала Бориса и его защиты, в отличие от слизоподобного Игоря, видевшего в ней лишь одну из девочек для развлечений.

— И что ты сделаешь? Ударишь меня?

— С приездом, — процедил он, с такой силой сжав челюсти, что на шее проступили вены.

— Борь, погоди, мы не хотели, — очнулась Рада, но он ушел к себе, недвусмысленно обозначив свое отношение. — Я же просила тебя!

Лика проводила сестру нечитаемым взглядом и вернула на нос солнцезащитные очки. Она чувствовала, что поступала нехорошо, но они с Ингой не разговаривали даже на семейных застольях, позволяя себе лишь вежливый обмен ничего не значащими репликами. Лика не простила её, червячок обиды сидел внутри, поэтому она не понимала, почему на неё все взъелись. Инга сделала ей больно, наплевала на ее чувства, но никто не сказал и слова. Когда же она отплачивала той же монетой, окружающие оставались недовольны. Это казалось несправедливым, словно всеобщий заговор против неё. Звучало глупо, но Лика в любом случае не собиралась терпеть ни подобное отношение, ни старшую сестру.

— Рома, собирай вещи. Мы уезжаем завтра первым же автобусом.

Сын возмущённо округлил глаза, как часто делала Инга, и её кольнула ревность.

— Но мама...

— Рома, не обсуждается. Ты же видишь, мне здесь не рады.

— Вот и уезжай, — неожиданно огрызнулся подросток. — Нечего обижать тётю и дядю Борю.

— Что ты сказал?! — сорвала очки Лика. — Думаешь, ты можешь разговаривать со мной в таком тоне? Если ты не забыл, то я твоя мать.

— Мне кажется, что об этом забыла ты.

— Роман, немедленно прекрати.

— А то что?! Бить будешь?

— Рома, перестань, — взмолилась Вера, схватив его за руку. — Не надо так... Ты же любишь свою маму.

— Ах так! — взвилась Лика, и злой румянец проступил даже через слой тонального крема. — Тогда выбирай: или я, или Инга.

На неё ошарашенно уставились сразу две пары детских глаз. Обида вскипела, как вода в чайнике, расплескавшись. Инга настроила сына против неё же самой. Это было в стиле старшей сестры, никогда не действовавшей сгоряча. Она мстила изощрённо и со вкусом, била тогда, когда никто уже не ждал.

— Ты ведь не серьезно? — выдавил Рома.

— Похоже, что я шучу?

Лика чувствовала, что совершала ошибку, но злость уже захватила её разум: не вырваться. Руки подрагивали от раздражения, и она сжала их в кулаки, держа сына под прицелом. Казалось, из носа у неё мог повалить дым. Секунды оглушительной тишины тянулись непозволительно долго.

— Думаешь, ты нужен Инге? — оскалившись, протянула Лика. — Она птица вольная, в её жизни нет места для семьи. Понянчится, побудет хорошей тётей и испарится. А я...

— А ты не такая? — взорвался Ромка. — Мама, скажи, почему я здесь? Почему твой сын побежал за помощью не к тебе, а к твоей сестре? Почему тёте Инге и её друзьям, совершенно незнакомым людям, мои чувства оказались важнее, чем родной матери?

Лика подавилась воздухом и, рванув к нему, схватила за футболку на груди, подтянув к лицу.

— Да как ты смеешь?! — глухо прорычала она. — Я всё для тебя: вкалываю день и ночь, себе отказываю, света белого не вижу, как хомяк в колесе.

— А мне нужна ты! Время с тобой, внимание, небезразличие. Тоже мне мать-одиночка-героиня, которая даже не нашла времени, чтобы сходить с сыном к зубному.

— Выродок! — выплюнула Лика, оттолкнув его так, что Ромка упал в траву, и с ужасом захлопнула рот, наткнувшись на застывшие слезы в глазах сына.

Она даже пискнуть не успела, чтобы оправдаться, как Рома, вскочив на ноги точно молодая лань, бросился наутек. Вера, смерив её ненавистным взглядом, кинулась за братом. А Лика не смогла. Сделала шаг — ногу прострелила тупая боль, едва не вынудив осесть на землю. Старая травма, разбуженная нервным возбуждением, дала о себе знать совершенно не вовремя. Рыкнув от бессилия, она тяжело опустилась на порожек, массируя мышцу.

Голова противно гудела, по вискам долбили отбойными молотками. Взгляд её непроизвольно упал на дом напротив, пробудив детские воспоминания. На душе стало ещё паршивей. Она всмотрелась во двор, даже не надеясь увидеть знакомый силуэт, только вспоминала. Бледные, расплывчатые фигурки двух детей из её памяти выбежали за калитку. Девочка с длинными пышными косами вскочила на скамейку под берёзой, за руку затащив туда друга, и оттуда в воздух взмыли два бумажных самолётика. Девочка, запнувшись, чуть не последовала за ними камнем вниз, как щуплый, словно рыбья кость, и слабый, точно тростинка, мальчик удержал её, не дав сорваться. Она тогда поцеловала его в щёку, обрадованная внезапным спасением, и, смутившись, тут же стукнула по голове.

Лика невольно улыбнулась, вспомнив растерянное лицо с покосившимися круглыми очками. Где сейчас был Вениамин? Она надеялась, что жил в своей квартире с любящей женой и детишками, потому что он этого заслуживал. Его в побеге Лика не винила, прекрасно осознавая свою ошибку. Что за радость воспитывать чужого ребенка.

Почувствовав, как мысли свернули в опасную зону, откуда неизменно вгоняли её в отчаяние, она поспешила встряхнуться. Налипшие воспоминания слетели, как с гуся вода, освободив от ненужных фантазий и ложных надежд. Вернув подобие самообладания, Лика заперла чувства поглубже и похромала в дом, стараясь ни с кем не столкнуться. Чутьё подсказывало, что узнай Инга об оплошности с Ромкой, скандала не избежать. Сестра пропесочит её и будет права, что она, конечно, никогда не признает.

Вера дважды обежала дом, искала у Бориса, забежала к Вениамину, который прикидывался больным. Она тоже делала так несколько раз, следуя рассказам Ромки, чтобы пропустить контрольные. Дяде Вене не грозила контрольная, но он, очевидно, хотел побыть один. Вера заглянула в сарай, в гараж к деду Антипу и в курятник бабы Вали, которая Ромку не видела, зато угостила ее ведерком малины. Она принесла её маме с тётей Ингой на кухню, получив половину в красивой вазочке, но даже не смогла порадоваться, занятая поисками. К счастью, брат нашелся на чердаке под крышей. Вера наткнулась на лестницу посреди комнаты и, поднявшись, постучалась в закрытый люк.

— Я принесла тебе малины.

Скрипнули петли, и она, как Дюймовочка, попала в кротовью нору: темно, пыльно и душно. Стараясь ничего не задеть и не опрокинуть, Вера пристроилась рядом с братом на изъеденном молью покрывале. Свет от единственной лампочки едва разгонял темноту.

— Рома, ты плачешь?

— Нет, конечно, — шмыгнул носом Ромка, отвернувшись. — Я же мужчина. Они не плачут.

— О, хорошо, — согласилась Вера и привалилась к его плечу. — Но ты всё равно расстроен. Съешь малины, чтобы не было грустно. Твоя мама просто разозлилась. Едва ли она думает так всерьез.

Не дождавшись реакции, она навалилась на него со спины, обхватив за плечи. Щека прижалась к щеке, и хвостик прически ткнулся Роме прямо в мокрый глаз. Если Вера хотела утешить, то ему было не скрыться от всепоглощающей и сносившей препятствия сестринской любви.

— Ромочка, ну не грусти, — сложив губы трубочкой, залепетала она. — Ты самый лучший брат на свете. Я люблю тебя, а на остальных плюнь. Мама с тётей приготовили пирог. Хочешь, я украду тебе кусочек?

Ромка тяжело сглотнул, вглядевшись в полумраке в лицо сестры, и неожиданно потянул ее на себя, заключив в объятия. Слёзы сами брызнули из глаз, как он ни старался их сдержать. Стыд скребся на задворках сознания, но Рома не обращал на него внимания, нуждаясь в поддержке как никогда. Вера, растерявшись, теснее прижалась к нему, позволив уткнуться в плечо и пропитывать влагой свою футболку. Она сама едва не плакала, гладя брата по голове. Ему было плохо, а она вновь не могла ничем помочь, кроме того, чтобы сидеть рядом.

— Помнишь, ты сказала, что уже видела где-то шкатулку, — немного успокоившись, отстранился Рома.

Вера кивнула и протянула ему платок, тактично сосредоточив внимание на валявшейся рядом открытой шкатулке. Она не любила, чтобы кто-нибудь видел её слезы, поэтому постаралась не смущать брата. Вытащенный ключ холодил ей руки и красиво переливался в тусклом свете, маня своей гладкостью.

— В ней хранились украшения, — он шмыгнул носом. — У твоей мамы есть фотография, где она обвешана бусами, а в руках держит эту шкатулку.

— Как она оказалась в колодце и где украшения?

— Думаю, тётя Инга их переложила, заменив тем, что было дорого для неё.

— Ключ?

Рома согласно кивнул и, забрав его, открыл огромный сундук.

— Это же...

Чихая от пыли, зажимая носы, под свет лампы они извлекли старые блокноты, испещренные убористым почерком; масляные этюды на маленьких холстах; три фотоальбома, лопавшихся от фотографий; плюшевого медведя, пожеванного молью; фотоаппарат и сборник русских народных сказок.

Переглянувшись, подростки налетели на сокровища, как стадо саранчи на урожайные поля, потеряв счёт времени. Фотоальбомы хранили молодость их бабушки, множество детских фото сестёр и младенческие их самих. Вера бы не отличила Нину Ивановну с фотографии от тёти Инги, не будь карточка подписана. На многих фото она мило улыбалась, когда кормила маленькую девочку, в которой они опознали свою тётю. На других веселилась, заплетая хохочущей Лике волосы. В объятиях дедушки и с Радой на руках Нина Ивановна улыбалась на фоне роддома, пока старшие сёстры колотили друг друга игрушками.

Рома бережно переворачивал страницы, с которых ему счастливо махало семейство Лебедь. Мама с тётями на велосипедах, на кухне с прабабушкой, на фоне моря, в детском саду и несколько лет подряд на линейке в школе. Пышные банты, цветные платья, испачканные в краске и с клоунами в цирке. Их родительницы смеялись, замершие во времени. Бесчисленные кадры говорили о том, какими счастливыми детьми они были. Что же с ними случилось?

— «Первое сентября», — прочитала Вера знакомый почерк, заставив его отвлечься от альбома. — «Линейка впервые была такой грустной. Инга надела каблуки, чтобы выглядеть выше, но её одноклассницы подумали также. Она всё равно была самой красивой со своим кричащим красным бантом в волосах. Это последний год Инги в школе, поэтому она не смогла привычно помогать вести линейку. Это доверили Лике. Мне на следующий год не предложат. Таким пугливым серым мышам, как я, не сказать и слова на широкую публику. Но я рада за сестёр, пусть и чувствую себя неуверенно, зная, что вскоре останусь одна».

— Зато она играла на выпускных три года подряд, — защитил свою тётю Рома и забрал блокнот. — «Двадцать пятое июня. Инга завалила экзамен по истории, потому что не собиралась его сдавать. Мама не знает. Как и об удачных результатах по литературе. Мне нравится смотреть, как сестра увиливает от прямых ответов. Завидую её смелости: я так не могу. Но мне очень страшно. Сердце в груди колотится всякий раз, как я представлю, что будет, когда мама узнает, куда собралась поступать Инга».

Рома сам покрылся мурашками. Тётя пошла против воли Нины Ивановны, а значит, должна была заплатить. Вера выхватила у него дневник, пролистав до последних страниц.

— «Первое августа», — осипшим голосом озвучила она. — «Инга ушла из дома».

Они читали про себя и вслух, по очереди и прерывая друг друга на полуслове. Читали взахлёб так, как не читали ни одной книги. Жизнь их семьи: самые страшные тайны и сокровенные чувства хранились меж строк, прятались за словами, выведенными Радой. Она точно летописец вела погодные записи, не только передавая печальные события, но и давая эмоциональную оценку, которая довела обоих детей до слёз. Теперь им всё было понятно.

— Мама не права, — качнул головой Рома. — Тётя Инга не могла поступить иначе.

— Вы хотя бы живете не с бабушкой, — против воли огрызнулась Вера. — Но я с тобой согласна. Им давно пора помириться. Или мы чего-то не понимаем?

— Скорее, моя мама перебарщивает. Если верить тому, что написала тётя Рада и рассказал дядя Веня, она была привязана к Инге и поэтому её уход посчитала за личное оскорбление. Но ведь тётя Инга, по сути, просто съехала.

— Думаешь, мы бы смогли не общаться так же долго?

— А разве мы не так сделали? — усмехнулся Ромка, боднув её лбом. — И если нам удалось помириться, то и они смогут. Может, нам даже стоит им помочь.

Вера улыбнулась в ответ и взяла книгу сказок, откуда выпал конверт. Рома, не ждавший от него новых сюрпризов, вытащил сложенный вчетверо лист, пробежавшись по письму, и глаза его остекленели.

— Что там? — испугалась Вера, выхватив бумагу, и прочитала вслух: — «Лика, прости, я не готов стать отцом».

Она пораженно ахнула, прикрыв рот ладошкой, и покосилась на замершего брата. Лицо его ничего не выражало, но Вера чувствовала бурю внутри. По сжатой до скрипа зубов челюсти, по напряжённым плечам и тяжёлому дыханию, казалось, способному поджечь жалкое признание драконьим огнем.

— Читай дальше, — процедил он, смотря прямо, и рыкнул, когда Вера засомневалась: — Читай! Сам я разорву его, не узнав правды об этом мерзавце.

Она окинула его скептическим взглядом, но послушно продолжила:

— «Ты неверно истолковала мои намерения. Мне жаль, что ты приняла наше общение за отношения. Оно было не больше, чем развлечением, чтобы скрасить серые будни. Прости, что не развеял твоих сомнений, дорогая, я не предполагал о твоей наивности. Знаю, ты назовешь меня трусом, потому что пишу тебе вместо того, чтобы прийти и сказать в лицо, но это только ради тебя, мой Гадкий утёнок. Я не хочу ещё больше терзать твоё сердечко. Мы молоды. Вся жизнь впереди. Уверен, ты найдешь свою любовь. Вот деньги, чтобы избавиться от плода наших ошибок.»

Она замолчала на середине, посмотрела на Ромку, но он не поднял глаз. Вера продолжила, чувствуя, как голос дрожит:

— «Спасибо за чудесное время и выпускной вальс. Ты создана, чтобы танцевать. Надеюсь, однажды увидеть тебя на большой сцене. Не ищи меня».

Сборник сказок ударился о стену. Вспорхнули птицами купюры. Разбилась на части шкатулка. Рома перевернул коробки, распинав их по тёмной комнатке. Качнулась лампа, звякнув о низкий потолочный свод. Вера мышью нырнула в тёмный угол за люком, боясь дышать. Пыль взметнулась, закружив водоворотом, и Рома замер в нём поломанной куклой. Ей показалось, она услышала, как хрустнула, сломавшись, опущенная голова. Набитые ватой руки безвольно повисли, глухо ударились о пол колени. Рома упал, упёршись кулаками в старое дерево, и неистово ударил. Ещё раз. И ещё. Безудержный крик смешался с размеренными ударами боксёра, но далеко не по груше, набитой песком. Костяшки в кровь. Мелкие занозы вошли под кожу, а он всё бил, колотил, как сумасшедший, роняя слёзы.

Сидя у выхода, окаменевшая от шока, Вера услышала скрежет и впустила к ним Мурку. Кошка сняла оцепенение, ткнувшись мокрым носом ей в ладонь. Она, схватив любимицу, села перед Ромой и взяла за руки, останавливая насилие над самим собой. Он сидел скрюченный, взлохмаченный, искаженный правдой, словно старая ржавая проволока. Тряпка, о которую вытерли ноги. Мурка, словно понимая свою миссию, попыталась забраться к нему на колени, и Роме пришлось прижать к себе кошку.

— Вера, скажи, кто я? — выдавил он. — Ошибка? Меня никто не хотел и не ждал. Я никому был не нужен. Как и сейчас.

— Нет! — вскрикнула она, разозлившись, и зажала ему рот ладонями. — Не смей так говорить! Ты нужен своей маме, тёте Инге, дедушке, дяде Вене нужен. Он вон как испугался, когда ты в колодец упал. Мне нужен. Ты же мой брат. Как я без тебя, Ром?

— Надеюсь, вопрос риторический?

Рома привалился к сундуку, обняв кошку, и свободной рукой притянул под бок Веру. Истерика прошла, оставив после себя опустошение и привкус горечи. Слова сестры слегка отрезвили. Он ещё сомневался в собственной матери, но боль и обида постепенно утихали под давлением здравого смысла. Она не отказалась от него, забросила карьеру и не побоялась Нины Ивановны...

— Ого! — ворвался в его размышления голос Веры, открывшей очередной дневник. — Дядя Веня собирался сделать твоей маме предложение.

А ещё Лика пожертвовала ради него личной жизнью.

Рома читал о выпускном концерте мамы, большую часть записи которого заняло описание Рады о том, как она сбежала из дома, и думал, каким бы отцом стал дядя Веня. Они были знакомы всего неделю, за которую неприязнь к нему сменилась подобием доверия. Рома покатал это слово на языке, пытаясь определить вкус. Тётя Рада не говорила о том, что Вениамин бросил его маму, когда узнал о ребенке. Он исчез из её жизни потому, что уступил место другому. Рома никак не мог понять этого, но принимал. И Веня, сам того не зная, заслужил ещё и его уважение.

— Что ты будешь делать, если дядя Веня и тетя Лика снова будут вместе? — озвучила его сомнения Вера, пытаясь включить фотоаппарат.

— Не знаю, — честно ответил он, захлопнув дневник, и оперся подбородком о собственные колени. — Как бы ты поступила на моем месте?

Она издала радостный возглас, когда аппарат подал признаки жизни и зажёг экран. Рома наблюдал за ней, отвлекаясь от пустоты внутри.

— Обрадовалась? — предположила Вера, роясь в настройках. — Я люблю своего папу. И мне, если честно, всегда было тебя немного жалко. Я не представляю жизнь без него. Если бы он был каким-то неизвестным дядькой...

— Я бы уехал жить к вам. Пусть меня лучше родная бабка лупит, чем я пущу в нашу квартиру какого-нибудь урода. Вроде моего биологического отца.

— Да, ты прав. Но дядя Веня вроде как знакомый... Моя мама часто о нем в своих дневниках упоминает. Чаще только Бориса. И мы с ним целую неделю общались. На отморозка не похож.

— Откуда такая лексика?

— Бабушка научила, — пожала плечами Вера. — Смотри, здесь видео, как твоя мама танцует.

Они, толкаясь и прижимая бедной кошке хвост, уставились в маленький экранчик, на котором по сцене кружила Лика. В её партнёре Рома признал своего отца и тихо порадовался, что перенял от него только цвет волос. Зерно ненависти пустило росток, и удивительной красоты черный цветок распустил свои лепестки. Запретное, но прекрасное чувство, которое Ромка вопреки правилам будет лелеять и оберегать. Жизнью он обязан своей матери. И только ей. Она стольким пожертвовала ради него...

В эту минуту, на захламленном чердаке, с сестрой под боком и урчащей кошкой у груди, Рома поклялся, что поддержит любое решение мамы, если оно сделает её счастливой.

На записи Лика едва успела замереть у края сцены, как снизу раздался ужасный грохот. Подростки, не сговариваясь, бросились на шум и окаменели у входа на кухню. Под подошвами тапок хрустели осколки, вылетевшие в коридор.

— Зови дядю Борю, — бросил он уже с улицы. — Я за Веней.

На ужин они собрались втроём. Дети наелись малины и забились на чердак, под крышу, точно птенцы. Инга, не выносившая семейных застолий, проходивших на грани с тем, чтобы превратиться в военные баталии, настаивать на присутствии племянников не стала. Борис собирался заглянуть в гости, видимо, чтобы они не повыдирали друг другу Волосы в пылу драки, но деревенские мальчишки разбили ему мячом окно.

Лика машинально жевала пустую картошку, не чувствуя вкуса. Болела нога, трещала голова, в присутствии Инги её одолевали неловкость и злость, которые она скрывала хамством, а ссора с сыном лишь ухудшила эмоциональное состояние. Лика надеялась скорее уйти спать, чтобы снова не сорваться, иначе опасения Бори грозились свершиться. Она не хотела оставаться в деревне, где каждый скрип половиц напоминал о беззаботном детстве, даже на несколько часов, поэтому думала, как извиниться перед Ромой и скорее уехать.

За размышлениями Лика не обращала внимания на окружение, очнувшись, когда Инга стукнула у нее перед носом стаканом с водой и положила на стол таблетку обезболивающего. Ни слова, ни взгляда. Сестра молча вернулась к еде, уткнувшись в телефон. Маму дико бесила её привычка смотреть фильмы во время еды, что было причиной многих скандалов, пока Инга не уступила. Впрочем, в отсутствии мамы она делала по-своему.

— Я понимаю, что у тебя много работы, но не игнорируй страхи Ромки, — между делом обронила Инга. — Пусть он уже довольно взрослый, все ещё нуждается в твоей поддержке.

— Это он тебе сказал? — запив таблетку, отставила стакан Лика.

— Нет. Но он говорит, как ты в его возрасте.

Зазвенели по полу выпавшие из рук столовые приборы. Никто не бросился их поднимать. Рада испуганно округлила глаза и прикрыла рот рукой. Лика медленно подняла взгляд, встретившись с Ингой. Они вспомнили об одном и том же.

В комнате было сыро и пахло стиральным порошком. Она забралась в ванную, уткнулась носом в колени и включила душ. Холодная вода поливала её, как из лейки засохший цветок, и ей нравилось представлять себя героиней клипа или фильма. В фантазиях Лика одиноко сидела на лавке под проливным дождем, сбежав из дома от родителей-тиранов, и её вот-вот должен был увезти к себе неравнодушный миллионер, проходивший мимо. Но волосы и одежда насквозь промокли, а спасителя не наблюдалось. Зато бежавшие слезы смешивались с водой.

Повернулся замок, который кто-то старательно колупал с внешней стороны, и в ванную вскоре протиснулась Инга с отвёрткой, снова закрывшись изнутри. Первым делом она остановила дождь, после залезла к ней, забавно морщась от холодной воды. Они просидели молча довольно долго, пока Лика, в последний раз всхлипнув, не пожаловалась:

— Она меня не любит.

Мама узнала о прогулах в музыкальной школе и успела несколько раз достать её ремнем, пока на шум не прибежал папа и не принял удар на себя. Их крики не стихали вот уже час. Лика говорила ей, что не хочет заниматься музыкой. Она не успевала одновременно играть на фортепиано, танцевать и заниматься английским, который тоже не сильно ей нравился. Преподаватель по танцам хвалила её, ставила в первые ряды и собиралась на скором концерте позволить выступить сольно, если Лика начнет уделять репетициям больше времени. Времени, которого у неё не было. Мама вбила себе в голову, что она станет отличным переводчиком, и отказывалась слушать, поэтому Лика сама освободила себе расписание.

— Это не так, — мягко заметила Инга, убрав с её лица мокрую прядь и заправив за ухо. — Наоборот, мама любит тебя и желает только лучшего. Хочет, чтобы ты, став взрослой, могла найти себе хорошую работу.

— А я не хочу хорошую, я хочу любимую. И вообще! Какой смысл пахать на будущее, о котором мне ничего неизвестно? Может, оно будет отвратительным. А здесь и сейчас я могу быть счастлива. Здесь и сейчас я хочу танцевать на большую публику!

— Я знаю, но мама считает иначе.

Инга раскинула руки, насколько ей позволяли бортики ванной, и Лика охотно нырнула в объятия сестры. Было тепло и спокойно.

— Это не значит, что она тебя не любит, — повторила Инга. — Просто не умеет по-другому. Нам её не изменить. Остаётся только любить такой, потому что мы — семья.

— Разве это справедливо? — Не сдержала новых слез Лика.

— Нет. Жизнь вообще несправедлива. Порой с этим приходится просто мириться. Родителей, как и детей, не выбирают. Пойми, Лика, мы должны ценить то, что имеем, потому что у многих нет и этого.

— Значит, мне надо отказаться от любимых занятий, чтобы вписаться в самодурство матери?! Ой, прости, во имя любви к мамуле.

— Не язви, — осадила Инга, грозно зыркнув исподлобья, что ее пробрал озноб. — Я поговорю с папой, уверена, он сможет переубедить маму, когда она остынет.

— А если не сможет?

— Значит, я попрошу бабушку помочь забрать документы, — пожала плечами Инга. — Поставим маму перед фактом.

— Ты сделаешь это для меня? — не поверила она, зная, что сестра не бросает слов на ветер. — Но ведь нам обоим достанется.

— Не переживай, — улыбнулась Инга, обхватив её лицо ладонями, чтобы заглянуть в глаза. — Если мама кого и не любит, то только меня. Мне нечего ни терять, ни бояться.

Лика хотела возразить, но прижатый к губам указательный палец остановил её.

— Я не оставлю тебя.

«Не оставлю, не оставлю, не оставлю», — набатом стучало у неё в голове, сопровождая удары сердца. Ромка решил, что она его не любит? Почему? И что ответила Инга? События прошлого вновь встали перед глазами, не давая забыть о том, кем была старшая сестра. Ей не надо подтверждать слова племянника, чтобы настроить его против неё. Достаточно пообещать, что она будет на его стороне.

— Не учи меня воспитывать ребёнка! — взревела Лика, вскочив с места. — Заведи своего и лепи, что хочешь. А моего трогать не смей! — Она выпрямилась по струнке, сразу став похожей на соломинку, способную треснуть в любую секунду, и сжала кулаки, словно могла удержать рвавшиеся эмоции в руках. — Ты всегда ругала маму за то, что она стремится нас контролировать, кричала о том, что она эгоистка, которая не принимает ничьих мнений. А сама? Инга, посмотри в зеркало! Ты её точная копия. Откуда тогда у тебя право раскрывать рот? Сбежала, так сидела бы и помалкивала в тряпочку, — Лика выдохлась, буквально упав обратно.

Инга молчала. Она могла бы обвинить Лику в том же, но понимала, что виновата перед ней.

— Прости. Я виновата.

— Что мне твои извинения, — поморщилась Лика. — Прошлого не воротишь. Ты мне жизнь сломала. Уничтожила меня морально. Показала мне другую жизнь, дала надежду и бросила! Ты обещала, что не оставишь меня! Помнишь?

Злые слёзы против воли брызнули из глаз. Она не могла их сдержать.

— Ты права, — покорно согласилась Инга, — но в этом есть и доля твоей вины.

— Ты ещё смеешь перекладывать ответственность на меня?

— Хватит! — не выдержала Рада, ударив ладонями по столу, и прорезавшийся крик обратил на себя их внимание. — Бедные-несчастные! Нелюбимые доченьки. Обиженные и брошенные. А обо мне кто-нибудь вспомнил? Лика, ты хоть раз спросила, а какого мне? Подумала, что также бросила меня?!

— А ты чем недовольна? — возмутилась Лика. — Мама на тебя молилась: будущий композитор, дирижер или первая скрипка. Она даже простила тебе свадьбу с Максимом, когда нас с Ингой с грязью смешала.

— Всё это было, пока я оправдывала её ожидания! Вы живёте в своих обидах, а я в фильме ужасов, — сквозь наворачивавшиеся слёзы выдавила Рада. — Вы хоть представляете, как это — просыпаться ночами от страха, что ваша собственная мать бьёт вашего ребенка? Заставлять дочь делать так, как велит её бабушка, не спорить, не перечить, чтобы она не попала под ремень или линейку.

— Кто мешает тебе съехать?

— Куда? Нашей с Максимом зарплаты не хватит на съем жилья. А соседство с клопами и плесенью, когда у вас ребенок, особо не прельщает.

— Моей зарплаты, значит, хватает, — взбеленилась Лика, — а твоей и мужа-архитектора — нет? Не смеши меня. Ты просто боишься мамы. Боишься потерять ее расположение и то, что считаешь любовью. Так вот, не бойся. Наша мама не умеет любить. А если тебе нравится любовь, когда бьют палкой при любом ослушании, тогда лежи и не ной.

— И чем вы с Ингой лучше нашей матери? Ты спросила, сколько раз она мне звонила. А ты, Лика? Сколько раз предложила мне помощь? Я вообще существую для вас двоих?

Их прервал звон. Они одновременно замолчали и по-рыбьи уставились на осколки и кучку пюре, разлетевшегося по полу. Инга, скинувшая тарелку, медленно встала. Чёлка скрывала опущенное лицо.

— Вы две взрослые женщины, сами матери, а всё ноете, как будто вам по пять. Ищете виноватых, плачетесь о тяжёлой жизни, — она выдержала паузу и внезапно сорвалась на крик, — но ничего не сделали, чтобы ее исправить. Я вам не мама! Слышите?! Я не обязана вытирать вам сопли и водить за ручку. В чем вы меня обвиняете?

Чашка раскололась об пол. Чайная лужица, словно кровь, залилась между деревянных половиц и намочила уродливые ошметки пюре.

— Мне тоже плохо! Я училась и одновременно пахала безвылазно, не спала, жрала растворимую лапшу, каталась каждый день из деревни туда-обратно, как дура. Да я на вокзале, как бомжиха, ночевала, потому что со смены в общагу не успевала!

Посуда билась, летели осколки. Звенели столовые приборы, встречаясь со стенами и мебелью. Инга кричала, сопровождая копившуюся годами боль своим симфоническим оркестром. Лицо её перекосило и раскраснелось. Губы защемило в уродливой улыбке, словно скульптор уронил только слепленную голову Афродиты. Слёзы ручьями бежали по щекам, скапливаясь на подбородке, но она их не замечала. На шум прибежали Рома с Верой.

— Почему я должна звонить вам и предлагать помощь, когда вы этого не делаете?! А я ведь писала, Лика, всю зарплату на смс извела — ты мне так и не ответила. Рада, разве я не говорю каждую встречу, что всегда готова помочь?

Инга сжала челюсти, вперив в них взгляд. Растрепавшиеся косы и покрасневшие белки делали её похожей на безумную. Обе они, как по команде, устыдились, не найдя вдруг обвинений.

— А вы? Вы хоть раз спросили, как у меня дела? Меня мать родная за дочь не считает, парень изменял и никогда не любил, от сестер слова доброго не слышу, только упрёки. Я ведь живая! Мне тоже больно!

Она одним движением сдёрнула скатерть, сметя оставшуюся посуду, и медленно осела на пол среди устроенного хаоса. Неконтролируемые рыдания вырвались из груди. Фигурка её, маленькая и беззащитная, скрючилась, сжалась в беззащитный комок. Лика с Радой остолбенели, впервые ставшие свидетелями слабости Инги. Такой же жертвы, как и они сами.

— Инга!

Борис влетел в комнату, опустившись перед ней. Руки его растерянно замерли в воздухе и опустились на плечи, пытаясь обратить на себя внимание.

— Тише-тише, любимая, — заворковал он, стараясь убрать её подальше от осколков. — Всё в порядке. Я здесь.

Она обхватила его за шею, уткнувшись в широкую грудь, и снова зашлась в истеричных рыданиях, каких сестры никогда ранее не слышали. Борис подхватил Ингу на руки и, даже не удостоив Лику с Радой взглядом, унёс её.

Лика схватилась за стол, подкошенная болью в ноге, и одновременно с испуганным окриком Ромки кто-то поддержал её. Обернувшись, она не поверила глазам, затуманенным слезами. Из груди рвался собственный крик боли, сдавливая горло. Перед ней замер Вениамин. Почти такой же, каким она запомнила его на выпускном концерте. Лишь детская миловидность сошла с лица, уступив место огрубевшим мужским чертам. Лика коснулась его щеки дрожащей рукой, и он прильнул к ней, прикрыв глаза. Повернул голову, коснувшись губами ладони в мимолетном поцелуе, и шепнул, пронзив ледяным взглядом:

— Идём. Нам пора поговорить.

Веня неаккуратно уронил Лику на лавку, чуть не промахнувшись. Она бы возмутилась, не будь так растеряна. Вечерний ветер запутался в волосах и обжёг раскрасневшиеся щёки.

— Веня? Что ты здесь...

— Что вы устроили?! — перебил он, разгневанно уставившись ей в глаза. — Даже поужинать вместе не можете, ничего не разгромив? Вам сколько — пять?

— Тебе кто дал право на меня кричать? — взвилась Лика, подскочив, но железная рука надавила на плечо, опустив обратно.

— Обстоятельства, — отрезал Веня, нервно расхаживая туда-сюда. — Довели Ингу. И было бы за что. Она же ваша сестра. Нянчилась с вами не хуже матери, а вы ей отплатили только бессмысленными обидами и...

— Веня!

Он замер. Медленно, словно боясь, обернулся. Зажёгся фонарь, чей свет упал ровно на скамейку. Его ангел вновь предстал перед ним. Все такой же прекрасный и недосягаемый.

— Двенадцать лет мы не виделись, — слова вылетали, как из пулемета, и все в сердце. — Ты, зараза такая, свалил по-английски. Ни весточки, ни эсэмэски. Исчез, будто и не существовал никогда. Нет, я не обиделась, ты был в своем праве. И вот мы встретились...

Она встала. Грациозная, словно выточенная фигура шагнула к нему, замерев в нескольких сантиметрах. Ореховые глаза, покрасневшие от слез, опасно сверкнули в бледном свете. Лицо её исказила гримаса гнева, сделав ещё прекрасней. Веня растерялся, как мальчишка, и бестолково замер, потеряв запал. А Лика закричала:

— И обсуждаем мою сестру! Ни привет, ни как дела. Тупо орёшь на меня. Обидели драгоценную Ингу, видите ли. Все вечно вьются вокруг неё, как завороженные. Вы с Борькой. Мать после её ухода совсем с катушек слетела. Даже наши дети, и те предпочитают тётку, с которой видятся чуть ли не раз в год. А я? Веня, почему обо мне никто не помнит?!

— Я помню, — оборвал он, схватив её за плечи. — Помню, слышишь? Никогда не забывал.

Они встретились взглядами и некоторое время просто смотрели, пока Веня раздражённо не рыкнул. Вцепился в волосы до тянущей боли и опустился на лавку. Очки съехали, едва не падая с носа.

— Прости. Я весь день сычом дома просидел: всё пытался придумать, как начать разговор. Извелся весь. А тут Ромка прибежал. Раскрасневшийся, напуганный. Ну, я и вспылил.

Повисла тишина, прерываемая лишь стрекотом кузнечиков. Лика стояла, сложив руки на груди, и по её лицу нельзя было догадаться, о чём она думала.

— Тебе её не жалко?

— Жалко у пчёлки, — огрызнулась. — Хочешь поговорить об Инге?

— Не особо. Но, боюсь, пока мы не решим вопрос с ней, о нас говорить бессмысленно. Разве ты не любишь сестру?

— Вень, ты курсы по психологии прошел или что?

Вениамин не ответил, только выразительно взглянул, и она, рыкнув, сдалась:

— Люблю. Только не могу отделаться от неприятных чувств. Вижу её, и внутри всё переворачивается. Мне так не хватало старшей сестры, когда мать мне чайной ложкой мозг выедала, потому что я бросила школу и пошла на хореографа. Ни на одно моё выступление не пришла. У меня каждый день руки опускались.

— А Инге так не хватало семьи.

— То есть, по-твоему, ей было хуже? — рявкнула Лика.

— Ни в коем случае, — поспешил объясниться Веня, обезоруживающе вскинув руки. — Я лишь хочу сказать, что вы в одной лодке. И пока ты не остудишь свой пыл, не задушишь свою гордость и не забудешь старые обиды, вы до берега не доплывете. Так и будете качаться на волнах посреди пруда. Лика, пойми, я на твоей стороне. Но ты сама себя терзаешь.

— Не смей меня учить! Тебя не было, когда я с ума сходила от бессонных ночей, детских криков и бесчисленных памперсов. Когда волокла в детский сад со сломанной ногой и думала, как жить дальше, когда поняла, что большая сцена для меня теперь закрыта. Тебя не было!

Она упёрла руки в бока, замерев напроти, к счастью, не пытаясь уйти. Веня облегченно перевел дыхание, каждую секунду опасаясь потерять не только внимание, но и её саму. Уже навсегда. Ему казалось, Лика в любой момент могла взмахнуть крыльями и исчезнуть, оставив его одного на этой лавке.

— Выслушай меня. Не перебивай, прошу, — взмолился Вениамин. — Прости меня. Я ничуть не лучше Инги: сбежал и даже ни разу не поинтересовался, как ты, — он снял очки, старательно протирая стекла подолом футболки. — Но я ушел только потому, что увидел, как ты целовалась с... Ну, партнёром твоим. Я оправдывал себя тем, что не хотел мешать твоему счастью, но на самом деле просто был слабаком. Мысль о том, что ты выбрала другого, меня просто убивала. Кулаки чесались, когда вспоминал, как тебя целовал какой-то... — дужка очков прогнулась под его пальцами, и голос к концу фразы сорвался — ему пришлось приложить усилия, чтобы продолжить. — Поэтому я сбежал. Не от тебя, нет. От самого себя. От боли. Если бы я узнал, что ты одна с ребенком, то сразу бы приехал. Но я предпочел обманывать себя. Я пойму, если ты не захо...

Веня вздрогнул и замер тритоном под кошачьей лапой, когда нежная ладошка прижалась к его щеке. Очки подрагивали в руке, будто он был безбожно пьян. Ловкие пальчики, царапая цветными ноготками кожу, заправили кудрявые лохмы за ухо, и его прошило электрическим разрядом. Волосы встали дыбом. Он затаил дыхание, стоило бархатному шепоту опалить мочку:

— Задержись ты на минуту другую, увидел бы, как я чуть не спустила его со сцены.

Он медленно повернул голову. Некоторое время неверяще всматривался в лицо напротив, пока не понял, что видит лишь размытое пятно. Нацепил на нос очки. Из-за погнутой дужки они сидели криво, вкупе с потерянным видом вызывая смех. Лика прикусила внутреннюю сторону щеки. Ореховые глаза ещё хранили отголоски злости, но смотрели выжидающе.

— Я подолом платья все полы в концертном зале вымыла, пока искала тебя. Рада подтвердит. Она мне помогала.

— Искала? — хрипло переспросил Веня. — Почему просто не позвонила?

— Ты не брал трубки, — пожала плечами Лика. — Потом уехал учиться, ничего не сказав. Я решила, что это конец.

Веня снова вцепился в собственные волосы, тихо выругавшись.

— Я дурак. Полнейший. Прости меня.

— Знаю, поэтому и не обижалась, — усмехнулась Лика, устроив голову у него на плече. — Только скучала.

Веня прижался щекой к её макушке. Над домом кто-то рассыпал звёзды, и они молчали, рассматривая их. Чувства, запрятанные в бутылку, выбрались наружу и, почуяв кислород, разгорелись с новой силой.

— Потанцуй со мной.

Лика вскочила привычно стремительно, а Веня запнулся от неожиданности, едва не пропахав носом землю. Она закружила его в свете фонаря, пока он пытался избавиться от взволнованной дрожи, когда рука его легла на изгиб талии. Звёзды смотрели на них и, казалось, пели, иначе Веня не знал, почему в голове у него звучала музыка. Лика, прикрыв глаза, двигалась необычайно плавно и уверенно, переливаясь водой из кувшина в кувшин. Мозг у него отключился: в сознании ярко горела только одна лампочка, зажигавшаяся всякий раз, как ему улыбался ангел.

Тело двигалось само, следуя некогда заученным движениям. Вениамин специально взял несколько уроков танцев и теперь мысленно похвалил себя за предусмотрительность.

— Я правильно поняла: мои чувства взаимны? — не останавливаясь поинтересовалась Лика, словно они случайно пересеклись на балу.

— Не то слово. Без тебя у меня депрессия. Ты — мой смысл, моя Вселенная.

Она внезапно рассмеялась:

— Мы в девятнадцатом веке? Или ты с горя перечитал любовных романов?

Губы её шевелились, но слова не доходили до него. Веня подался к ней, замерев в паре сантиметров, которые сократила Лика, прижавшись к его губам. Годы порознь не ослабили их чувств, наоборот, укрепили. Даже спустя столько лет их снова тянуло друг к другу, как магниты, и больше они не сопротивлялись этому. Сплелись в объятиях, прижались губами, став единым целым.

— Скажи, если я тороплю события, — пытаясь восстановить дыхание, сказал Вениамин, когда они упали на лавку, — но в тот день я хотел сделать кое-что важное.

— Набить морду моему кавалеру?

— И это тоже, — улыбнулся он. — А ещё предложить выйти за меня.

Щёлкнула, открывшись, бархатная шкатулка. Заметно запылившаяся, местами потёртая, словно её часто держали в руках. На подушечке блеснуло кольцо. Лика смотрела на него, и перед глазами проносились потерянные годы. Сердце кольнул страх. Прошлые её отношения кончились плохо. Что, если судьба развела их не случайно? Она разозлилась на себя и распугала сомнения, как стаю ворон.

— Будешь разбрасывать по дому носки, выгоню к чертям, — предупредила Лика, надев кольцо, и снова поцеловала его.

— Не буду. Носить носки.

Они рассмеялись, чувствуя себя невероятно глупыми, но наконец счастливыми.

— Погоди, а как же Рома? Надо же с ним поговорить.

— А Рома не против.

Подросток шагнул из темноты двора, морщась от ударившего в глаза света.

— Ромашка, сынок.

Он кинулся к ней, едва не опрокинув на землю: Веня успел придержать за спину. Лика обняла его в ответ, запечатлев на лбу поцелуй, и залепетала, глотая слова:

— Прости. Я не хотела говорить то, что сказала. Я так не думаю, поверь мне. Ты никогда больше не услышишь ничего подобного, обещаю. Я так люблю тебя, Ромашка.

— Знаю, мам, — выдохнул он, подставив голову под ладонь. — Я тоже люблю тебя. И если ты хочешь быть с дядей Веней, то пусть. Он нормальный. Но папой называть не буду, — предупредил Рома, зыркнув на него.

— Никто и не просит, — заметил Вениамин.

— Как Инга?

— Она у Бориса. А тетя Рада просила передать, что либо ты засунешь свой характер... Эм. Ну, подальше. Либо завтра же уезжай. Вот.

Лика переглянулась с Веней, верно истолковав его говорящий взгляд, и согласно кивнула. Сейчас, когда она увидела, насколько плохо было Инге, совесть не просто укусила, оттяпала от неё целый кусок.

Нельзя ведь обижаться вечно. Люди не живут вечно. Глупо тратить на это драгоценное время.

— А что у тебя с руками? — не то удивилась, не то забеспокоилась Лика, увидев перебинтованные костяшки.

— А, это, — неловко протянул Ромка, почесав затылок. Мятое письмо, которое он собирался сжечь, оттягивало карман. — Порезался. Вы всю посуду побили. Завтра будем из кастрюли есть.

Лика нахмурилась и склонилась к самому лицу, едва не касаясь носом носа, чуя обман не хуже полицейской ищейки. Ромка нервно улыбнулся, надеясь, что бешеные удары сердца слышны только ему. От страха из головы вылетели все хоть немного правдоподобные отмазки. На помощь ему неожиданно пришёл Веня, опустив Лике руку на плечо, и заглянул в глаза. Немой диалог закончился его оглушительной победой. Лика вздохнула и уступила. Потрепала его по голове и отправила спать, пока сама растянулась на лавке, положив новоявленному жениху голову на колени.

Звёзды подмигивали им с тёмного небосвода.

Инга проснулась, когда солнечный луч неприятно ткнул ей в глаз. Спасаясь от него, она перевернулась на другой бок и носом наткнулась на широкую грудь. Ощупала её, чувствуя, как та вздымалась при дыхании. Прижавшись к теплой коже щекой, Инга решила спать дальше.

— Соня, просыпайся, — позвал Борис, поцеловав её в висок.

— Я не Соня, я Инга, — пробурчала она в ответ, прижавшись теснее. — Утро добрым не бывает, разбуди к обеду.

— Уже полдень.

Инга не отреагировала, и он, усмехнувшись, принялся методично расцеловывать её лицо, пока она не стукнула его подушкой. А потом ещё раз и ещё. Не прошло и часа, как сон слетел с неё. Они баловались, словно дети, сбив простыню, уронив одеяло и выпотрошив подушки, перья из которых летели во все стороны, как после петушиной драки. Угомонились нескоро, развалившись на поле брани, теперь представлявшем собой голый матрас.

— Мы у тебя? — спросила Инга, пальчиком рисуя у него на груди замысловатые узоры.

— Ты только заметила? — хмыкнул Борис.

— Да нет, просто ждала, что ты скажешь: «Теперь это и твой дом».

— Зачем я буду озвучивать очевидные вещи? Но в таком случае я рассчитываю на вкусный завтрак.

— У нас в меню: каша с ягодами, яичница или блинчики, — поддержала Инга. — Надеюсь, у тебя найдется мука?

— А у тебя закончилась?

— Зависит от того, уехали ли мои сестры, — посмурнела она и, перекатившись, встала с кровати.

Остаток вечера Инга проревела в объятиях Бориса, пока элементарно не выключилась от усталости. Домашняя одежда осталась на ней. Только прически не было. Видимо, Боря помнил, что у нее болит голова после сна с косами, поэтому и расплел их. Резинки для волос нашлись на тумбочке. За исключением припухших от слез глаз, она чувствовала себя отлично. Впервые за последние месяцы. И даже осадок от скандала не сильно портил настроение.

— Думаю, нам стоит наведаться к ним на завтрак, — заметил Боря, возвращая постели первозданный вид, пока она приводила в порядок волосы.

— Мы вчера уже поужинали. Из посуды остался только бабушкин сервиз.

— Значит, его ты точно бить не будешь.

Инга бросила на него гневный взгляд, больше походя на кошку, которой не разрешили драть обои.

— Я поживу с тобой, пока все грызуны не покинут мой дом.

— Они приползут к тебе сами, — не сдавался Боря. — Это твой дом. Ты не можешь просто сбежать.

— А кто мне запретит?

— Инга!

Расческа ударилась о подоконник, на котором она сидела. Инга нахмурилась, пристально посмотрев ему в глаза исподлобья. Спина инстинктивно выпрямилась, а подбородок гордо дёрнулся вверх, показывая, кто сильнее и главнее. Она словно надевала броню. Не хрупкая принцесса, — рыцарь в доспехах сидел перед ним, скрыв лицо шлемом. Раньше Борис бы давно отступил, помня, что у семейства Лебедь бараньи рожки, но не теперь.

— Мы возвращаемся к твоим сестрам, и это не обсуждается.

— Приказывать собаке будешь!

— Почему ты такая упрямая?

— Потому что ты что-то задумал. Я не позволю собой помыкать.

— Инга, просто доверься мне.

Она сложила руки на груди, отвернувшись. Разговаривать с Ликой или Радой совершенно не хотелось. В ней говорил не то стыд, не то страх. До вчерашнего дня Инга не позволяла себе слабости: сёстры не видели ни её слёз, ни сомнений. Инга боялась, что вновь сорвётся. Ей с трудом удавалось бороться с накатывавшей временами, словно прилив, слабостью. Она снова едва не упала, вовремя подхваченная Борисом.

— Боря, мне так плохо.

— Знаю.

Дыхание его щекотало макушку. Сердце степенно отбивало ритм, и Инга, прижавшись ухом, слушала стук. Тело не слушалось и плыло, словно сырое тесто. Если бы он отпустил, она бы просто повалилась на пол, не пытаясь удержаться. Но Борис держал, поглаживая по спине.

— Думаешь, они правы? — Пробормотала Инга. — Я бросила их.

— Пошли, — процедил он, плохо скрывая злость, и буквально поволок её за собой.

Инга от неожиданности последовала за ним, путаясь в неслушавшихся ногах и тормозя движение. В лицо ей ударил солнечный свет, накинулся петух, испуганно уклонившийся от переехавшего трактором Бориса. Из-за изгороди ей помахали Рома с Верой, которым Веня мастерил лук. Она скромно улыбнулась им и ускорила шаг, прячась за широкой спиной, пока её буквально не втолкнули в собственный дом.

Инга едва переступила порог, мысленно прикидывая, как незаметнее прошмыгнуть в комнату, когда её придушили в объятиях. Рада тенью скользнула к ней, обвив руками, и она неловко обхватила за плечи в ответ. Сердце забилось, как у пойманной канарейки. Она беспомощно повернулась к Боре, но тот, нехорошо усмехнувшись, сбежал на улицу под предлогом помощи вождю племени. Сказал, что принесет к ужину добычу. Инга мысленно пообещала пожарить ему на ужин добытых червей, потому что больше охотиться им было не на кого.

— Прости меня, — отчеканила Рада, отстранившись, но оставила руки на плечах.

Инга, словно маленький ребенок, бестолково уставилась на неё, казалось, всерьез не понимая слов. Руки вцепились в подол футболки, пальцы нервно теребили растянутую ткань. Сестра повязала цветную косынку, и она принялась считать на ней цветы, дожидаясь, когда её отпустят. Или объяснят происходящее, потому что пока Инга чувствовала себя так, словно впервые пришла в детский сад. Жутко плаксивая и трусливая, она тогда отчаянно цеплялась за подол маминой юбки, не представляя, что проведет без неё целый день. Воспитатель что-то ласково говорила, предлагала взять её за руку, заманивала игрушками, а Инга, накуксившись, недоверчиво смотрела на неё, не слыша. Она лишь знала, что не позволит оторвать себя от матери.

— Что мне сделать, чтобы искупить вину?

— Что? — переспросила Инга, вынырнув из воспоминаний.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — усомнилась Рада, опустив ладонь ей на лоб. — Я вчера наговорила лишнего. Прости меня. Можем поговорить?

Рада умоляюще посмотрела на неё: Инга привычно не смогла отказать. Сёстры навсегда останутся в её глазах маленькими девочками, за которыми она обязана следить, за которых она несла ответственность. В гостиной необычно пахло ванилью. Инга окинула комнату внимательным взглядом, увидев на рояле тлевшую палочку благовоний. При бабушке запах стоял совершенно другой, но она подумала, что время давно утекло. В доме текла новая жизнь, установились новые правила, значит, настала пора и новых запахов. Рада принесла ей чашку чая с мятой. Фарфоровую с яркими вишенками и красным ободком. Инга с удивлением отметила, что она была не из бабушкиного сервиза.

— Откуда?

— Из коробки под крышей, — пожала плечами сестра и пристроилась на банкетке для фортепиано, непрофессионально поджав ногу. — А ещё дети вскрыли сундук.

Инга поперхнулась, не вовремя сделав глоток. Недоверчивый взгляд её был одновременно красноречив и так забавен, что Рада негромко рассмеялась.

— Верочка поведала мне по секрету, как Рома самоотверженно спас Мурку из старого колодца. Где им и попалась бабкина шкатулка. Его самого кстати вытащил Веня.

— В камыши, значит, прыгнула. За птичкой, — недовольно припомнила Инга, хлебнув чай. — Аферисты.

Рада слабо улыбнулась и открыла крышку рояля. Пальцы перебрали клавиши. Ненавистная гамма заполнила тишину, в которой обе собирались с мыслями. Она заговорила первой:

— Мама всегда говорила, что ты плохая.

— Ты верила ей?

— Нет. Ты была свободна.

Инга отставила чашку на деревянный подлокотник. Села рядом, потеснив сестру. Пальцы легли на клавиши, неумело выжимая некогда заученную мелодию. В голове не сохранилось ни нот, ни базовых знаний. Только руки помнили движения.

— Мама твердила, что ты несчастна, — присоединилась к игре Рада.

— Ты соглашалась?

— Да.

Инга сбилась. Палец соскочил. Мягкие музыкальные переливы сокрушил совершенно уродливый, неподходящий звук. Певшего на ветке соловья сожрал дворовый кот. Птица издала свой последний, задушенный писк, исчезнув навеки. Его песня больше никогда не прозвучит. Инга сложила руки на коленях, уставившись на зебру клавиш. Рада приобняла её за плечи, и она, чувствуя себя разбитой, охотно прижалась к ней. Позволила себе быть маленькой, слабой.

— Мама уверяла, что виной тому твое непослушание, — шептала Рада, баюкая своим мелодичным голосом. — Если бы ты не дурила, а делала, как она тебе говорит, никогда бы одна не осталась.

— Ты подтверждала? — выдавила Инга.

— Нет. В том, что ты осталась без любящих людей, виноваты только мы. Лика зря держала обиду. Это не ты бросила нас, а мы. Не ты была предательницей. Мы, потому что позволили тебе уйти, потому что отвернулись, потому что не прощали, в то время как ты помогала нам, несмотря на отношение.

— Я согласна с Радой.

Инга обернулась, встретившись взглядом с Ликой. В сарафане и синей косынке она совершенно на себя не походила. А может, причина была в выражении лица. Сестра больше не смотрела на неё со злой обидой, не задирала подбородок, как мама, смотрела не просто спокойно, а с долей вины. Инга видела, что за внешней непоколебимостью Лика скрывала волнение. Она никак себя не выдавала: Инга просто чувствовала, зная её всю жизнь.

— Кажется, у меня молоко убежало, — неправдоподобно спохватилась Рада, тактично оставив их наедине.

Она обняла себя, отведя взгляд. Инга не злилась на сестру, но неприятный осадок осел в душе, как в чайнике. Всё её существо сопротивлялось общению, тянуло вон, дальше от Лики. Их разговоры уже давно не заканчивались ничем, кроме скандалов. Ей не хватит сил пережить очередной.

Сестра тем временем беззастенчиво села на диван и жестом предложила присоединиться. Инга едва не огрызнулась и чудом подавила порыв убежать, когда встала на ноги. Шатаясь, будто после долгой попойки, упала рядом, соблюдая дистанцию. Она молилась, чтобы Лика скорее проиграла свою заезженную пластинку и отпустила её, пока Инга ещё сдерживала слёзы.

— Прости.

Инга не отреагировала, уйдя в себя. Сидела, сосредоточенно рассматривая узоры на красном ковре. Мысленно тёрла его щёткой до пены, заливала водой, и так по новой, вымывая всю грязь. Чёрная вода лилась на дорожку, и не видно ей было конца и края.

— Прости меня. Я была неправа.

Она интуитивно подняла голову, встречаясь с собственным отражением.

— С чего вдруг ты решила выпить из разбитой чашки?

Лика раздражённо поджала губы, но не огрызнулась. Инга знала, куда и как бить. Сестра не ошибалась в оценке её способностей. Она была манипулятором не хуже матери и умела защитить себя. Был бы смысл обороняться против собственной сестры.

— Подыщи другую метафору. Филолог всея Руси, тоже мне.

— А с тобой только метафорами, — отбила Инга. — Ты по нормальному не понимаешь.

— Я смотрю, по-хорошему ты не хочешь? — сложила руки на груди Лика.

— Золотое правило морали, сестрица. Относись к другим так, как хочешь, чтобы относились к тебе.

Инга чувствовала себя занозой в одном месте, и совесть совершенно её не мучила. Гадкое удовлетворение растекалось по всему телу. Она так долго молчала и покорно терпела, но слова Бори открыли ей глаза. Инга намеренно пыталась уязвить Лику, хотела сделать ей больно в ответ, как бы по-детски это ни выглядело.

— Я признаю свою ошибку, — борясь с собой, твердила Лика. — Ты не заслуживала такого отношения к себе. Мне просто было обидно. Я всю ночь думала об этом. Я была несправедлива к тебе.

Инга жаждала довести её до слёз, заставить уехать и навсегда отбить желание встречаться с ней, но что-то в сестре неуловимо изменилось. Не то во взгляде, не то в наклоне головы, может, жесте. Она вообще могла всё придумать, потому сердце дрогнуло. Инга просто любила сестру. Больше причин не требовалось.

— Надеюсь, ты серьезно.

— Я похожа на клоуна?! — дернулась Лика.

— Сложно всерьез воспринимать человека, который ей кулич из песка, — невинно улыбнулась Инга.

— Говорит мне человек, откусивший от макета яблока.

— Я думала, оно настоящее.

— Ты прощаешь меня?

Инга не ответила. Выждав долгое мгновение, приглашающе раскинула руки, и Лика без раздумий прильнула к ней. Вновь было тепло и спокойно. От сестры приятно пахло бальзамом для волос, одеколоном Бориса и безопасностью. Раны прошло ещё не затянулись до конца, страх и недоверие скреблись внутри. А шрамы не исчезнут вовсе, став их неотъемлемой частью, как руки или ноги. Но они больше не лелеяли их, не сосредотачивались на своей боли, а шли дальше.

— Ты ведь понимаешь, когда человек просит прощения, он подразумевает, что больше так не поступит, — уточнила Инга.

— Я тоже устала от одиночества.

Под руку Инге нырнула Рада, тесня Лику:

— Меня не забудьте, а то я вам в яичницу перца насыплю.

— А я тебе в чай соли, — отбила Лика, пихнув её в бок, за что обе получили щелбаны от Инги. Она обняла их, чувствуя, как слезы щиплют глаза. На стене, зеркаля, висело их детское фото, сделанное на этом диване.

— Идиллия, — довольно протянул Борис, облокотившись на подоконник со стороны улицы.

— Надолго ли, — весело фыркнул Веня, потеснив его. — Спорим, солнце сесть не успеет, они поругаются.

— Ну придумал тоже, — отмахнулся он, как от мухи. — Они живут мелкими ссорами. Помнишь, какая война за мармеладного мишку была.

— Конечно, я же за него и отхватил. Втроём на одного набросились... Откуда я знал, что его есть нельзя было. Кстати, Инга в курсе, что ты утром устроил её сёстрам выволочку?

— Если она узнает, тебе самому понадобится стоматолог.

Веня инстинктивно дёрнулся в сторону, пихнув Борьку, когда в стену рядом ударилась деревянная стрела. Рома спешно спрятал за спину лук, а Вера — остальные стрелы. Из волос у нее торчало несколько гусиных перьев.

— Вот я этих индейцев сейчас, — пригрозил Веня.

Боря, показав подросткам «класс», в последний раз заглянул в гостиную. Рада играла на рояле, пока Лика вела в танце Ингу, двигавшуюся хуже коровы на льду. Им было весело. Удовлетворенный увиденным, он поднял стрелу и присоединился к племени.

Вера занесла ногу для удара. Рома, стоявший меж двух пустых вёдер, шире расставил руки в садовых перчатках и присел, готовый защищать ворота. Мурка, сидя на столбике забора, лениво приоткрыла глаз, следя за игрой. Веня с крыши сарая, засмотревшись на Лику, собиравшую смородину, уронил Борьке на ногу доску. В протекавшей крыше появилась ещё одна дыра.

Под брань Бориса мяч сорвался с места. В страхе разбежались индюки, чуть не лишился хвоста гордый петух. Рома, приложив ладонь на манер козырька, смотрел, как мяч, пролетев над ним, спикировал прямо в огород бабы Вали. Вскрикнула старуха, из-за кустов высунулся кулак, а дед Антип одним метким ударом вернул мяч, отсалютовав детям, с благодарными криками бросившимся за пасом. После очередного удара Ромы мяч оказался в руках у Бориса, ради этого выронившего баночку с гвоздями. Он сбросил им его с сарая и обратился к замершему другу:

— Если не перестанешь пускать слюни, мы до ночи не управимся.

— Чья бы корова мычала, — зарылся тот в ящик с инструментами. — Если бы кто-то вчера не пялился на Ингу, сегодня работы было бы меньше.

— Пялишься здесь только ты, а я любовался. И вообще, следил за безопасностью.

— Конечно, ведь кусты малины часто нападают на людей, — закатил глаза Вениамин, отыскав шурупы. — Хватит языками чесать. Давай работать.

Рома прикатил мяч к калитке, где его перехватила Вера, воспользовавшись лазом в заборе. Она вела по неровным дорожкам меж яблоневых деревьев, дважды обогнула тетю Лику, молча переставлявшую ведро, чтобы никто не запнулся. Рома, убедившись, что тётя Инга не смотрит, отобрал мяч, пробежав прямо по грядкам. Она, видя его в окно, только закатила глаза.

— Максим работает? — спросила Инга, отмывая кастрюлю от супа.

— Да. Последние пару недель особенно усердно, — Рада вытерла тарелку и поставила на сушилку. — Я, честно, немного беспокоюсь...

— Чем он объясняет такую загруженность?

— Говорит, что работает над крупным проектом. И светится, как новогодняя ёлка, — она улыбнулась, вспомнив мужа. — Словно мальчишка. Постоянно тараторит, по планам мне пальцем тычет, объясняя, аж слова проглатывает. Иногда со мной обсуждает.

Инга насмешливо фыркнула, и Рада поспешила объяснить:

— Я на синтезаторе в наушниках играю, а он мне рассказывает, советуется, доказывает. Как-то даже поругался со мной, потому что не согласился с озвученной точкой зрения. Только я книгу читала и вообще ничего не говорила. Но ему и не надо отвечать, главное — быть рядом.

— Разговаривать с самим собой наедине — это шизофрения. Если в присутствии учеников, то лекция, а в вашем случае — дискуссия, — пожала плечами Инга и высунулась в окно. — Лик, как там с урожаем?

— Клопов в расчет брать?

— Клопы? Перебирать без меня будете!

Они отыскали медный таз, притащили мешок сахара и откопали бабкину поваренную книгу. За банками отправилась Инга, нацепив на голову кастрюлю и вооружившись шваброй, чтобы отбиваться от возможных крыс. Рада с фонариком и граблями караулила снаружи. Для варенья не доставало только ягод.

— Думаешь, банок хватит? — засомневалась Рада, выстроив их рядами на столе, как солдат на площади.

Инга подумала, что им осталось только отдать сестре честь, и нацепила ей на голову крышку от сковороды. Генерал не мог быть без фуражки.

— Что не влезет, засунем в пироги.

— Атас!

На кухню влетела взъерошенная Лика, словно неделю плутала в лесу и наконец выбралась к цивилизации.

— Что случилось? — Инга выглянула в окно, где дети продолжали играть в мяч, мужчины ремонтировать крышу, коза жевать их единственный кочан капусты.

— Мама случилась! Она уже на остановке. Мне папа позвонил.

Они переглянулись.

* * *

Вера опустила руки и сжала кулаки. Рояль скалил чёрно-белые зубы, и она едва сдерживалась, чтобы не ударить его, чтобы противный, фальшивый звук оглушил бабушку.

— Как ты сидишь! — возмутилась она, и указка хлестнула меж лопаток. — А руки? Что за куриные лапы!

Она сцепила зубы, вернув дрожавшие пальцы на клавиши. Нестройная мелодия, хромая, как кобыла на пяти ногах, тяжело выползала из инструмента. Маленькие пальчики промахивались по клавишам, каждый раз, как удар молотка. Вера порадовалась, что в деревне не было скрипки.

После приезда бабушки жизнь снова превратилась в кошмар. Она оккупировала территорию, взяла их в плен и нещадно эксплуатировала. Тётя Инга часами пропадала на кладбище у могилы прабабки, даже после смерти давшей ей укрытие. В доме установились новые порядки, и каждая переставленная на сушилке тарелка ножом по сердцу Инги. Она ходила побитой собакой, стараясь не попадаться матери на глаза, чтобы не сорваться.

— Плохо! — рявкнула Нина Ивановна, ударив по крышке рояля. — Чем ты занималась всю неделю? Я не слышу!

— Играла, — выдохнула Вера.

— Видимо, не на рояле. Заново. Всё забыла!

Она послушно начала композицию, косясь на указку в руках. Вера любила музыку, любила играть с мамой на синтезаторе, но заниматься профессионально и посещать музыкальную школу — нет. Бабушка настояла, когда она, подражая матери, перебирала пальчиками клавиши. Ей хватало нескольких заученных мелодий, чтобы удовлетворить чувство прекрасного. Но у бабушки, казалось, были на неё совершенно другие планы.

— Совсем страх потеряла. Сбежала она. Додумалась! А Рада тебе и слова не сказала. Меня бы мать за такое высекла, неделю бы сесть не смогла.

— Видимо, так сильно любила, — пробурчала она и тут же испуганно захлопнула рот.

Нина Ивановна страшно выпучила глаза и резко подалась к ней, почти коснувшись её носа своим. Вера сжалась, затравленно смотря на бабушку. Худощавая, словно изломанная фигура напоминала жердяя. Длинного, чёрного, заглянувшего зимней ночью в окно. Скрюченные пальцы с острыми когтями больно сжали плечо, выбив воздух.

— Не смей со мной оговариваться, — выдохнула бабушка. — Я тебе не мама: неуважения не потерплю.

— А мы должны терпеть?

— Что ты сказала?!

Вера сама удивилась, как легко слова слетели с уст. Никогда ещё она не позволяла себе отвечать бабушке, но терпение вдруг оказалось на исходе. Перед глазами встали неровные строчки дневников, в которых мама молчала годами. Ей было так больно и обидно за неё, хоть бейся головой о стену.

— Ты не уважаешь нас, почему мы должны?

— Ты мне не тыкай. Я жизнь прожила, а ты от горшка два вершка, варежку раскрываешь. Сначала заслужи моё уважение: возвращайся к нотам.

— Нет.

Нина Ивановна тенью нависла над ней, но Вера не дрогнула. Сложила руки на груди. Протест поднялся в ней так неожиданно, что она сама испугалась, только отступать было поздно. Она не хотела играть на фортепиано. Ни сейчас, ни когда-либо без острого желания. Мама всю жизнь плясала под чужую дудку — Вера так не хотела.

— Повтори?

— Я не буду играть, — отчеканила она, смотря бабушке прямо в глаза.

Мир на мгновение померк. По ушам ударил вскрик. Вера рефлекторно схватилась за онемевшую щёку. Из разбитого носа вытекла струйка крови, скользнула по губам. Она инстинктивно слизнула её, ощутив на языке неприятный металлический привкус. Пощёчина была звонкой, оглушив так, что Вера даже не успела испугаться.

— Не трогай её!

Холодные ладони матери обхватили лицо. Она что-то безостановочно бормотала, спрашивала, утирала платком кровь, но Вера не могла оторвать глаз от разворачивавшейся картины. Невидимая сила отбросила бабушку к самому выходу, и между ними, как титан, выросла Инга.

— Мама, ты перешла все границы!

Рядом, ловко протиснувшись в проход, замерла Лика. Потеснив всех, к ним пробился Борис с аптечкой. Примчавшаяся Мурка запрыгнула на рояль, распушив хвост. Замер в коридоре Вениамин, за которым притаился Рома.

— Вы не понимаете, что делаете, — выплюнула Нина Ивановна, осмотрев собравшихся. — Своими телячьими нежностями губите детям жизнь. Они уже не слушают вас: дерзят, сбегают из дома, не уважают старших. А что дальше?

— Ты преувеличиваешь, — заметила Инга. — Нам ты говорила то же самое.

— А надо было не говорить, а драть, как сидоровых коз, — затрясла пальцем в воздухе Нина Ивановна, и зазвенели металлические браслеты у неё на запястьях. — Кем я вас вырастила?

— К счастью, достойными людьми. Мама, услышь меня, прошу! Дети не глина для лепки. У них свои характеры, свои интересы. И их путь — не продолжение твоего. Как ты не поймёшь, что всё рухнуло, когда твои желания стали важнее наших.

— Мы жили с мыслью, что нас любят, только если мы соответствуем, — поддержала Лика, заглянув матери в глаза.

— Я мечтала быть композитором, — негромко, но твердо отчеканила Рада. В глазах у неё стояли слезы. — Хотела сочинять, вкладывать в ноты свои мысли и чувства. Ты настояла, чтобы я стала первой скрипкой, будто это вершина всего. Но на сцене у меня дрожали руки, потому что весь прошлый день ты изматывала меня репетициями и проходилась линейкой при каждой ошибке. Я не удержала темп, провалилась перед всем оркестром, и теперь вместо партитур я ставлю галочки в журнале! Я живу в гребаной ловушке: если я иду своим путём, я предаю тебя. Если следую твоему сценарию, теряю себя.

Любовь страшная сила, способная, как спасти, так и убить. Каждое справедливое слово, призванное ужалить врага побольнее, оставляло сильнейшую рану на ней самой. Сражаться против любимого, равно самоубийство. Удары, нанесенные близкому, отпечатываются и на душе нападавшего, каким бы справедливым или правым тот не был.

— Мама, ты любишь нас? Гордишься? Где-нибудь в глубине души. — Инга шагнула к ней. — Пусть мы и не оправдали твоих ожиданий. Скажи, что мы всё равно дороги тебе, потому что мы твои дети.

Нина Ивановна молчала, вскинув подбородок и сжав губы. В гостиной повисла тишина, прерываемая лишь индюшиными криками да глухими ударами кошачьего хвоста о крышку рояля. Сёстры замерли в ожидании, но только Инга знала правду и была готова её услышать.

— Неблагодарные дряни! Я в вас душу вложила. Хотела для вас хорошего будущего, чтобы не прозябали, как я, в глухой конторе за гроши. И даже «спасибо» не услышала. Только вечные недовольства, упрёки. А всё ваш отец сердобольный: отходила бы Ингу пару раз ремнём, не отпускала бы к его полоумной маме — была бы как шелковая!

— Поддержка не означает вседозволенность, — покачала головой Инга. — Она про уважение, возможность пробовать новое, ошибаться.

— Да просто скажи: любишь? — не выдержала Лика.

— А вы? Вы меня любите?

У Рады по щеке скатилась первая слеза. Она, поджав губы, отступила обратно к роялю и, отвернувшись, закрыла лицо руками. Лика некоторое время терпеливо смотрела на маму, но, ничего не дождавшись, шагнула к сестре, обняв.

— Мама, думаю, тебе пора, — прикрыв на мгновение глаза, заметила Инга.

Смотреть на маму она не могла. Нина Ивановна безусловно любила их, поэтому искренне хотела счастья. Но в попытке «воспитать», «сделать успешными» забрала у них самое важное: право быть собой. Они разочаровали её, не оправдали ожиданий, а значит, не дождутся ни похвалы, ни крупицы любви. Инга понимала это. И пусть щипало за глазными яблоками, а сердце сжимало в тисках, она принимала. Родителей не выбирают. Её любовь к матери была безусловна и не нуждалась в ответных чувствах, но не давала права ломать её.

— Ты гонишь родную мать?! — взвилась Нина Ивановна. — И ещё спрашиваешь, люблю ли?

— Главное, что мы тебя любим. Ты вольна думать иначе. Но это мой дом, мама. Мои правила и порядки. Либо ты примешь их, либо возвращайся домой.

— Приедешь ещё ко мне!

— Обязательно, — кивнула Инга, едва контролируя голос. — Я не забуду о ваших с папой днях рождениях и загляну, чтобы поздравить.

— Думаешь, я тебя пущу? Рада, немедленно собирайся.

— Я не вернусь, мама, — утерев слёзы, отозвалась младшая. — Максим заедет за вещами. Если не пустишь, можешь их выкинуть. Я больше не могу так жить. Я устала бояться за безопасность и здоровье собственного ребёнка, устала соответствовать тебе. Мы любим тебя, мама. Спасибо за всё.

— Но мы выросли, — подтвердила Лика. — И теперь сами будем решать.

Нина Ивановна не ответила. Как сестры не ждали у моря погоды. Молча собрала вещи и ушла, хлопнув дверью. На пороге её едва не сбил Максим, но он только смерил тёщу удивлённым взглядом, забыв о ней сразу, как оказался в гостиной. Не замечая от радости мрачной атмосферы, он влетел точно ураган, расцеловал дочь с женой и завопил:

— По машинам! Все на новоселье! А вы чего такие смурные? Варенье не получилось?

В квартире Вавилонских было шумно. Впрочем, как и всегда по праздникам. Мурка на кухне путалась под ногами, вынуждая девушек ругаться и ронять еду, которая не задерживалась на полу дольше пары секунд.

— Инга, горит! Горит!

— Полотенце мне!

— Лика, не ори на ухо.

Рада, нацепив ухватки, спешно приняла противень из духовки. Инга в попытке освободить на столе место, сбила корзину с фруктами, едва не пришибившую кошку. Мурка, спасая хвост, самоустранилась в детскую.

— Лида, у меня сейчас спина отвалится, — прокряхтел Ромка.

— Но, лошадка, — проигнорировала сестрёнка, хлопнув его ладошками по макушке.

Сидевшая рядом на ковре Вера заливисто рассмеялась, притянув к себе Мурку. Дочери Инги и Бориса исполнилось три, по случаю чего все и собрались тёплым летним днём дома у младшей из сестёр.

— Терпи, Ромка, ты сам предложил поиграть в ковбоев.

— Я же не знал, что мне выпадет роль коня, — пробухтел тот, послушно нарезая очередной круг, стараясь не запнуться о разбросанные игрушки. — И вообще, когда обед. Пахнет, что у меня слюни текут, как у бульдога.

Словно назло с кухни донеслись вопли Лики, под которые с куском колбасы во рту спешно улепётывал Вениамин. За ним с охапкой яблок проскочил Борис, вслед которому полетел половник, врезавшись о стену. Хлопнула дверь гостиной, временно оккупированной мужской половиной семьи. Ромка бы с удовольствием присоединился к их компании, но рыцарское благородство не позволяло бросить сестёр. В том, что сидеть на диване и вести бытовые диалоги под бубнёж телевизора, ему было скучно, он не признавался даже самому себе.

В дверь позвонили.

— Максюш, открой.

Его обогнали дети, столпившись в прихожей, и первые бросились обнимать дедушку, едва не сбив того с ног. Фёдор Алексеевич поочередно наградил мелких поцелуями в макушку и подарками, после чего довольных детей со спокойно душой спровадили в комнату, чтобы сёстры смогли поздороваться с родным отцом.

— Папа, я так счастлива, что ты пришёл, — улыбнулась Инга, уступив место Лике.

— Мама не с тобой? — обвила его руками Рада, прижавшись к плечу.

— Ваша мама передала подарок для Лидочки и поздравления, но сама приехать отказалась, — объяснил он, словно извиняясь, и крепче обнял дочь.

— Ничего нового, — фыркнула Лика, скрывая горечь, и упорхнула на кухню.

Рада, поджав губы, поспешила следом, чтобы никто не увидел навернувшихся слёз. Инга только невесело усмехнулась.

— А я рад, — не стал любезничать Максим, пожав тестю руку. — Так же рад, как видеть вас, Фёдор Алексеевич.

— Мы передадим Нине Ивановне кусочек торта, — поддержал Борис, подхватив Лидочку, прибежавшую к нему хвалиться новым платьем и плюшевым медведем.

— Боюсь, больше нам ничего не остается.

Мелодия плавно переливалась, окутывая пространство шёлковой тканью. Аккуратные пальчики Рады перебирали клавиши с невероятной скоростью, завораживая. Максим, пристроившийся в кресле с Верой на коленях, как и в первый раз, не мог оторвать глаз. Сидел, подперев подбородок рукой, второй обхватив поперек талии дочь, уплетавшую торт, и просто наслаждался моментом. Кружили по гостиной в вальсе Лика с Веней, казалось, не замечая вокруг ничего и никого. Только они и музыка. На диване Ромка играл в шашки с дедушкой, который скорее дремал под звон колыбельной, чем всерьёз обдумывал шаги. А вот Лидочка, пригревшись у Инги на руках, заснула всерьёз и крепко, прижимая к себе подаренного медведя. Боря, как верный пёс, устроился прямо на ковре в ногах жены, уложив голову ей на колени. Инга, покачивая головой в такт мелодии, скребла ноготками по короткостриженой макушке.

Музыка стихла, но последний аккорд ещё дрожал в воздухе, растворяясь в шорохе штор и детском дыхании, — и Рада, не снимая рук с клавиш, закрыла глаза, чувствуя, как каждая нота оседает в груди теплом. И в этой тишине, наполненной невысказанными словами, они вдруг поняли: материнская любовь осталась там, за закрытой дверью, но они научились любить друг друга. Построили свой мир: несовершенный, полный падений и прощений. В нём нашлось место для всех. Почти всех. И, возможно, именно в этом и заключалась главная боль и главная мудрость: любить того, кто не умеет любить тебя такой, какая ты есть, и всё равно продолжать жить.

Потому что любовь не требует ответа, не ищет оправданий, она просто звучит, как музыка, заполняя собой пустоту, пока есть кому слушать. Она умолкла, но не исчезла. Осталась в улыбках, в объятиях, в том, как Вера прижалась к отцу, а Лика вдруг поймала взгляд Инги, и обе они, не сговариваясь, улыбнулись сквозь давнюю горечь.