Языковой барьер (гет)

Утренний приказ Германа Сергеевича был лаконичным, как устав караульной службы. На кухонном столе Ирину ждал размашистый, жёсткий список обязанностей на день, написанный от руки на безупречном, сухом английском. Чтобы просто понять, чего от неё требует Господин Инквизитор, девушке пришлось три часа просидеть в обнимку с тяжелым словарём, методично выписывая незнакомые термины. Проверку на знание языка он не прекращал ни на минуту, даже уволив её из вуза.

Чтобы хоть немного перевести дух и отвлечься от бесконечных герундиев и отглагольных существительных, Ира взялась за обед. Из того, что нашлось в холодильнике, решено было приготовить бигус — сытное, острое блюдо из тушёной капусты и мяса. Скоро по квартире поплыл густой, умопомрачительный аромат домашней еды, от которого в животе заурчало бы даже у самого сурового экзаменатора. Сам хозяин квартиры ещё два часа назад собрал сумку и молча ушёл в бассейн, оставив Ирину полноправной хозяйкой территории.

Ровно в 16:00 тишину нарушил резкий, требовательный звонок.

Ира наскоро вытерла руки полотенцем и пошла открывать. На пороге стоял мальчишка лет десяти. На его голове залихватски красовалась сдвинутая набок кепка, а за плечами висел тяжёлый, явно потрёпанный школьный рюкзак. Толик Алёхин не любил английский язык всеми фибрами своей юной души, и каждый визит к репетитору обычно ассоциировался у него с добровольной каторгой.

Обнаружив перед собой вместо строгого, подтянутого Германа Сергеевича молоденькую незнакомую девушку в кухонном фартуке, паренёк мгновенно опешил. В его карих глазах застыло искреннее изумление.

— Здрасьте! — Толик вытянул шею, пытаясь заглянуть вглубь прихожей за спину Ирины, и с затаённой, робкой надеждой спросил: — А Герман Сергеевич где?

В его голосе так и читалось: «Скажите, что его нет, и я с чистой совестью сбегу играть в футбол».

— Он скоро будет, проходи, — дипломатично ответила девушка, мягко улыбнувшись и пропуская ребёнка в тёплую, пахнущую специями прихожую. Она прекрасно понимала этот детский страх перед строгими преподавателями. — Кушать хочешь?

Толик замер на коврике, шмыгнул носом и прислушался. Мальчишеский желудок предательски отозвался на плывущий с кухни аромат, и вся настороженность слетела с паренька в ту же секунду. Он ещё мгновение помялся, разрываясь между пацанской гордостью и зверским голодом, но бигус пах слишком умопомрачительно. Толик решительно шагнул вглубь прихожей.

— Меня Толик зовут, — представился он, обувая большие, явно не по годам мужские тапки, в которых его ступни почти утонули. — Толик Алёхин.

— Очень приятно, — искренне улыбнулась Ира. — А я Ирина, можно просто Ира. Проходи на кухню.

Через пять минут Алёхин уже уплетал горячую тушёную капусту с мясом за обе щёки, смешно шлёпая огромной домашней обувью под столом. Ирина сидела напротив, подперев подбородок ладонью, и с мягкой улыбкой наблюдала за ним. Детдомовское прошлое научило её безошибочно видеть, когда ребёнку не хватает простого человеческого тепла.

— А вы его... ну, Германа Сергеевича, не боитесь? — спросил Толик с набитым ртом, косясь на дверь. — Он же строгий — ужас. Чуть что не так в произношении, сразу взгляд такой, будто сейчас двойку в лоб впечатает.

— Не боюсь, — тихо ответила Ира, хотя внутри всё ещё сидел утренний страх перед его непредсказуемой суровостью.

— Он просто требует порядка. Давай, доедай и показывай, что тебе там задали. Пока его нет, разберёмся.

Оказалось, Толику нужно было перевести и пересказать текст про лондонские достопримечательности. Мальчик путался в артиклях и откровенно буксовал на сложных словах. Ира, несмотря на то что сама только что сидела со словарём над списком обязанностей, объясняла всё просто — на пальцах, без заумных терминов, которых парень так боялся. Толик расслабился, кепка окончательно съехала на затылок, и они как раз разбирали фразу про Тауэр, когда в прихожей сухо повернулся ключ.

Алёхин мгновенно подобрался, словно по стойке «смирно», а у Ирины внутри привычно всё сжалось.

На пороге кухни появился Герман Сергеевич. Спортивная сумка через плечо, волосы ещё влажные после бассейна, а на лице — его фирменная, неизменная «козья морда». Это выражение Ира знала слишком хорошо: брови сдвинуты к переносице, губы сжаты в тонкую линию, а во взгляде — смесь тотального недовольства. С такой мимикой он обычно выставлял «неуды» на журфаке, не моргнув и глазом.

Герман Сергеевич замер в дверях. Его сканирующий взгляд медленно переместился с пустой тарелки из-под бигуса на разбросанные тетради, а затем он демонстративно, с тяжёлым вздохом, поднял левую руку и постучал пальцем по циферблату наручных часов.

— Селезнёва, — его голос прозвучал сурово и с хрипотцой, идеально дополняя «козью морду». — Напомни-ка мне, какое сегодня число? Двадцать третье? Так вот, под номером двадцать три в твоём утреннем списке заданий, который ты, судя по запаху капусты, пустила на растопку плиты, чёрным по белому было написано: «Call me at 15:30 to remind about the lesson». Сейчас шестнадцать часов и пять минут. Мой телефон за весь день не издал ни звука. Объяснись.

Ира мысленно зажмурилась. Ну конечно! Она ведь три часа переводила этот проклятый бесконечный список со словарём, дошла где-то до двадцатого пункта, а потом, решив немного отвлечься и передохнуть, побежала резать мясо и шинковать капусту. До злополучного двадцать третьего пункта её глаза просто не успели добраться. Она банально завалила его первое же поручение.

Пока Ира судорожно подбирала слова, Толик, испуганно косясь на преподавателя и подтягивая спадающую огромную обувь, неожиданно для самого себя пришёл на помощь. Мальчик выдал на довольно сносном английском:

— I am ready for the lesson, German Sergeevich. Ирина helped me.Фирменное выражение лица Замескина на секунду дрогнуло. Он явно не ожидал, что его вечно отстающий ученик — главный репетиторский кошмар, который раньше не мог связать двух слов без пинков, — вдруг выдаст осмысленную фразу, да ещё и защищая домработницу.

Мужчина нахмурился ещё сильнее, отчего его лицо стало совсем монолитным. Он перевёл тяжёлый взгляд с Алёхина на Ирину, словно взвешивая, кому первому устроить разнос — нерадивой помощнице, проигнорировавшей пункт двадцать три, или внезапно заговорившему иностранцу.

Толик, смекнув, что атмосфера накаляется и не стоит лишний раз злить преподавателя, среагировал мгновенно. Сноровисто подхватив с пола свой рюкзак и стараясь громко не шаркать чужими тапками, он мышью прошмыгнул мимо застывшего в дверях хозяина квартиры прямо в гостиную. Напоследок, уже скрываясь в коридоре, паренёк обернулся и задорно подмигнул Ирине, безмолвно транслируя: «Держись, я с тобой».

На кухне повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим шкворчанием остывающего на плитка бигуса. Герман Сергеевич медленно прошёл вглубь помещения, бросил спортивную сумку на свободный стул и повернулся к девушке.

— Ну, Селезнёва, — негромко, но веско произнёс он, складывая руки на груди. — Жду объяснений. Как так вышло, что вместо выполнения чётких инструкций работодателя ты у нас переквалифицировалась в шеф-повара и спасительницу двоечников?

Ира сжала в руках кухонное полотенце, лихорадочно соображая, как защищаться. Её детдомовская закалка требовала выставить ответные колючки, но она вовремя вспомнила: этот человек только что дал ей крышу над головой, когда идти было абсолютно некуда. Впрочем, мямлить и оправдываться она тоже не собиралась. Прошлое научило её: лучшая защита — это быстрое, конструктивное действие.

Вместо долгих объяснений Ира решительно развернулась к плите, потянулась к кастрюле и большим черпаком, точным движением выложила в чистую тарелку щедрую порцию горячего, душистого бигуса. Сверху густо повалил пар, разнося по кухне аромат тушёного мяса, специй и капусты.

Тарелка с глухим стуком опустилась на стол прямо перед Германом Сергеевичем.

Ноздри Замескина дрогнули против его воли. После километра, отпаханного в бассейне, его желудок требовал нормальной, тяжёлой мужской еды. «Козья морда» на секунду потеряла свою монолитность. Он подозрительно скосился на тарелку, затем снова на Иру.

— Это вообще что? — с напускным недовольством спросил он, хотя взгляд уже намертво прикипел к еде.

— Капуста по-польски, — не моргнув и глазом, выдала Ира, вернув себе абсолютно невозмутимый вид.

Мужчина что-то невнятно буркнул — то ли выражая скепсис по поводу её кулинарных талантов, то ли пытаясь сдержать подступающий аппетит. Однако спорить не стал. Ухватив ложку, он прямо стоя, в несколько крупных присестов, молча съел всё дочиста. Одобрение выдавали только работающие желваки на его лице.

Расправившись с «капустой по-польски», Замескин аккуратно положил ложку, развернулся и, так ничего больше и не сказав, ушёл в гостиную к притихшему ученику. Экзекуция для Алёхина началась.

* * *

Из гостиной доносился строгий, монотонный голос Германа Сергеевича, сменяющийся робким бубнежом Алёхина. Ира, наводя порядок на кухне, краем уха прислушивалась к этой лингвистической пытке. Сердце у неё было не каменное: она отлично помнила, каково это — сидеть под прицелом взора «немца». Бигус-то Толик съел, а вот сладкого к чаю пацану явно не хватало для нормальной работы мозга. Да и самому Герману после километра в бассейне углеводы бы точно не повредили.

Ира решительно достала фарфоровый чайник, заварила ароматный чёрный чай с чабрецом и нашла в шкафу хрустальную вазочку, куда щедро насыпала шоколадных конфет. Водрузив всё это на поднос, она подошла к полуприкрытой комнате.

Толик в этот момент как раз отчаянно буксовал на каком-то предложении, а Герман Сергеевич, устало подперев кулаком щёку, демонстрировал свою лучшую, эталонную «козью морду».Ира аккуратно толкнула дверь бедром и вошла. Мужчина недовольно вскинул голову, готовый отчитать домработницу за нарушение личных границ во время урока, но Ирина опередила его.

Удерживая поднос одной рукой, она с абсолютно серьёзным, даже торжественным лицом посмотрела прямо в ошеломлённые глаза преподавателя и чётко, с карикатурным русским акцентом произнесла:

— Ту ти ту ту ту.

В гостиной повисла мёртвая, звенящая тишина. Толик замер с открытым ртом, переводя взгляд с Иры на учителя. Герман Сергеевич медленно моргнул. Его брови поползли вверх, а челюсть, кажется, слегка подалась назад. На его лице отразился такой сложный мыслительный процесс, будто он пытался расшифровать древнее шумерское письмо.

— Рум, Селезнёва, — ледяным, наставительным тоном оборвал её Герман Сергеевич, даже не шелохнувшись.

Ира от неожиданности моргнула и растерянно переспросила:

— Что?

— Рум, Селезнёва, — повторил он, и его «козья морда» приняла выражение крайнего превосходства истинного лингвиста над невежественной толпой. — Если уж вы берётесь за классические устойчивые выражения, то соизвольте произносить их правильно. В вашей лингвистической катастрофе под названием «ту ти ту ту ту» напрочь отсутствует существительное «room». Получается «два чая в два два». Абсурд. Набор звуков.

Толик, который только что тянулся за шоколадной конфетой, резко отдёрнул руку и зажал рот ладонями, беззвучно содрогаясь от смеха.

Ира почувствовала, как у неё от такой душноты моментально вспыхнули уши. Она-то надеялась хоть немного разрядить обстановку, а этот Господин Инквизитор умудрился превратить даже старый анекдот в лекцию по фонетике и грамматике! Проверку на занудство он прошёл на все десять баллов из десяти.

— Я учту, Герман Сергеевич, — сквозь зубы процедила Ира, изо всех сил стараясь держать лицо и не запустить в него этой самой хрустальной вазочкой. — Приятного чаепития. «Рум» два скоро продолжит работу.

Она круто развернулась на пятках и, едва сдерживая желание громко хлопнуть дверью, вышла из гостиной. Вдогонку ей донеслось тихое, но отчётливое шуршание фантика — Толик всё-таки умыкнул конфету, пока учитель отвлёкся на очередное порицание бывшей студентки.

Вернувшись на кухню, Ира с размаху опустилась на стул и сердито уставилась на свой список обязанностей.

— Рум у него, видите ли, рум... Сухарь ходячий, — пробормотала она под нос, с силой чиркая карандашом в тетрадке.

Однако, несмотря на всю его вредность, внутри у неё больше не было того панического, парализующего страха, который сковал её утром. Замескин был невыносим, придирчив и высокомерен, но под этой монолитной маской скрывался обычный человек, который только что в два счёта умял тарелку её бигуса и теперь занудствовал просто по привычке.

До конца занятий Толика оставалось ещё около получаса. Ира перевернула страницу словаря и решительно принялась за перевод двадцать четвёртого пункта.

Ближе к одиннадцати вечера квартира окончательно погрузилась в тишину. Разбор оставшихся задач из списка обязанностей прошёл на удивление быстро и почти безболезненно. Герман Сергеевич сухо исправил пару Ириных ошибок в переводе, монотонно напомнил, во сколько завтра должен быть готов завтрак, и ушёл к себе. Ира, закрывшись в своей крайней комнате, ещё долго лежала на жёсткой кровати, глядя в потолок и прислушиваясь к непривычным звукам чужого дома, пока усталость прошедшего дня наконец не сморила её.

* * *

В хозяйской спальне на широкой кровати лежал Герман. Из-за старой травмы позвоночника он всегда спал на спине, без подушки, на жёстком ортопедическом матрасе. Его тело даже во сне сохраняло эту выверенную, армейскую прямоту. Но как только сознание мужчины отключилось, плотная ночная темнота заставила монолитную «козью морду» исчезнуть, уступая место воспоминаниям, которые он так тщательно блокировал днём.

Ему снилось солнце. Такое яркое, заливающее старую площадь перед университетской библиотекой, какого в Питере почти не бывает.

Во сне Герман видел себя двадцатилетнего — собранного, уверенного в будущем молодого человека, жадного до знаний. Он выходил из тяжёлых дверей библиотеки, прижимая к груди стопку толстых учебников по военной лексикологии. Впереди была понятная, распланированная по минутам жизнь.

И вдруг эту академическую тишину разорвал оглушительный, сочный, совершенно нецензурный мат.

Герман замер на ступенях. Звук шёл сверху.

Примерно в трёх метрах от земли, уцепившись тонкими загорелыми ногами за толстую ветку старого тополя, ползла блондинка. На ней было длинное, летящее голубое платье, которое сейчас безжалостно трещало по швам и цеплялось за кору.

— Кс-кс-кс, моя рррадость, иди твою мать сюда! — вперемешку с шипением выдавала девушка, отчаянно тяня руку к самому краю ветки.

Там, сжавшись в крошечный серый комок, истошно орал облезлый котёнок. А внизу, под деревом, стояла стайка студентов-первокурсников. Они весело гоготали, снимали происходящее на телефоны и отпускали сальные шуточки, даже не думая помочь.

В Германе, воспитанном отцом-офицером в режиме «видишь несправедливость — действуй», мгновенно вскипела холодная злость. Он проигнорировал ржущую толпу, широким шагом подошёл к стволу и, задрав голову, крикнул:

— Эй! Слезай оттуда, я его сам сниму. Ты сейчас упадёшь!

— Не учи учёную, командир! — гаркнула она, сделав последнее, отчаянное движение вперёд. — Валькирия своих не бросает!

Она ухватила котёнка за шкирку, прижала к груди, но в ту же секунду её туфля соскользнула с влажной коры. Ветка предупреждающе треснула.

Герман успел только выпустить из рук книги. Тяжёлые тома с глухим стуком посыпались на асфальт, когда это голубое стихийное бедствие вместе с орущим котом рухнуло прямо на него.

Они покатились по траве. Герман успел сгруппироваться, и ,перехватив удар на себя, крепко зажал девушку в охапке, чтобы она не ударилась головой. Когда мир перестал вращаться, он обнаружил, что лежит на лопатках, а прямо на его груди сидит блондинка, бережно прижимая притихшего зверя. Голубая ткань платья была испачкана в земле и порвана на плече.

Она перевела дыхание, посмотрела сверху вниз на его суровое, насупившееся лицо, на сдвинутые к переносице брови и вместо «спасибо» вдруг звонко рассмеялась:

— Ой, надо же. Какой Бука! Ты чего так нахмурился, спаситель? Скажи «мяу», тебе пойдёт!

Герман во сне почувствовал, как к горлу подкатывает та самая, давно забытая волна дикого, сумасшедшего тепла. Он открыл рот, чтобы ответить... и проснулся.

В комнате было темно и холодно. Герман Сергеевич открыл глаза, уставившись в потолок пятикомнатной квартиры. Сердце бешено колотилось в груди. Прошло столько лет, а он всё ещё помнил запах её духов с нотками вербены и то, как трещало это глупое голубое платье.

Мужчина тяжело вздохнул, сел на кровати и потёр лицо ладонями. Сон ушёл, оставив после себя привычную, ноющую пустоту.