Языковой барьер (гет)

— Селезнева, вы можете делать всё, что вам угодно, но тройки от меня вы не получите. Неучам в этом институте не место!

Герман Сергеевич даже не поднял головы. Он продолжал размашисто подписывать какие-то бланки, полностью игнорируя замершую перед его столом девушку.

Ира сжалась в комочек, чувствуя, как внутри всё немеет от стыда. Это была её третья пересдача ненавистного английского. Третья попытка доказать человеку, которого студенты за глаза называли исключительно «немцем», что она имеет право здесь учиться. Что бы Ира ни делала, как бы судорожно ни зазубривала эти бесконечные таблицы неправильных глаголов и хитросплетения времён — в голове оставался лишь звенящий вакуум. При этом Селезнева никогда не была лентяйкой. Она оставалась сознательной, образцовой студенткой: всегда сдавала домашние задания, прилежно строчила дополнительные упражнения. Но иностранные языки явно не входили в список её сильных сторон.

Она до последнего верила в чудо. Надеялась, что Герман Сергеевич — пусть поворчит, пусть в очередной раз пристыдит её перед всей аудиторией — но пожалеет самую добросовестную студентку курса и поставит заветное «удовлетворительно».

Чуда не случилось. Спустя полчаса Ира уже стояла в кабинете декана.

— Не расстраивайся ты так, Селезнева, — бодро проговорил Алексей Михайлович, усердно отводя взгляд в окно, словно пейзаж за стеклом интересовал его больше, чем судьба отчисленной первокурсницы. — На следующий год поступай снова. Выучишь ты свой английский, куда деться.

Девушка молча кивнула. Сил на споры или слёзы просто не осталось. Выйдя в пустой коридор, она обессиленно опустилась на жесткую скамейку напротив двери.«Что же теперь делать?» — паника запоздалым эхом отозвалась в груди.

У Иры не было тыла. Родителей она не знала — мать отказалась от неё ещё в роддоме. До двенадцати лет девочку растила и воспитывала единственная родная душа, бабушка, но после её ухода Ира попала в детский дом. Именно там она окончательно поняла, что пробивать дорогу в жизни придётся самостоятельно. Наперекор всему она окончила школу с отличием и поступила на бюджет на журналистику, о которой грезила с детства. И вот теперь — финиш. Из комнаты в студенческом общежитии её выселят если не сегодня, то завтра утром. Идти было решительно некуда. Нужно было срочно искать работу, и, желательно, такую, где над головой будет хоть какая-то крыша.

Определив для себя эту приземлённую цель, Ира вернулась в общежитие, наспех скидала вещи в сумку и уже через полчаса сидела на скамейке в ближайшем парке, судорожно перелистывая мятую газету с объявлениями. «Так, посмотрим, — тихонько размышляла она, сдувая со лба непослушную прядь. — Что тут у нас? Кассир… Для этого нужно пройти платные курсы, на которые у меня нет ни денег, ни времени. Секретарь? Требуют оконченное высшее образование, которого у меня теперь никогда не будет. Гувернантка? Да кто ж меня со школьным аттестатом к ребёнку подпустит?».

Она отложила газету и устало потерла виски. Боже, какой невыносимо тяжелый день. Поняв, что на голодный желудок и в состоянии стресса решение не придёт, Ира потянулась и поспешила найти самую дешёвую гостиницу на окраине, отложив поиски до утра.

* * *

На следующий день, переборов гордость, Ирина направилась в городскую службу занятости.

Душное, пропахшее старой бумагой помещение было до отказа забито подростками, желавшими получить хоть какую-нибудь подработку на период летних каникул. Девушка послушно заняла очередь. Только часа через два толпа наконец рассосалась, и Ира смогла подойти к нужному столу.

Женщина, сидевшая за кучей папок, мазанула по ней усталым, раздражённым взглядом и сердито пробормотала что-то себе под нос. Ира сделала вид, что не заметила этого приёма, и вежливо протянула своё скромное резюме.

— Так… — протянула женщина, изучая листок уже более придирчиво. — Ирина Михайловна Селезнева? Да, вижу. Факультет журналистики? И за что же тебя выгнали с первого курса?

Ира инстинктивно вжала голову в плечи под этим рентгеновским взглядом и тихо выдавила:

— Английский. Завалила пересдачу.

— Прогуляла, небось, с парнями-то по клубам? — хмыкнула тетка, даже не пытаясь скрыть скепсис.

После такого несправедливого обвинения Ира мгновенно встрепенулась. Обида придала ей смелости, и она звонко отчеканила:

— Нет. Я учила. Днями и ночами учила!

— Да все вы учите, — ничуть не смутилась чиновница. — А потом кто на панель идёт, а кто ко мне прибегает.

Девушка открыла рот, готовая высказать всё, что думает о местном уровне сервиса и тактичности, но тетка остановила её резким взмахом руки.

— Ладно, сиди, болезная. Сейчас посмотрю, что у нас из свежего есть.

Дама быстренько застучала пухлыми пальцами по клавиатуре. Через пару минут она оторвала взгляд от мерцающего монитора и удивленно выдохнула.

— Значит так, Ирина. Есть тут одна неплохая вакансия, буквально только что упала. Одному человеку срочно нужна домработница. Из требований: женщина без вредных привычек, чистоплотная, порядочная. Знаешь, глядя на тебя... я решила, что ты подходишь. По крайней мере, взгляд у тебя ещё неиспорченный.

Ира удивленно уставилась на женщину. Минуту назад та казалась ей сущим исчадием ада, а теперь за её спиной едва ли не прорезались ангельские крылья.

— Я согласна! — выпалила девушка, цепляясь за этот шанс как за спасательный круг.

— Еще бы ты была несогласной, — хмыкнула чиновница, распечатывая квитанцию. — Вот, держи адрес. Иди прямо сейчас. Я сама ему наберу и предупрежу, что от нас девочка едет. Удачи тебе, Ирина.

— Спасибо! Спасибо вам огромное! — прощебетала Ира и, бережно сжав в кулаке заветную бумажку с адресом, выскочила на улицу.

Работодатель — некий господин Замескин Г. С. — проживал на другом конце города. Ире пришлось пожертвовать последними наличными на автобус. Почти сорок минут в душном салоне, и вот она уже стоит на коврике перед массивной дверью нужной квартиры, судорожно выдыхая и нажимая на кнопку звонка.

Изнутри сразу послышались бодрые, уверенные шаги. Ира замерла, натянув лямку сумки до боли в пальцах. По дороге она пыталась представить своего будущего нанимателя: рисовался то грузный, ворчливый старик, то строгий одинокий инвалид на костылях, которому тяжело убирать квартиру… Но реальность оказалась куда изощреннее.

Дверь распахнулась, явив Ире хозяина квартиры. На пороге стоял её личный, персональный кошмар.

Герман Сергеевич застыл, ошеломлённо разглядывая гостью.

В свои тридцать два года Герман Замескин успел добиться многого, чем втайне гордился. Блестяще окончил институт, защитил аспирантуру, закрепился на кафедре английского языка. Ко всему прочему, он серьёзно занимался плаванием и держал себя в отличной форме. Бытовых дел он искренне не любил, да и времени на них катастрофически не хватало — в последнее время он плотно увяз в репетиторстве. Именно поэтому он и решил нанять помощницу: чтобы кто-то стирал, гладил и готовил, пока сам он зарабатывает деньги. Ради этого он даже готов был выделить работнице отдельную комнату в своей просторной пятикомнатной квартире.

Когда ему позвонили из службы занятости и пообещали прислать «аккуратную, тихую женщину», он ожидал увидеть скромную пенсионерку. Но никак не свою собственную студентку.

«Бывшую студентку», — мысленно поправил себя мужчина, заметив, как побледнело лицо девушки. Для неё эта встреча явно тоже стала шоком.

— Ну… здравствуй, Селезнева, — прокашлявшись, произнёс Герман. Он отступил на шаг вглубь просторного, погружённого в полумрак коридора и сделал приглашающий жест рукой.

Ира потопталась на пороге, но решила: раз сразу не выставили за дверь — надо идти. Терять ей всё равно было нечего.

Они прошли в гостиную. Комната поражала масштабами и безупречным, почти стерильным порядком. Герман Сергеевич указал ей на глубокий кожаный диван, а сам устроился в кресле напротив, скрестив пальцы на коленях.

— Ну и что мы делать будем, а, Селезнева? — спросил он с едва заметной, чисто профессорской усмешкой. — Ты готовить-то вообще умеешь?

— Умею. Я всё умею, — тихо, но твёрдо произнесла Ира, хотя по привычке всё же вжала голову в плечи.

— Ну, положим, далеко не всё, — насмешливо парировал преподаватель, намекая на её познания в лингвистике. — Меня-то хоть не отравишь своими кулинарными изысками?

— Не отравлю, — буркнула девушка под нос. А затем, набравшись смелости, прямо взглянула на своего недавнего врага: — А вы… вы что, действительно меня берёте?

Мужчина снова усмехнулся, покачав головой.

— Ну, у меня выбора особо нет, если честно. Во-первых, боюсь даже представить, кого мне пришлют из этой конторы взамен. А во-вторых… пусть лучше в доме будет кто-то знакомый. Ладно, Селезнева. Жильё у тебя, как я понимаю, отсутствует? Так, ясно, можешь не отвечать. Ничего страшного, я выделю тебе комнату. Давай сюда свои бумаги, подпишу.

Он протянул руку. Ира торопливо передала ему папку, покоившуюся на коленях. Размашистым движением, оставив на листе замысловатую закорючку вместо подписи, Герман отложил документы на журнальный столик.

— Ирина, крайняя комната по коридору — твоя. Можешь располагаться. К обязанностям приступаешь немедленно: готовка, стирка, глажка, уборка и закупки по списку. Поняла в общих чертах?

— Да, конечно, — девушка поднялась, чувствуя, как абсурдность ситуации начинает понемногу отпускать, уступая место банальному облегчению. — Я могу идти обустраиваться?

Мужчина кивнул, внимательно провожая взглядом свою новую домработницу.

«Мда… тяжело же нам придётся. Ну, да ладно», — подумал Герман Сергеевич и направился на кухню, гадая, во что выльется эта безумная авантюра.

Утренний приказ Германа Сергеевича был лаконичным, как устав караульной службы. На кухонном столе Ирину ждал размашистый, жёсткий список обязанностей на день, написанный от руки на безупречном, сухом английском. Чтобы просто понять, чего от неё требует Господин Инквизитор, девушке пришлось три часа просидеть в обнимку с тяжелым словарём, методично выписывая незнакомые термины. Проверку на знание языка он не прекращал ни на минуту, даже уволив её из вуза.

Чтобы хоть немного перевести дух и отвлечься от бесконечных герундиев и отглагольных существительных, Ира взялась за обед. Из того, что нашлось в холодильнике, решено было приготовить бигус — сытное, острое блюдо из тушёной капусты и мяса. Скоро по квартире поплыл густой, умопомрачительный аромат домашней еды, от которого в животе заурчало бы даже у самого сурового экзаменатора. Сам хозяин квартиры ещё два часа назад собрал сумку и молча ушёл в бассейн, оставив Ирину полноправной хозяйкой территории.

Ровно в 16:00 тишину нарушил резкий, требовательный звонок.

Ира наскоро вытерла руки полотенцем и пошла открывать. На пороге стоял мальчишка лет десяти. На его голове залихватски красовалась сдвинутая набок кепка, а за плечами висел тяжёлый, явно потрёпанный школьный рюкзак. Толик Алёхин не любил английский язык всеми фибрами своей юной души, и каждый визит к репетитору обычно ассоциировался у него с добровольной каторгой.

Обнаружив перед собой вместо строгого, подтянутого Германа Сергеевича молоденькую незнакомую девушку в кухонном фартуке, паренёк мгновенно опешил. В его карих глазах застыло искреннее изумление.

— Здрасьте! — Толик вытянул шею, пытаясь заглянуть вглубь прихожей за спину Ирины, и с затаённой, робкой надеждой спросил: — А Герман Сергеевич где?

В его голосе так и читалось: «Скажите, что его нет, и я с чистой совестью сбегу играть в футбол».

— Он скоро будет, проходи, — дипломатично ответила девушка, мягко улыбнувшись и пропуская ребёнка в тёплую, пахнущую специями прихожую. Она прекрасно понимала этот детский страх перед строгими преподавателями. — Кушать хочешь?

Толик замер на коврике, шмыгнул носом и прислушался. Мальчишеский желудок предательски отозвался на плывущий с кухни аромат, и вся настороженность слетела с паренька в ту же секунду. Он ещё мгновение помялся, разрываясь между пацанской гордостью и зверским голодом, но бигус пах слишком умопомрачительно. Толик решительно шагнул вглубь прихожей.

— Меня Толик зовут, — представился он, обувая большие, явно не по годам мужские тапки, в которых его ступни почти утонули. — Толик Алёхин.

— Очень приятно, — искренне улыбнулась Ира. — А я Ирина, можно просто Ира. Проходи на кухню.

Через пять минут Алёхин уже уплетал горячую тушёную капусту с мясом за обе щёки, смешно шлёпая огромной домашней обувью под столом. Ирина сидела напротив, подперев подбородок ладонью, и с мягкой улыбкой наблюдала за ним. Детдомовское прошлое научило её безошибочно видеть, когда ребёнку не хватает простого человеческого тепла.

— А вы его... ну, Германа Сергеевича, не боитесь? — спросил Толик с набитым ртом, косясь на дверь. — Он же строгий — ужас. Чуть что не так в произношении, сразу взгляд такой, будто сейчас двойку в лоб впечатает.

— Не боюсь, — тихо ответила Ира, хотя внутри всё ещё сидел утренний страх перед его непредсказуемой суровостью.

— Он просто требует порядка. Давай, доедай и показывай, что тебе там задали. Пока его нет, разберёмся.

Оказалось, Толику нужно было перевести и пересказать текст про лондонские достопримечательности. Мальчик путался в артиклях и откровенно буксовал на сложных словах. Ира, несмотря на то что сама только что сидела со словарём над списком обязанностей, объясняла всё просто — на пальцах, без заумных терминов, которых парень так боялся. Толик расслабился, кепка окончательно съехала на затылок, и они как раз разбирали фразу про Тауэр, когда в прихожей сухо повернулся ключ.

Алёхин мгновенно подобрался, словно по стойке «смирно», а у Ирины внутри привычно всё сжалось.

На пороге кухни появился Герман Сергеевич. Спортивная сумка через плечо, волосы ещё влажные после бассейна, а на лице — его фирменная, неизменная «козья морда». Это выражение Ира знала слишком хорошо: брови сдвинуты к переносице, губы сжаты в тонкую линию, а во взгляде — смесь тотального недовольства. С такой мимикой он обычно выставлял «неуды» на журфаке, не моргнув и глазом.

Герман Сергеевич замер в дверях. Его сканирующий взгляд медленно переместился с пустой тарелки из-под бигуса на разбросанные тетради, а затем он демонстративно, с тяжёлым вздохом, поднял левую руку и постучал пальцем по циферблату наручных часов.

— Селезнёва, — его голос прозвучал сурово и с хрипотцой, идеально дополняя «козью морду». — Напомни-ка мне, какое сегодня число? Двадцать третье? Так вот, под номером двадцать три в твоём утреннем списке заданий, который ты, судя по запаху капусты, пустила на растопку плиты, чёрным по белому было написано: «Call me at 15:30 to remind about the lesson». Сейчас шестнадцать часов и пять минут. Мой телефон за весь день не издал ни звука. Объяснись.

Ира мысленно зажмурилась. Ну конечно! Она ведь три часа переводила этот проклятый бесконечный список со словарём, дошла где-то до двадцатого пункта, а потом, решив немного отвлечься и передохнуть, побежала резать мясо и шинковать капусту. До злополучного двадцать третьего пункта её глаза просто не успели добраться. Она банально завалила его первое же поручение.

Пока Ира судорожно подбирала слова, Толик, испуганно косясь на преподавателя и подтягивая спадающую огромную обувь, неожиданно для самого себя пришёл на помощь. Мальчик выдал на довольно сносном английском:

— I am ready for the lesson, German Sergeevich. Ирина helped me.Фирменное выражение лица Замескина на секунду дрогнуло. Он явно не ожидал, что его вечно отстающий ученик — главный репетиторский кошмар, который раньше не мог связать двух слов без пинков, — вдруг выдаст осмысленную фразу, да ещё и защищая домработницу.

Мужчина нахмурился ещё сильнее, отчего его лицо стало совсем монолитным. Он перевёл тяжёлый взгляд с Алёхина на Ирину, словно взвешивая, кому первому устроить разнос — нерадивой помощнице, проигнорировавшей пункт двадцать три, или внезапно заговорившему иностранцу.

Толик, смекнув, что атмосфера накаляется и не стоит лишний раз злить преподавателя, среагировал мгновенно. Сноровисто подхватив с пола свой рюкзак и стараясь громко не шаркать чужими тапками, он мышью прошмыгнул мимо застывшего в дверях хозяина квартиры прямо в гостиную. Напоследок, уже скрываясь в коридоре, паренёк обернулся и задорно подмигнул Ирине, безмолвно транслируя: «Держись, я с тобой».

На кухне повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим шкворчанием остывающего на плитка бигуса. Герман Сергеевич медленно прошёл вглубь помещения, бросил спортивную сумку на свободный стул и повернулся к девушке.

— Ну, Селезнёва, — негромко, но веско произнёс он, складывая руки на груди. — Жду объяснений. Как так вышло, что вместо выполнения чётких инструкций работодателя ты у нас переквалифицировалась в шеф-повара и спасительницу двоечников?

Ира сжала в руках кухонное полотенце, лихорадочно соображая, как защищаться. Её детдомовская закалка требовала выставить ответные колючки, но она вовремя вспомнила: этот человек только что дал ей крышу над головой, когда идти было абсолютно некуда. Впрочем, мямлить и оправдываться она тоже не собиралась. Прошлое научило её: лучшая защита — это быстрое, конструктивное действие.

Вместо долгих объяснений Ира решительно развернулась к плите, потянулась к кастрюле и большим черпаком, точным движением выложила в чистую тарелку щедрую порцию горячего, душистого бигуса. Сверху густо повалил пар, разнося по кухне аромат тушёного мяса, специй и капусты.

Тарелка с глухим стуком опустилась на стол прямо перед Германом Сергеевичем.

Ноздри Замескина дрогнули против его воли. После километра, отпаханного в бассейне, его желудок требовал нормальной, тяжёлой мужской еды. «Козья морда» на секунду потеряла свою монолитность. Он подозрительно скосился на тарелку, затем снова на Иру.

— Это вообще что? — с напускным недовольством спросил он, хотя взгляд уже намертво прикипел к еде.

— Капуста по-польски, — не моргнув и глазом, выдала Ира, вернув себе абсолютно невозмутимый вид.

Мужчина что-то невнятно буркнул — то ли выражая скепсис по поводу её кулинарных талантов, то ли пытаясь сдержать подступающий аппетит. Однако спорить не стал. Ухватив ложку, он прямо стоя, в несколько крупных присестов, молча съел всё дочиста. Одобрение выдавали только работающие желваки на его лице.

Расправившись с «капустой по-польски», Замескин аккуратно положил ложку, развернулся и, так ничего больше и не сказав, ушёл в гостиную к притихшему ученику. Экзекуция для Алёхина началась.

* * *

Из гостиной доносился строгий, монотонный голос Германа Сергеевича, сменяющийся робким бубнежом Алёхина. Ира, наводя порядок на кухне, краем уха прислушивалась к этой лингвистической пытке. Сердце у неё было не каменное: она отлично помнила, каково это — сидеть под прицелом взора «немца». Бигус-то Толик съел, а вот сладкого к чаю пацану явно не хватало для нормальной работы мозга. Да и самому Герману после километра в бассейне углеводы бы точно не повредили.

Ира решительно достала фарфоровый чайник, заварила ароматный чёрный чай с чабрецом и нашла в шкафу хрустальную вазочку, куда щедро насыпала шоколадных конфет. Водрузив всё это на поднос, она подошла к полуприкрытой комнате.

Толик в этот момент как раз отчаянно буксовал на каком-то предложении, а Герман Сергеевич, устало подперев кулаком щёку, демонстрировал свою лучшую, эталонную «козью морду».Ира аккуратно толкнула дверь бедром и вошла. Мужчина недовольно вскинул голову, готовый отчитать домработницу за нарушение личных границ во время урока, но Ирина опередила его.

Удерживая поднос одной рукой, она с абсолютно серьёзным, даже торжественным лицом посмотрела прямо в ошеломлённые глаза преподавателя и чётко, с карикатурным русским акцентом произнесла:

— Ту ти ту ту ту.

В гостиной повисла мёртвая, звенящая тишина. Толик замер с открытым ртом, переводя взгляд с Иры на учителя. Герман Сергеевич медленно моргнул. Его брови поползли вверх, а челюсть, кажется, слегка подалась назад. На его лице отразился такой сложный мыслительный процесс, будто он пытался расшифровать древнее шумерское письмо.

— Рум, Селезнёва, — ледяным, наставительным тоном оборвал её Герман Сергеевич, даже не шелохнувшись.

Ира от неожиданности моргнула и растерянно переспросила:

— Что?

— Рум, Селезнёва, — повторил он, и его «козья морда» приняла выражение крайнего превосходства истинного лингвиста над невежественной толпой. — Если уж вы берётесь за классические устойчивые выражения, то соизвольте произносить их правильно. В вашей лингвистической катастрофе под названием «ту ти ту ту ту» напрочь отсутствует существительное «room». Получается «два чая в два два». Абсурд. Набор звуков.

Толик, который только что тянулся за шоколадной конфетой, резко отдёрнул руку и зажал рот ладонями, беззвучно содрогаясь от смеха.

Ира почувствовала, как у неё от такой душноты моментально вспыхнули уши. Она-то надеялась хоть немного разрядить обстановку, а этот Господин Инквизитор умудрился превратить даже старый анекдот в лекцию по фонетике и грамматике! Проверку на занудство он прошёл на все десять баллов из десяти.

— Я учту, Герман Сергеевич, — сквозь зубы процедила Ира, изо всех сил стараясь держать лицо и не запустить в него этой самой хрустальной вазочкой. — Приятного чаепития. «Рум» два скоро продолжит работу.

Она круто развернулась на пятках и, едва сдерживая желание громко хлопнуть дверью, вышла из гостиной. Вдогонку ей донеслось тихое, но отчётливое шуршание фантика — Толик всё-таки умыкнул конфету, пока учитель отвлёкся на очередное порицание бывшей студентки.

Вернувшись на кухню, Ира с размаху опустилась на стул и сердито уставилась на свой список обязанностей.

— Рум у него, видите ли, рум... Сухарь ходячий, — пробормотала она под нос, с силой чиркая карандашом в тетрадке.

Однако, несмотря на всю его вредность, внутри у неё больше не было того панического, парализующего страха, который сковал её утром. Замескин был невыносим, придирчив и высокомерен, но под этой монолитной маской скрывался обычный человек, который только что в два счёта умял тарелку её бигуса и теперь занудствовал просто по привычке.

До конца занятий Толика оставалось ещё около получаса. Ира перевернула страницу словаря и решительно принялась за перевод двадцать четвёртого пункта.

Ближе к одиннадцати вечера квартира окончательно погрузилась в тишину. Разбор оставшихся задач из списка обязанностей прошёл на удивление быстро и почти безболезненно. Герман Сергеевич сухо исправил пару Ириных ошибок в переводе, монотонно напомнил, во сколько завтра должен быть готов завтрак, и ушёл к себе. Ира, закрывшись в своей крайней комнате, ещё долго лежала на жёсткой кровати, глядя в потолок и прислушиваясь к непривычным звукам чужого дома, пока усталость прошедшего дня наконец не сморила её.

* * *

В хозяйской спальне на широкой кровати лежал Герман. Из-за старой травмы позвоночника он всегда спал на спине, без подушки, на жёстком ортопедическом матрасе. Его тело даже во сне сохраняло эту выверенную, армейскую прямоту. Но как только сознание мужчины отключилось, плотная ночная темнота заставила монолитную «козью морду» исчезнуть, уступая место воспоминаниям, которые он так тщательно блокировал днём.

Ему снилось солнце. Такое яркое, заливающее старую площадь перед университетской библиотекой, какого в Питере почти не бывает.

Во сне Герман видел себя двадцатилетнего — собранного, уверенного в будущем молодого человека, жадного до знаний. Он выходил из тяжёлых дверей библиотеки, прижимая к груди стопку толстых учебников по военной лексикологии. Впереди была понятная, распланированная по минутам жизнь.

И вдруг эту академическую тишину разорвал оглушительный, сочный, совершенно нецензурный мат.

Герман замер на ступенях. Звук шёл сверху.

Примерно в трёх метрах от земли, уцепившись тонкими загорелыми ногами за толстую ветку старого тополя, ползла блондинка. На ней было длинное, летящее голубое платье, которое сейчас безжалостно трещало по швам и цеплялось за кору.

— Кс-кс-кс, моя рррадость, иди твою мать сюда! — вперемешку с шипением выдавала девушка, отчаянно тяня руку к самому краю ветки.

Там, сжавшись в крошечный серый комок, истошно орал облезлый котёнок. А внизу, под деревом, стояла стайка студентов-первокурсников. Они весело гоготали, снимали происходящее на телефоны и отпускали сальные шуточки, даже не думая помочь.

В Германе, воспитанном отцом-офицером в режиме «видишь несправедливость — действуй», мгновенно вскипела холодная злость. Он проигнорировал ржущую толпу, широким шагом подошёл к стволу и, задрав голову, крикнул:

— Эй! Слезай оттуда, я его сам сниму. Ты сейчас упадёшь!

— Не учи учёную, командир! — гаркнула она, сделав последнее, отчаянное движение вперёд. — Валькирия своих не бросает!

Она ухватила котёнка за шкирку, прижала к груди, но в ту же секунду её туфля соскользнула с влажной коры. Ветка предупреждающе треснула.

Герман успел только выпустить из рук книги. Тяжёлые тома с глухим стуком посыпались на асфальт, когда это голубое стихийное бедствие вместе с орущим котом рухнуло прямо на него.

Они покатились по траве. Герман успел сгруппироваться, и ,перехватив удар на себя, крепко зажал девушку в охапке, чтобы она не ударилась головой. Когда мир перестал вращаться, он обнаружил, что лежит на лопатках, а прямо на его груди сидит блондинка, бережно прижимая притихшего зверя. Голубая ткань платья была испачкана в земле и порвана на плече.

Она перевела дыхание, посмотрела сверху вниз на его суровое, насупившееся лицо, на сдвинутые к переносице брови и вместо «спасибо» вдруг звонко рассмеялась:

— Ой, надо же. Какой Бука! Ты чего так нахмурился, спаситель? Скажи «мяу», тебе пойдёт!

Герман во сне почувствовал, как к горлу подкатывает та самая, давно забытая волна дикого, сумасшедшего тепла. Он открыл рот, чтобы ответить... и проснулся.

В комнате было темно и холодно. Герман Сергеевич открыл глаза, уставившись в потолок пятикомнатной квартиры. Сердце бешено колотилось в груди. Прошло столько лет, а он всё ещё помнил запах её духов с нотками вербены и то, как трещало это глупое голубое платье.

Мужчина тяжело вздохнул, сел на кровати и потёр лицо ладонями. Сон ушёл, оставив после себя привычную, ноющую пустоту.

На следующее утро Герман Сергеевич за столом выглядел ещё более хмурым и замкнутым, чем обычно. Сон про Валькирию оставил глубокий след, и мужчина по своей старой привычке поспешил спрятаться за привычной бронёй из правил и менторского тона.

Как только Ира поставила перед ним тарелку с завтраком, он демонстративно отодвинул её на самый край, водрузив в центр стола чистый лист бумаги.

— Селезнёва, — его голос после бессонной ночи звучал сухо и глухо. — Твой вчерашний перформанс с «ту ти ту ту» показал, что твой английский находится где-то на уровне наскальной живописи. Раз уж ты живёшь в моём до́ме, я не потерплю этого лингвистического позора.

Ира внутренне подобралась, готовая к очередному раунду придирок.— С сегодняшнего дня в твои обязанности добавляется интеллектуальная нагрузка, — чеканя каждое слово, произнёс Замескин. — Вот список. Ровно тридцать новых слов на сегодня. К вечеру ты должна не просто знать их перевод, а без запинки использовать в контексте.

Он протянул ей листок, исписанный его жёстким, размашистым почерком. Ира бегло глянула на колонку слов: большинство из них были связаны с кулинарией, тканями и бытовой техникой. Видимо, «немец» решил подойти к её обучению с чисто практической стороны.

— И это ещё не всё, — Герман поднялся из-за стола, поправляя воротник рубашки. — Специфика твоего восприятия такова, что сухие правила в тебя не лезут. Будем заходить с другой стороны. На моём ноутбуке в гостиной открыта папка с аудиофайлами. Там британский рок и старая классика. Днём включаешь на полную мощность и слушаешь. Пытайся разобрать слова на слух. Вечером устрою аудиодиктант. Вопросы есть?

— А если я не успею убраться из-за ваших песен? — с лёгким вызовом спросила Ира, хотя внутри у неё шевельнулось странное чувство. Он ведь мог просто игнорировать её, но почему-то решил учить.

— Плохой тайм-менеджмент — это твои проблемы, Селезнёва, — отрезал Герман Сергеевич, на секунду явив миру свою эталонную «козью морду». — Начинай выполнять.

Когда за ним захлопнулась входная дверь, Ира осталась одна на просторной кухне. Она включила ноутбук в гостиной, как он и велел. Из колонок полился красивый, хрипловатый голос вокалиста какой-то старой британской группы под аккомпанемент акустической гитары. Текст песни был меланхоличным, но на удивление понятным.

Девушка взяла в руки швабру и, подпевая первому куплету, принялась за уборку, краем глаза косясь на листок с тридцатью словами. Впервые за долгое время английский язык не вызывал у неё желания забиться в угол.

На улице стояло удушающе жаркое, маревое питерское лето. Город буквально плавился под палящим солнцем, асфальт дымился, а воздух был таким густым, что его, казалось, можно было резать ножом. От этой безумной жары дурели даже птицы — они растерянно бродили по раскалённой проезжей части, потеряв всякие ориентиры.

Ира шла из супермаркета, натянув наушники. В ушах на полную мощность надрывно гремела Evanescence — «Bring Me to Life». Девушка ритмично шагала, мысленно прокручивая в голове те самые тридцать новых английских слов, когда сквозь тяжёлые гитарные риффы и вокал Эми Ли до её слуха донёсся оглушительный, пронзительный визг тормозов.

Она резко вскинула голову. Прямо посреди дороги отечественная легковушка по касательной зацепила крупную морскую чайку, выкатившуюся наперерез потоку машин. Птица отлетела на разделительную полосу, беспомощно забив крылом по раскалённому асфальту.

Детдомовское прошлое не оставило Ире времени на раздумья. В её мире, если ты не поможешь слабому, его просто раздавят. Пакеты с продуктами с глухим стуком повалились на тротуар, из порвавшегося пластика покатились круглые, ярко-рыжие апельсины.

Абсолютно наплевав на правила дорожного движения, Ира рванула прямо на проезжую часть.Ей бешено сигналили, водители крутили пальцами у виска, трёхэтажный мат нёсся из всех открытых окон, но она не слышала ничего. Девушка упала на колени перед раненой птицей, бережно, но крепко перехватила её крылья полотенцем и прижала к себе. Чайка отчаянно щёлкала мощным клювом, но Ира уже лихорадочно вбивала в поисковик телефона: «ветеринарная клиника орнитолог специалист по птицам».

Ближайшая нашлась на другом конце города. Не думая о деньгах и времени, Ира бросилась к автобусной остановке. Плеер в телефоне продолжал крутить трек по кругу, пожирая проценты зарядки. Пока она тряслась в душном автобусе, пока сидела в бесконечной, изматывающей очереди среди испуганных шиншилл и лающих шпицев, экран её смартфона моргнул напоследок и окончательно погас. Телефон разрядился.

* * *

Герман Сергеевич вернулся домой ровно в 17:00. В квартире царила звенящая, душная пустота. Никакого запаха ужина, никакого звука швабры, а на ноутбуке в гостиной сиротливо замер на паузе плеер. Замескин нахмурился, чувствуя, как внутри зарождается глухое раздражение пополам с непонятной тревогой. Селезнёва не пришла вовремя. Не позвонила.

Он вышел на улицу, решив пройтись до ближайшего магазина, куда обычно отправлял её за покупками.

На подходе к перекрёстку его взгляд замер. На сером раскалённом асфальте у обочины лежал разорванный пластик, а вокруг живописно раскатились пыльные, подсохшие на солнце апельсины. Сегодня утром Ира жевала один такой прямо на кухне. Герман ещё недовольно буркнул, что сейчас абсолютно не сезон для цитрусовых, а она лишь задорно отмахнулась: «А я их всегда люблю, Герман Сергеевич. Они солнце напоминают».

Эта вещь принадлежала ей.

В ту же секунду в голове Германа будто взорвалась граната. Пространство вокруг поплыло, а перед глазами страшным, рваным монтажом пронеслись картины из прошлого. Скорая. Носилки. Не уследил. Не сберег. Снова.

Голову пронзила невыносимая, ослепляющая боль, а в спину, чуть ниже лопаток, ударил такой мощный, железный спазм от старого осколочного перелома, что мужчина покачнулся, вынужденный опереться рукой о холодную стену павильона. Дыхание перехватило.

— Мужчина, вам плохо? — сиплый голос продавщицы мороженого из ларька выдернул его из пучины паники. Женщина сочувственно смотрела на его бледное, осунувшееся лицо. — Да жара сегодня страшная... Вот тут полчаса назад девчонка одна тоже, видать, перегрелась. Дурная какая-то! Бросила сумки, под колёса прыгнула, чтоб птицу гадкую спасти. Схватила эту чайку в охапку и упылила на автобусе. Живая-живая, не переживайте, уехала куда-то.

Сердце Германа сделало бешеный кувырок и наконец встало на место. Живая.

Стиснув зубы от неутихающей боли, Герман вытащил из кармана мобильный. Пальцы едва слушались, когда он вбивал в поиск круглосуточные ветклиники Питера, где принимают дежурные орнитологи. Таких мест в городе нашлось всего два.

Через сорок минут его чёрная машина с визгом затормозила у крыльца ветеринарной лечебницы на окраине. Герман Сергеевич, тяжело припадая на левую ногу из-за спазма, толкнул стеклянную дверь и вошёл в прохладный холл.

* * *

Дверь кабинета орнитолога тихо скрипнула, и Ира наконец вышла в прохладный холл. Она бережно, как самое хрупкое сокровище, прижимала к груди крупную чайку. Птица с наложенной на крыло белоснежной лангеткой уже немного успокоилась и только испуганно крутила головой.Ира сделала всего два шага по кафельному полу и замерла, едва не выронив своего пернатого пациента.

Прямо перед ней, тяжело привалившись плечом к стене, стоял Герман Сергеевич. На его бледном, осунувшемся лице ходили желваки, а взор зелёных глаз был настолько давящим и свинцовым, словно на Ирину разом обрушился весь академический англо-английский словарь. От его привычной выправки не осталось и следа — мужчина едва заметно морщился, сдерживая дикий спазм в пояснице.

— What the hell, Selezneva?! — на безупречном, яростном английском буквально гаркнул Герман, заставив вздрогнуть всех немногочисленных посетителей.Но сдерживать эмоции на чужом языке у него уже не было сил. Он тут же сорвался, резко переходя на хриплый, злой русский:— Где твой телефон?

Ира невольно сделала шаг назад, сильнее прижимая к себе чайку. Внутри привычно шевельнулся детский страх перед наказанием, но, взглянув в его лицо, она вдруг осеклась. Из-под маски сурового «Инквизитора» на неё смотрел человек, которого только что протащило через персональный ад. Его руки, сжимающие ключи от машины, мелко дрожали.

— Он... он разрядился, Герман Сергеевич, — тихо, почти оправдываясь, ответила девушка. — Я не заметила, пока в автобусе ехала. Чайку машиной задело, понимаете? Если бы я её там оставила, её бы раскатали...

Замескин закрыл глаза и сделал глубокий, прерывистый вдох, пытаясь унять бешеный стук сердца и укротить боль в позвоночнике. Живая. Перед ним стояла глупая, чумазая, живая Селезнёва с перебинтованной птицей. Сцена из кошмара, преследовавшая его последние четыре года, наконец-то рассеялась.

Мужчина медленно открыл глаза. Его взгляд немного смягчился, хотя «козья морда» всё ещё держалась на честном слове.

— Тридцать слов, Селезнёва, — глухо произнёс он, делая шаг к выходу и кивком головы приказывая ей следовать за ним. — Ты должна мне тридцать слов, идеальный аудиодиктант и килограмм апельсинов взамен тех, что сейчас сохнут на асфальте у магазина. Иди к машине. И не вздумай испачкать мне салон своим чудищем.

— Девушка, постойте! — из кабинета ветеринара выбежал молодой санитар в зелёном хирургическом костюме.

В руках он бережно нёс большую, явно видавшую виды пластиковую кошачью переноску. У неё была сломана одна защёлка на дверце и глубоко поцарапан бок, но со своей задачей она бы точно справилась.

— Возьмите, — санитар протянул Ире этот пластиковый домик. — Нам её всё равно списали, а вам же неудобно птицу на весу нести. Да и где она жить у вас будет, пока крыло заживает? Ей сейчас покой нужен, чтобы лангетку не сбила.

Ира благодарно улыбнулась, аккуратно усадила притихшую чайку внутрь и защёлкнула уцелевший замок. Конструкция оказалась тяжелой. Девушка подхватила её обеими руками, чувствуя, как пластиковая ручка врезается в ладони.

Герман Сергеевич, уже дошедший до выхода из клиники, остановился и обернулся. Его «козья морда» при виде огромной, грязной кошачьей клетки в руках бывшей студентки на секунду выдала целую гамму эмоций — от глубокого эстетического шока до тотального смирения со своей тяжёлой судьбой.

Он молча вернулся назад, бесцеремонно забрал тяжёлую переноску из ладоней Иры одной рукой, хоть спину тут же пронзило острой, горячей иглой боли, и сухо бросил:

— Шевелись, Селезнёва. Автобус до нашего района уже уехал, а у меня нет никакого желания ночевать в этой ветеринарной глуши.

Они вышли на улицу, где удушающая дневная жара наконец-то начала уступать место вечерней прохладе. У Иры внутри всё ещё дрожало от пережитого страха и недавнего яростного крика Германа, но когда она увидела, как бережно, стараясь лишний раз не трясти, «Инквизитор» несёт потрёпанную пластиковую коробку с чайкой, на душе у неё впервые за весь день стало по-настоящему спокойно.

Вечер второго дня катился к ночи, оставляя после себя гудящую усталость. Ира сидела в своей комнате за письменным столом, подперев голову кулаками. Перед ней лежал новый листок, который Герман Сергеевич вручил ей пару часов назад с каменным лицом. Видимо, утреннее происшествие окончательно выбило «Инквизитора» из колеи, и он решил отыграться на ней самым изощренным способом.

На этот раз список состоял сплошь из военной тематики: «garrison», «ammunition», «reconnaissance»...

— Ну и зачем мне это? — сонно пробормотала Ира, листая тяжелый словарь. — Я что, собираюсь штурмовать Выборгскую крепость? Сухарь ходячий.

Глаза слипались, буквы расплывались. Где-то на пятнадцатом слове, окончательно устав от бесконечных военных терминов, Ира от скуки потянула листок к себе и лениво перевернула его. По привычке многих преподавателей, Замескин никогда не тратил чистую бумагу зря — он забирал из университета старые, сданные студентами контрольные работы и использовал их пустую оборотную сторону для домашних черновиков.

На обороте действительно виднелись чьи-то убористые строчки ответов по грамматике, безжалостно перечеркнутые размашистой красной пастой Германа. Но на полях, прямо поверх скучного текста, беглым, летящим и очень живым женским почерком было нацарапано:

«Бука, ухожу в поход. Не скучай. Люблю! Твоя Валькирия».

И рядом — крошечный, смешной рисунок улыбающегося кошачьего силуэта.

Ира невольно улыбнулась, усталость на миг отступила. «Надо же, — подумала она, разглядывая аккуратные буквы. — Какие забавные и милые прозвища люди придумывают друг другу, когда влюблены... Бука. Интересно, а у меня когда-нибудь будет такое глупое, личное прозвище?».

Она вздохнула, перевернула листок обратно и, зевнув, продолжила выписывать перевод слова «artillery», даже не подозревая, чьей руки только что мысленно коснулась.

* * *

Следующее утро встретило Иру требовательным стуком. Балкон, примыкающий к кухне, теперь официально превратился в птичий лазарет. Пострадавшую чайку девушка назвала Асей — имя показалось ей мягким и уютным, полной противоположностью суровому хозяину дома.

Ася, судя по всему, от шока уже оправилась. Сидя в большой поломанной переноске, она деловито и очень громко постукивала крепким клювом по пластиковой решётке. Дно её временного жилища Ира щедро выстелила старыми университетскими черновиками, которые Герман разрешил пустить на подстилку. Птица уже успела превратить половину контрольных в мелкие, пушистые клочья.

Замескин сидел за кухонным столом, медленно потягивая чёрный кофе. На нём были строгие брюки, белоснежная рубашка и пиджак — он собирался на утренние лекции. «Козья морда» после бессонной ночи выглядела особенно монолитной.

Ира с тихим вздохом поставила на подоконник перед открытой балконной дверью миску с варёной пшёнкой. Ася лениво подошла, брезгливо заглянула в тарелку, крутанула головой и с обиженным клёкотом швырнула клювом несколько крупинок прямо на чистый пол. Пшёнку, к огромному огорчению девушки, капризная пациентка есть категорически отказалась.

Герман Сергеевич, не отрываясь от своей чашки, равнодушно скосился на этот птичий бунт.

— Селезнева, не переводи продукты, — сухо произнес он, поднимаясь из-за стола и поправляя манжеты. — Это морская птица. Хищник. Твоя каша ей глубоко безразлична. Чайку нужно кормить рыбой. Желательно мелкой и свежей. Займись этим после моей ухода.

Он подхватил свой кожаный портфель и направился к выходу, оставив Иру наедине с капризной Асей и рассыпанной по полу крупой.

Уже на пороге Замескин на секунду замер, поправляя воротник пиджака. Мысленно он раздражённо вздохнул, понимая, что бывшая студентка со своим мягким сердцем наверняка купит в ближайшем ларьке какую-нибудь костлявую ерунду. «Ладно, сам после кафедры заеду на рынок и куплю нормальной салаки», — угрюмо решил про себя Герман, защёлкивая замок входной двери.

Когда в квартире снова воцарилась тишина, Ира первым делом бросилась к ноутбуку. После конфуза с кашей верить на слово собственной интуиции больше не хотелось. Она вбила в поисковик: «как правильно ухаживать за чайкой в домашних условиях».

Информации оказалось пугающе много. Из статей на ветеринарных форумах выяснилось, что Замескин был абсолютно прав. Чайкам категорически нельзя давать хлеб, крупы и сладкое — от этого у них заболеет желудок. Зато им жизненно необходима нежирная речная или морская рыба, мясной фарш, а ещё — пресная вода в глубокой миске, чтобы птица могла не только пить, но и промывать свои ноздри от соли и грязи.

— Ну надо же, всё-то он знает, — пробормотала Ира, с уважением глядя на экран, а затем повернулась к балкону: — Слышишь, Ася? Будет тебе сегодня рыба. Твой главный спаситель пообещал.

* * *

Ровно в полдень тишину квартиры разорвал залихватский, ритмичный стук в дверь, совершенно не похожий на тяжёлые шаги хозяина дома. Ира, вытирая руки о фартук, поспешила в прихожую.

Дверь резко распахнулась, и в коридор буквально ворвался парень. Он был высок, плечист, лет двадцати пяти, с взъерошенными светлыми волосами и ослепительной улыбкой. От него веяло дорогим парфюмом, лёгкостью и безумной энергией, этакий рубаха-парень. Гость бесцеремонно шагнул через порог.

— Привет! А где Бука? — громогласно и весело спросил парень, небрежно бросая на тумбочку солнцезащитные очки. Он маслянисто улыбнулся Ире и картинно прижал руку к груди: — Оу, прошу пардона! Забыл представиться. Я Коля, брат нашего домашнего Инквизитора. А ты, стало быть, его новая помощница?

— Я — Ирина, домработница Германа Сергеевича, — вежливо ответила девушка, слегка опешив от такого напора.

— Очень приятно, Ирина! — Коля задорно подмигнул ей. — Уф, ну и жара на улице! Слушай, очаровательное создание, а покорми меня, а? С утра маковой росинки во рту не было.

— Гренки будешь, Коля? — мягко улыбнулась Ира, ничуть не удивлённая его аппетиту после общения с вечно голодным Толиком.

— О, греночки! Жизнь моя спасена! — он воодушевлённо закивал, и девушка сделала приглашающий жест в сторону коридора.

Они прошли на кухню. Гость без лишних церемоний по-хозяйски уселся на стул, а Ира, у которой детдомовская привычка не лезть на рожон сработала быстрее возмущения, мгновенно сориентировалась. Она достала хлеб, сыр и через несколько минут уже подавала ему горячее, аппетитно тянущиеся угощение и чашку крепкого чая.

Коля уплетал гренки за обе щеки, смешно жмурясь от удовольствия.

— М-м-м, божественно! Слушай, а ты отлично готовишь. Как тебя Гурман-то наш не уволил еще? Он же у нас Бука первостатейный.

Ира, собиравшая со стола посуду, замерла. Внутри у нее что-то странно екнуло, а перед глазами мгновенно всплыла ночная записка на обороте контрольной.

— Бука? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Вы его так называете?

— Да не, это не я придумал, — беззаботно отмахнулся Коля, прожевывая кусок. — Это его так звала невеста. Валькирия его сумасшедшая. Только она могла этого робота до белого каления довести.

Ира почувствовала, как по спине пробежал легкий холодок. Сердце застучало чуть быстрее.

— Невеста? — тихо переспросила она, внимательно глядя на парня. — А... а где она сейчас?

— Сбежала, наверное, — Коля картинно вздохнул и потянулся за чаем, его голос звучал пугающе легкомысленно. — От Геры же даже тараканы сбежали. Характер — кремень, зануда страшный. Вот девка и не выдержала, помахала ручкой.

Договорить Коля не успел. В прихожей сухо щелкнул замок — Герман Сергеевич вернулся из университета раньше обычного. Шаги старшего брата были тяжелыми, размеренными и пугающе тихими.

Когда Замескин появился в дверях кухни, атмосфера в помещении мгновенно сгустилась до состояния грозового фронта. Его взгляд, упавший на Колю, доедающего гренки, стал ледяным и свинцовым. Желваки на бледном лице заходили с бешеной силой.

— Ирина, — впервые за все время негромко, но до дрожи веско произнес Герман, назвав ее полным именем. — Выйди из кухни. Займись своей комнатой.

Ира не стала спорить. Напряжение между братьями было таким осязаемым, что казалось, чиркни спичкой — и всё взлетит на воздух. Она быстро кивнула и почти бегом скрылась в своей крайней комнате, плотно прикрыв деревянную дверь.

Прижавшись спиной к косяку, девушка затаила дыхание. Квартира была большой, но в установившейся тишине голоса из кухни доносились отчетливо.

Голос Германа прозвучал первым — обвиняющий, глухой, вибрирующий от сдерживаемой годами ярости. Он говорил жестко, чеканя слова, словно выносил смертный приговор. Николай сначала защищался, его веселый тон мгновенно исчез, сменившись раздраженным, виноватым бубнежом. Но затем Коля, видимо, потеряв терпение от напора старшего брата, сорвался. Из кухни долетел его резкий, выкрикнутый в лицо Герману ответ, полный злой обиды, после чего в коридоре грохотом отозвались быстрые шаги.

Входная дверь захлопнулась с таким оглушительным стуком, что задрожали стекла в прихожей. Коля ушел.

В квартире воцарилась мертвая, звенящая тишина.

Ира подождала несколько минут, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и тихонько приоткрыла дверь своей комнаты. Она медленно прошла по коридору и заглянула на кухню.

Герман Сергеевич всё еще сидел за столом. Его фигура казалась каменной, плечи были напряжены, а огромные кулаки были сжаты так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он смотрел в одну точку перед собой, и в этом взгляде было столько глухой, невыносимой боли, что Ире на секунду захотелось подойти и коснуться его плеча.

Но стоило ей сделать шаг, как Замескин, не поворачивая головы, ледяным, режущим шепотом произнес:

— Уйди, Селезнева. Оставь меня.

Ира молча отступила. Мужчина тяжело поднялся, проигнорировав ее, и размашистым шагом ушел в глубь квартиры, заперевшись в своем рабочем кабинете. Война в его душе продолжалась.

За запертой дверью кабинета Германа не было слышно ни звука. Квартира, ещё днём содрогавшаяся от криков Николая, теперь казалась вымершей. Ира тихо сидела в своей комнате, боясь нарушить это тяжёлое безмолвие, а на балконе, спрятав голову под крыло, затихла чайка Ася. Ближе к полуночи хозяин дома так и не показался из своего убежища.

Выключив свет, Герман Замескин лежал на жёстком матрасе. Физическая боль в пояснице, вызванная дневным стрессом, наконец отступила, но сознание, измученное чувством вины и злостью на брата, отказывалось погружаться в спасительное забытье. Когда он наконец провалился в тяжёлую дремоту, темнота за его веками снова взорвалась яркими красками.

Ему снилась горная река. Шум бурлящей, ледяной воды, разбивающейся о серые пороги Карельского перешейка, заглушал все мысли.

Для Германа Ольга всегда была похожа на огромный калейдоскоп — красивый, яркий, кружащий голову каскад эмоций и образов. Она была невероятно хороша собой: высокая, статная, с длинными волосами цвета спелой пшеницы, которые сейчас вольно трепал влажный ветер. Ольге Вальковой, командиру поискового отряда «Асгард», чертовски подходило ее прозвище — настоящая Валькирия. Она жила как солнце в самый лютый морозный день — дарила ослепительный свет, спасительное тепло и какую-то совершенно сумасшедшую, первобытную радость. Она ярко жила, шумно дышала и так же ярко любила. Сам Герман, привыкший к жестким тискам дисциплины, всю жизнь лишь грелся в лучах её бешеного света и просто не представлял своего существования без неё.

Во сне они сидели на берегу после тяжёлого, изматывающего сплава. На Ольге был промокший гидрокостюм, на плечи наброшена его сухая куртка. В костре трещали сосновые ветки. Закинув ногу на ногу и обняв деку старой походной гитары, Валькирия глядя на огонь и негромко, тягуче запела старинную скандинавскую песню:

— My mother told me Someday

I would buy

Galley with good oars...

Её чистый, сильный голос взлетал к тёмным кронам вековых сосен. На четвёртой строчке Герман неожиданно для самого себя подхватил мотив, и его глухой, низкий баритон идеально вплёлся в её пение:

— ...Sail to distant shores

Stand up on the prow

Noble barque I steer.

Ольга резко повернула к нему голову, и её серые глаза счастливо блеснули в полумраке. В этот миг сердце Германа зашлось от бешеного, панического страха потерять этот калейдоскоп. Понимая, что медлить больше нельзя, он судорожно полез в карман рюкзака и вытащил крошечную коробочку. Внутри неё тускло поблескивало скромное серебряное кольцо, украшенное крупным, чистым камнем бирюзы  — под цвет её шальных глаз во время грозы.

Его предложение руки и сердца было робким, неуверенным. Он, всегда знавший перевод любого военного термина, тогда отчаянно мямлил и путал словах.

Ольга замолчала. Гитара тихо звякнула струной, съехав на траву. Валькирия посмотрела на кольцо, затем на его напряженное, замершее в ожидании приговора лицо, и вдруг радостно, звонко рассмеялась на весь глухой карельский лес:

— Конечно да! Милый мой Бука, я согласна!

Она бросилась ему на шею, обжигая ледяными от речной воды губами, а на ее пальце яркой искрой вспыхнула небесная бирюза...

... Герман резко открыл глаза.

В кабинете было темно. На часах — начало четвертого утра. Мужчина тяжело задышал, садясь на кровати и сжимая ладонями виски. В ушах все еще стоял шум карельских порогов и ее заливистый смех. Прошло четыре года, но эта бирюза до сих пор жгла ему сердце через воспоминания, оставляя на месте выжженного солнца лишь пепел и глухую, монолитную «козью морду» для всего остального мира.

* * *

Утреннее солнце едва пробивалось сквозь плотные питерские тучи, когда Герман Сергеевич, бледный и осунувшийся после бессонной ночи, вошёл на кухню. Шаги давались ему с трудом — спина после вчерашнего скандала с Николаем ныла тупой, изматывающей болью.

Однако стоило ему переступить порог, как он замер, словно наткнулся на невидимую стену.

У плиты стояла Ира. В руке она держала лопатку, деловито переворачивая на сковороде пышные, румяные оладьи. На балконе в своей переноске тихо сидела Ася — она уже с удовольствием полакомилась свежей сырой рыбой и теперь благодушно чистила перья, оставив свои утренние капризы.

Из динамика её лежащего на столе телефона негромко, но чётко разносился мощный ритм, и девушка, покачивая бёдрами, уверенно подпевала на английском:

— Valhalla calls me

To the halls of the brave

Where the war is never-ending...

В глазах Германа в ту же секунду плеснулись дикий шок и первобытная паника. Мир вокруг него покачнулся. Древний скандинавский мотив, который он только что слышал во сне из уст своей погибшей Валькирии, сейчас звучал на его собственной кухне.

В два широких шага, позабыв о боли в позвоночнике, Замескин преодолел расстояние между ними. Его железные пальцы мёртвой хваткой сомкнулись на тонком запястье Ирины, заставив её выпустить лопатку.

— Откуда?! — буквально прорычал он, тяжело дыша и впиваясь в неё безумным взглядом зелёных глаз. — Откуда ты знаешь эту песню, Селезнёва?!

В ту же секунду, стоило железным пальцам сомкнуться на её запястье, Ира резко, судорожно дернулась назад, словно её ударило током. Лопатка с глухим стуком вылетела из её руки. На мгновение её лицо побелело, а в расширившихся глазах плеснулся не просто испуг от его крика, а глубокий, парализующий, животный ужас. Она инстинктивно выставила свободную руку вперёд, пытаясь отгородиться, и вжалась спиной в кухонный гарнитур, отчаянно пытаясь вырвать зажатую кисть.

— Да пустите вы, больно же! — её голос сорвался на неестественно высокий, звенящий от подступающей паники лаем. — Что вы на меня бросаетесь, Герман Сергеевич?! Я её ВКонтакте услышала! Её там в одном паблике выложили, написали, что её пели аж на четыре голоса. Мне мотив понравился, я под неё слова из вашего дурацкого военного списка повторяю, чтобы лучше запоминались! Я хотела... я просто хотела, чтобы язык быстрее учился!

Услышав это простое, сбивчивое объяснение про соцсети и паблики, Герман будто очнулся.

ВКонтакте. Обычный интернет. Никакой мистики.

Мужчина резко разжал пальцы, отступая на шаг и тяжело опуская руки. До него вдруг дошло, с какой пугающей, сокрушительной ясностью реальность дала ему пощёчину. Мир вокруг не остановился четыре года назад.

Он продолжал жить, дышать, развиваться; молодые девчонки всё так же слушали скандинавские песни, учили под них уроки и смеялись. Всё двигалось дальше. И только он один, как замшелый валун на карельском пороге, намертво застрял в своём бесконечном, выжигающем душу горе.

Желваки на его лице бешено заходили, а монолитная «козья морда» не просто дала трещину — она осыпалась, обнажая глухую, изматывающую растерянность. Вслед за ней нахлынуло новое, незнакомое доселе чувство: удушающий, липкий стыд.

Герман посмотрел на Иру, которая всё ещё испуганно вжималась в гарнитур, судорожно дыша, и внутри у него всё перевернулось. Он, взрослый, сильный мужчина, профессиональный спортсмен, накинулся с яростью на беззащитную девчонку, которой и так досталось от жизни. Он напугал её до бледности, до этого дикого, затравленного взгляда.

— Извини... Прости меня. Я сорвался, — глухо, едва слышно выдавил он, отводя глаза, потому что выносить её полный страха взор было невыносимо. — Нервы. Я... ухожу на работу. Потом сразу в бассейн. Буду поздно.

Он развернулся, чтобы уйти, но Ира, потирая покрасневшее запястье, поспешно крикнула ему вслед:

— Герман Сергеевич! Подождите. Можно... можно мне сегодня вечером уйти к подружке? Моя однокурсница Светка замуж выходит, я подружка невесты. Нужно помочь девчонкам с организацией свадьбы, плакаты нарисовать, конкурсы придумать... Я приду поздно, можно?

Герман остановился в дверях, но даже не обернулся. Его мысли всё ещё были далеко, в карельских лесах.

— Да. Иди, — рассеянно кивнул он и быстрыми шагами вышел в прихожую. Входная дверь тихо захлопнулась.

Оставшись одна, Ира еще долго сидела за столом, пытаясь успокоить дрожащие руки. Поведение «Инквизитора» пугало и интриговало одновременно. Чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, она решила затеять генеральную уборку. «Когда руки заняты, дурь из головы быстрее выветривается», — вспомнила она изречение директора детдома.

Вооружившись тряпкой, Ира добралась до темного коридора и приставила стул к высокой, глубокой антресоли, куда явно никто не заглядывал пару лет. Повозившись в пыли, она наткнулась на большую, плотно заклеенную скотчем картонную коробку без каких-либо надписей. Любопытство будущей журналистки взяло верх.

Сев прямо на пол, Ира аккуратно поддела пальцем старый скотч и открыла крышку.

На самом верху лежала стопка глянцевых фотографий.

Ирина бережно перевернула первый снимок. Карточка была слегка деформирована, будто когда-то намокла в походе, а потом высохла. На фото молодая пара сидела на широкой плите серого карельского гранита. Позади них река с рёвом разбивалась о камни, превращаясь в белую кипящую пену.

Девушка на снимке действительно напоминала валькирию, сошедшую со страниц скандинавских мифов: высокая, статная, с мокрыми светлыми волосами, выбившимися из-под снятого защитного шлема. Она смеялась, закинув руку на плечо мужчины и крепко прижимая его к себе, совершенно не боясь ревущей за спиной стихии.

В молодом человеке без труда узнавался «Великий Инквизитор». Ещё не успевший обзавестись фирменной «козьей мордой», Замескин смотрел на свою спутницу с редкой, обезоруживающей теплотой.

На обратной стороне фотографии, прямо поверх высохших разводов от речной воды, размашистым, уверенным почерком было выведено: «Тохмайоки. С любимым Букой». У Иры перехватило дыхание. На снимке Замескин выглядел абсолютно счастливым, живым, без своей вечной маски занудства.

Под фотографиями обнаружился легкий шейный платок, до сих пор едва уловимо пахнущий вербеной, и небольшая записная книжка в кожаном переплете. Ира аккуратно открыла ее. Страницы были густо исписаны женским почерком и покрыты искусными рисунками скандинавских драккаров, перерисовками замысловатых кельтских узоров и рунических вязей. На одной из страниц красовался набросок чайки с подписью: «Курт прилетал на стоянку. Смешной».

Ира медленно закрыла блокнот. Пазл в её голове наконец-то сложился. Невеста Германа не сбегала от его тяжелого характера, как уверял беззаботный Коля. С этой яркой, солнечной девушкой случилось что-то страшное. И Герман не просто злился — он заживо хоронил себя вместе с ней каждый день.

Ира аккуратно сложила фотографии обратно, накрыла их блокнотом и шейным платком, пахнущим вербеной. Поправив края картонных створок, она бережно разгладила старый скотч, стараясь, чтобы всё выглядело точно так же, как до её прихода. Поднявшись, девушка вернула коробку на самую дальнюю полку антресоли и плотно закрыла дверцу.

Внутри неё шевелилось стойкое, щемящее чувство — она прикоснулась к чужой святыне. Ирина понимала, что не имела права брать в руки что-то столь личное, дорогое и сокровенное для этого замкнутого мужчины. Ей было почти физически стыдно за своё мимолётное любопытство, но теперь она наконец-то поняла, почему у Германа случилась эта дикая утренняя вспышка гнева. Его железная хватка на её запястье и безумный взгляд зелёных глаз больше не вызывали у неё глухой обиды. Под маской безжалостного «Инквизитора» скрывался глубоко несчастный, сломленный человек, который просто защищал от внешнего мира свою незаживающую рану. И Ира мысленно пообещала себе, что никогда — ни словом, ни взглядом — не выдаст ему то, что случайно узнала.

Спрыгнув со стула, она решительно направилась в свою комнату, чтобы собираться к Светке.

* * *

Герман вернулся домой около одиннадцати вечера. После изнурительных лекций и двух километров в бассейне спину ломило немилосердно, каждый шаг отдавался глухой болью в пояснице. В квартире было тихо. Он прошёл на кухню, молча съел оставленный Ирой ужин и взглянул на часы.

Полпервого ночи. Селезнёвой дома не было.

Герман нахмурился. Мобильный Иры, как назло, снова был вне зоны доступа — видимо, опять разрядился в суматохе предсвадебных хлопот. Тревога, ставшая его вечной спутницей, ледяными пальцами сжала горло. Накинув куртку, он вышел на улицу и пошёл в сторону ближайшего кафе, где, как он знал, любила собираться университетская молодёжь.

Ира действительно задержалась. Светка и остальные девчонки так увлеклись обсуждением выкупа, что время пролетело незаметно. Чтобы сократить дорогу до дома, девушка решила пойти через старый, полутёмный районный парк. Фонари горели через один, под ногами шуршал гравий, а в ушах привычно играл плеер.

Из густой тени старых клёнов навстречу ей неожиданно выросли три фигуры. Пошатывающаяся походка, наглые ухмылки и запах дешёвого пива — местная шпана искала развлечений.

— Опа, какая краля и без охраны! — самый высокий, в грязной кепке, преградил ей дорогу, грубо ухватив за край куртки. — Куда спешим, кошечка? Давай пообщаемся.

В ту же секунду чужие пальцы, сжавшие ткань одежды, будто запустили в её голове страшный, дремавший доселе механизм. Перед глазами не вовремя вспыхнул рваный, слепой кадр из прошлого.

Но вместо того чтобы беззащитно сжаться, Ира дико, по-птичьи вскрикнула и со всей силы рванулась назад. Адреналин за секунду выжег остатки мыслей. Вспомнив все дворовые уроки выживания, она наотмашь крутанула своей тяжёлой сумкой, целясь парню прямо в лицо, и попыталась пнуть его по голени. Сама того не осознавая, девушка дралась с яростью раненого зверька, отчаянно пытаясь вырваться из захвата.

— Ах ты, тварь... — прошипел высокий, перехватывая её руку и наваливаясь сверху, ломая сопротивление.

И вот тут, когда её зажали, старый, глубокий кошмар окончательно захлопнул ловушку и ледяной волной парализовал тело. Дыхание перехватило, мышцы стали свинцовыми, а в горле застрял беззвучный, удушливый ком. Она больше не могла пошевелиться.

— Чего ты дёргаешься... — договорить парень не успел.

Сзади из темноты соткалась высокая, стремительная фигура. Герман Сергеевич не стал тратить время на лингвистические дискуссии. Вспомнив жёсткую закалку отца-офицера и годы юношеских тренировок по армейскому рукопашному бою, он действовал на автомате. Короткий, хлёсткий удар снизу в челюсть — и первый нападавший кулем повалился на траву.

Второй попытался кинуться со спины, но Замескин на опережение перехватил его запястье, резко крутанул и с хрустом впечатал парня лицом в ствол дерева. Третий, мгновенно оценив масштаб катастрофы, матерно выругался и бросился наутёк, увлекая за собой стонущих подельников.

Всё закончилось за пятнадцать секунд. Герман стоял, тяжело дыша, но в ту же секунду его лицо исказилось от резкой, ослепляющей боли. Позвоночник, перенёсший взрывную нагрузку, не простил ему этого подвига. Мужчина глухо застонал и начал медленно оседать на землю, судорожно хватаясь рукой за поясницу.

— Герман Сергеевич! — Ира отбросила сумку и подскочила к нему, подставляя плечо. — Боже, вы как? Держитесь, держитесь за меня!

Кое-как, буквально волоча ноги и всем весом опираясь на хрупкую девушку, Замескин добрался до квартиры. Каждый шаг давался ему со сдавленным, глухим рыком. Дома Ира аккуратно довела его до кровати в спальне и помогла лечь на живот.

— Где у вас аптечка? Какая мазь нужна? — паниковала она, летая по комнате.

— В ванной... синий тюбик... противовоспалительная, — прохрипел Герман, уткнувшись лицом в жёсткий матрас.

Ира вернулась с лекарством, присела на край постели и осторожно потянула вверх его футболку. Когда ткань обнажила спину мужчины, девушка невольно зажала рот ладонью, сдерживая испуганный вскрик.

Вдоль всего позвоночника Германа, от лопаток и до самой поясницы, тянулся страшный, грубый, побелевший от времени шрам от сложнейшей операции. Рядом виднелись отчётливые следы от медицинских спиц. Эта спина была буквально собрана заново из осколков. И прямо сейчас мышцы вокруг старого рубца вздулись твёрдыми, каменными жгутами от сильнейшего спазма.

Ира сглотнула подступивший к горлу комок. Вся её недавняя обида, весь страх перед его «козьей мордой» окончательно испарились. Она согрела в ладонях прохладный крем и мягкими, осторожными движениями начала втирать его в измученную кожу, чувствуя, как под её пальцами постепенно, миллиметр за миллиметром, расслабляется тело этого сильного, но такого сломленного человека.

Ему снова было семнадцать.

Оглушительный, давящий гул переполненного спорткомплекса ЦСКА забивал уши. В воздухе стоял стойкий, острый запах пота, матов и судейской мастики. Финал чемпионата по армейскому рукопашному бою.

В тот день Герман чувствовал себя абсолютным, непобедимым богом. Он был силен как бык, его тело звенело от безупречной физической формы, а дома на полке уже теснилась куча наград. Еще чуть-чуть, всего один выигранный бой — и он официально станет мастером спорта. Будущее казалось Герману ясным и прямым, как оружейный ствол. С такой подготовкой вступительные экзамены в любой престижный военный вуз страны, о котором они так много говорили с отцом, обещали стать для него легкой, приятной прогулкой. Он вел по очкам. До финального гонга оставалось продержаться на ковре какие-то тридцать секунд. Полковник Замескин смотрел на сына с первого ряда трибун, и в его обычно гранитных глазах впервые читалась сухая, скупая гордость.

Герман помнил, как бешено колотилось в груди сердце, как вибрировал в венах чистый, пьянящий адреналин. Он вел по очкам. До золотой медали и звания мастера спорта оставалось продержаться всего тридцать секунд.

Соперник — тяжелый, жилистый парень — рванул в отчаянный проход в ноги. Герман попытался уйти на болевой, но левая нога предательски поехала на скользком татами.

Чужие жесткие руки железным замком сомкнулись на его талии. Отрыв от ковра. Мир вокруг перевернулся, когда соперник с дикой силой потянул его на себя, уходя на амплитудный, страшный бросок прогибом.

Герман не успел сгруппироваться. Вместо того чтобы чисто уйти на страховку и упасть на лопатки, он на полной скорости рухнул навзничь, приняв весь страшный удар на нижнюю часть спины. В ту же секунду соперник, теряя равновесие, всем своим весом навалился сверху, буквально вколачивая его в мат и ломая позвоночник в пояснично-грудном изгибе.В ушах раздался сухой, оглушительный, ни на что не похожий хруст ломающихся костей, мгновенно утонувший в истошном свистке судьи. А затем пришла она — ослепляющая, белая, нечеловеческая вспышка боли, которая начисто выжгла сознание, оборвав все связи с нижней половиной тела.

Угасающим, слепым взором Герман отчаянно, сквозь плывущую серую пелену пытался отыскать на трибунах одну-единственную фигуру. Отыскать отца.

«Я подвёл его... Это конец», — вспыхнула в голове последняя, самая страшная и болезненная мысль перед тем, как он окончательно рухнул в беспросветную тьму.

* * *

Утро встретило квартиру тяжёлым, давящим запахом медикаментов. Ира проснулась ни свет ни заря и теперь тихо сидела на кухне, боясь лишний раз звякнуть чайной ложкой.

Из хозяйской спальни доносились глухие, прерывистые вздохи и резкий, сухой хруст липучек. Заглянув в полуоткрытую дверь коридора, Ира увидела, как Герман Сергеевич, стиснув зубы до белизны в губах, с трудом затягивает на пояснице широкий, жёсткий ортопедический корсет с металлическими рёбрами. Старая травма, так долго не беспокоившая его в полную силу, после ночной драки в парке вернулась сокрушительным, огненным спазмом. Мужчина глухо выругался, залпом выпил две таблетки сильного обезболивающего и, натужно выпрямив спину, натянул сверху свободную рубашку, чтобы скрыть каркас.

Когда он вышел на кухню, его лицо снова напоминало непроницаемую, монолитную маску. О ночной слабости, мази и о том, как Ира осторожно растирала его изувеченную операцией спину, не напоминало ничего. Кроме того, что Замескин вообще не смотрел девушке в глаза.

— Селезнёва, — его голос звучал хрипло и натянуто, как струна. Он взял со стола ключи от машины. — Твои тридцать слов переносятся на вечер. Задание на день — сидеть дома, заниматься уборкой и, ради всего святого, не влезать в новые неприятности. Город мало приспособлен для твоих спасательных операций.

Ира промолчала, лишь низко опустила голову, уставившись в свою чашку. Щёки опалило густым румянцем. Ей было невыносимо, жгуче стыдно. Ведь если бы она вчера не засиделась со Светкой в кафе, если бы не пошла глухой ночью через этот проклятый тёмный парк, Герману Сергеевичу не пришлось бы драться, рискуя собственным позвоночником. Она молча кивнула, принимая его суровый тон как заслуженное наказание.

* * *

Около двух часов дня тишину пустой квартиры нарушил звонкий, бодрый звонок в дверь. Ира вздрогнула, поправила подол лёгкого летнего сарафана с широкой, летящей юбкой и пошла открывать.

На пороге стоял незнакомый белокурый парень с широкой, бесшабашной улыбкой. В руках он держал портативную колонку.

— Привет! Я Илья Васильев, друг жениха Лёньки Смирнова, — с ходу выпалил визитер, лучась энергией. — Твоя Светка там в загсе всё переиграла! Короче, план такой: теперь друзья жениха и подружки невесты должны подтанцовывать брачующимся во время их главного вальса. Нас поставили в пару. Давай репетировать!

Ира растерянно улыбнулась, оценив масштаб Светкиной предсвадебной паники.

— Привет. Заходи и подожди минуту, — кивнула девушка, пропуская парня в коридор. Она бросила взгляд на свои кроссовки у двери и поспешно добавила: — Только танцевать будем во дворе, на площадке, ладно? Хозяин квартиры строгий, никаких посторонних. Я сейчас быстро за туфлями в комнату сбегаю, переобуюсь — мне к каблукам привыкнуть надо, — и пойдём.

Договорить она не успела. Из глубины коридора неожиданно послышался ленивый, насмешливый голос:

— Зачем же во дворе? На улице пекло. Пусть заходит, Селезнёва.

Ира удивлённо вскинула голову. К открытой двери как раз подошёл Николай. На ходу пряча в карман джинсов связку ключей, он бесцеремонно обошёл замершего Илью и шагнул через порог, чувствуя себя полноправным хозяином положения. Коля мазнул взглядом по гостю и вдруг удивлённо вскинул брови:

— Илюха? Васильев! Ты, что ли? Какими судьбами в наших краях?

Оказалось, парни были отлично знакомы по университету. Николай, мгновенно оживившись и действуя исключительно на правах брата хозяина квартиры, широким жестом распахнул двери просторной гостиной:

— Так, отставить двор! Танцуйте прямо здесь, места полно. А я побуду вашим главным режиссером.

Илья, обрадованный такой удаче, прошёл в зал, включил на колонке лёгкую, лирическую мелодию вальса и протянул Ире руку. Девушка замялась, помня утренний приказ Германа, но музыка уже играла, а летящая юбка сарафана так и просилась в движение. Они начали кружиться по паркету.

Коля тем временем с комфортом развалился на большом диване, закинув ноги на подлокотник. С широкой, предвкушающей ухмылкой он вытащил телефон, включил камеру и начал снимать видео их танца. «Посмотрим, как наш Бука отреагирует на филиал хореографического училища в его стенах», — подумал младший брат и размашистым движением отправил видеоролик в мессенджер Герману с припиской: «У нас тут кастинг на свадьбу, братец!»

Минут через тридцать монотонный вальс Коле откровенно надоел. Ему, привыкшему быть в центре внимания, претило сидеть на обочине чужого веселья.

— Не, ребят, это скука смертная! Какая подтанцовка, где страсть? — Коля решительно поднялся с дивана, подошёл к колонке Ильи и лёгким движением переключил трек.

Из динамиков резко, дерзко и чувственно ударили первые, рваные аккорды аргентинского танго. Николай, широко улыбаясь, бесцеремонно отодвинул растерявшегося Илью в сторону, подхватил Иру за талию и резко притянул к себе, заставляя её подчиниться ритму.

Широкая юбка её сарафана взметнулась в воздухе. Ира попыталась отстраниться, но Коля, весело смеясь, уверенно повёл её в шаге, закручивая в экспрессивном, ломаном танце.

Именно в этот секундный притир входная дверь квартиры не просто открылась — она буквально влетела внутрь, с грохотом ударившись о стену.

На пороге гостиной вырос Герман Сергеевич.

Мужчина был страшен. Лицо бледное до синевы, глаза полыхали яростным, безумным зелёным огнём, а дыхание вырывалось из груди с тяжёлым свистом. Увиденное видео в телефоне и так довело его до точки кипения, а застав брата, прижимающего к себе Иру в интимном танце, он окончательно потерял контроль. Корсет под рубашкой натянулся до предела.

— Вон, — негромко, но с такой убойной, вибрирующей силой выдавил Герман, что музыка из колонки показалась писком комара. — Оба. Вон из моей квартиры. Быстро.

Илья, моментально оценив габариты и дикую ярость разъярённого преподавателя, подхватил колонку и мышью рванул к выходу. Николай попытался было вскинуть руки в примирительном жесте: «Гер, да ладно тебе, мы просто...», но встретив свинцовый, убийственный взгляд старшего брата, осекся. Поняв, что шутки кончились, Коля зло сплюнул, подхватил ветровку и быстрыми шагами вышел вслед за приятелем. В прихожей в последний раз хлопнула дверь.

Как только чужие шаги затихли, Герман сделал один тяжёлый вдох, и вся его напускная, яростная сила в секунду испарилась. Лицо исказилось от нечеловеческой судороги, ноги подкосились. Спина, перенёсшая дикую дорожную гонку на машине и резкий эмоциональный взрыв, окончательно сдалась.

Герман глухо, страшно застонал и, теряя равновесие, рухнул прямо на колени на паркет гостиной, тяжело упираясь дрожащими руками в пол.

— Герман Сергеевич! — Ира, у которой от страха за него перехватило дыхание, в один прыжок оказалась рядом.

Она упала на колени рядом с ним, наплевав на трещавший подол сарафана. Лихорадочно перехватив его под мышки и обхватив руками его сильное, но сейчас абсолютно беспомощное тело, девушка напрягла все свои силы. Детдомовское упрямство и адреналин сотворили чудо — она буквально потащила этого огромного, стонущего мужчину на себе через всю квартиру, шаг за шагом направляясь к его спальне, чтобы поскорее уложить на жёсткий матрас.

Ира ловкими, уверенными движениями освободила Германа от промокшей от пота рубашки, аккуратно расстегнула жёсткие липучки ортопедического корсета и стянула тяжёлые ботинки. Мужчина глухо стонал, уткнувшись лицом в матрас. Действуя без паники, чётко и собранно, словно на учениях, Ира быстро сбегала к его аптечке и вернулась с ампулой сильного обезболивающего, шприцем и спиртовой салфеткой.

Она бережно помогла Герману поудобнее устроиться на животе, а затем, ни секунды не колеблясь, уверенным движением приспустила край его брюк, оголяя верхнюю часть ягодицы. Для двадцатилетней девчонки это действие могло показаться смущающим, но детдомовское прошлое давно научило Иру отсекать лишний стыд, когда человеку рядом плохо. Набрав лекарство, она привычным, отточенным жестом ввела иглу внутримышечно.

Уже через пару минут дыхание Германа выровнялось, а дикая, ослепляющая боль в пояснице начала медленно отступать, сменяясь спасительным онемением. Мужчина слегка повернул голову и со смесью глубокого изумления, шока и тщательно подавляемой неловкости уставился на бывшую студентку. В его взгляде читался немой вопрос: откуда у Селезнёвой с журфака такая пугающая, хирургическая ловкость?

— Бабушка — медсестра, — тихо ответила Ира на его невысказанный вопрос, аккуратно выбрасывая использованный шприц в пакет. Она присела на край кровати, устало опустив плечи. — Она сильно болела перед тем, как... ну, перед тем, как меня в детский дом забрали. Вот и научила меня делать уколы, когда мне всего десять лет было. Чтобы я ей помогать могла.

Герман молча слушал её хриплый голос, чувствуя, как лекарство окончательно блокирует остатки боли.

— А учила она меня на тряпичных куклах, — добавила Ира с грустной, едва заметной улыбкой, разглаживая пальцами складки на своем сарафане. — Говорила: «Если на кукле научишься ткань не рвать, то и человеку больно не сделаешь». Вот и пригодилось.

Замескин закрыл глаза, переваривая услышанное. Эта девчонка, которую он так высокомерно считал легкомысленной прогульщицей и завалил на экзамене, открывалась ему с совершенно иной, глубокой и израненной стороны. Между ними больше не было барьера из правил английского языка — осталась только общая на двоих тишина и шрамы, которые каждый из них так тщательно прятал от мира.

Ира аккуратно натянула одеяло до его груди, но стоило ей закончить с уколом, как весь накопившийся за день стресс, страх за него и остатки стыда выплеснулись наружу яростной волной. Она выпрямилась, уперла руки в бока и сердито уставилась на своего работодателя.

— Вы вообще нормальный, Герман Сергеевич?! — вполголоса, но с нажимом отругала его Ира, и в её глазах вспыхнули злые искорки. — Зачем вы примчались, сломя голову?! Что такого страшного случилось? Подумаешь, Коля включил музыку, и мы репетировали дурацкий танец для свадьбы подруги! Из-за этого нужно было лететь через весь город, швыряться дверями и доводить себя до паралича?! Вы о своей спине хоть секунду думаете?!

Герман лежал неподвижно, ошеломленный её внезапным напором. Его «козья морда» сейчас выглядела скорее растерянной, чем суровой. Он привык, что студенты перед ним трепещут, а брат огрызается, но чтобы его так отчитывала собственная домработница — это было за гранью его лингвистического и жизненного опыта.

Ира раздраженно выдохнула, успокаиваясь, и уже гораздо тише, задумчиво добавила:

— В общем, так. Вам придется недельку отлежаться. Никаких поездок, никаких нагрузок. Полный покой, пока мышцы вокруг шрама не придут в норму.

Замескин от возмущения даже попытался приподняться на локтях, но тут же поморщился от глухого отголоска боли.

— Селезнева, ты в своем уме? — глухо заворчал он, сверкнув зелеными глазами. — Какая неделя?! У меня через два дня репетиторство с Алехиным, а к концу месяца я обязан сдать в печать финальную главу монографии! Работа не может ждать, пока я тут...

— Никаких «но», Герман Сергеевич! — перебила его Ира, и в её тоне проскользнула такая железная, непреклонная интонация, которой позавидовал бы даже его отец-полковник. — Я вам запрещаю. Алехину я сама позвоню и перенесу занятие, а монография ваша подождет. Если вы сейчас встанете, то уколы блокады вам больше не помогут — поедете на операционный стол. Вы этого хотите?

Герман открыл рот, чтобы выдать ей сокрушительную тираду о субординации, правилах дома и её месте в этой квартире, но наткнулся на её решительный, упрямый и одновременно полный искренней тревоги взгляд. Силы спорить куда-то испарились. Лекарство приятно туманило мозг, а осознание того, что эта девчонка права и действительно пытается его защитить, неожиданно согрело изнутри.

Он тяжело вздохнул, закрыл глаза и покорно, едва заметно кивнул, утыкаясь лицом в подушку:

— Ладно... Твоя взяла, Селезнева. Свободна.

Ира победно улыбнулась, забрала пустую ампулу и тихонько вышла из спальни, прикрыв за собой дверь. Впереди была целая неделя, когда грозный «Инквизитор» окажется в её полной и безраздельной власти.

Утро началось для Иры с марш-броска по районным аптекам. Подсчитав свои скромные сбережения, она скрепя сердце приобрела внушительный лечебный арсенал: витамины в таблетках, ударную дозу B12 в розовых ампулах, успокаивающий ромашковый чай и — самую сильную прореху в бюджете — дорогущий «Афлутоп».

Вернувшись, она застала Германа Сергеевича в постели. Попытка мужчины принять независимый вид провалилась: спина всё ещё наотрез отказывалась разгибаться.

— Сразу предупреждаю, колоть будем курсом, — строго заявила Ира, раскладывая на тумбочке шприцы. — «Афлутоп» — штука жутко неприятная и болючая, но эффективная. Так что терпите, Герман Сергеевич.

Герман лишь обреченно заскрипел зубами, переворачиваясь на живот.

В самый разгар медицинской процедуры на пороге спальни нарисовалась Ася. Припадая на раненое крыло, чайка деловито заглянула в комнату, склонила голову набок и замерла. Герману, уткнувшемуся лицом в подушку, в этот момент показалось, что птица смотрит на его позор с самой откровенной, издевательской ухмылкой.

— Селезнева, прогони эту пернатую бестию, — глухо проворчал он. — Ишь, вылупилась... Тебя бы саму так укололи, посмотрел бы я на твоё рвение.

Ира замерла со шприцем в руке. Она медленно повернула голову к птице, затем задумчиво повертела в пальцах ампулу с витамином B12 и протянула:

— А что... Слушайте, Герман Сергеевич, это ведь не такая уж и плохая идея. Ей для восстановления крыла и нервной системы витамины точно не помешают. Ну-ка, Ася...

Почуяв неладное и оценив плотоядный блеск в глазах девушки, чайка издала возмущенный клекот, резко развернулась и на удивление шустро удрала обратно в сторону кухни, громко шлепая лапами по паркету.

Герман тяжело вздохнул, чувствуя, как по мышцам разливается тупое жжение от лекарства.

— Селезнева, я тебя очень прошу, — процедил он в подушку. — Проявляй свой медицинский садизм в разумных пределах. Не нужно превращать мою квартиру в военный госпиталь имени твоей покойной бабушки.

* * *

К середине недели блокада и уколы сделали своё дело: Герман Сергеевич смог уверенно передвигаться по квартире, хотя корсет пока не снимал. Видя, как Ира переживает из-за сорванных предсвадебных хлопот, он неожиданно сменил гнев на милость.

— Ладно, зови своего Васильева, — сухо разрешил он за завтраком. — Только репетировать будете в гостиной под моим личным контролем. Разбитые вазы мне не нужны.

Уже через час Ира и Илья топтались на паркете. Из колонки по третьему кругу лился вальс, но дело шло со скрипом. Ребята постоянно сбивались, наступали друг другу на ноги и путались в простейших шагах.

Илья двигался на удивление скованно, словно боялся сломать хрупкую партнёршу, а Ира, напротив, от излишнего усердия то и дело заваливала баланс. Они толкались локтями, извинялись, замирали посреди такта и начинали заново, больше напоминая неуклюжих пингвинов, чем красивую пару танцоров-любителей.

Герман Сергеевич, сидевший в кресле с неизменной «козьей мордой», героически терпел это душераздирающее зрелище добрых полчаса. На тридцать первой минуте, когда Васильев в очередной раз наступил Ире на носок и они едва не снесли напольный торшер, терпение филолога окончательно лопнуло.

— Стоп! Хватит этой топтанины, — не выдержал он.

Мужчина тяжело поднялся, сдерживая глухой стон в пояснице, подошёл к паре и начал ровно, по-военному чеканить ритм:

— Раз-два-три, раз-два-три... Васильев, кто так держит даму? Ты её не на водопой ведёшь. Лопатку держи, шаг шире!

Поняв, что устные объяснения не работают, Замескин решительно отодвинул Илью в сторону. Ортопедический корсет под рубашкой заметно стеснял движения, вынуждая держать спину подчёркнуто, почти монументально ровно.

Но когда Герман положил правую руку на талию Иры, а левой уверенно перехватил её пальцы, девушка обомлела.

— Вы что делаете, Герман Сергеевич! — испуганно зашипела она, пытаясь отстраниться, и тихо, сердито зашептала: — Ваша спина же... Вам нельзя!

— Моя, Селезнёва, спина, пожалуй, сможет выдержать это лёгкое перетоптывание, — ровно и непреклонно отозвался Замескин, увлекая её за собой. — Следи за осанкой! Васильев, внимание на локоть! И-и... раз-два-три, раз-два-три...

Суровый преподаватель повёл её по комнате с такой невероятной, благородной лёгкостью и безупречной выправкой, что Илья, оставшись в стороне, лишь уважительно присвистнул. Юбка Ириного сарафана взлетала идеальным полукругом. Это был настоящий, эталонный мастер-класс.

Когда музыка стихла, Ира, тяжело дыша и слегка раскрасневшись, удивлённо уставилась на работодателя:

— Герман Сергеевич... Откуда у вас такие навыки? Вы же преподаватель, филолог! Я думала, вы только со словарями умеете управляться, а вы так двигаетесь...

Герман аккуратно отпустил её руку и привычно поправил воротник, хотя в его зелёных глазах на миг проскользнула тёплая ирония:

— Скажи спасибо моему отцу-полковнику, Селезнёва. Он свято верил в заветы маршала Будённого. Тот утверждал, что кавалерист и красный офицер должен одинаково безупречно блистать как на поле боя, так и в танцевальном зале. Поэтому нас с Николаем в детстве в приказном порядке вместо каникул отправили на бальные танцы. Вопросы есть? На исходную, Васильев, занимай место.

* * *

День свадьбы Светки встретил Питер редкой для этого лета комфортной прохладой. Ира крутилась перед зеркалом в своей комнате, дорабатывая образ. На ней было потрясающее бежевое платье в стиле нью-лук: приталенный корсаж, подчеркивающий тонкую талию, и пышная, летящая юбка. Верхний слой платья из тончайшей невесомой сеточки был украшен искусной вышивкой — нежными розовыми бутонами и тонкими зелеными листьями. Настоящая весенняя нимфа, а не чумазая домработница с чайкой под мышкой.

Ира очень волновалась, ведь на торжество она шла не одна. К её огромному изумлению, Герман Сергеевич тоже завязал строгий галстук и надел безупречный темно-серый костюм. Оказалось, жених Леонид был не просто Светкиным парнем, а магистрантом и по совместительству работал методистом на кафедре у Замескина.

Проигнорировать свадьбу сотрудника «немец» не мог.

Когда они одновременно вышли в прихожую, в воздухе на секунду повисла немая пауза. Герман Сергеевич замер у двери и вперился в Иру немигающим взглядом. Он медленно окинул взором её платье, вышивку с розами и летящую юбку.

На его лице не дрогнул ни один мускул, но в этот момент внутри у строгого профессора всё перевернулось. Замескин поймал себя на мысли, что впервые видит в этой девчонке не наглую студентку и не суетливую сиделку, а потрясающе красивую, расцветающую молодую женщину. От этого осознания в груди противно и остро кольнуло. Ей девятнадцать-двадцать — вся жизнь впереди, яркая, летящая, как эта сетка на юбке. А ему тридцать два. Он старше её на добрый десяток лет, да вдобавок ко всему — зажатый в жёсткий ортопедический корсет полуинвалид, неспособный без лекарств даже шнурки завязать. Куда он смотрит? О чём вообще думает?

Молчание затягивалось. Ира, не выдержав этого тяжёлого, пронизывающего взгляда зелёных глаз, отчаянно занервничала. Ей показалось, что с её нарядом что-то катастрофически не так. Она принялась испуганно крутиться перед зеркалом, приглаживая ткань на бёдрах и поправляя вырез.

— Герман Сергеевич... — тихо, смущённо позвала она, заглядывая ему в лицо. — Что-то случилось? Платье слишком вызывающее? Или я... что-то не то надела?

Замескин моргнул, с трудом стряхивая с себя наваждение. Взгляд его глаз снова стал привычно холодным и строгим.

— Выглядишь... сносно, Селезнёва, — сухо выдавил он, хотя в голосе против его воли проскользнула несвойственная мягкость. — По крайней мере, за рамки приличий этот твой нью-лук не выбивается. Едем. Машина у подъезда.

Они спустились во двор. Герман аккуратно открыл перед ней дверцу автомобиля, стараясь не делать резких движений из-за корсета, и черная машина плавно тронулась с места, унося их навстречу Светкиному празднику. Ира смотрела на его строгий профиль и понимала, что эта свадьба точно будет особенной.

Ресторан загородного клуба встретил их шумом голосов и звоном бокалов. На входе вежливый распорядитель проверил их приглашения, но стоило Герману и Ире переступить порог зала, как оба замерли в лёгком замешательстве. Оказалось, Светка с Леонидом решили отказаться от традиционного банкета. Свадьба была организована по-модному: формат фуршета, высокие коктейльные столики, лёгкие закуски и полная свобода перемещения.

Для Замескина, привыкшего к строгому академическому порядку, это новшество стало неприятным сюрпризом. Гости быстро разделились по интересам. Пожилая профессура, заведующие кафедрами и старшие родственники оккупировали тихую лаунж-зону у панорамных окон. Молодёжь же — студенты, магистранты и весёлые подружки невесты — шумно сгруппировалась у барной стойки и подиума для диджея.— Герман Сергеевич, там наши! — Ира радостно замахала рукой, заметив однокурсников.

— Я на минутку, ладно?

Герман лишь сухо кивнул. Он проводил её взглядом и направился в сторону «взрослых гостей».

Весь вечер он поддерживал чинные разговоры с коллегами о судьбах филологии, вежливо пригубливал минеральную воду и краем глаза следил за Ирой. Девушка порхала среди студентов, смеялась, что-то оживлённо рассказывала, и в груди у Замескина снова зашевелилось то самое горькое, глухое раздражение. Ему было чертовски неприятно осознавать, насколько органично она смотрится там, в кругу своих ровесников, и каким чужим, закованным в свой корсет и статус кандидата наук он выглядит на её фоне.

Вскоре ведущий объявил первый танец. Гости расступились, освобождая центр зала. Светка и Леонид кружились под романтическую мелодию, а следом за ними на паркет потянулись и другие пары. Герман не успел даже нахмуриться, как увидел Илью. Васильев уверенно подошёл к Ире, улыбнулся и увлёк её за собой в круг танцующих. Они начали двигаться плавно и легко — тридцать минут домашних мучений явно не прошли даром.

Замескин замер с бокалом в руке, немигающим взглядом наблюдая за тем, как Илья держит её за талию. Корсет под рубашкой показался Герману невыносимо тесным. Он уже готов был отвернуться, чтобы не травить себе душу, как вдруг заметил одну деталь. Ира танцевала, но её голова была повёрнута в сторону. Она не смотрела на своего партнёра. Её глаза взволнованно и упрямо сканировали толпу гостей, словно она кого-то отчаянно искала.

И когда их взгляды наконец встретились через весь шумный зал, Ира облегчённо улыбнулась и чуть заметно кивнула ему. Она искала его.

Герман так и застыл с бокалом в руке, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этой её слабой, но такой отчаянной улыбки. Ира продолжала кружиться в вальсе с Ильёй, но теперь, когда их взгляды наконец встретились через весь шумный зал, в её движениях исчезла минутная скованность. Летящая бежевая юбка в стиле нью-лук взметнулась, а вышитые розовые бутоны на сеточке словно ожили в лучах софитов. Все домашние наставления Германа Сергеевича не прошли даром — Ира безупречно держала осанку, идеально попадала в такт и двигалась с удивительной, легкой грацией, то и дело возвращаясь взглядом к его столику, словно цепляясь за него, как за единственный ориентир.

Замескин сидел на месте, больше не пытаясь отвернуться. Сложив руки на груди, он смотрел на неё не отрываясь. Его привычная суровая мимика, которую студенты звали «козьей мордой», на этот раз полностью исчезла, уступив место какому-то новому, глубокому и сосредоточенному выражению. Но не он один пожирал девушку глазами. На красивую, хрупкую Ирину засматривались многие гости.

Стоило музыке стихнуть, как её тут же обступили восторженные однокурсники. Парни наперебой делали комплименты, их улыбки казались Ире слишком широкими, а кольцо людей вокруг — слишком тесным. Внутри неё привычно, глухо заворочался леденящий, застарелый страх, заставляя мгновенно подобрать хвосты и ощетиниться. Она не верила ни одному их слову. Внутри всё сжалось в тугую, звенящую струну, подкатывала удушливая, липкая паника, но Ира была бойцом. Она лишь сильнее сжала зубы, заставляя себя вежливо отшучиваться и держать лицо. Мягко, но настойчиво оттеснив толпу, девушка поспешила уйти вглубь зала, чтобы укрыться в спасительной тени у колонн. Герман продолжал молча наблюдать за её перемещениями издалека, не делая попыток подойти.

Праздник набирал обороты, и ведущий объявил традиционный финал — бросание свадебного букета. Девчонки со смехом и визгом начали сбегаться к центру. Ира пыталась тихо переждать этот момент в стороне, но однокурсницы, заметив её, бесцеремонно схватили за руки и силком вытащили в толпу незамужних подружек.

— Давай, Ирка, лови! Тебе нужнее всех! — хохотали они.

Светка повернулась спиной, зажмурилась и с размаху бросила пышный букет из белых роз и эвкалипта назад. Девушки с писком бросились вперед, толкаясь локтями. Ира же осталась стоять на месте. Она даже не подняла руки, демонстративно опустив их вдоль швов платья. Ей это было не нужно.

Но у судьбы, видимо, было своё чувство юмора. Отрикошетив от чьих-то пальцев, тяжелый букет перелетел через головы и с глухим стуком упал прямо к ногам Иры. В зале на секунду повисла тишина. Девчонки завистливо выдохнули. Ира посмотрели на белые розы у своих туфель, и её лицо на миг побледнело. Она аккуратно наклонилась, подняла цветы и, даже не прижав их к себе, без тени улыбки передала первой попавшейся рядом растерянной девочке. После чего резко развернулась и быстрыми шагами вышла из душного ресторана на улицу.

На улице царила прохлада питерской белой ночи. Небо было блеклым, полупрозрачным, окрашенным в жемчужно-серые тона, из-за чего город казался призрачным декоративным полотном. Ира подошла к балюстраде, облокотилась на каменные перила и устало уставилась вдаль, пытаясь остудить горящие щеки.

Шаги за спиной раздались тихо, но она сразу узнала эту размеренную, тяжелую походку. Герман Сергеевич, придерживая рукой поясницу из-за корсета, подошел ближе и остановился в полушаге от неё, тоже глядя на бледный горизонт.

— Как вам танец? — тихо, не поворачивая головы, спросила Ира, нарушая тишину.

— Для Светкиной свадьбы сойдет, — в своей привычной сухой манере отозвался Герман, хотя в его голосе больше не было прежней ледяной брони.

Ира едва заметно, грустно усмехнулась:

— Я знала, что Вам понравится.

Мужчина помолчал несколько секунд, разглядывая её строгий профиль и хрупкие плечи в бежевой сеточке платья. Наконец, он задал вопрос, который явно не давал ему покоя:

— Почему ты не стала ловить букет, Селезнева? Все девчонки в твоем возрасте мечтают о замужестве. А ты даже руки не подняла.

Ира крепче сжала пальцами холодный камень балюстрады. Воспоминания о шестнадцати годах, о предательстве и о том, как её, беззащитную детдомовскую девчонку, швырнули на потеху чужим парням, обожгли горло. Она повернулась к нему, прямо взглянув в его зеленые глаза под блеклым небом белой ночи, и хрипло, честно ответила:

— Потому что я боюсь!

— Что, прости? — не поверил своим ушам Герман.

Её внезапный напор и глухая, режущая честность в голосе по-настоящему удивили его. Мужчина слегка подался вперед, пытаясь разглядеть выражение её лица, но Ирина резко отвернулась.

С реки дул резкий, прохладный ветер, заставляя вышитые на сеточке розовые бутоны мелко дрожать. Ира обхватила себя руками за плечи, уставившись на свинцовую гладь воды.

— Брак — это обязательства, доверие, — хрипло, с трудом сдерживая дрожь, заговорила она. — Ты отдаешь всего себя кому-то другому... и даже не знаешь, что тебя ждет впереди. Я не хочу этого. Я просто до смерти боюсь предательства и ножа в спину от человека, которому откроюсь.

В её словах сквозила такая глубокая, застарелая боль, какую Герман точно не ожидал услышать от двадцатилетней девчонки. Он молчал, чувствуя, как где-то под ортопедическим корсетом неприятно кольнуло сердце. Кому, как не ему, было знать, каково это — получить удар в спину от самой жизни, когда ты абсолютно беззащитен.

— А Светлана? — негромко спросил Замескин, нарушая повисшую паузу.

— У Светы будет всё хорошо, — Ира обернулась и посмотрела на него, и в её глазах под блеклым небом белой ночи на миг блеснули слезы. — Лёня хороший парень, серьезный. Я очень надеюсь, что у них всё сложится. Красивые сказки должны заканчиваться хорошо. Хотя бы у кого-то.

Она замолчала, и этот тихий, надломленный финал фразы повис между ними, окончательно стирая остатки преподавательской субординации.

— Но ты же молодая девочка... — негромко, почти растерянно произнес Герман.

Этот аргумент прозвучал у него на удивление по-человечески, без привычного профессорского поучения. Ему, взрослому тридцатидвухлетнему мужчине, выросшему в жесткой, но всё-таки семье, было искренне трудно до конца осознать этот её тотальный, выжигающий изнутри пессимизм в двадцать лет.

Ира резким, сердитым движением руки утерла злые слезы, мгновенно размазав тушь по щеке. Но ей было наплевать на макияж и на то, как она сейчас выглядит.

— Я одна, понимаете? — её голос сорвался на глухой, отчаянный шепот. Она снова повернулась к нему, и в её глазах под блеклым небом замелькали невидимые миру колючки. — Я совершенно одна на всем белом свете! Я никому не нужна. Случись со мной что-то прямо сейчас — и никто, вообще никто в этом огромном городе не будет знать, что случилось с Иркой Селезневой. И дела никому не будет! Спишут, как старую контрольную на черновики, и забудут через день. Пока была жива бабушка, у меня был дом. Была семья. А потом...

Она резко замолчала, словно наткнулась на невидимую преграду, и судорожно сглотнула подступивший к горлу ком. Выдать свой главный секрет, рассказать про то, что произошло с ней тогда, в шестнадцать лет, и из-за чего она осталась абсолютно пустой и выпотрошенной, Ира не могла. Слишком глубоко сидел этот осколок.

Герман Сергеевич замер. Слова Иры про то, что «никто не узнает, что случилось», ударили по нему с сокрушительной силой, мгновенно отозвавшись глухим эхом его собственного кошмара. Ольга тоже ушла, и никто не знал, что с ней произошло. Ира попала в его самую незажившую, самую кровоточащую рану.

Преодолевая скованность в спине, он шагнул вперед, сокращая разделявшее их расстояние. Герман подошел к ней почти вплотную — так близко, что Ира кожей почувствовала исходящее от него тепло и жесткую, дорогую ткань его темно-серого пиджака. Мужчина медленно вытащил руку из кармана брюк и неловко, но крепко положил большую ладонь на её хрупкое, дрожащее от ветра и слез плечо, обтянутое бежевой сеточкой платья.

— Ты не одна, Ирина, — негромко, но с такой убойной, сокрушительной силой отрезал Герман, напрочь забыв про свою вечную фамилию «Селезнева». — Я с тобой.

Его голос вибрировал от сдерживаемых эмоций, а взгляд зеленых глаз стал темным и глубоким.

— Мне есть дело до того, что с тобой происходит! Ведьма ты моя несчастная...

Ира замерла, глядя на него снизу вверх сквозь пелену невысохших слез. В её глазах, обычно полных колючей защиты, сейчас была такая пронзительная, обнаженная уязвимость, что у Германа окончательно сорвало все внутренние предохранители. Страх снова не успеть, снова потерять и не сберечь заставил его действовать вопреки любой логике.

Он резко, но бережно притянул её к себе за плечи. Ира даже не успела испугаться, как её губ коснулся его поцелуй — сначала отчаянный, почти яростный, голодный, словно он пытался силой доказать ей, что она здесь, она живая и она нужна.

Девушка судорожно выдохнула ему в губы, на мгновение опешив от напора своего сурового Инквизитора. Но привычно-давнее одиночество, холодный ветер с реки и внезапное осознание того, что этот сильный, закрытый мужчина сейчас так же отчаянно цепляется за неё, заставили её колючки окончательно осыпаться. Ира ответила на поцелуй, крепко вцепившись пальцами в лацканы его темно-серого пиджака. Платье в стиле нью-лук летело от ветра, вышитые розы прижимались к его груди, а блеклое небо белых ночей кружилось над головой, стирая прошлое, шрамы и условности.

Когда Герман медленно отстранился, его дыхание было тяжелым. Он аккуратно убрал выбившуюся прядь с её щеки и глухо, чуть хрипло добавил, возвращая остатки привычной брони

— Пошли к машине. Дома тебя ждет твоя прожорливая Ася, которая без рыбы завтра разнесет мне весь балкон. Хватит сырость разводить.

Ира молча кивнула, чувствуя, как губы до сих пор горят от его поцелуя. Она робко пошла рядом, а внутри впервые за много лет зажглось то самое спасительное тепло.

В салоне такси пахло мятным освежителем и старой кожей. Герман Сергеевич привычно сел на переднее сиденье, чтобы лишний раз не тревожить зажатую в ортопедическом корсете спину. Машина плавно тронулась с места, унося их прочь от шумящего свадебного ресторана в блеклую, жемчужную питерскую ночь.

Мужчина откинулся на подголовник и скосил взгляд на зеркало заднего вида. На заднем сиденье, прижавшись плечом к холодному стеклу, сидела Ира. Свет уличных фонарей ритмично скользил по её бледному лицу, выхватывая из темноты растрепанные ветром волосы и тонкую вышивку с розовыми бутонами на бежевом платье.

Герман молча наблюдал за ней, и в его голове одна за другой ворочались тяжелые, непривычные мысли. На набережной он впервые увидел её настоящий, тщательно скрываемый надлом и абсолютную, обнаженную беззащитность. При этом Замескин отчетливо понимал: Селезнева — далеко не классическая «барышня в беде», которую нужно постоянно спасать и опекать. В ней было упрямое, жесткое детдомовское ядро, заставлявшее её бросаться под машины ради птицы и в одиночку тащить его, стонущего, до кровати.

Но больше всего его лингвистический, въедливый мозг зацепило другое. Он помнил, как Ира испуганно вздрогнула и на секунду окаменела, когда его губы коснулись её губ. Помнил, как неумело, робко и словно ожидая удара, она отвечала на этот поцелуй. Герман умел читать людей не хуже, чем сложные военные тексты и этот панический страх близости, эти выставленные колючки — всё говорило о том, что в её жизни уже был кто-то. Кто-то подло предал её. Скорее всего, парень. Первая, растоптанная в грязь влюбленность.

«Случись со мной что-то прямо сейчас — и никто не будет знать, что случилось с Иркой Селезневой», — её хриплые слова до сих пор набатом стояли у него в ушах. Именно это зацепило его сильнее всего, разбередив старую рану от потери Ольги. «Надо узнать о её прошлом, — жестко зафиксировал у себя в уме Герман, продолжая сверлить взглядом её отражение в зеркале. — Поднять документы, поспрашивать на журфаке. Я должен понять, какая тварь заставила её так смотреть на мир».

Ира в этот момент тоже была глубоко задумчива. Она смотрела на убегающие назад серые фасады питерских домов и баюкала в ладонях пальцы, которые до сих пор слегка дрожали. Поцелуй Инквизитора перевернул внутри неё всё с ног на голову. Девушка размышляла о том, как пугающе много этот суровый, закрытый человек успел понять про неё всего за одну короткую ночь. Он не просто отчитал её — он пробил её броню, назвал своей Ведьмой и пообещал, что теперь она не одна.

Внутри неё боролись два полярных чувства: привычный, леденящий страх снова оказаться обманутой и глухое, робкое тепло, которое упрямо разливалось в груди после его слов. Ира кусала губы, которые всё еще горели от его отчаянного поцелуя, и лихорадочно думала: что ей делать дальше? Как завтра утром заходить на кухню и смотреть в глаза своему строгому работодателю, который только что перешагнул все возможные границы субординации?

Такси тихо шуршало шинами по раскаленному за день асфальту, а в зеркале заднего вида их взгляды на секунду встретились — испытывающий, тяжелый взгляд Инквизитора и настороженный, вопросительный взор его Ведьмы. Линия фронта в этой квартире окончательно стерлась, уступая место чему-то совершенно новому.

Когда они наконец вошли в прихожую пятикомнатной квартиры, Ира почувствовала, как её окутывает липкая, звенящая неловкость. Ей было безумно неудобно. Весь её внутренний мир отчаянно требовал вернуть статус-кво, спрятаться обратно в привычную раковину «работодатель — домработница» и сделать вид, что на набережной ничего не произошло.

Девушка поспешно стянула туфли и, стараясь не смотреть Герману в глаза, юркнула на кухню, на ходу бросив:

— Герман Сергеевич, я... я на свадьбе толком поесть не успела, всё на ногах да в суматохе. Давайте я по-быстрому приготовлю что-нибудь перекусить? Вы ведь, наверное, тоже голодный.

Замескин, медленно зашедший следом и аккуратно прислонившийся спиной к косяку, мгновенно разгадал её нехитрую задумку. Инквизитор прекрасно понял, что его Ведьма пытается спастись бегством в привычные бытовые обязанности. Решив не давить на неё и дать девушке перевести дух, он охотно поддержал этот спектакль. Его «козья морда» привычно вернулась на место, хотя в зеленых глазах плясали теплые искры.

— И правильно, Селезнева, — недовольно проворчал он, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. — Жених с невестой вместо нормального, человеческого стола кормили гостей какими-то микроскопическими канапе. Издевательство над организмом. Я после этих ваших фуршетов готов целую корову съесть.

Ира, уже вовсю гремящая салатником и лихорадочно крошащая свежие огурцы и зелень, облегченно выдохнула и с легким вызовом отмахнулась:

— Ну как же, Герман Сергеевич! Фуршет — это сейчас модно и молодежно!

А про себя ехидно добавила: «И, вообще-то, гораздо дешевле, чем могло бы быть, учитывая скромный бюджет Лёни и Светки». Опыт прежней, детдомовской жизни научил её мгновенно просчитывать экономию.

Через десять минут на столе уже исходил паром свежий омлет, а рядом стояла большая миска простого летнего салата. Герман Сергеевич уселся за стол и принялся жадно, с чисто мужским аппетитом жевать. На третьей ложке он вдруг замер, удивленно разглядывая содержимое тарелки, а затем перевел испытывающий взгляд на Иру.

— Селезнева, признавайся, в чём секрет? — искренне спросил он, поддевая вилкой очередной кусок. — Почему эти огурцы у тебя такие невероятно вкусные? Обычный же салат, а оторваться невозможно. Ты их чем-то полила?

Ира, сидевшая напротив и подперев подбородок ладонями, загадочно улыбнулась своей самой мягкой, ведьминской улыбкой:

— Секретный ингредиент, Герман Сергеевич. Щепотка магии. И ничего больше.

Мужчина хмыкнул, но спорить не стал и за пару минут подчистил тарелку до блеска. Напряжение, царившее в такси, окончательно растворилось в уютном полумраке ночной кухни.

— Спасибо, Ведьма, — негромко произнес Герман, поднимаясь из-за стола и едва заметно морщась от привычной ломоты в спине. — Спасла от голодной смерти. А теперь — спать. Завтра вернемся к твоим тридцати словам.

— Доброй ночи, Господин Инквизитор, — тихо отозвалась Ира.

Они молча разошлись по своим комнатам. Замескин ушел вглубь коридора, а Ира, закрыв дверь своей крайней спальни, еще долго улыбалась в темноте, слушая, как на балконе тихо и сыто шуршит крыльями засыпающая Ася. Статус-кво они, может, и вернули, но оба понимали — это ненадолго.

Следующие несколько дней всё шло своим чередом, словно город и рутина пытались насильно вернуть их в привычные, безопасные рамки. Август перевалил за середину, и в институте вовсю кипели предсентябрьские пересдачи — последний шанс для тех, кто умудрился оглушительно завалить летнюю сессию. У Германа Сергеевича с самого утра намечался тяжелый день: на повторный экзамен к нему выстроилась целая очередь из изнывающих от августовского зноя должников. Ире тоже предстояло вскоре предстать перед его суровым взором, но сегодня Замескин уехал рано, оставив её дома одну.

Чтобы заглушить звенящую тишину в квартире и отвлечься от мыслей, которые роем кружились в голове, девушка затеяла генеральную уборку. Повязав на голову старую хлопковую косынку-бандану и вооружившись тряпкой со спреем, Ира принялась за зеркало в прихожей. Она усердно стирала невидимые пятна, пока стекло не заблестело, а потом... просто замерла, уставившись на собственное отражение.

Из глубины зеркала на неё смотрела обычная девчонка. Бледная, с легкими тенями под глазами от недосыпа, без грамма косметики и без того летящего платья в стиле нью-лук, которое делало её похожей на принцессу из старого кино. Ира критически осмотрела себя и тихо вздохнула. Нет, роковой красавицей она точно не была. Вряд ли сурового, закрытого Замескина можно было привлечь банальной «неземной красотой», которой у неё и не водилось. По крайней мере, на экзамене в июне её внешность Инквизитора точно не разжалобила.

Но поцелуй... Он ведь был. Настоящий, отчаянный, до сих пор отзывающийся фантомным жаром на губах. Что это было? Минутная слабость под питерским небом? Жалость к одинокой студентке? Или попытка заглушить собственную боль?

Она устало опустила руку с тряпкой, дошла до дивана в гостиной и тяжело опустилась на подушки. Ира потянула за узел банданы, снимая её с головы, и запустила пальцы в растрепавшиеся волосы. Внутренний голос, годами тренированный на выживание, тут же напомнил о себе — холодный, отрезвляющий и злой: «Мужчинам доверять нельзя. Никогда. Стоит тебе приоткрыть дверь, как туда вонзят нож».

Защитная броня, которая на мгновение дала трещину на набережной, снова начала стремительно затягиваться, покрываясь ледяной коркой. Ира слишком хорошо помнила, к чему приводит слепая вера. В шестнадцать лет этот урок обошелся ей слишком дорого.

* * *

Когда тебе шестнадцать и ты впервые влюблена, весь мир вокруг кажется ослепительно ярким, почти волшебным. Ира была абсолютно, свято уверена в этом, когда семнадцатилетний Игорь — главный красавец в их детдоме — вдруг обратил на неё внимание. Одноклассницы и девчонки из группы завистливо поглядывали им в след и шушукались, провожая глазами красивую пару.

Игорь Волгин действительно был чертовски хорош собой. Высокий, смугловатый, с густой шапкой темных волос, которые он небрежно завязывал в хвост на затылке. А чуть раскосые, зеленые миндалевидные глаза делали его похожим на хитрющего дикого кота. Он, в отличие от большинства детдомовских, не был круглой сиротой — у него имелся вполне успешный старший брат. Тот периодически навещал Игоря, привозя ему модную одежду и дорогие гаджеты. Ребята постарше поговаривали, что этот брат завязан с криминалом: откуда, мол, у двадцатипятилетнего парня такие бешеные деньжищи? Но Ира не обращала на эти шепотки никакого внимания. Какое ей было дело до слухов, если Игорь был безраздельно её?

Да, пускай он не был трепетным и нежным, как прекрасные принцы из её любимых детских сказок. Порой в его поступках проскальзывала жесткость, но от этого его хрипловатого «малая» на ухо и внезапных, крепких объятий со спины у Иры каждый раз предательски подкашивались коленки.

Ира до сих пор, в мельчайших деталях, помнила их первый поцелуй. Это случилось в самом дальнем, заброшенном углу старого детдомовского парка, где среди разросшихся кустов сирени пряталась полуразрушенная каменная беседка. Игорь тогда легко, словно она ничего не весила, подсадил её на широкие перила — просто чтобы сравнять их разницу в росте, — и порывисто, жадно прижался к её губам.

Ире в ту секунду показалось, что в её голове с оглушительным грохотом вспыхнул праздничный фейерверк. Теряя голову от нахлынувших чувств, она отчаянно бросилась ему на шею, намертво переплетая пальцы. Игорь тихо рассмеялся прямо ей в губы, подхватил её под бёдра и, сняв с парапета, принялся кружить по засыпанной старыми листьями аллее. В тот миг Ира была готова отдать за него жизнь. Она верила, что этот безумный, счастливый полёт не закончится никогда.

После того дня в парке их отношения покатились по накатанной, всё более крутой траектории. Игорь частенько зажимал её по углам — в глухих тупиках коридоров, за актовым залом или в тени раскидистых деревьев. С каждым разом его поцелуи становились всё смелее, настойчивее, а щёки Иры мгновенно покрывались густым, стыдливым румянцем. Игорь никогда не говорил напрямую, что хочет близости, но его руки, которые всё чаще бесцеремонно оказывались под её девичьим свитером, и собственнические поглаживания бёдер говорили сами за себя.

И Ире становилось по-настоящему страшно. Она любила Игоря со всем отчаянным пылом юности, но панически боялась перейти черту. В её голове крепко, намертво сидели слова покойной бабушки — единственного человека, который любил её до детдома. Бабушка всегда говорила, что женщина должна выходить замуж один раз и на всю жизнь. И Ирина была искренне готова разделить свою судьбу с этим зеленоглазым парнем, но свой последний, самый главный рубеж она упрямо хотела сдать только после свадьбы. Она наивно верила, что для Игоря это тоже свято.

Загадочного старшего брата Игоря Ира видела лишь однажды. Заметив из окна, как её парень воровато крадётся к невысокому детдомовскому забору, Ира из чистого любопытства решила незаметно проследить за ним.

Эта встреча её по-настоящему удивила. В отношениях братьев Волгиных не было ни капли той искренней теплоты, которая когда-то связывала её саму с покойной бабушкой. Игорь — её дерзкий, уверенный в себе Игорь — сейчас стоял, виновато склонив голову, и мрачно слушал жесткие наставления жилистого мужчины, облачённого во всё чёрное. Волгин-старший что-то резко, сквозь зубы выговаривал младшему, и от его глухого голоса веяло опасной силой. Заметив стоявшую невдалеке Иру, мужчина резко нахмурился. Осознав, что выдала себя, девушка решила не прятаться, а подойти ближе к забору.

Она поправила на плечах огромную, явно не по размеру куртку Игоря и, вежливо улыбнувшись, встала рядом с парнем. В поиске поддержки Ира робко потянулась к его руке, пытаясь переплести пальцы, но Игорь демонстративно сжал ладонь в глухой кулак, даже не взглянув на неё.

— Здравствуйте, меня Ира зовут, — тихо представилась она.

Волгин-старший нахмурился ещё сильнее, проигнорировал её приветствие и сухо бросил брату:

— Надеюсь, ты меня понял. Ошибок быть не должно.

После чего он развернулся и размашистым шагом направился к припаркованному у обочины чёрному «Рено Дастер».

Игорь ушел, а Ира так и осталась стоять у забора в его огромной куртке, глупо глядя на пустую дорогу, где только что растаял пыльный след от машины Волгина-старшего. Это был первый раз на её памяти, когда Игорь не сказал ей вообще ни единого слова. Не бросил привычное, собственническое «пошли, малая», не обернулся. Просто развернулся и ушел, словно её не существовало.

Холодный предвестник беды закрался в душу уже тогда, но на следующий день всё стало только хуже. Девушка с растущим беспокойством отмечала, что Игорь стал не просто чужим — он словно заледенел. Из него полностью испарилась вся его кошачья вальяжность. Он избегал встречаться с ней взглядом, а когда она пыталась заговорить, лишь раздраженно отмахивался.

Окончательно всё посыпалось во время ужина в общей столовой. В душном зале привычно пахло тушеной капустой, гремели алюминиевые ложки, девчонки за столом весело обсуждали какую-то чепуху, а Игорь сидел напротив, невидящим взором уставившись в свою тарелку. Ира робко протянула руку над столом, желая коснуться его пальцев, но в этот момент в кармане его джинсов коротко и требовательно звякнул телефон.

Игорь торопливо вытащил мобильник, бросил быстрый взгляд на экран и... мгновенно помрачнел. Его смуглое лицо сделалось землисто-серым, а желваки на скулах так яростно заходили ходуном, что Ире на секунду показалось, будто он сейчас разобьет пластиковый стакан в своей руке. Он резко поднялся, даже не доев, и стремительно вышел из столовой, на ходу пряча телефон обратно в карман.

Сидя на диване в квартире Замескина, Ира судорожно сжала в кулаке хлопковую бандану. Воспоминание об обжигающем страхе того вечера до сих пор отзывалось глухой болью под ребрами.

Поздним вечером, когда в корпусе уже вовсю готовились к отбою, одна из младших девчонок шмыгнула в их комнату и сунула Ире в руку обрывок тетрадного листа. Там размашистым, до боли знакомым почерком было выведено: «Жду тебя в котельной. И.»

Сердце Иры испуганно пропустило удар, но страха не было. Игорь и раньше иногда вызывал её по ночам на тайные прогулки по заброшенным аллеям. Наоборот, внутри расцвело облегчение: она была уверена, что это свидание станет для них знаковым — их первым настоящим примирением после первой серьёзной размолвки.

Девчонки-соседки по комнате, заметив записку, тут же начали завистливо переглядываться и шушукаться, наблюдая за тем, как Ира бросилась прихорашиваться. В ход пошли самые ценные девичьи сокровища: обрубок чёрного карандаша, тушь и бледно-розовая помада. Распахнув скрипучие створки старого шкафа, Ира бережно достала оттуда своё лучшее платье — белое, в мелкий ситцевый цветочек. Его совсем недавно подарила ей директриса за отличную успеваемость.

Ира быстро переоделась, ещё раз крутанулась перед мутным зеркалом и уже взялась за ручку двери, готовая бежать, когда её окликнула Софа Макарова.

— Ир, постой, — Софа поднялась со своей скрипучей кровати и протянула ей приталенную джинсовую курточку. — Возьми мою джинсовку. На улице август, к ночи совсем похолодало, замёрзнешь.

От нахлынувшей острой благодарности Ира крепко приобняла Свету, уткнувшись носом в её плечо, перехватила куртку и пулей выскочила из комнаты, стараясь не попадаться на глаза дежурному воспитателю.

Добраться до котельной так, чтобы тебя не засёк бдительный ночной комендант, было тем ещё квестом. Но Ира, как и все безумно влюбленные девчонки, не видела перед собой препятствий. Она ловко проскользнула мимо поста, бесшумно выскочила из дверей общежития и быстро побежала по тёмной аллее.

Старая заброшенная котельная, мрачно высившаяся на самой окраине территории, считалась у них с Игорем «их особенным местом». Хотя, если быть честной, так могли сказать многие воспитанники их детдома. Несмотря на прохудившуюся, опасно сквозившую крышу и вечный запах сырости, местная шпана частенько зависала в этих кирпичных развалинах. Чуть позади здания, скрытая густыми зарослями малинника, пролегала знаменитая тайная тропа «на волю». Именно через этот лаз в заборе на территорию бесперебойно проносилась вся местная «запрещёнка» — от копеечных сигарет до дешёвого алкоголя. В самом сухом углу котельной, прямо на земляном полу, сироты даже раскидали старые ватные матрасы — для удобства влюбленных парочек или сильно припозднившихся беглецов, которым нужно было тихо пересидеть до рассвета.

Ира на ходу набросила на плечи Светину джинсовку, чувствуя, как колотится в груди сердце. Впереди, в проёме покосившейся железной двери котельной, брезжил слабый, дрожащий огонёк. Игорь ждал её.

Игорь действительно ждал её. Не успела Ира переступить порог и затворить за собой тяжелую дверь, как парень рывком подхватил её на руки. На неё обрушились порывистые, удушающие поцелуи — в губы, в подбородок, в шею. В его движениях не было прежней ленивой нежности. Грубо прижав её спиной к холодной кирпичной стене, Игорь навалился всем телом. Его большие ладони тут же бесцеремонно забрались под подол белого платья, сминая ткань, и принялись яростно задирать юбку выше бёдер.

Ира, словно ошпаренная ледяной водой, рванулась в сторону. Внутри паническим набатом взвыл инстинкт самосохранения. Рука против воли взметнулась вверх и со всего размаху отвесила Игорю звонкую, хлесткую пощечину. Звук удара эхом разнёсся под сводами заброшенного здания.

На мгновение всё замерло. Из треснувшей нижней губы Игоря — той самой полной губы, которая так часто складывалась в её любимую ироничную улыбку, — медленно потекла тонкая струйка тёмной крови. Ира в ужасе прижала ушибленную ладонь к груди, прерывисто дыша и во все глаза глядя на парня. В полумраке котельной, едва разгоняемом слабым светом небольшого аккумуляторного светильника, его застывшая фигура казалась огромной и чужой. Игорь медленно повернул к ней голову, слизнул кровь с губ и... жутко, безумно улыбнулся. Этот оскал вместо привычной кошачьей улыбки вызвал у Иры настоящий первобытный, сковывающий мышцы ужас.

В один широкий шаг Игорь преодолел расстояние между ними. Прежде чем Ира успела хотя бы вскрикнуть, его пальцы намертво вцепились в ворот её платья. Парень рванул ткань со всей силы. В полумраке раздался оглушительный, зловещий треск — белая ткань, расшитая цветами, разошлась до самой талии, обнажив край её простого спортивного бюстгальтера. Озверевший Волгин шумно сглотнул, глядя на её беззащитность, а затем рывком развернул Иру спиной к себе. Будто демонстрируя товар невидимым зрителям, он яростно выплюнул:

— Не захотела меня, сучка? Так получай!

Следом прилетел мощный, оглушительный удар по лицу. Голову обожгло дикой болью, в глазах на мгновение потемнело. От силы толчка Ира отлетела в самый центр помещения, едва удержавшись на ногах, а Игорь торжествующе выкрикнул куда-то в темноту:

— Она ваша!

Из густых угловых теней котельной медленно выступили трое. Ира не видела их лиц в полумраке, но с лёгкостью опознала фигуры по характерным повадкам и жестам. Ошибиться было невозможно — это были закадычные дружки Игоря, местная детдомовская шпана. Парни, словно по невидимой команде, разом бросились к ней.

Ира успела бросить один-единственный, последний взгляд на того, с кем ещё пару часов назад искренне хотела разделить всю свою жизнь. Увидев на лице Игоря злорадную, какую-то больную и жадную усмешку, она всё поняла. В ту же секунду до неё дошла страшная истина: живой её отсюда выпускать никто не собирается.

Но и свою жизнь Ирина Селезнева так просто отдавать не собиралась.

Чьи-то грубые руки перехватили её, рванули на себя и с размаху швырнули спиной на грязный ватный матрас. Удар выбил из груди последние остатки воздуха. Земляной пол поплыл перед глазами, но внутри неё, прямо под обрывками белого платья, уже разгоралась глухая, яростная готовность драться за себя до самого конца.

Пока парни, тяжело дыша, наваливались на неё сверху, Ира судорожно сканировала полумрак котельной, пытаясь найти хоть какой-то выход. Белое цветочное платье было разорвано полностью, а нижнее белье грубо срезали лезвием. Владелец ножа — рыжеволосый ублюдок по кличке Кислый — неторопливо сунул оружие в боковой карман своих спортивных штанов и с сальной ухмылкой опустился между разведённых ног девушки.

В этот момент её мозг работал в бешеном, запредельном ритме. Нож! Оружие было совсем близко, на расстоянии вытянутой руки.

Ира внутренне сжалась, собирая в кулак все остатки воли, и внезапно резко подалась вперед. Она крепко обняла Кислого, по-хозяйски закинув ноги на его бёдра, и изо всей силы приникла к его губам в фальшивом, отчаянном поцелуе. Пока остальные дружки Игоря улюлюкали и глумливо смеялись, а опешивший Кислый на секунду потерял бдительность, Ира скользнула ладонью вниз. Её пальцы мертвой хваткой вцепились в рукоять, торчащую из его кармана.

Выхватить нож. Короткий, яростный замах снизу вверх — и дикий, утробный вой рыжего огласил всю округу заброшенной котельной.

От души полоснув Кислого по бедру, Ира изо всей силы рванула рукоять на себя, освобождая лезвие, и истошно, во всё горло заорала:

— Помогите! На помощь!

Её чистый, пронзительный голос, полный дикого адреналина, колоколом взлетел под прохудившуюся крышу котельной, разбивая ночную тишину.

Рыжий Кислый повалился на бок, зажимая руками хлещущую из раны кровь и катаясь по грязному матрасу. Его дружки на мгновение опешили, испуганно переглядываясь. Они явно не ожидали, что беззащитная девочка в белом платье превратится в разъярённую тигрицу.

Ира не успела сделать и шага к выходу, как тяжелая железная дверь котельной с грохотом распахнулась, ударившись о кирпичную стену. В проёме показалась массивная фигура Михалыча — пожилого детдомовского сторожа из бывших военных, которого пацаны боялись как огня. В его руке грозно поблескивал тяжелый железный фонарь, а у ноги глухо зарычал огромный косматый пес Полкан.

— А ну стоять, выродки! Всем назад! — рявкнул Михалыч, врубая мощный луч света, который тут же ослепил нападавших. — Полкан, ату!

Услышав лай собаки и замах тяжелого фонаря, дружки Игоря бросились врассыпную, ломая доски и выпрыгивая в прореху прохудившейся стены прямо в малинник. Сам Игорь, бледный как полотно, испуганно вжался в угол.

Михалыч подскочил к Ире, на ходу сбрасывая свой огромный брезентовый плащ и накидывая его на её дрожащие, обнаженные плечи.

— Живая, дочка? Держись, сейчас скорую и полицию вызову… — басил он, бережно прижимая её к себе.

Ира сидела на диване в квартире Замескина, тяжело и прерывисто дыша. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее. Она резко открыла глаза и уставилась в пространство перед собой, медленно приходя в себя. Кошмар отступил. На дворе стоял тихий август две тысячи двадцать шестого года, за окном шумел мирный Питер, а в её пальцах был зажат вовсе не окровавленный трофейный нож, а всего лишь старая хлопковая косынка-бандана для уборки.

Она была в безопасности. Но ледяной осколок того предательства, засевший в сердце в шестнадцать лет, сегодня снова напомнил о себе, напоминая, почему она больше никогда и никому не позволит подойти к себе так близко. Даже Герману Сергеевичу.

* * *

Герман Сергеевич вернулся, когда питерские сумерки уже плотно затянули окна квартиры, окрасив комнаты в глубокие, холодные сине-серые тона. Шаги в прихожей раздались на удивление тяжело. По звуку того, как он разувался, Ира сразу поняла: день в институте выдался не просто сложным, а выжимающим до капли. Изнывающие от душного августовского зноя должники, три круга повторных пересдач и бесконечная бумажная волокита явно доконали его спину.

Ира вышла в коридор, уже успев спрятать старую косынку в тумбочку и вернув на лицо привычную, слегка колючую маску спокойствия.

Замескин стоял у вешалки. Его темно-синий пиджак был перекинут через руку, верхние пуговицы рубашки расстегнуты, а лицо казалось серым от усталости. Он как раз осторожно, едва заметно морщась, потирал поясницу — ортопедический корсет после двенадцати часов на ногах, должно быть, казался ему пыточным орудием.

— Добрый вечер, Герман Сергеевич, — ровно произнесла Ира, останавливаясь на безопасном расстоянии в два шага.

Никаких порывов подойти ближе, никаких напоминаний о тесноте вчерашнего пиджака на набережной. Ледяная корка, сковавшая её сердце после дневных воспоминаний, держала оборону намертво.

Герман поднял на неё тяжелый, воспаленный взгляд зеленых глаз. В них не было ни капли вчерашней страсти — только глухая, свинцовая усталость человека, который мечтает лишь об одном: снять этот проклятый пластиковый панцирь и лечь. Наткнувшись на её подчеркнуто отстраненный, почти официальный тон, он лишь равнодушно и коротко кивнул. Ему сейчас просто не хватало сил на внутренние разборки или метания. Он привычно и механически нацепил свою ледяную преподавательскую броню, которая спасала его в любые тяжелые дни.— Вечер, Селезнева, — его голос прозвучал сухо, с легкой хрипотцой.

— Надеюсь, ты провела день с пользой, а не просто гоняла Асю по балкону. Хвостов за тобой еще три вагона, а комиссия ждать не будет.

Ира едва заметно вздернула подбородок. Вот он — её привычный суровый Инквизитор. И это было... правильно. Это возвращало её в безопасную реальность, где преподаватель не целует свою студентку до головокружения, а мужчины не заманивают в темные углы.

— Квартира убрана, птичка накормлена, норма на сегодня выполнена, — отчеканила она, демонстративно заложив руки за спину. — Можете проверять хоть сейчас.

Герман внимательно оглядел её — бледную, сжатую в струну, с гордо поднятой головой и плотно сжатыми губами. Он почувствовал, как между ними снова выросла та самая невидимая стена субординации, которую они так отчаянно сломали на берегу Невы. Но сейчас, сквозь призму его дикой физической боли в спине, это казалось даже правильным.

— Проверю, — кивнул он, устало проходя мимо неё вглубь коридора. — Только сначала дай мне смыть с себя этот институтский ад.

Когда дверь ванной за ним закрылась и зашумела вода, Ира тихо, судорожно выдохнула, разжимая кулаки. Они вернулись к исходной точке. Статус-кво был восстановлен. Но оба они знали, что шрамы прошлого, которые они так тщательно прячут друг от друга, никуда не исчезли.

Сытный ужин и спасительное действие ромашкового чая наконец-то подарили Герману глубокий, тяжелый сон. Но едва сознание мужчины окончательно растворилось в ночной темноте, как выстроенная за день ментальная защита с тихим шорохом осыпалась. Прошлое, подстегнутое откровениями Ирины на набережной и её неумелым, робким поцелуем, безжалостно хлынуло в его сознание, разворачивая перед глазами самый страшный, финальный кошмар.

Ему снилось солнце, запутавшееся в занавесках его старой квартиры. Из динамиков проигрывателя неслось что-то легкое и ритмичное, а прямо перед ним — молодым,  лениво развалившимся на диване «Букой» — весело кружилась Ольга. Её пшеничные волосы золотились в лучах полуденного света, а широкая юбка летела в такт музыке. Настоящая Валькирия — яркая, сияющая, не знающая страха и боли.

— Ну улыбнись же, Бука! Ну хотя бы ради меня! — заливисто смеялась она, протягивая к нему тонкие руки и пытаясь утянуть за собой в танец.

Герман во сне лишь сыто, лениво отмахивался, пряча улыбку в уголках губ. Тогда Ольга, лукаво прищурив серые глаза, с разбегу упала ему на колени, обвила его шею загорелыми руками и крепко, отчаянно поцеловала, обжигая вкусом спелых апельсинов.

Картинка рвано смазалась, как старая кинопленка, и перетекла в полумрак вечерней кухни. В окно стучал унылый, затяжной питерский дождь. Ольга стояла у стекла, обняв себя руками за плечи, и её лицо на этот раз было пугающе печальным, бледным и отрешенным. Герман бесшумно подошел сзади, бережно обнял её за талию и уткнулся подбородком в мягкое плечо, пытаясь согреть своим теплом.

— Мне тревожно, Бука, — тихо, почти беззвучно произнесла она, глядя на темные дождевые капли на стекле. — Какая-то глухая, дурная тревога внутри. Будто я ухожу и больше не вернусь.

— Это просто нервы перед экспедицией, Валькирия, — шептал он ей в шею, крепче прижимая к себе. — Завтра вы въезжаете в эти гранитные пещеры под Выборгом и  через неделю вернетесь. Я буду рядом.

Вечером того же дня они сидели вдвоем на диване, бездумно уткнувшись в какой-то фильм. Ольга уже почти успокоилась, перебирая пальцами бирюзовое кольцо на своей руке. Внезапно тишину комнаты разорвал резкий, требовательный звонок мобильного телефона.

Герман поднял трубку. В ту же секунду из динамика вырвались истерические, захлебывающиеся рыдания матери. Женщина не могла связать и двух слов от парализующего, панического страха. Затем трубку на том конце провода грубо, с тяжелым хрипом перехватил отец-полковник:

— Герман. Пропал Николай. Этот идиот уехал на выходные, третий день не берет трубку, на связь не выходит. Мать в предынфарктном состоянии, у неё дикая паника. Бросай всё, делай что хочешь, но найди своего непутевого брата. Приезжай немедленно.

Герман опустил телефон, и его взгляд встретился со взглядом Ольги. Валькирия смотрела на него из темноты гостиной — бесконечно печально, понимающе и тихо, словно уже тогда знала, что этот звонок навсегда перечеркнет их общее будущее.

— Мне нужно ехать, Оль, — глухо произнес он, поднимаясь с дивана. — Брат снова вляпался.

Мать просит.

— Езжай, Бука, — едва слышно отозвалась она, слабо улыбнувшись одними губами. — Семья — это важно.

— Я быстро. Обещаю, что завтра утром мы встретимся на вокзале, прямо у твоего поезда, — Герман крепко поцеловал её на прощание у входной двери, накинул куртку и уехал в глухую, штормовую ночь.

Он сдержал слово. Он нашел пьяного, веселого Колю под Гатчиной через двое суток и привез его домой. Но на вокзал так и не успел. Больше свою Валькирию он не видел никогда.

Ольгу нашли только через неделю в холодном лесном ручье. Официальная версия следствия гласила сухо и однозначно — несчастный случай. И Герман верил в это. Да и как можно было не верить, если при девушке обнаружили абсолютно все её вещи — дорогие часы, рюкзак, документы. Всё, кроме одной-единственной детали. Серебряный кулон с руной Райдо, который Герман когда-то подарил ей на удачу, бесследно пропал. Следователи тогда лишь развели руками: цепочка во время падения перетёрлась, и украшение унесло быстрым течением ручья.

Герман принял эту версию. Ему и в голову не могло прийти, что за этой нелепой трагедией скрывается что-то ещё. Его Валькирия, которая много лет профессионально выезжала в сложнейшие поисковые экспедиции и эти выборгские пещеры знала как свои пять пальцев, просто оступилась. Роковая, глупая случайность, которая стоила ему сломанной во время поисков спины, вечного чувства вины и глухой, непреходящей ярости на младшего брата, укравшего у него те двое суток.

... Герман проснулся от собственного сдавленного крика.

В спальне было тихо, за окном всё так же брезжил блеклый свет питерской белой ночи. Мужчина сел на кровати, тяжело, со свистом хватая ртом воздух Спина, заблокированная уколом, не болела, но грудную клетку стянуло так сильно, словно на неё обрушились все своды тех самых выборгских пещер. Он медленно опустил лицо в ладони, чувствуя, как по пальцам стекает холодный пот. Прошлое не собиралось его отпускать. Но теперь, где-то на самом краю его израненных мыслей, упрямо горел не бирюзовый свет Ольгиных глаз, а теплый, защитный блеск карих глаз его Ведьмы

* * *

Утро встретило Иру привычными хлопотами. Вчерашний ночной поцелуй и внезапное признание на набережной словно повисли в воздухе невидимым грозовым облаком, но бытовой марафон не давал времени на рефлексию. На кухне Герман Сергеевич, уже затянутый в свой неизменный корсет, методично пил черный кофе. Напряжение между ними было почти осязаемым, но «Инквизитор» старательно держал лицо.

— Селезнева, напоминаю, что сегодня в четыре часа придет Толик Алехин, — сухо произнес он, не поднимая глаз от планшета. — Твоя задача — чтобы в квартире была идеальная тишина. И чтобы парень занимался делом, а не объедался твоей капустой.

— Я помню, Герман Сергеевич, — тихо ответила Ира.

Она мысленно сделала себе важную заметку: обязательно напечь к приходу мальчишки домашних ароматных плюшек с корицей. Мальчишеский мозг на голодный желудок английские правила всё равно не воспринимал, а её «метод сытого живота» уже доказал свою эффективность.Но сначала у Иры были другие важные дела — нужно было отвезти Асю на плановый осмотр к орнитологу. Поместив притихшую чайку в ту самую поломанную кошачью переноску, девушка отправилась в клинику.

Приговор ветеринара в белом халате оказался сухим и безжалостным:

— Крыло срослось, лангетку мы снимем, но летать птица больше не будет. Слишком сильно пострадали сухожилия, — врач вздохнул и внимательно посмотрел на Иру поверх очков. — Скажите, вы сможете оставить её у себя насовсем? Если нет, то мы обязаны забрать птицу и передать её в загородный центр реабилитации диких животных. Сами понимаете, на воле в черте города она просто погибнет в первый же день.

У Иры внутри всё сжалось. Центр реабилитации звучал для неё слишком похоже на детдомовский распределитель — казённо, холодно и чуждо. Сидя на больничной кушетке, она дрожащими пальцами набрала номер Германа.

— Герман Сергеевич... — её голос предательски дрогнул, когда она пересказала ему слова врача. — Пожалуйста, можно Ася останется жить у нас? Ей нельзя в приют... то есть в центр реабилитации. Она там пропадёт.

А про себя упрямо и жестко подумала: «Даже если этот сухарь сейчас заорёт и запретит, я птицу всё равно не брошу. Сниму какую-нибудь комнату в коммуналке, съеду, но Аську никому не отдам».

На том конце провода повисла тяжелая пауза. Герман на секунду прикрыл глаза, слушая её хриплый, отчаянный шепот в динамике. Ему ли было не знать, что такое потерять кого-то навсегда. К тому же за эту неделю он, сам того не замечая, чертовски привязался к наглой птице, которая так деловито шлепала лапами по его дорогому паркету и издевательски клевала черновики.

— Ладно, Ведьма, пусть остается, — шумно, с напускным раздражением фыркнул в трубку Замескин. — Но учти уговор, Селезнева: вся свежая рыба для этой пернатой прорвы отныне покупается строго за твой счет. Вези её домой.

Ира счастливо улыбнулась прямо в экран разряжающегося телефона. Первый бой за право иметь свой дом Ася официально выиграла.

* * *

Пока Ира везла переноску с чайкой обратно через весь город, Герман Сергеевич в своем рабочем кабинете был занят делом, бесконечно далеким от филологии и монографий. Слова Ирины на набережной о том, что «никто и никогда не узнает, если она исчезнет», и её панический страх предательства не давали ему покоя.

Включив свои старые связи по линии отца-военного, он начал методично собирать информацию об Ире Селезневой и о детском доме, в котором она воспитывалась.Очень быстро его въедливый аналитический ум наткнулся на странную, глухую стену. В личной карточке Иры значилось, что в центральный городской детдом её перевели в возрасте шестнадцати лет. А вот данные о её предыдущем месте пребывания — небольшом областном приюте — были практически полностью стерты или заблокированы под грифом «для служебного пользования». Судя по всему, четыре года назад там произошло что-то страшное и масштабное. Что-то, что местное руководство и силовики решили поскорее замять, спрятав концы в воду.

Герману стоило немалых усилий и пары жестких звонков от имени отца, чтобы выйти на мобильный телефон нынешнего директора центрального детдома, пожилой и уставшей женщины — Тамары Ивановны.

— Слушаю вас, Герман Сергеевич, — раздался в трубке её тихий, глуховатый голос. — Да, я помню Ирочку Селезневу. Хорошая девочка, тихая, только колючая очень, никого к себе близко не подпускала. Журфак вот штурмовала... А зачем вы спрашиваете? У неё какие-то проблемы с работой у вас?

— Нет, с обязанностями она справляется, — сухо ответил Герман, крепче сжимая телефонную трубку. — Меня интересует её личное дело. Почему её перевели к вам так поздно, в шестнадцать лет? И почему архивы её первого приюта заблокированы?

На том конце провода воцарилась долгая, пугающая тишина. Слышно было лишь тяжелое, прерывистое дыхание женщины.

— Герман Сергеевич... Вы человек серьезный, преподаватель, — наконец тихо и очень осторожно заговорила Тамара Ивановна. — Я вам скажу только то, что знаю сама. Ирочку к нам действительно перевели экстренно. Тот приют в области, где она жила после смерти бабушки, расформировали в один день. Там случилось жуткое ЧП, связанное с воспитанниками. Дело было громкое, но его быстро замяли на уровне министерства, а детей раскидали по разным концам страны, чтобы они лишнего не болтали. Иру привезли к нам абсолютно провалившейся в себя. Она недели две вообще не разговаривала. Что именно там с ней произошло — знает только она сама. Но шрам на её душе остался на всю жизнь.

Герман медленно опустил руку с телефоном на стол. Зеленые глаза потемнели от ярости, а желваки на бледном лице заходили с новой, пугающей силой. Паззл в его голове окончательно сложился. «Никто не узнает», «нож в спину», «я боюсь».Инквизитор откинулся на спинку кресла, стиснув кулаки.

Теперь он точно не отступит. Он найдет тех, кто посмел сломать его Ведьму, даже если для этого ему придется перевернуть все закрытые архивы этой страны.

Ира вернулась из ветеринарной клиники в невероятно приподнятом настроении. Тот факт, что Ася официально получила статус постоянного жильца пятикомнатной квартиры, окрылял её. Наплевав на усталость, девушка прямо в прихожей чмокнула переноску с притихшей птицей, бережно отнесла её на балкон и тут же, закатав рукава, принялась за дело на кухне.

За считаные минуты её ловкие руки замесили пышное, податливое дрожжевое тесто для булочек.

Когда Толик Алехин с грохотом ввалился в подъезд, часы на стене показывали ровно 15:45. Мальчишка, ведомый непреодолимым предвкушением, примчался четко за пятнадцать минут до назначенного времени. Стоило ему нажать на звонок, как дверь квартиры тяжело распахнулась, и на пороге вырос Герман Сергеевич — в своем неизменном ортопедическом корсете под рубашкой и со своей самой эталонной, монолитной «козьей мордой».

— Анатолий, — ледяным, наставительным тоном произнес преподаватель, даже не думая отступать вглубь коридора. — Наше занятие начинается в 16:00. И ни минутой раньше. Дисциплина — основа учебного процесса.

— Здравствуйте, Герман Сергеевич! — ничуть не испугавшись, звонко затараторил мальчишка, залихватски сдвигая кепку на затылок. — А я и не к вам пока! Я на пятнадцать минут к Ире загляну. У нас там... дела государственной важности.

И в эту самую секунду из глубины прихожей донесся такой умопомрачительный, сладкий аромат запеченной корицы, ванили и горячего теста, что слюнки потекли бы даже у каменного изваяния . Ирина как раз в этот момент осторожно доставала из духовки вторую, пышную партию румяных булочек.

Толик, воспользовавшись секундным замешательством репетитора, ужом проскользнул мимо его плеча прямо вглубь коридора. Громко шлепая своими огромными домашними тапками, он влетел на кухню и, с ходу плюхнувшись за стол, вопросительно и преданно посмотрел на Иру.

— Держи, кавалерист, — рассмеялась Ира, подвигая к нему блюдо с пышущей жаром выпечкой и наливая стакан прохладного молока. — Как раз успеешь подкрепиться, пока твой учитель журналы проверяет.

Мальчишка с энтузиазмом набросился на угощение, набивая щеки и блаженно зажмуриваясь от удовольствия. Ира, подперев кулаком щеку, с улыбкой наблюдала за ним, чувствуя, как домашнее тепло этой кухни постепенно вытесняет из мыслей липкий страх, преследовавший её с самого утра.

Герман Сергеевич медленно прошёл следом на кухню. Он не стал кричать, не стал выставлять Алёхина в коридор и даже не сделал Ирине замечание за нарушение субординации. Мужчина просто прислонился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди, и молча наблюдал за этой картиной.

Зная то, что он узнал всего час назад от директора детского дома, Герман смотрел на Иру совершенно другими глазами. Перед ним больше не было нерадивой, колючей студентки, завалившей экзамен по английскому. Он видел хрупкую, израненную девчонку, чью жизнь четыре года назад безжалостно растоптало  страшное ЧП в приюте, заставив её поверить, что она абсолютно одна на всём белом свете. И то, с каким трепетом эта «ведьма» сейчас пыталась обогреть чужого ребёнка, напечь ему плюшек и защитить покалеченную чайку на балконе, вызывало внутри Германа глухую, переворачивающую душу нежность.

Его отношение к ней в эту секунду изменилось окончательно. В зелёных глазах Инквизитора больше не было академической сухости — в них зажглась глубокая, тяжёлая и непреклонная готовность защищать её от всего мира. Документы он поднимет. Тех, кто посмел её сломать, он из-под земли достанет. Но сейчас... сейчас он просто молча охранял её покой на этой залитой солнцем кухне.

— Ладно, Алёхин, — чуть мягче, чем обычно, произнёс Герман Сергеевич, постукав пальцем по циферблату часов. — Пятнадцать минут на уничтожение стратегического запаса булочек. Жду тебя в гостиной с пересказом текста про Тауэр. И не дай бог тебе перепутать артикли.

Толик с набитым ртом испуганно закивал, а Ира удивлённо вскинула голову, наткнувшись на непривычно тёплый, глубокий взгляд хозяина квартиры. Колючки внутри неё робко опустились — Инквизитор явно что-то задумал, но это больше не пугало её.

* * *

Занятие с Толиком пролетело незаметно под мерный бубнёж правил и шорох учебных страниц, а когда мальчишка наконец ушёл, в квартире снова воцарилась тишина. Ровно в пять вечера сытый, довольный и на удивление успешно сдавший тему про лондонский Тауэр Толик Алёхин покинул квартиру. Мальчишка укатился играть в футбол, оставив после себя крошки от плюшек и звенящую тишину

Герман Сергеевич вернулся на кухню, намереваясь налить себе еще одну чашку кофе и вернуться к бумагам, но Ира караулила его прямо у стола. Вид у неё был решительный, а в руках она держала чистый лист бумаги и карандаш.

— Герман Сергеевич, раз уж Ася остается, ей нужен нормальный, просторный вольер на балконе, — с ходу озадачила его девушка, смело глядя в глаза своему Инквизитору.

— Переноска слишком тесная. Птице нужно двигаться, прыгать, как-то разминаться, раз уж она не летает. Давайте спроектируем?

Замескин опешил. Строгий преподаватель лингвистики, суровый зануда и обладатель монолитной «козьей морды» меньше всего на свете ожидал, что его посреди четверга озадачат строительством птичьего вольера.

— Селезнева, я филолог, а не плотник, — сухо попытался откреститься он. — Мои чертежные навыки закончились в суворовском училище на рисовании схем засад.

— Ничего, интернет всё знает, — невозмутимо парировала Ира, открывая ноутбук прямо на кухонном столе. — Идите сюда, смотрите.

Герман, тяжело вздохнув, подтянул стул и сел рядом. Ближайший час они провели, увлеченно листая специализированные форумы орнитологов. Выяснилось, что Асе необходимы правильные деревянные присады разного диаметра, чтобы не болели лапы, безопасная сетка-рабица с мелкой ячеёй и специальный поддон для легкой уборки. Герман сам не заметил, как втянулся: его въедливый, системный ум тут же начал размечать габариты балкона и высчитывать необходимое количество брусков.

— Так, я завтра же съезжу в строительный гипермаркет, куплю брус, сетку и петли для дверцы, — задумчиво произнес Герман, набрасывая карандашом аккуратную схему. — На выходных соберем.

— Герман Сергеевич, вы только чеки сохраните, — поспешно перебила его Ира, серьезно глядя на него. — Я всё оплачу. С первой же зарплаты отдам вам до копейки, честное слово. Это ведь моя птица, а не ваша.

Мужчина на секунду замер. Он медленно повернул голову, встретившись с её упрямым, гордым взглядом. Вспомнив слова Тамары Ивановны о том, через какой ад пришлось пройти этой девчонке, Герман лишь раздраженно отмахнулся, возвращая на лицо привычную сухую маску.

— Селезнева, не мели чепухи, — отрезал он, закрывая ноутбук. — Инструменты и материалы я выберу сам. Считай это... инвестицией в сохранность моего балконного остекления. Твоя прорва его уже наполовину склевала. Назад к тридцати словам, марш в комнату.

* * *

Ближе к одиннадцати вечера, когда Ира уже спала в своей крайней комнате, а Ася тихо шуршала газетами на балконе, в прихожей раздался короткий, едва слышный звонок. Герман, не спавший и сидевший в гостиной, мгновенно поднялся и открыл дверь, стараясь не шуметь.

На пороге стоял подтянутый, немногословный мужчина средних лет в строгом гражданском костюме. Это был офицер безопасности, верный человек его отца-полковника.

— Здравия желаю, Герман Сергеевич, — тихо произнес гость, проходя в прихожую.

Из-за пазухи он аккуратно извлек плотную, увесистую папку из крафтовой бумаги, на которой не было никаких опознавательных знаков.

— Отец просил передать лично в руки. По вашей Селезневой. Дело старое, четыре года прошло, но... копать там пришлось глубоко. Гриф сняли неофициально, по старой дружбе.

— Спасибо, Виктор Михайлович. С отцом я созвонюсь, — так же тихо ответил Герман, принимая папку.

Мужчина кивнул, коротко попрощался и бесшумной тенью исчез за дверью.

Герман Сергеевич вернулся в свой кабинет, плотно закрыл дверь и включил настольную лампу. Его руки, обычно твердые и уверенные, сейчас едва заметно дрожали, когда он развязывал плотные тесемки. На первом листе личного дела красовалась черно-белая фотография шестнадцатилетней Иры — испуганной, с затравленным взглядом и коротко, почти насильно подстриженными волосами.

Мужчина перевернул страницу и углубился в чтение официальных рапортов, протоколов допросов и закрытых медицинских экспертиз того самого расформированного областного приюта. С каждым прочитанным абзацем его лицо становилось всё более бледным, а челюсти сжимались так сильно, что зубы скрипели в гробовой тишине кабинета.

В документах чёрным по белому была расписана попытка группового насилия, закончившаяся ранением некоего В.П. Кислова. Дело было замято и так и осело бы в безвестном архиве, если бы не событие, произошедшее спустя месяц.

Следующие страницы открывали уже совершенно другое, закрытое уголовное дело — о покушении на убийство, совершённом группой лиц по предварительному сговору. Жертва: София Алексеевна Макарова. Девушку нашли в коридоре приюта с пятнадцатью ножевыми ранениями. На оперативной фотографии, приложенной к делу, была изображена худенькая девица, чем-то неуловимо похожая на Ирину. А на её шее... Герман почти уткнулся носом в глянцевый снимок, не веря собственным глазам. На шее растерзанной девочки отчётливо проглядывал тот самый серебряный кулон с руной Райдо, который он когда-то подарил Ольге.

Это страшное преступление замять на местном уровне уже не удалось. Двое рядовых участников получили по шесть лет колонии. И только И.Н. Волгину и всё тому же В.П. Кислову, на которых прямо кивали их подельники, удалось выйти сухими из воды. Присутствие Волгина на месте расправы доказать не смогли, а у Кислова оказалось железное алиби в виде тяжёлого ранения бедра. Областной приют после этого спешно ликвидировали, а напуганную Иру экстренно сослали в городской детдом под строгую чужую опеку — чтобы навсегда закрыть ей рот и спрятать от выживших палачей.

Герман с глухим стуком закрыл папку. Его зелёные глаза полыхали дикой, ледяной яростью. Теперь он знал всё. Знал, почему она панически боится ножа в спину, почему демонстративно не ловит свадебные букеты и почему считает, что «если она исчезнет — никто не узнает». Из-за её куртки и её белого платья четыре года назад едва не убили другую девочку, решившую проявить банальную заботу.

Мужчина поднялся, тяжело дошёл до окна и уставился на бледное питерское небо. Ортопедический корсет жёстко сдавливал рёбра, но настоящая, невыносимая боль сейчас выжигала его грудь изнутри. Инквизитор принял окончательное решение. Эти твари, разгуливающие на свободе, ответят за каждую слезу его Ведьмы и за оборванную жизнь Ольги.

Каждому из них он лично устроит персональный ад.

Пятничное утро ворвалось в квартиру вместе с резким, прохладным питерским сквозняком, который Ира впустила, открыв балконную дверь. Девушка стояла у плиты, методично помешивая кашу. На ней были привычные старые джинсы и простая футболка. Её «колючая маска» была на месте, но внутренне Ира чувствовала странное, непривычное спокойствие. Ей было странно осознавать, что здесь, она начинала чувствовать себя на своем месте и даже мысленно, пусть и неосознанно, называла квартиру Германа Сергеевича домом, а самого Инквизитора — просто по имени. Хотя, назвать его так в лицо она уже точно не решалась. Не к месту, да и не ко времени

Вообще, мысли девушки теперь довольно часто возвращались к фигуре ее работодателя. Герман Сергеевич... Девушка зажмурилась, представляя его высокую подтянутую фигуру, темный ежик волос и извечную "козью морду", и не удержалась от смешка. Да, еще пару месяцев назад его впечатляющая мина могла привести ее в состояние панического ужаса, заставляя заикаться и забывать даже те крохи знаний, что теплились в ее памяти. Теперь же все изменилось. Она изменилась и посмотрела на свой страх широко раскрытыми глазами. Теперь господин Инквизитор не внушал более того первобытного ужаса. Но можно ли хоть кому-то доверять?

Ирина задумчиво посмотрела на почти сварившуюся кашу, будто спрашивая у нее совета, но манка молчала и девушка, пожав плечами, сняла кастрюлю с плиты. Разложила кашу по тарелкам, она стала украшать завтра нарезанным бананом. На плите варился кофе.

Тяжёлые, размеренные шаги в коридоре заставили её обернуться

Герман Сергеевич вошёл на кухню, и Ира невольно замерла с ложкой в руке. Замескин выглядел пугающе бледным и измождённым, будто несколько ночей не спал, что, в общем-то было недалеко от истины. Он не сомкнул глаз после ночного чтения закрытого архива. Окинув застывшую у стола девушку тяжелым взглядом, мужчина напрягся. Стоило его взгляду упасть на её тонкую шею, как внутри у Инквизитора с новой силой взвилась ледяная ярость на тех тварей, что растоптали её детство и когда-то забрали Ольгу. Но он сдержался, пряча бурю за привычной маской суровости.

— Доброе утро, Герман Сергеевич, — тихо произнесла Ира, отступая от столешницы. — Кофе налить?

Тетрадь, в которую она аккуратным почерком выписывала слова, лежала открытой подоконнике. Замескин бросил на нее взгляд и выдохнул.

— Налей, Селезнёва, — сухо, с сильной хрипотцой отозвался он. — Монография требует моего присутствия в кабинете, так что занудствовать над твоим произношением сейчас некогда. Займись пока уборкой и проверь Асю. Пусть твоя прорва перетопчется на балконе в переноске, швыряться едой я ей больше не позволю.

— Хорошо, — кивнула Ира.

Ближе к полудню, устав от бесконечных военных терминов из списка, девушка решила закрепить их хрупкое перемирие и приготовить обед. Зная, что вкусы работодателя консервативны и неприхотливы, настолько что даже бигус кажется чем-то необычным, Ирина взялась за воздушный домашний омлет по бабушкиномк рецепту, добавив к привычной молочно-яичной массе сыр и свежую зеленью.

Замескин, вопреки своим словам, остался на кухне, штудируя какую-то книгу. Острый карандаш периодически мелькал над страницами, подчеркивая какие-то, безусловно важные для лингвистический науки обороты. Тихое бормотание, постукивание пальцами по столешнице и скрип карандаша вызывали у девушки невольную улыбку и ощущение уюта. В какой-то момент Герман откинулся на стуле, тяжело привалившись спиной к жёсткой спинке, и сквозь привычную «козью морду» лениво стал следить за ловкими, быстрыми движениями Ирины у плиты. Ему нравилось, как ловко ей удаются такие вроде бы несложные вещи, нравился звук шкворчании масла на сковороде, запах еды, который у него ассоциировался с домом. В этой мирной, тёплой нормальности и они оба отчаянно пытались спрятаться от сгущающихся за окнами туч.

Омлет был съеден прямо со сковороды. Ира уже собиралась пригрозить ему проверкой тридцати слов, как вдруг тишину кухни разорвал резкий, требовательный звонок мобильного телефона Германа.

Мужчина вытащил трубку. Ира заметила, как от одного взгляда на экран Герман Сергеевич внутренне вздрогнул. Его пальцы едва заметно напряглись, а вся фигура казалось враз закаменела. плечи. Вероника Васильевна редко звонила сыну, прекрасно понимая, что, пусть и невольно, ассоциируется у Германа с потерей. Женщина годами несла в себе глухое, изъедающее чувство вины за Ольгу и ту роковую поездку Коли, и каждый её редкий вызов заставлял Германа замирать. Но Замескин справился с собой, нажал кнопку приёма и прижал аппарат к уху.

— Да, мам. Здравствуй, — тихо, очень ровно произнёс он.

Голос в динамике звучал негромко, сдержанно, но Ира уловила в нём глубокую, застарелую грусть пожилой женщины. Мать спрашивала о его здоровье, осторожно интересовалась спиной, а затем спросила про Колю — не заезжал ли, всё ли у него в порядке. Герман закрыл глаза. Желваки на его бледном лице заходили ходуном, но когда он заговорил снова, его баритон был удивительно мягким.

— Всё хорошо, мам. Спина в норме, уколы помогают, — спокойно соврал он. — Коля вчера заезжал, помог мне. Не переживай. Прими лекарства и ложись отдыхать, хорошо? Обнимаю.

Он нажал отбой. Телефон, прокатившись по столу, уперся черным боком в салфетницу. Мужчина прикрыл глаза и растер ладонями лицо. Ира не могла не заметить, что простой в общем-то разговор нелегко дался господину Инквизитору. Девушка отвернулась к раковине и принялась за сковородку. Этот строгий мужчина не был бездушным роботом. Под его броней скрывался человек, который через силу оберегал хрупкий покой матери. За ее спиной раздался тяжелый выдох.

— Я буду у себя в кабинете, Селезнёва. Мне нужно сдать в печать финальную главу монографии, работа не ждет. До вечера не беспокоить.

* * *

Около двух часов дня Ира, закончив с уборкой, сочувственно взглянула на запертую дверь кабинета. Герман Сергеевич сидел там безвыездно, и его измученный вид не давал девушке покоя. А корсет, который он стал носить по ее милости почти ежедневно, добавлял девушке чувство вины. Ира покосилась на кухонный шкаф, в котором лежали различные приспособления для готовки, в том числе и соковыжималка, каким-то чудом оказавшиеся в квартире Инквизитора. Бабушка всегда говорила, что при сильных воспалениях организму нужна поддержка. «Сделать, что ли, господину Инквизитору апельсиновый сок? И спине полегчает, да и энергии у него, может, прибавится», — подумалось Ирине. Девушка заглянула в холодильник и, с сожалением отметив, что последний солнечный шарик употребила сама с утра, поняла, что придётся идти в магазин. Ася чистила пёрышки и поглядывала на хозяйку хитрым глазом. Ирина улыбнулась: «Аське точно не помешает пара свежих рыбёшек».

Решив проявить самостоятельность, девушка тихонько обула кроссовки, прихватила рюкзак и ускользнула из квартиры, решив обернуться за полчаса, пока хозяин дома занят наукой.

Питерское солнце палило нещадно. Ира быстро добежала до ближайшего супермаркета, накупила рыбы, овощей и целую сетку ярко-рыжих апельсинов. Возвращаясь обратно, она решила срезать путь через тихий, тенистый переулок прямо за их домом.

В ушах привычно играл плеер, Ира лениво шагнула с тротуара на асфальт дворового проезда, как вдруг...

Оглушительный, пронзительный визг тормозов разорвал тишину переулка. Из-за слепого поворота, едва не задев её по касательной, вылетел крупный, потрёпанный внедорожник, покрытый слоем пригородной пыли.

— Эй! — испуганно выкрикнула девушка, отскакивая назад.

Машина затормозила в каком-то полуметре от её коленей. От силы испуга Ира отшатнулась, её пальцы судорожно разжались, и пластиковый пакет с глухим стуком повалился на раскалённый асфальт. Из порвавшегося пластика в разные стороны живописно покатились круглые, ярко-рыжие апельсины, которые она так заботливо выбирала для Германа Сергеевича. Ира замерла, не в силах вздохнуть. Сердце бешено колотилось в горле. Она перевела взгляд с рассыпанных апельсинов на наглухо тонированное лобовое стекло, и весь её испуг от аварии мгновенно сменился ледяным, липким ужасом. Форма фар, характерный приземистый кузов, этот чёрный цвет под коркой грязи... Четыре года назад точно такой же автомобиль стоял у забора её областного приюта. Из него выходил Волгин-старший

Внезапно глухо тонированное стекло со стороны пассажира медленно опустилось на пару сантиметров. Лица Ира так и не увидела, но из прорехи вырвался чей-то тихий, издевательский, хриплый смешок. Машина плавно тронулась с места и, обдав девушку выхлопными газами, скрылась за аркой.

Животный, парализующий ужас накрыл её с головой. Сердце колотилось в горле. Даже не подумав собирать раскатившиеся по пыли фрукты, Ира подхватила рюкзак и пулей бросилась в свой подъезд, судорожно всхлипывая на бегу.

На шум из кабинета мгновенно вышел Герман Сергеевич. Увидев её, сидящую на полу в полуобморочном состоянии, он замер. как вся его напускная строгость слетела в один миг. Зелёные глаза Инквизитора панически сузились, сканируя её состояние, прежде чем он успел вернуть лицу привычное холодное выражение. Напоминание о том сумасшедшем поцелуе на свадьбе, после которого он и полез в архивы, яркой вспышкой обожгло мысли. Он уже знал, через какой ад ей пришлось пройти четыре года назад, и сейчас этот её загнанный вид больно по нему ударил.

— Селезнёва? — его голос прозвучал резко, но в нём отчётливо слышалась дрожь. Герман быстро подошёл к ней, напрочь позабыв про ноющую под корсетом спину, и протянул руку, словно хотел помочь подняться, но вовремя остановился. — Что случилось? На тебе лица нет.

Ира судорожно сглотнула подступивший к горлу ком. Детдомовское прошлое и застарелый рефлекс выживания мгновенно выставили защитные колючки: «Не говори... Не рассказывай... Он разозлится, запрёт дома, посчитает дурой или прислугой, из-за которой проблемы».

— Всё... всё нормально, Герман Сергеевич, — хрипло, едва слышно соврала она, отводя глаза и поспешно поднимаясь на ноги, минуя его протянутую руку. — Просто... жара на улице страшная, голова закружилась. Перегрелась, наверное. Я пойду к себе.

Герман не двинулся с места, но его челюсть упрямо сжалась. Какая, к чёрту, жара? Он слишком хорошо умел читать людей, а её расширенные от ужаса зрачки и крупная дрожь в пальцах кричали о том, что девушка находилась на грани. Видя, как она сжимается под его взглядом, Герман заставил себя глубоко вздохнуть. Если он начнёт давить и допрашивать её прямо сейчас, сделает только хуже.

— Перегрелась, значит, — глухо отозвался он, и его тон смягчился, становясь почти бережным, хоть и оставался серьёзным. — Марш в комнату, Селезнёва. Никакой работы на сегодня. Ляг, выпей тёплой воды.

Ира быстро кивнула и почти сбежала к себе. Как только дверь её комнаты захлопнулась, Герман тяжело опёрся о косяк, глухо поморщившись от резкой вспышки боли в пояснице. Но мыслями он был далеко. Монография на столе теперь казалась бессмысленным набором букв. Глядя на запертую дверь Иры, он остро, до скрежета зубовного осознал: нужно копать быстрее. Ему необходимо как можно скорее поднять все архивные дела и найти ублюдков, из-за которых эта девочка до сих пор вздрагивает от собственной тени.

* * *

Кошмар пришёл без предупреждения, ближе к трём часам ночи.

В полумраке своей комнаты Ира спала чутко. Ей редко снились сны, да и ту историю она, казалось, загнала в самый дальний угол памяти. Но Светкина свадьба, дневная встреча с чёрным «Дастером» на раскалённой улице и тихие разговоры с Германом на кухне окончательно разбередили душу. Страх, который она так упрямо пыталась скрыть за банальной усталостью и перегревом, дождался темноты и выстрелил самым безжалостным образом.

Ей снилась котельная. Душный запах малинника, зловещий треск рвущейся ситцевой ткани и безумный, жадный оскал Игоря Волгина. В её сне Кислый снова нависал над ней, его нож поблёскивал во тьме, а чёрный внедорожник давил, буквально вжимая в грязный матрас.

— Нет... пустите... помогите! — удушливый, хриплый крик застрял в горле.

Ира резко распахнула глаза и взвилась на кровати, судорожно хватая ртом воздух. Паническая атака накрыла её с головой, парализуя тело и выбивая остатки кислорода из лёгких. В полумраке стены огромной пятикомнатной квартиры казались ей кирпичными развалинами заброшенной котельной, а наползающие тени — тянущимися к ней руками преследователей. Ей казалось, что она всё ещё там.

Шаги в коридоре раздались мгновенно. Дверь распахнулась с глухим стуком. Герман, так и не ложившийся, примчался на первый же задушенный всхлип. Он влетел в комнату, на ходу щёлкнув выключателем слабого ночника.

— Ира! Селезнёва! — его голос прозвучал набатом.Г

Герман рванулся к кровати, напрочь позабыв о дикой боли в собственном позвоночнике. Но стоило ему протянуть к ней руки, как Ира дико, по-птичьи вскрикнула и отчаянно забилась в угол у изголовья, закрываясь подушкой.

— Не трогай! Уйди! Не надо! — её голос сорвался на звенящий, панический крик.

Она дралась с воздухом, с призраками, полностью потеряв связь с реальностью.

— Ира, посмотри на меня! Это я. Это Герман! — громко скомандовал Замескин.

Он не стал удерживать её силой. Вместо этого мужчина опустился на колени прямо перед кроватью и крепко, надёжно перехватил её ладони. Не запястья, а именно ладони, переплетая свои большие, тёплые пальцы с её ледяными, сведёнными судорогой пальчиками.

— Дыши, Ведьма. Дыши со мной. Раз, два, три... — его глухой, низкий баритон вибрировал в тишине комнаты, работая как мощный заземляющий провод. — Мы дома. На дворе август. Аська спит на балконе. Ты в безопасности. Слышишь меня? Я здесь.

Иру продолжало колотить в крупной дрожи. Слёзы против воли хлынули из глаз, а из груди вырывались рваные, захлёбывающиеся рыдания. Но сквозь этот ад до её сознания постепенно начал доходить его запах — аромат крепкого кофе и чистого хлопка его домашней футболки. Её ладони были намертво зажаты в его тёплых руках. Этот Инквизитор стоял перед ней на коленях, принимая всю её истерику на себя и не шелохнувшись, словно гранитная скала на карельском пороге.

Паника начала медленно отступать. Дыхание девушки выровнялось, хотя плечи всё ещё подрагивали. Она медленно опустила руки и уткнулась лопатками в матрас, а затем подалась вперёд, прижавшись лбом к его жёсткому плечу, и тихо, беззвучно заплакала. Герман осторожно, боясь испугать, высвободил одну руку и бережно накрыл её спину, прижимая хрупкую девчонку к своей груди. Его ортопедический каркас жёстко упёрся ей в рёбра, служа самым надёжным, непробиваемым щитом от всех кошмаров.

— Тихо, Ведьма... Всё прошло, — едва слышно шептал он в макушку доверчиво прильнувшей к нему Ире.

В этой тёмной комнате между ними больше не было барьеров из правил английского языка или субординации. Осталась только их общая тишина и шрамы, которые они наконец-то перестали прятать друг от друга. Инквизитор баюкал свою Ведьму, а в его зелёных глазах разгоралось чистое, смертоносное пламя. Теперь он точно знал, ради чего перевернёт этот чёртов мир.

Он баюкал её до тех пор, пока напряжение окончательно не покинуло хрупкое тело, и Ира не уснула прямо у него на руках — измождённая, но наконец-то дышащая ровно. Герман бережно уложил её на подушки, укрыл одеялом и ещё долго всматривался в её бледное лицо, подсвеченное слабым сиянием ночника. Выходя из комнаты, он тихо прикрыл дверь. Спина горела адским пламенем, но Инквизитор лишь упрямо сцепил зубы. Теперь, когда ночной бред Иры связал её дневную панику с тенями прошлого, медлить было нельзя. Если официальные архивы выдавали информацию по чайной ложке, значит, пришло время задействовать другие, менее законные каналы.

На следующий день Герман назначил встречу человеку, к которому в здравом уме обращаться бы не стал — собственному младшему брату.

Коля заявился в кофейню с приличным опозданием, вальяжно развалился на стуле и тут же окликнул пробегающую мимо официантку:

— Милая, принеси мне кофию с... — он пробежал взглядом лежащее тут же меню. — И круассан с форелью и творожным сыром.

Девушка, материализовавшаяся у их столика, споро записала заказ и, одарив Замескина-младшего дежурной улыбкой, упорхнула. Герман закатил глаза — в этом был весь Николай. Брат тем временем сложил руки на столе, как учили в школе, и, скорчив печальную физиономию, явно приготовившись выслушать очередную скучную нотацию от старшего, выдохнул:

— Вещай!— Хватит паясничать, Николай, — Герман поморщился.

— У меня к тебе дело.— Ох, Гер, ну какие дела в двенадцать-то утра?

Пока брат расправлялся с круассаном, Герман рассматривал его и размышлял. Как же так получилось, что они настолько разные? Вроде бы дети одних родителей, но он, Герман, не мог позволить себе идти по жизни с такой лёгкостью. Да и не хотел, если честно. Но при взгляде на Николая на душу всё равно наворачивалась какая-то тоска — наверное, впервые за много лет. И если раньше его раздражали эта расхлябанность брата, его неразборчивость в друзьях-приятелях и вечные пьянки на грани фола, то теперь, возможно, именно у Коли получится узнать что-то важное для дела.

— Так чего звал, Гер? — спросил Николай, прожевав.

— У меня к тебе дело, — повторил Герман. — Мне нужны твои связи.

— О-о-о... — у Николая округлились глаза. — Ого!

Герман тяжело вздохнул.

— Я знаю, что контингент, с которым ты общаешься... Чёрт, Коль, нужно узнать подробности истории, случившейся четыре года назад в детском доме номер четыре N-ского района. Тряси своих товарищей-отщепенцев, криминальное дно, информаторов — мне плевать. Мне нужна любая изнанка тех событий. И желательно ещё вчера.

Николай отставил чашку с кофе и внимательно посмотрел в глаза брата. Вся весёлость слетела с Замескина-младшего как шелуха.

«Коль». Это короткое имя прозвучало в тишине кофейни как выстрел. Герман не называл его так ровно четыре года. С той самой проклятой ночи, когда Герман уехал его искать. Четыре года Коля нёс на плечах невидимое, удушающее клеймо человека, который косвенно погубил чужую жизнь и сломал брата. Четыре года Герман разговаривал с ним как с чужим, сквозь зубы процеживая холодное «Николай». И то, что сейчас старший переступил через эту глухую стену вины, означало только одно: случилось что-то катастрофическое.

Николай отлично знал, что Герман в последнее время неровно дышит к Ире — он замечал эти взгляды, это новое, живое напряжение между ними. И сейчас Коля с кристальной, пугающей ясностью осознал: Ирина стала единственным человеком, ради которого его упрямый, замороженный в своем трауре брат готов расшибиться в лепёшку. Готов даже прийти к нему.

— Гер... — Коля сглотнул, и его голос впервые прозвучал хрипло, по-взрослому. — Это ведь с Ирой как-то связано?

Герман кивнул и отвернулся, уставившись в окно кофейни на проезжающие машины. Ему стоило огромных усилий удержать маску безразличия, но желваки на его лице опасно заходили ходуном.

— Меньше вопросов, Николай. Просто сделай то, о чём я прошу. Она... она не должна пострадать. И если твои дружки хоть что-то раскопают, ты сразу звонишь мне. Напрямую. Понял?

— Хорошо, Гер, — кивнул Коля, поднимаясь из-за стола. Крупная купюра легла на столешницу и сразу была придавлена чашкой. — Как только, так сразу. Бывай, братец!

* * *

После встречи с Николаем в кофейне Герман возвращался домой на машине, едва замечая дорогу. Мысли путались, а старый осколочный перелом из-за долгого сидения за рулем выл глухой, выматывающей болью. Даже жесткий ортопедический корсет уже не справлялся с нагрузкой. Всю последнюю неделю он, официально взяв отгулы в институте, методично объезжал областные интернаты. Мучить Селезневу расспросами он не хотел — детдомовская девчонка только-только начала оттаивать после всего пережитого, и возвращать её в тот ад расспросами было бы настоящим садизмом. Но офицерская закалка требовала убрать угрозу.

Пользуясь старыми связями отца-полковника, Герман шел по следам подонков. Официальные дела банды брата её бывшего парня, Игоря Волгина, были чиновниками подчищены, но воспитанников после той жуткой поножовщины раскидали по разным ведомствам. Герман вручную поднимал журналы прибытия в глухих областных детдомах. Он искал конкретные имена. Ему нужно было знать, где сейчас эти твари, чтобы на корню отсечь любую возможность их появления в жизни Иры. Именно поэтому он сегодня переступил через себя и обратился к Коле — криминальное «дно» могло знать то, чего не было в официальных отчетах.

Тяжелой походкой Герман поднялся на свой этаж, предвкушая упасть на пуфик, позволяя многострадальному телу немного отдохнуть, но тут у самых дверей он увидел глянцевую прямоугольную карточку, вставленную прямо в дверной косяк. Без конверта. Без почтовой марки. Её просто дерзко оставили здесь, пока его не было.

Герман медленно протянул руку и вытащил её. На лицевой стороне была изображена старая площадь перед университетской библиотекой в Питере — то самое место, где они когда-то встретились с Ольгой. Но стоило ему перевернуть открытку, как воздух в легких Замескина мгновенно превратился в жидкий азот. Монолитная, привычная «козья морда» побледнела до синевы, а пальцы, сжимающие плотный картон, мелко задрожали.

На обороте размашистым, летящим, до боли знакомым женским почерком было выведено «Любимому Буке от В.»

И рядом — крошечный, смешной рисунок улыбающегося кошачьего силуэта. Точно такой же, какой Ольга годами рисовала на полях его диссертации и на старых контрольных, которые он до сих пор прятал на антресоли. Герман стоял на лестничной клетке, чувствуя, как сердце колотится в ребра с такой силой, будто готово пробить грудную клетку. Прозвище «Бука» и эта подпись — Валькирия — были их личной, священной тайной. Но Ольга погибла четыре года назад в экспедиции под Выборгом. Он сам опознавал тело. Чуда быть не могло. И все же этот почерк, этот рисунок... Их невозможно было подделать. Каждая буква кричала о том, что мертвые умеют писать письма.

Он заставил себя вставить ключ в замочную скважину. Тяжелая дубовая дверь квартиры закрылась за Германом с негромким щелчком. В этот момент из кухни донесся звонкий, чистый голос Иры. Девушка, шумно хлопнув дверцей духовки, громко и старательно повторяла вслух тридцать первое слово из вчерашнего учебного списка:

— Safe... Safety... Герман Сергеевич, безопасность же, правильно?! Я булочки достала, идите чай пить!

Герман медленно перевел взгляд с открытки на ярко освещенный проем кухни, откуда тянуло домашним теплом, уютом и сладкой корицей. Узел затянулся намертво. Кто-то следил за его квартирой. Кто-то знал, что он начал копать историю расформированного детдома Иры, и этот невидимый кукловод нанес сокрушительный удар по его собственному выжженному сердцу, безмолвно предупреждая: «Остановись, Замескин. Призраки прошлого умеют убивать дважды».

Мужчина глубоко, судорожно вздохнул, спрятал открытку во внутренний карман пиджака — прямо к сердцу, где картон словно жег ткань, — и, вернув лицу маску ледяного спокойствия, шагнул на свет, к Ире.

Из кухни тянуло умопомрачительным, густым ароматом свежей выпечки — Ира второй час колдовала над сдобными булочками с корицей и ванилью. Сама намыла полы, сама вы вычистила коридор, а теперь, напевая под нос какую-то тихую мелодию из хозяйского плеера, возилась у плиты. На балконе деловито шлепала лапами Ася: чайка уже привыкла к новой хозяйке, вовсю трескала мелкую свежую рыбу и больше не пыталась швыряться едой.

Ира чувствовала себя почти счастливой. В этой огромной пятикомнатной квартире, за занудными списками из тридцати слов и бытовыми заботами, она наконец-то убаюкала своих внутренних призраков. Роковая ночь в детдоме №4, пьяные крики, блеск ножа в темноте и покалеченная вместо неё девчонка — всё это казалось далеким, запертым на замок кошмаром. Она была уверена: здесь, за спиной сурового Германа Сергеевича, её никто и никогда не найдет.

Мужчина глубоко, судорожно вздохнул, спрятал открытку во внутренний карман пиджака и, вернув лицу маску ледяного спокойствия, шагнул на свет, к Ире

Герман переступил порог кухни, чувствуя себя так, словно под гражданской рубашкой у него был не медицинский корсет, а бронежилет, по которому только что ударили очередью. Внутренний карман пиджака казался неестественно тяжелым — плотный картон открытки, казалось, прожигал ткань насквозь, упираясь прямо в ребра.

— Герман Сергеевич, ну наконец-то! — Ира обернулась от стола, сияя такой искренней, домашней улыбкой, какой он у неё ещё не видел.

На ней был простенький ситцевый фартук, поверх которого живописно белели следы муки. На большом хрустальном блюде возвышалась гора пышных, лоснящихся от глазури булочек. Запах ванили и корицы стоял такой плотный, что на секунду Герману показалось, будто кошмар в коридоре ему просто причудился.

— Садитесь, они ещё горячие. Я и Аське рыбы дала, она сегодня даже не вредничала.

Замескин молча выдвинул стул и опустился на него. Движение вышло чересчур механическим, деревянным. Он заставил себя поднять взгляд на бывшую студентку. Она выглядела такой беззащитной в этом своём кулинарном триумфе. Девчонка, которая четыре года назад бежала из залитого кровью детдома, сейчас радовалась удачной выпечке и тому, что правильно запомнила слово «safety».

— Селезнева, — его собственный голос показался Герману чужим, слишком сухим и надтреснутым. Он прокашлялся, возвращая на лицо привычную, непроницаемую «козью морду». — Пышность теста приемлемая. Но за произношение тридцать первого слова — тройка с натяжкой. Долгий гласный «е». Повтори.

Ира шутливо надула губы, но в глазах её не было прежнего страха. Она привыкла к его занудству.

— Safe... Safety... — послушно повторила она, наливая ему в большую кружку крепкий чай с чабрецом. — Так лучше? Ешьте давайте, а то вы бледный какой-то. Опять в этих своих архивах спину застудили?

Он взял булочку, но пальцы едва заметно дрожали. Каждое её слово, каждая заботливая фраза теперь оборачивались для него пыткой. Он смотрел на неё и понимал: её мирная, уютная жизнь держится на тончайшей ниточке. Тот, кто подбросил открытку с почерком Ольги, явно давал понять, что Герман подбирается к чему-то, что связывает их прошлые жизни в один узел. И если он совершит хоть одну ошибку, призраки уничтожат их обоих.

— Завтра у тебя выходной, Селезнева, — глухо произнес он, поднимаясь из-за стола и даже не прикоснувшись к чаю. — Сиди дома. Из квартиры — ни шагу. Вопросы есть?

Ира удивленно моргнула, провожая его взглядом:

— Но Герман Сергеевич, а как же тридцать новых слов?

— Завтра, — бросил он уже из коридора, плотно закрывая за собой дверь кабинета.

* * *

Щелчок замка отозвался в груди Иры глухим ударом.

Она так и осталась стоять у стола с занесенным над чашкой чайником, чувствуя, как внутри всё начинает медленно покрываться льдом. Вся её сегодняшняя веселость, все эти тщательно выверенные, сдобные булочки с идеальной глазурью, наглаженный ситцевый фартук и старательно зазубренное «safety» — всё это в одно мгновение рассыпалось в прах. Хорошая маска — не более. Девушка так отчаянно хотела доказать Герману Сергеевичу свою полезность. Что она хорошая домработница, тихая, незаметная и прилежная студентка. Что её стоит здесь оставить.

Потому что вчерашний ужас до сих пор стоял у неё перед глазами. Черный «Рено Дастер», вылетевший словно из ниоткуда, визг тормозов прямо у её ног и до боли знакомый силуэт машины, принадлежавшей старшему брату Игоря.

Вчера, когда она ворвалась в квартиру, её неумелое, испуганное вранье у двери не смогло обмануть проницательного Германа. А последовавшая за этим ночная паническая атака окончательно лишила сил. Но Герман не выгнал её, даже наоборот, сумел погасить ее истерику и баюкал на руках до самого утра. Но она не призналась. Не посмела сказать, чей это был автомобиль. Детдомовский опыт намертво вбил в её голову жесткое правило: проблемных девчонок никто не держит. Расскажи она суровому преподавателю, что её прошлое дышит ей в затылок, он бы просто выставил её за дверь в тот же час. Кому нужны чужие криминальные разборки?

И вот теперь он ушел. Бледный, с ледяным взглядом, даже не прикоснувшись к еде. И запер дверь.

У Иры мелко задрожали губы. Мысли заметались в панике. Он всё понял? Он узнал про машину? Или я плохо испекла эти чертовы булочки? Я сделала ошибку в слове? Он хочет меня выгнать?

Она медленно опустила чайник на подставку, подошла к балконной двери и прижалась лбом к холодному стеклу. На балконе Ася, словно почувствовав хозяйскую беду, перестала шлепать лапами, подошла ближе к стеклу и тихо, сочувственно крякнула, глядя на девушку своими бусинками-глазами. Ира обняла себя за плечи, чувствуя, как под ситцевым фартуком снова начинает бешено, до темноты в глазах, колотиться напуганное сердце. Защита, которую она обрела в этой квартире, только что дала глубокую трещину.

* * *

Ближе к полуночи, когда квартира окончательно погрузилась в тишину, а из Ириной комнаты перестали доноситься любые звуки, Герман вытащил телефон. Пальцы жестко вбили короткий номер.

— Чтобы через двадцать минут был у меня, — без предисловий, ледяным шепотом приказал Герман, как только на том конце провода послышался сонный и недовольный голос младшего брата.

— Гер, ты с дуба рухнул? Время видел?.. — начал было Николай.

— Внизу, у арки. Если не приедешь, я подниму отца. И поверь, Коля, его вопросы тебе очень не понравятся. Время пошло.

Ровно через девятнадцать минут черная иномарка Николая затормозила у темной арки дома. Герман, натянув куртку поверх домашней футболки и неизменного корсета, уже ждал его, привалившись плечом к холодной кирпичной стене.

Николай вышел из машины, раздраженно застегивая ветровку:

— Да что опять случилось-то?! Мы же днем всё решили, я уже на уши людей поднял, а ты меня посреди ночи срываешь! Я тебе что, мальчик на побегушках?

Герман не ответил. Он сделал один шаг вперед, сокращая дистанцию, и резким движением вытащил из кармана глянцевую открытку. Он сунул её под самый нос брату, перевернув оборотной стороной вверх.

— Твоя работа? — тихо, со свистом спросил Герман. Его зеленые глаза в темноте двора казались абсолютно сумасшедшими.

Николай нахмурился, вглядываясь в убористый летящий почерк. На секунду его бесшабашное лицо дернулось, а веселая спесь мгновенно испарилась.

— Это... это что, Лёлькин почерк? — Коля потянул руку к картонке, но Герман тут же перехватил его запястье железной хваткой, заставив младшего брата поморщиться от боли. — Эй, пусти! Больно же! Откуда это у тебя?

— Под дверью лежало. Прямо после встречи с тобой, — процедил Герман, не разжимая пальцев. — Коля, ты единственный, кто знал, что я начал поднимать архивы по детдому Селезневой. Ты единственный, кто общается с отребьем в этом городе и может достать старые вещи Ольги. Кто-то пытается меня остановить. С кем ты уже говорил? Кому успел сказать?

Николай замер, его дыхание стало частым. Он попытался вырвать руку, но встретив свинцовый, убийственный взгляд старшего брата, понял, что врать бесполезно.

— Гера, клянусь, я ничего не подбрасывал! — быстро, испуганно зашептал Коля. — Да, я спрашивал у ребят на районе про этот четвертый детдом, как ты просил... Искал концы тех пацанов, которые поножовщину устроили. Но я просто спросил! Там... там люди серьезные, Гера. Мне прозрачно намекнули, чтобы я не совал нос в это дело, если не хочу проблем.

— Какие люди, Коля? — Герман усилил хватку, так что костяшки на его руке побелели. — Имена.

— Я не знаю имен! — почти всхлипнул младший брат. — Общался через посредника. Но они... они упомянули Валькирию. Сказали, что если ты не перестанешь копать под бывших детдомовских, то «прошлое вернется и заберет вторую девчонку так же, как забрало первую». Гера, пусти, умоляю! Они следят за тобой. Эта открытка — это только предупреждение!

Герман медленно, словно деревянный, разжал пальцы. Николай отшатнулся, потирая покрасневшее запястье, быстро запрыгнул в машину и, не оборачиваясь, рванул с места, обдав двор выхлопными газами.

Замескин остался стоять в темноте один. В его голове, наконец, сложился самый страшный паззл. Те подонки, которые четыре года назад упустили Иру в детдоме и порезали другую девочку, были напрямую связаны с теми, кто устроил «несчастный случай» Ольге в Карелии. И теперь Ира Селезнева, мирно спящая в его квартире после выпечки булочек, находилась в самом центре этой смертоносной воронки.

Остаток ночи после разговора с братом превратился для Германа в сплошной, непрекращающийся ад. Вернувшись в квартиру, он так и не смог заставить себя лечь. Запершись в кабинете, Замескин до рассвета мерил комнату тяжелыми шагами, напрочь игнорируя нестерпимо-ноющую боль в позвоночнике. Жесткий корсет казался раскаленным обручем, но внутренний пожар был сильнее.

На столе перед ним лежала открытка. Ее открытка.

«Оля, Олечка, Валькирия ты моя непутевая…»

Пальцы Германа крепко сжимали уголок картонного прямоугольника, ставшего «черной меткой» для его Ведьмы. Ведьма и Валькирия. Какая же, черт возьми, связь между этим всем? Сроки? Да, Ольга погибла под Выборгом в июне 2022, а детдом № 4 был расформирован в августе того же 2022 года. Разум Германа, натренированный суворовской юностью и отцовской дисциплиной, лихорадочно выстраивал эти короткие два месяца в одну звеньевую цепь. Паззл, который он по крупицам собирал всю неделю, наконец-то замкнулся, явив свою уродливую, страшную суть.

Всё началось с того архивного дела о поножовщине в детдоме №4, с фотографии той самой покалеченной девочки, которую перепутали со спины с Селезневой. Именно тогда разглядывая искалеченное тело Сони Макаровой, Герман с леденящим кровь шоком узнал кулон. Серебряный кулон Ольги, который та никогда не снимала и который бесследно исчез в Выборге четыре года назад . Тогда он понял, что нападение на его домработницу и гибель его Валькирии — дело рук одних и тех же тварей. Жестокая банда, верхушку которой, по материалам, дела составлял некий Михаил Андреевич Волгин, более известный как Локи, который, судя по фамилии, был связан кровным родством с фигурантом обоих уголовных дел в том детском доме, Игорем Волгиным.

Но теперь, после ночных слов перепуганного Коли, до Германа дошла самая жуткая правда. Бандиты активизировались не просто так: Герман сам невольно вспугнул их, объезжая глухие интернаты в поисках правды. Да, и Коля, начавший по его просьбе выяснять детали того дела и трясти своих информаторов на «дне», тоже дал свой импульс. Кукловоды поняли, что Замескин копает под них. И самое главное — они узнали, что выжившая в том налете Ира находится у него. Девчонка была ключевым, смертельно опасным для них свидетелем. Свяжи Герман ниточки, найди он Кислого или выживших шестерок — и Ира мигом опознает кого-то из них.

Открытка, подписанная Ольгой, стала не только ударом под дых для Германа, но и предупреждением. Демонстрацией силы. Бандиты безмолвно кричали ему: «Отступи, Замескин. Мы знаем, где ты живешь. Четыре года назад мы уничтожили твою Валькирию, и если ты не перестанешь копать под детдомовских, прошлое вернется и заберет вторую девчонку так же, как забрало первую». Они вели за ними слежку, караулили дом. Они хотели запугать его, заставить затаиться. Вспомнилась бледная до синевы Ира, которая что-то невнятно лепетала про солнце — она, видимо тоже что-то увидела, что вызвало у нее паническую атаку. Герман бросил открытку на стол и сжав кулаки, со всей силы ударил ими по столешнице.

Враг думал, что сломит его, подбросив эту открытку. И ему бы это удалось еще пару месяцев назад, но не сейчас. Сам того не зная, Локи — а Герман был готов заложить последний выпуск Оксфордского словаря, доказывая, что противостоит ему именно Михаил Волгин, — отдал в руки Германа сильнейшее оружие: возможность защитить любимого человека Вместо страха в нем разгоралась холодная, смертоносная ярость. Ему как раз было что терять — теперь, после сегодняшней ночи, невероятно, пугающе сильно было что терять. И сейчас он был готов мобилизовать абсолютно все свои силы, перевернуть этот чертов мир, но защитить это самое настоящее, живое, что только-только начало прорастать сквозь выжженную душу. Спортивная травма в семнадцать лет закрыла ему путь на военную службу, но мыслить стратегически его не отучили. Он не позволит им убить дважды. Но оставаться в Питере, под прицелом, было бы тактической ошибкой. Нужно было экстренно увозить Иру туда, где у него будет абсолютное преимущество — в Псковскую область, под защиту отца-полковника и его овчарок

Герман взял открытку со стола. Сжечь её он не смог — этот почерк, пусть и использованный мразями, до сих пор оставался для него священным. Носить в кармане — значит, каждую секунду помнить о наведенном на них прицеле. Тяжело вздохнув, он подошел к стеллажу, наугад вытащил один из старых лингвистических справочников и вложил карточку между пожелтевших страниц, закрыв книгу с глухим стуком. Он был уверен: Ира, далекая от филологии, никогда не притронется к этим занудным фолиантам.

Когда первые робкие лучи утреннего солнца пробились сквозь плотные питерские тучи, окрашивая кабинет в холодные серые тона. Герман уже принял решение. Он жестко затянул ремни корсета, натянул куртку и вышел из квартиры, направившись в бассейн — ему нужно было смыть ночную гарь и заставить мышцы слушаться перед долгой, опасной дорогой. Ире он оставил короткую записку: сидеть дома и прибраться

* * *

Об отсутствии Германа Ира узнала из оставленной им записки на кухонном столе.

«Уехал в бассейн. Сиди дома. Никуда не выходи. Займи себя чем-нибудь. Г.»

Ира несколько раз перечитала эти размашистые, жесткие строчки. Панический страх после встречи с черным внедорожником у дома и тяжелой ночи всё еще эхом отзывался в груди, но сидеть без дела в четырех стенах было выше её сил — мысли в тишине сразу уносили её обратно в заброшенную котельную к Кислому. Обычно в моменты сильной тревоги её спасала и успокаивала выпечка, но сегодня возиться с тестом не было никакого смысла — на кухонном столе сиротливо громоздилась целая гора вчерашних булочек с корицей, к которым Герман так и не прикоснулся перед тем, как запереться в кабинете.

Приказ хозяина «занять себя чем-нибудь» пришелся как нельзя кстати. Решив, что генеральная уборка в святая святых Замескина — его рабочем кабинете — станет отличным предлогом отвлечься, она набрала в ведро теплой воды.

Чуть позже, стараясь двигаться как можно тише, Ира зашла в кабинет с ведерком и тряпкой. Она честно пыталась сосредоточиться на бытовых делах, но странная бледность и внезапная суровость Германа за вчерашним чаем не выходили у неё из головы.

Принявшись за уборку, Ира решила начать с массивного деревянного стеллажа, плотно заставленного научной литературой. Протирая верхнюю полку, она случайно задела стопку старых лингвистических справочников, которые хозяин, почему-то клал горизонтально. Один из тяжелых фолиантов с глухим стуком повалился на паркет, и из его пожелтевших страниц на пол соскользнула прямоугольная глянцевая карточка.

Девушка присела, чтобы поднять её, и замерла. На лицевой стороне была изображена старая площадь перед университетской библиотекой. Ира перевернула открытку. Строчки, написанные летящим, живым женским почерком, заставили её сердце пропустить удар:

«Любимому Буке от В.»

Ира почувствовала, как по спине пробежал ледяной холодок. Этот почерк. Этот задорный, прыгающий наклон букв и крошечный рисунок кошачьего силуэта на полях... Она видела его совсем недавно, когда тайком рассматривала черновики старых контрольных работ на антресоли и блокнот из коробки. Это был почерк Ольги, погибшей невесты Германа, его Валькирии.

Ира перечитала надпись трижды. Картон выглядел свежим, на нем не было ни пылинки, ни замятых углов, какие обычно остаются на вещах, пролежавших в архиве несколько лет. Ире стало по-настоящему страшно. Открытка появилась здесь недавно. Её подбросили буквально вчера, как раз перед тем, как Герман переступил порог кухни с помертвевшим лицом подбросили совсем недавно. Возможно, вчера, как раз перед тем, как Герман зашел на кухню сам не свой.

«Что-то случилось, — паническая мысль обожгла сознание, заставив Иру крепче сжать карточку в ладони. — Кто-то играет с ним. Или... или она жива? Нет, Коля говорил, что она погибла. Тогда кто это принес?»

В прихожей сухо щелкнул замок — Герман Сергеевич вернулся. Ира судорожно сунула открытку обратно в книгу, но спрятать дрожащие руки и испуганный взгляд уже не успела.

Герман вошел в кабинет, не снимая легкой куртки. Монолитная «козья морда» въелась в его лицо, кажется, намертво, а под глазами залегли глубокие тени. Он мазнул быстрым, сканирующим взглядом по Селезневой, подметил её излишнюю суетливость у книжного шкафа, но комментировать не стал. После ночного разговора с Николаем у него был готов четкий, план действий. Оставаться в Питере было смертельно опасно — невидимый враг знал каждый их шаг.

— Селезнева, отложи тряпку, — его голос прозвучал как приказ на плацу. — У тебя есть полчаса. Собирай вещи. Самое необходимое. Личные документы, лекарства для Аси.

Ира медленно повернулась к нему, с трудом удерживая дыхание:

— Вещи?.. Герман Сергеевич, куда мы едем? Какая-то летняя практика? Вы же говорили, что мне нужно сидеть дома...

— План изменился, — сухо перебил он, поправляя воротник рубашки, под которой жестко натянулся корсет. — Никакой практики. Мы уезжаем из города. К моим родителям, в Псковскую область. У отца там загородный дом. Настоящая крепость с глухим забором и тремя кавказскими овчарками по периметру.

Ира сделала шаг назад, внимательно вглядываясь в его каменное лицо. Внутри неё всё кричало о том, что суровый преподаватель чего-то недоговаривает. Находка в книге обрела пугающий смысл.

— К вашим родителям?.. Но зачем? Герман Сергеевич, посмотрите на меня. Что происходит? Это из-за той открытки, да? Из-за Ольги?

Замескин на секунду замер. Его зеленые глаза сузились, превратившись в две ледяные щели, а желваки на бледном лице заходили с бешеной силой. Он понял, что девчонка засунула свой нос куда не следовало, но признавать это не собирался.

— Селезнева, твой уровень любопытства начинает серьезно вредить твоему тайм-менеджменту, — чеканя слова, произнес он, делая шаг к ней и буквально нависая своей огромной фигурой. — Я не намерен обсуждать свои личные документы. Я работодатель, и я решаю, где моя домработница будет выполнять свои обязанности на этой неделе. Под боком у моего отца-полковника ты будешь... — он на секунду запнулся, и его голос стал глуше, — ...в абсолютной безопасности . Там тебя не достанут никакие призраки. Ни твои, ни мои. А теперь марш собирать сумку. И коробку для своей пернатой бестии не забудь.

Ира молча кивнула. Спорить с «Инквизитором», когда он включал режим командира, было бесполезно. Но теперь она знала наверняка: они бегут из Питера не от хорошей жизни. Прошлое, которое они оба так тщательно хоронили, настигло их прямо на пороге этой пятикомнатной квартиры.

* * *

Сборы вышли нервными, дергаными и пугающе быстрыми . Ира лихорадочно кидала в дорожную сумку смену одежды, тетрадь с тридцатью словами и лекарства для птицы, пока Герман Сергеевич тяжелыми шагами мерил коридор, то и дело поглядывая на наручные часы. На балконе испуганно клекотала Ася: чайка, словно почуяв общую панику, наотрез отказывалась добровольно заходить в свою пластиковую переноску. Ире пришлось укутать птицу в старое полотенце и аккуратно, стараясь не повредить забинтованное крыло, протиснуть внутрь, защелкнув уцелевший замок.

Когда они наконец вышли в подъезд, Герман бесцеремонно забрал у девушки тяжелую клетку . На его бледном лице снова проступила гримаса боли — резкое движение отозвалось горячим спазмом в пояснице, но он лишь крепче сжал зубы, натужно выпрямляя спину под жестким каркасом корсета.

— Шаг шире, Селезнева. Автобусные манеры оставишь для города, — сухо бросил он, припадая на левую ногу.

Они вышли из парадной в сырой питерский двор . Блеклое солнце едва пробивалось сквозь пелену облаков, но Ире казалось, что воздух вокруг них стал ледяным. Находка в кабинете жгла ей мысли: образ глянцевой открытки с летящим почерком погибшей Ольги стоял перед глазами, как немой приговор. Она шла за своим грозным «Инквизитором» и понимала, что этот суровый человек сейчас закрывает её собой от чего-то по-настоящему жуткого.

Герман открыл багажник черной машины, бережно, чтобы не растрясти птицу, устроил переноску и закинул сумки. Но стоило ему обойти автомобиль, чтобы открыть переднюю дверцу для Иры, как его сканирующий взгляд зеленых глаз намертво прикипел к выезду из двора.

Там, прямо у кирпичной арки, сиротливо приткнулась серая отечественная легковушка с наглухо тонированными стеклами. Двигатель работал на холостых оборотах, а из приоткрытого пассажирского окна лениво тянулся сизый сигаретный дым.

Желваки на лице Замескина заходили с бешеной силой. Он мгновенно узнал эту машину — точно такую же описывал испуганный Николай во время их ночного разговора, когда говорил о «серьезных людях» и предупреждении. Они не просто подбросили открытку. Они караулили дом.

— В машину. Быстро, — ледяным шепотом приказал Герман, бесцеремонно пихнув Иру на пассажирское сиденье.

Он сам прыгнул за руль, с силой повернул ключ в замке зажигания и рванул с места так, что шины яростно взвизгнули по асфальту . В зеркале заднего вида Герман отчетливо увидел, как серая легковушка плавно тронулась следом, пристраиваясь через две машины позади них. Хвост вел их до самой кольцевой автодороги, и только когда Замескин, наплевав на правила и превозмогая адскую боль в позвоночнике, резко перестроился через три полосы перед мчащейся фурой, преследователи отстали, растворившись в плотном городском потоке.

* * *

Дорога до Псковской области заняла почти четыре часа звенящего, изматывающего молчания . Герман неотрывно смотрел на трассу и боялся сказать даже лишнее слово, потому что краем глаза видел, как вся эта ситуация пугает Иру до дрожи. Он слишком хорошо помнил её ночную панику и не хотел делать только хуже.

Ася, утомленная дорогой, мирно спала в своей клетке на заднем сиденье. Ира сидела насупившись, крепко прижимая к себе рюкзак, и то и дело молча перебирала бусины на своем браслете . В её голове по кругу прокручивались недавние слова Германа: «Там тебя не достанут никакие призраки. Ни твои, ни мои». Панические мысли сменяли друг друга, не давая вздохнуть: «Он что-то знает? Он догадался про тот черный Дастер? Про Игоря? Я так не хочу быть для него обузой... Если он решит, что со мной слишком много проблем, он просто разорвет контракт. Зачем ему вообще всё это?».

Мужчина вел машину молча, намертво вцепившись в руль побелевшими пальцами, а его «козья морда» казалась высеченной из гранита. Лишь редкие, тяжелые вздохи выдавали, каких усилий ему стоит удерживать спину прямо.

Загородный дом семьи Загоскиных встретил их глухой, массивной тишиной соснового бора. Это была не просто дача, а настоящая небольшая крепость: двухэтажный сруб на мощном каменном фундаменте, окруженный двухметровым забором из неоцилиндрованного бревна с коваными шпилями по верху. Едва колеса машины коснулись гравийной дорожки у ворот, как за забором раздался оглушительный, утробный хриплый лай — три огромные, лохматые кавказские овчарки бросились к калитке, проверяя чужаков.

На крыльцо дома неспешно вышел хозяин. Полковник в отставке Загоскин-старший выглядел именно так, как Ира его себе и представляла: высокий, подтянутый, несмотря на преклонные годы, с абсолютно седой, аккуратно подстриженной по-военному головой и точно такими же, как у сына, пронзительными зелеными глазами. На нем были камуфляжные брюки и простая футболка, но осанка выдавала кадрового офицера, привыкшего командовать.

Герман тяжело выбрался из-за руля, с трудом сдерживая стон, и подошел к отцу. Старик не стал раскрывать объятия. Он молча, сканирующим взглядом военного хирурга окинул бледное лицо сына, подметил неестественную прямоту его рубашки, а затем перевел тяжелый взор на пассажирскую дверцу, откуда робко выбиралась Ира с пластиковой переноской в руках.

— Докладывай, — глухо, но веско произнес полковник, складывая руки на груди. Этот голос явно умел перекрикивать взрывы артиллерии.

— Селезнева Ирина Михайловна. Моя... домработница, — Герман умышленно сделал паузу, возвращая лицу ледяную маску. — Привез её на неделю. В городе удушающее пекло, у неё практика сорвалась. Пусть побудет здесь, займется уборкой гостевого флигеля.

Старик Загоскин подошел ближе, оглядел Иру с ног до головы, задержал взгляд на поломанной клетке с притихшей внутри чайкой и вдруг едва заметно хмыкнул в седые усы.

— Домработница, значит, — повторил полковник, и в его зеленых глазах на миг промелькнула опасная, мудрая проницательность . — И птицу раненую с собой притащили. Герман, ты своего отца за дурака-первокурсника держишь? Мне с КПП на въезде полчаса назад отзвонились: за твоей машиной от самой трассы тащилась подозрительная серая «Лада». Да и сам подумай — ты, заумный мой «профессор», срываешься посреди недели и рысью мчишь в отчий дом, тащишь девчонку, переноску, а сам разогнуться не можешь, опять спину заклинило. Явно ведь хвост из Питера на плечах привез

Ира испуганно вжала голову в плечи, сильнее прижимая к себе переноску с Асей

— Ладно, отставить разговоры на плацу, — скомандовал старик, резко разворачиваясь к дому. — Марш в дом, оба. Девчонку на кухню — мать там как раз пироги затеяла, пусть помогает. А ты, «профессор», бери свои документы и шагом марш ко мне в кабинет. Будем карту поднимать и думать, что ты там такое диковинное в Питере растревожил.

Прошлое, от которого они бежали из душного города, не отстало. Оно просто перешло в режим глухой обороны на территории старого полковника.

* * *

Герман приоткрыл тяжелую дверь и первым пропустил Иру вперед, вглубь теплого дома. Из глубины коридора, со стороны просторной кухни, умопомрачительно пахло уютным домашним теплом — печеными яблоками, топленым молоком и свежей сдобой.

— Мама, принимай пополнение, — глухо, в своей привычной сухой манере позвал Герман, останавливаясь у порога кухни и бережно опуская на пол сумки.

Хозяйка дома, Анна Владимировна, как раз вынимала из духовки противень. Это была невысокая, уютная женщина с мягкими чертами лица, но с теми же цепкими, проницательными глазами, что и у всей семьи Замескиных. Услышав знакомый баритон, она едва не выронила прихватку, обернулась и всплеснула руками:

— Батюшки, Герман! Да неужели явился? Посреди недели, без звонка... — она осеклась, заметив переминающуюся с ноги на ногу Иру, которая мертвой хваткой прижимала к себе пластиковую переноску с Асей.

Внимательный взгляд матери мгновенно переместился с бледного, осунувшегося лица старшего сына на испуганную девчонку в прихожей. Анна Владимировна всё поняла без лишних слов — за тридцать лет брака с полковником она научилась читать экстренные ситуации с первого взгляда. Но вместо расспросов её лицо озарила теплая, успокаивающая улыбка.

— Так, отставить разговоры у порога, — певуче, но с понятной Ире твердостью произнесла женщина, поспешно вытирая руки о передник. — Ну-ка, милая, как тебя звать? Ира? Ставь свою клетку вот сюда, в угол, у нас тут тепло, сквозняков нет. А ты, Герман, марш к отцу, он тебя уже заждался.

Герман коротко кивнул Ире, безмолвно приказывая оставаться на месте, и тяжелой, деревянной из-за корсета походкой ушел в сторону отцовского кабинета.

— Ну вот и ладно, Ирочка, — Анна Владимировна мягко подтолкнула девушку к большому деревянному столу. — Фартук накидывай. Раз приехала — руки делом займем, а то пальцы у тебя совсем ледяные. Поможешь мне яблоки для второго пирога нарезать? Ира послушно кивнула, натягивая предложенный фартук .

Ира послушно кивнула, натягивая предложенный фартук. Домашняя, мирная атмосфера должна была успокоить, но пальцы Иры никак не хотели слушаться. Она пыталась нарезать яблоки для пирога, но нож то и дело соскальзывал по глянцевой кожуре. Образ свежей открытки с летящим почерком погибшей Ольги стоял перед глазами, мешая сосредоточиться.

Вдруг за окном, со стороны соснового бора, глухо и раскатисто залаяли кавказские овчарки. Металлический засов на калитке жалобно звякнул от порыва ветра.

Ира вздрогнула так резко, что нож с сухим стуком вывалился из её рук, пролетев в паре сантиметров от пальцев. Девушка мгновенно отшатнулась к стене, вжав голову в плечи и парализованно уставившись на закрытую дверь, словно прямо сейчас туда ворвутся подонки из её детдомовского прошлого. Сердце колотилось где-то в горле, а дыхание перехватило от подступившей панической атаки.

Анна Владимировна мягко, но твердо перехватила её дрожащие руки. Она не стала задавать лишних вопросов и устраивать допросы. Прожив тридцать лет с кадровым военным и вырастив двух непростых сыновей, она слишком хорошо знала, как выглядит настоящий, глубокий человеческий страх.

— Тсс, тише, девочка. Это просто ветер, — тихо, успокаивающе произнесла женщина, поглаживая ледяные ладони Иры. — Собаки у нас строгие, чужого не пропустят. Ты здесь в безопасности, слышишь? В полной безопасности. Герман бы тебя сюда ни за что не привез, если бы не был уверен. Успокаивайся.

Ира судорожно выдохнула, чувствуя, как парализующий ужас медленно отступает под теплом чужих рук. Но осознание того, что её страх стал очевиден даже незнакомому человеку, жгло изнутри.

* * *

В это же время на втором этаже, в просторном кабинете полковника, заставленном тяжелыми шкафами с военно-исторической литературой, царило глухое напряжение. Старик Загоскин сидел за столом, раскуривая старую трубку, а Герман Сергеевич стоял у окна, намертво вцепившись пальцами в подоконник, чтобы скрыть, как сильно ноет изувеченный позвоночник под жестким корсетом.

— Докладывай по существу, Герман. Без этих своих кружев, — полковник выпустил густую струю дыма. — От кого девчонку прячешь и почему у меня под окнами пасутся чужие машины?

Герман молча развернулся, подошел к столу и выложил перед отцом два документа. Первым была копия старого рапорта о поножовщине в детдоме №4, в которой пострадала другая девочка вместо Иры. Вторым — глянцевая открытка со свежими чернилами.

Старик взял открытку. Стоило ему увидеть летящие строчки «Любимому Буке от В.» и знакомый кошачий силуэт, как трубка едва не выпала из его рта. Зеленые глаза полковника сузились.

— Почерк Ольги... — глухо произнес отец. — Но она же погибла на Карельском перешейке четыре года назад. Ты сам возил документы в архив. Кто это прислал?

— Подбросили под дверь вчера, прямо перед нашим выездом, — ледяным тоном ответил Герман, и его «козья морда» стала монолитной. — Я начал копать историю расформирования детдома Иры. Официальная версия — аварийное здание. Реальная — массовая поножовщина, которую устроили дружки её бывшего парня. Они пытались изнасиловать Иру, она сбежала, а подонки в темноте порезали другую девчонку. Дело замяли. Рядовых шестерок посадили, но верхушке банды — некоему Кислому и главарю по кличке Локи — удалось выйти сухими из воды. Но самое страшное, отец...

Герман сделал паузу, чувствуя, как под рубашкой жестко натягиваются ремни корсета, и посмотрел прямо в пронзительные зеленые глаза полковника.

— Ира — ключевой свидетель. Она судя по всему вживую видела лицо этого Локи. Четыре года банда считала, что девчонка сгинула. Но стоило мне поднять архивы, а Коле задать пару вопросов на «дне», как они запаниковали. Вчера этот самый Дастер, который числится за Волгиным караулил мою квартиру, а под дверь косяка просунули открытку с почерком Ольги. Они пригрозили, что Локи заберет вторую девчонку так же, как четыре года назад забрал первую под Выборгом.

Полковник нахмурился, барабаня пальцами по столу:

— И при чем здесь Ольга?

— Те подонки напрямую связаны с людьми, которые занималась грабежами в окрестностях Выборга, — Герман сделал глубокий вдох — боль в пояснице с каждой секундой становилась сильнее. — Ольга со своей "Вальхаллой" случайно забрела в пещеры и видимо что-то увидела. Её гибель не была несчастным случаем, отец. Это была зачистка свидетеля. Так же, как и пытались зачистить Иру. А теперь они поняли, что я связал эти две истории. Эта открытка — предупреждение. Если я не перестану искать зачинщиков поножовщины, они заберут Иру так же, как забрали Ольгу.

Старик Загоскин медленно поднялся со своего кресла, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. Он подошел к оружейному шкафу, щелкнул замком и повернулся к сыну. В его глазах больше не было родительской мягкости — осталась только жесткая решимость кадрового офицера.

— Значит так, «профессор», — веско произнес полковник. — Девчонку из дома не выпускать. Мать за ней присмотрит на кухне, там безопаснее всего. Периметр я укреплю, ребят из комендатуры предупрежу. А мы с тобой открываем свой собственный штаб. Раз эти твари решили, что могут угрожать моей семье и прикрываться именем Ольги, мы вытащим их концы на свет. Война так война, Герман. Садись за карту, будем прописывать маршруты их областных интернатов заново.

Затишье перед бурей.

В первый же вечер вся семья собралась за большим деревянным столом в просторной столовой. Пахло умопомрачительно — Анна Владимировна вместе с Ирой затеяли пироги со свежими лесными ягодами и яблоками. Герман взял первый кусок, вдохнул густой аромат запеченного теста, и его мысли невольно унеслись обратно в питерскую квартиру. Там, всего сутки назад, Ира встречала его горой булочек с корицей и ванилью . Тот запах домашнего уюта теперь казался Герману предвестником грозы, ведь именно за ним скрывалась леденящая кровь открытка у порога. Мужчина молча жевал, а его взгляд, скрытый за привычным, маской ледяного спокойствия, неотрывно следил за бывшей студенткой.

Полковник Замескин, благодушно отдуваясь после тяжелого дня, сытно придвинул к себе кружку с горячим чаем и перевел пронзительный взор на девушку:

— Ну, расскажи, Ирочка, как тебе наш «профессор» в качестве начальника? Не сильно занудствует? Нас-то он с матерью совсем замучил своим педантизмом.

Ира смущенно улыбнулась, бережно сжимая в ладонях теплую чашку:

— Ну что вы, Сергей Николаевич... Герман Сергеевич строгий, конечно, но справедливый.

Ягодные пироги возвращали ее в детство, когда бабушка на огромном противне пекла невообразимо ароматные и вкусные пироги. Помнился вкус теплой корочки и непременный самовар со старым дедушкиным сапогом поверх трубы. Ира погладила пальцем завиток на ручке кружки. Бабушка всегда пила чай из блюдца, по-стариковски, как она сама называла это, и говорила, что из самовара пить правильно именно так. Атмосфера в доме Замескиных, теплая и уютная, такая семейная, напоминала ей о бабушке.

— Да ладно тебе скромничать, — мягко рассмеялась Анна Владимировна, подкладывая девушке еще один кусок пирога. — Мы-то его характер с пеленок знаем. Он с самого детства так куксился да хмурился, что соседская ребятня во дворе от него с визгом удирала. А ты сама откуда будешь, милая? Коля как-то вскользь упоминал, что ты из Ленинградской области области, а больше мы ничего и не знаем.

При упоминании прошлого пальцы Иры судорожно сжались вокруг фарфоровой кружки. Чай в ней мелко пошел рябью. Домашняя, расслабленная атмосфера ужина в один миг испарилась, сменившись подступающим холодом котельной.

Герман мгновенно подобрался. Ремни ортопедического корсета жестко врезались в ребра, но он даже не шелохнулся . Его зеленые глаза превратились в две сканирующие ледяные щели. Он замер, затаив дыхание, и приготовился ловить каждое её движение. Он ждал. Посмеет ли она признаться его родителям в том, о чем побоялась рассказать ему самому? Вспомнит ли про банду Волгиных, про ту жуткую поножовщину, из-за которой её областной приют расформировали?

— Я сирота. У меня... у меня никого нет, — тихо, стараясь удерживать голос ровным, ответила Ира, опустив глаза в стол. — Меня воспитывала бабушка, мы жили в небольшом поселке в Бокситогорском районе. Бабушка умерла, когда мне было двенадцать. С тех пор я... в интернатах. Родителей я не помню.

— Бедная девочка... — едва слышно, сочувственным шепотом выдохнула Анна Владимировна, потянувшись, чтобы ободряюще коснуться её закаменевшей руки. — Тяжело тебе пришлось. А в каком детдоме ты...

— Отставить допрос, — резко, как выстрел, оборвал мать Герман, со стуком опустив кружку на стол.

Голос старшего сына прозвучал настолько жестко, что полковник удивленно вскинул седые брови, а Анна Владимировна испуганно замолчала. Герман видел, как бледнеет лицо Иры, как панический, затравленный страх снова начинает проступать в её глазах, и его суворовская закалка сработала на опережение. Защитить. Убрать угрозу, пусть даже в лице его собственной матери. Не дать призракам сломать её прямо здесь, в безопасном загородном доме родителей.

— Ирина приехала в коттеджный поселок работать, а не сдавать анкетные данные для личного дела, — отрезал Герман, поднимаясь из-за стола и превозмогая вспышку боли в пояснице . — Спасибо за ужин. Ирина, через десять минут жду вас на веранде. Повторим тридцать новых слов. Время пошло.

Не дожидаясь ответа, он тяжелыми, размеренными шагами вышел из столовой.

Ира залпом допила обжигающий чай и, подхватив свою и германову кружки, несмотря на уверения Анны Владимировны, что она сама всё помоет, направилась к раковине. Холодная вода нужна была скорее ей, а не хрупкому фарфору. Вымыв чашки и аккуратно расставив их на полотенце сушиться, Ира спешно направилась в свою комнату за тетрадью. Английские слова в её голове плясали джигу, наотрез отказываясь укладываться в правильном порядке. Рядом с тетрадями в рюкзаке лежала её аптечка. Вспомнив, как тяжело Герману дался этот марш-бросок по трассе Питер-Псков, девушка ухватила и синюю сумочку с медикаментами — без сильного обезболивающего или «блокады» сегодня ночью он точно не сможет уснуть.

Господин Инквизитор ждал её на террасе. Прохладный вечерний воздух, напоенный ароматом хвои, успел немного охладить его и помог собраться с мыслями. Адреналин, бушевавший в крови вторые сутки, наконец-то спал, и Герман смог выдохнуть. Правда, вместе с этим вернулись и сильнейшие боли в пояснице, до этого надежно заглушенные стрессом. Замескин печально отметил про себя, что из лекарств взял с собой только тюбик разогревающей мази, который машинально сунул в карман куртки прямо перед выходом из питерской квартиры

Господин Инквизитор ждал её на террасе. Прохладный вечерний воздух, напоенный ароматом хвои, успел немного охладить его и помог собраться с мыслями. Адреналин, бушевавший в крови вторые сутки, наконец-то спал, и Герман смог выдохнуть. Правда, вместе с этим вернулись и сильнейшие боли в пояснице, до этого надежно заглушенные стрессом. Замескин печально отметил про себя, что из лекарств взял с собой только тюбик разогревающей мази, который машинально сунул в карман куртки прямо перед выходом из питерской квартиры.

Шаги Ирины он услышал загодя. Едва она показалась в зоне его видимости, Герман вскинул руку, демонстративно проверяя наручные часы. Девушка, предугадав его маневр, тут же отрапортовала:

— Герман Сергеевич, у меня еще секунд двадцать-тридцать в запасе!

— Допустим, Селезнева, допустим, — хмыкнул мужчина, подумав при этом: «Неужели становлюсь предсказуемым?»

Облокотившись на деревянные перила, мужчина внезапно вздрогнул от очередной обжигающей волны боли в позвоночнике. Ирина, успевшая разместиться в одном из стоящих на веранде плетеных кресел, тут же подскочила, услышав его сдавленное шипение.

— Герман Сергеевич! — в один миг она оказалась рядом, подхватила его под локоть и настойчиво усадила в глубокое кресло. — Вы почему молчите-то, а?

— Нормально всё, — попытался отмахнуться Замескин. — Тетрадь принесла?

— Принесла-принесла, — ворчливо пробормотала девушка, тревожно озираясь по сторонам. — Господин Инквизитор, предлагаю перенести опрос-допрос в вашу комнату. Думаю, карать меня для вас будет гораздо комфортнее из кровати.

Уже по тому, что страх и ужас всея студентов журфака молча подчинился её полушутливому предложению, Ира поняла, что дело совсем плохо и Замескин находится на грани.

— Пойдемте, Герман Сергеевич, — тихо произнесла девушка, крепче перехватывая его под локоть.

Немаленький вес рослого мужчины она ощутила в полной мере. Медленными, осторожными шагами, делая вынужденные остановки при каждом спазме, они всё же дошли по коридору до комнаты Германа. Девушка аккуратно усадила его на край кровати.

— Ложитесь на живот, — мягко, но не терпящим возражений тоном скомандовала Ирина. — Сейчас облегчим ваше положение. Расстегивайте корсет.

— Селезнева, ты что... ампулы с собой взяла? — глухо спросил он, с трудом преодолевая сопротивление ремней.

— Конечно, — отозвалась Ирина, уже деловито постукивая пальцем по пластиковому корпусу шприца, чтобы согнать пузырьки воздуха. — У меня с собой аптечка на все случаи жизни.

После укола Герман остался лежать на кровати. Лекарство действовало быстро, и дикая, выматывающая боль в позвоночнике наконец-то начала медленно отпускать его тело. Ира, аккуратно убрав шприц в аптечку, пододвинула стул ближе к постели. Вложив в протянутую руку Инквизитора свою тетрадь с новыми словами, девушка мысленно приготовилась сдавать зачет. Но Замескин почему-то даже не открыл её. Он лежал неподвижно, утыкаясь взглядом в плотную обложку, а тишина в комнате внезапно стала звенящей и тяжелой .

Мужчина медленно перевел на неё свои пронзительные зеленые глаза, в которых больше не было педантичного безразличия преподавателя.

— Ирина, кто такой Михаил Волгин?

Если бы он ударил её, Ира не была бы так сильно удивлена. Герман отчетливо видел, как в одно мгновение побелело лицо девушки и как её дрожащие ладони судорожно сжались в кулаки. Ирина опустила голову. Тяжелое, удушливое молчание длилось, казалось, целую вечность. В тишине комнаты было слышно только её неровное дыхание. Наконец последовал глубокий, судорожный вдох, и Ира медленно подняла голову. Теперь она смотрела на Германа абсолютно пустым, ничего не выражающим взглядом, за которым скрывался первобытный, загнанный в угол ужас.

— Михаил... — едва слышно, одними губами прошептала она. — Так вот как его зовут на самом деле.

Герман не перебивал её. Девушка на секунду сжала подрагивающие губы в узкую бледную линию.

— Игорь никогда не называл его имени. Только «братан» да «брательник», — губы Иры всё же разъехались в жалкой, вымученной улыбке. — Я видела его лишь однажды, и он даже ни единого слова мне не сказал.— Ирина... — глухо позвал Герман.

— Я ничего не знаю о Михаиле Волгине, кроме того, что старшие ребята в приюте шептались о его связях с криминалом.

— Когда ты его видела? В каком месяце? — Герман осторожно протянул к ней руку, но девушка испуганно сжалась, еще сильнее обняв себя ладонями за плечи. Мужчина мягко опустил ладонь обратно на матрас. — Это было лето?

— Август, — тихо, но отчетливо ответила Ира, глядя куда-то сквозь него. — Десятое августа две тысячи двадцать второго года.

«За день до попытки изнасилования и за десять дней до поножовщины», — мгновенно промелькнуло в голове у Германа, судорожно сопоставившего все даты. Ира подняла на него свои огромные, полные скрытых слез глаза. Защитная маска «пустого взгляда» окончательно дала трещину.

— Вы ведь всё знаете, да? — глухо, с трудом сдерживая дрожь в голосе, спросила она. — Про Кислого... и про Соню?

— Я... я ведь вначале так хотела, чтобы Игорь и все эти ублюдки понесли наказание, — захлебываясь словами, зашептала она, и первые слезы наконец покатились по её бледным щекам. — Хотела писать заявление в полицию. Но директриса заперла меня в кабинете и сказала: «Ирина, за ними стоят слишком серьезные люди. Подашь заявление — они тут же подадут встречное. Насилие ты никогда не докажешь, а вот то, что ты ранила человека, повлечет для тебя реальный срок. И я... я испугалась. Замолчала.

«Если бы она только знала, как именно я его ранила», — пронеслась в голове Иры удушливая, леденящая мысль. Перед глазами со вспышкой промелькнул грязный матрас заброшенной котельной, сальная ухмылка Кислого, лезвие, срезающее нижнее белье, и её собственный отчаянный, фальшивый поцелуй, ради которого пришлось переступить через себя, чтобы дотянуться до рукояти ножа в его кармане. Тот яростный замах снизу вверх и утробный вой рыжего ублюдка до сих пор снились ей в кошмарах. Директриса была права: Кислый тогда прикрылся этим ранением как железным алиби, а её саму выставили бы преступницей

Ира опустила голову, пряча взгляд, и тихо продолжила вслух:

— Только вот историю с Соней они замять уже не смогли. Но тогда... тогда никто в приюте так и не понял, что Соня стала случайной жертвой.

«Потому что они шли убивать меня», — Ира судорожно сжала пальцы, чувствуя, как ногти до боли впиваются в ладони. В ту роковую ночь Соня одолжила ей свою куртку взамен огромной куртки Игоря.

— Все подумали, что Соня просто кому-то отказала... — едва слышно закончила Ира, поднимая на Германа полные слез глаза. — И за это её... А потом наш детдом спешно расформировали, а меня перевели подальше отсюда, в город. Чтобы по бумагам всё чисто было.

Рассказывая всё это, Ира беззвучно плакала. Герману казалось, что всё, о чём она говорит, и всё, о чём она глухо молчит, опуская постыдные, по её собственному мнению, детали той ночи в котельной, било его под дых не хуже, чем когда-то на спортивных матах. Внутри него бушевала ледяная ярость, смешанная с острой, пронзительной нежностью к этой хрупкой Ведьме. Собрав остатки сил и чувствуя, как обезболивающее наконец-то начинает действовать, мужчина сел на кровати и уверенно потянул девушку на себя.

Ира поддалась не сразу. Пересев на кровать к Герману, она оказалась в его сильных и бережных объятиях. Он баюкал её, как ребенка, прислонившись щекой к Ириной макушке. «Девочка, девочка... что же тебе пришлось пережить», — эхом отзывалось в его собственной груди, пока он крепче сжимал руки, закрывая её от всего мира. Ира судорожно всхлипывала, комкая в кулаке ткань его футболки, словно это была единственная надежная опора во вселенной.

— Я видела его машину, — вдруг глухо произнесла девушка прямо в грудь Замескину.

Герман на секунду замер, и его сердце пропустило удар. Все ниточки сошлись в одну.

— Во дворе? — Герман сильнее прижал к себе девушку, чувствуя, как внутри снова вскипает ледяной суворовский расчет. — Машину Волгина-старшего? Тот самый черный «Дастер»?

Девушка только молча кивнула, еще сильнее вжимаясь в его плечо.Теперь Замескин знал наверняка: Локи не просто прислал открытку с почерком Ольги. Главарь лично караулил Ирину у дома, выжидая момент для удара. И то, что Ира узнала эту машину, но промолчала из страха быть выгнанной, жгло Германа изнутри горьким осознанием — они оба пытались нести этот ад в одиночку.

Ира сжалась.

— Что теперь будет Герман Сергеевич?

— Ты больше не одна, Ирина, — глухо, но с абсолютной, железобетонной уверенностью произнес Герман, бережно погладив её по волосам. — Больше они к тебе не прикоснутся.

Он осторожно отстранил девушку от себя, заставляя посмотреть прямо в его зеленые глаза, где сейчас горело чистое, смертоносное пламя. Больше не было смысла скрывать от неё правду. Защита требовала полной ясности.

— Слушай меня внимательно, — Замескин взял её подрагивающие ладони в свои. — Тот черный «Дастер» караулил тебя, потому что Локи до смерти испугался. Я всю последнюю неделю поднимал архивы твоего детдома. И на оперативной фотографии Сони Макаровой я нашел серебряный кулон. Кулон с руной Райдо, который четыре года назад принадлежал моей погибшей невесте Ольге

Ира потрясенно замерла, забыв как дышать, а Герман жестко продолжил:

— Локи и Кислый четыре года назад убили Олю под Выборгом, обставив всё как несчастный случай. А Кислый забрал её кулон как трофей . Тот самый кулон, который он обронил в коридоре приюта, когда они шли убивать тебя, но наткнулись на Соню. Локи понял, что я связал эти смерти. Он понял, что ты — единственный живой свидетель, который знает его в лицо и может опознать. Вчера он подбросили мне под дверь открытку с почерком Ольги. Он угрожал забрать тебя так же, как забросил её.

У Иры перехватило дыхание, панический страх снова плеснул в глаза, но крепкая, надежная хватка Германа не дала ей упасть в этот омут.

— Но он просчитался, — ледяным, режущим тоном отрезал Замескин.- Этот ублюдок думал, что ему противостоит простой инвалид-преподаватель и молоденькая девчонка, но не учел того, что мой отец — не просто пенсионер. К тому же вести войну на Псковщине, где каждый знает полковника Замескина, для Локи — смертельная ошибка. Здесь глухой забор, три кавказца и территория, которую мы полностью контролируем. Завтра мы с отцом поднимем все его старые связи. Локи думал, что Выборгский кошмар сломает меня и заставит отступить. Он не знал, что сам отдал в мои руки сильнейшее оружие — возможность защитить тебя.

Герман замолчал. В тишине комнаты его тяжелое дыхание постепенно выровнялось. Он больше не стал ничего говорить — не было смысла сыпать приказами или давать пустые обещания. Мужчина просто бережно, но крепко притянул Ирину к себе и набожно прижался губами к её макушке, безмолвно закрывая хрупкую девчонку от всего мира своим широким, надежным плечо. Ира молча уткнулась лбом в его грудь, чувствуя, как сквозь её первобытный ужас медленно прорастает безумное, дикое чувство абсолютной безопасности. Этот суровый Инквизитор только что разделил с ней её персональный ад, превратив его в их общую, неприступную крепость

Сколько они так просидели, Герман не знал. Но то, что Ира вскоре мерно и доверчиво засопела, уткнувшись ему в грудь, стало хорошим знаком. Обезболивающее окончательно подействовало, вернув телу относительную легкость, и Замескин аккуратно, стараясь не разбудить, уложил девушку в свою постель, бережно укрыв пледом.

Сам он тихо проскользнул за дверь и вышел в темный коридор. Слишком много было сегодня сказано. И еще больше — не сказано. В голове лихорадочно крутились даты: десятое августа, руна Райдо, куртка Сони и Локи, который заманил себя в ловушку, сунувшись на Псковщину. Паззл был собран, оставалось нанести ответный удар.

Из-под двери отцовского кабинета в конце коридора по-прежнему пробивалась тонкая полоска желтого света. Старый полковник тоже не спал.

Старик Замескин слушал молча, и только желваки на его волевом лице ходили ходуном. Когда Герман закончил, полковник тяжело вздохнул, откинулся на спинку кресла и постучал пальцами по разложенной на столе карте.

— Да, отчаянная у тебя домработница. Любишь ты, сын мой, перец в супе

Старик сделал многозначительную паузу, и в его зеленых глазах на миг промелькнула старая, затаенная боль. Герман мгновенно понял этот невысказанный намек. Отец помнил Ольгу. Помнил, какой бесстрашной и упрямой была его Валькирия, четыре года назад шагнувшая в те проклятые выборгские пещеры. Замескин-старший видел, что сын подсознательно выбирает себе женщин одной породы — отчаянных, гордых девчонок с железным стержнем внутри.

— Ну да ладно, это уже дело вкуса, — нарушил тишину полковник, возвращая голосу прежнюю сухость. — Хотя пироги у нее сегодня очень даже неплохие получились.

Герман промолчал, лишь сильнее сжав челюсти . Ему не нужно было ничего отвечать. Он знал: если отец заговорил о перце и похвалил выпечку, значит, Ира Селезнева официально принята под защиту этой крепости. Старый военный своих не сдавал.

— Значит, Локи, — полковник нахмурился, и его взгляд снова стал ледяным, снайперским. — Думал, прикрылся покровителями в Ленобласти и останется чист . Ну что ж, «профессор». Твой Локи совершил самую большую глупость в своей жизни — он пригнал свой «Дастер» на мою землю

Полковник потянулся к ящику стола, достал старый, массивный мобильный телефон без камер и интернета, но набрать номер не успел . В руке у Германа неожиданно завибрировал и зашелся резкой трелью его собственный смартфон. На экране высветилось имя младшего брата.

Мужчина мгновенно принял вызов и включил громкую связь, опустив аппарат на оперативную карту.

— Герман! Гер, ты спишь? — голос Коли в динамике звучал запыхавшись, на заднем плане отчетливо слышался гул ночного питерского проспекта. — Короче, я поднял своих ребят на районе, растряс одного из шестерок Локи. Все сходится, брат. Я узнал, почему они именно сейчас с цепи сорвались.

— Говори, Николай, отец тоже слушает, — глухо отозвался Герман, подаваясь вперед.

— Здравия желаю, товарищ полковник, — на секунду подобрался Коля, но тут же торопливо продолжил: — В общем, Валентин Кислов. Тот самый Кислый, тот самый подручный Локи, который четыре года назад из приюта сухим вышел из-за ранения. Локи тогда его спрятал — подставил под банальную бытовуху, чтобы шум переждать. Кислый сел на три года за умышленное причинение средней тяжести — переломал в баре ребра какому-то коммерсанту. Адвокаты Локи срок до минимума срезали. И вот пару месяцев назад Кислый освободился. От звонка до звонка отсидел, вышел на свободу злой как собака, хромой на всю голову из-за своей ноги и сразу вернулся к хозяину.

Коля перевел дыхание, и его голос стал совсем тихим:

— Гер, он хромает на всю голову из-за своей ноги. Три года в камере общего режима без нормальных врачей превратили его бедро в сплошной кусок ноющей боли. Ребята говорят, Кислый эту девчонку, Иру, каждый день на нарах вспоминал . Зубами скрипел. Обещал Локи, что найдет её из-под земли и лично закончит то, что они не доделали. Для него эта хромота — как клеймо позора. А тут твои поездки по интернатам, Гер... Они поняли, что Ира у тебя. Кислый лично вызвался её ликвидировать. Открытка под дверью — это его почерк, его садистский юмор . Не самому же Локи ручки марать и подставляться? Он просто спустил хромого пса с поводка. Герман, Кислый прет напролом. Он уже выехал из города. Будьте осторожны!

— Принято, Коля. Спасибо за службу. С дна уходи и заляг на пару дней, — жестко приказал Герман и отключил вызов.

В кабинете снова повисла звенящая тишина. Герман спрятал смартфон в карман и посмотрел на отца.

— Все сходится, — глухо произнес Герман, и его зеленые глаза полыхнули ледяным огнем. — Локи, как всегда, чужими руками жар загребает. Зачем самому рисковать, если можно спустить с цепи бешеного пса ? Кого, как не Кислого, натравить на Иру? Личные счеты у него к ней есть? Есть! Девчонка мало того что его планы сорвала, так еще и калекой на всю жизнь сделала. Для него это теперь дело чести — найти её и отомстить за свою хромоту.

Старик Замескин медленно кивнул, и его седые усы хищно ощетинились. Полковник оценил тактический расклад врага.

— Рассчитывают на слепую ярость хромого уголовника, значит, — пророкотал полковник, наконец, поднося свой старый телефон закрытой связи к уху. — Ну что ж. Ярость — плохой помощник в бою. Посмотрим, как этот хромой пес побегает по моим лесам.

В динамике массивного аппарата послышались долгие, гулкие гудки, а затем раздался сонный, но мгновенно собравшийся мужской голос:

— Слушаю, товарищ полковник.

— Здорово, Семен, — Замескин-старший даже не подумал извиняться за поздний звонок. Голос старого офицера звенел абсолютным авторитетом. — Извини, что бужу, но дело государственной важности для нашей области. Записывай данные. Черный «Рено Дастер». Номера, скорее всего, питерские или поддельные. За рулем — Валентин Кислов, Кислый, матерый уголовник, только из на свободу вышел. Движется из Санкт-Петербурга в сторону нашего коттеджного поселка.

На том конце провода послышалось шуршание бумаги и скрип карандаша. Начальник областного управления ГАИ, Семен Александрович Волков, слушал не перебивая.

— Объявляй по району скрытый перехват, — жестко приказал отец Германа. — Мягко вести его от самой границы области. В лоб не брать, на постах не тормозить — Кислый на взводе, может сорваться и глупостей натворить. Мне нужно знать каждый его шаг. Как только пересечет наш административный рубеж.

Впервые за долгое время Ира проспала.

Она открыла глаза и несколько секунд дезориентированно всматривалась в незнакомый деревянный потолок из массивных сосновых бревен . В комнате было непривычно светло: яркое утреннее солнце вовсю пробивалось сквозь плотные кроны деревьев за окном, расчерчивая пол золотистыми полосами . Пахло хвоей, остывающим деревом и едва уловимо — той самой ментоловой мазью Германа.

Ира резко села на постели, и сердце на миг испуганно екнуло. Она была в его комнате. Взгляд девушки невольно скользнул по бревенчатой стене напротив кровати, и она замерла от удивления. Там плотной гроздью висели спортивные медали, а чуть ниже стену украшали многочисленные дипломы и наградные кубки. Несмотря на то, что Герман после той страшной травмы позвоночника в семнадцать лет убрал их все с глаз долой, Анна Владимировна спустя время непреклонно развесила всё вновь. Материнское сердце не смирилось с его глухим отчаянием: «Ты не заслужил закрыть и спрятать все свои достижения, сынок! Это твои награды, твоя сила». Убрать их обратно в темную коробку у Германа тогда просто рука не поднялась.

Ира всматривалась в блеск старого золота и серебра, начиная понимать, откуда в её преподавателе эта монолитная, несгибаемая жесткость. Он был чемпионом, которого сломали, но так и не смогли победить.

Девушка опустила взгляд и обнаружила, что лежит на большой кровати, бережно укрытая мягким шерстяным пледом, а на стуле рядом аккуратно свернут её фартук и лежит пустая синяя сумочка-аптечка. Воспоминания вчерашнего вечера хлынули лавиной: её паника на кухне, укол, звенящая тишина этой спальни, её страшное признание прямо ему в грудь и его тихие, железобетонные слова: «Ты больше не одна, Ирина» . И то, как он прижался губами к её макушке, убаюкивая, пока она просто не отключилась от эмоционального истощения.

На тумбочке у изголовья лежала её тетрадь с английскими словами. Герман Сергеевич даже не притронулся к ней . Вместо опроса он оставил на обложке короткую записку своим размашистым почерком:

«Завтрак на кухне. Из дома не выходить. С Асей всё в порядке. Г.»

Ира невольно улыбнулась, прижимая тетрадь к груди. Фирменный приказной тон «Инквизитора» больше не пугал . Сквозь него теперь отчетливо проступала надежная забота мужчины, который взял на себя её призраков . Но за этой короткой передышкой Ира отчетливо понимала: наступил новый день, и мужчины в этом доме уже начали свою невидимую войну

На кухне уже вовсю хлопотала Анна Владимировна . Кастрюли на плите издавали непередаваемый, сытный аромат домашнего обеда, а на широком деревянном столе Иру уже ждала глубокая тарелка с исходящей паром перловой кашей .

— Доброе утро, Анна Владимировна, — тихо и немного смущенно произнесла Ира, останавливаясь у порога.

Хозяйка дома обернулась на звук голоса, и её лицо озарила мягкая, искренняя улыбка:

— Доброе утро, Ириша! — певуче отозвалась женщина, внимательно, с чисто материнской теплотой оглядывая порозовевшее после спокойного сна лицо девушки . — Садись к столу, милая, остынет ведь всё.

На теплой печке у стены стояла пластиковая клетка с Асей . Стоило Ире сделать шаг к столу, как птица оглушительно заклекотала, приветствуя хозяйку, и принялась нетерпеливо бить клювом о решетку . Девушка подбежала к переноске и с удивлением обнаружила, что прямо перед клювом чайки уже лежит свежий кусок рыбы .

— Герман с утра у Васьки отнял, у кота нашего, — усмехнулась Анна Владимировна, покачивая половником . — Птица твоя, когда его на кухне увидела, тоже кричать на весь дом начала, требовать изволила покушать. Вот он и пошел на охоту. Раздружился с Васькой ради твоей питомицы

Ира смущенно улыбнулась. Забота Германа Сергеевича об Асе не могла её не тронуть . Перловая каша, сдобренная овощами и жареными грибами, была невероятно вкусной, и девушка сама не заметила, как съела последнюю ложку. Тут же перед ней была поставлена чашка с горячим чаем. Анна Владимировна водрузила на стол блюдо со вчерашними ягодными пирогами и присела рядом с девушкой .

— А Ваську Герман строго-настрого велел в дом пока не пускать, — добавила Анна Владимировна, ласково подвигая к Ире кружку. — Говорит, вдруг птица твоя клетку разломает и гулять по дому пойдет, а этот разбойник тут как тут. Она у тебя совсем не летает?

— Не летает, — подтвердила Ира, грустно улыбнувшись. — Аська под машину попала. Крыло поломано, мы его собирали

.— Ох, бедолага какая!.. — сочувственно выдохнула женщина, качая головой. — Ну ничего, у нас тут сосновый воздух, тепло, отойдет птица. Да и Герман, смотрю, её в обиду не даст .

Ира сделала первый глоток ароматного чая. На душе было спокойно. . Однако тишина в коридорах дома по-прежнему напоминала о главном .

— Анна Владимировна... — Ира аккуратно опустила кружку на стол. — А Герман Сергеевич и Сергей Николаевич... они где? С утра их не слышно.

— А мужчины наши уехали куда-то, — Анна Владимировна подперла лицо рукой и вздохнула . — С утра пораньше, как Сергей Николаевич скомандовал, так оба в УАЗик прыгнули и укатили. Дела у них, говорят. Особые .

Ира внутренне сжалась, и чай в кружке на миг показался ледяным . Дела . Она слишком хорошо понимала, какие это дела. Её собственное прошлое и трагическая гибель Ольги теперь сплелись в одно целое, будто сложные звенья старинной скандинавской вязи, где начало одного узора невозможно отличить от конца другого . Они вышли на охоту против Кислого и Локи . И цена этой охоты была слишком высока.

— Ты не переживай, милая, — Анна Владимировна мягко накрыла её ладонь своей. — Мой полковник если за что берется, всегда до победного доводит. Да и Герман... спина спиной, но дух-то суворовский никуда не делся. Он у нас боец до мозга костей . Если упрется, чтобы своего человека защитить — скалу голыми руками сдвинет. Ешь пирог-то, ешь.

Да, подумалось Ире, он именно такой. И никакая поврежденная спина ему в этом не помеха. В памяти, сменяя друг друга, проносились яркие, до боли отчетливые воспоминания: как Герман Сергеевич нашел их с Аськой в ветклинике, как жестко и без раздумий спас её саму от местных гопников во дворе, как бережно учил танцевать в тишине питерской квартиры, как не бросил раненую чайку... И как совсем недавно, этой ночью, прижав к себе, пообещал, что защитит её от призраков прошлого.

Ира сделала глоток уже остывающего чая, чувствуя, как страх внутри неё окончательно уступает место глухой, слепой вере в этого человека.

* * *

Тем временем «УАЗ Патриот» полковника рвал раскисшую после ночного дождя грунтовку, уверенно продвигаясь к выезду из коттеджного поселка. Сергей Николаевич крутил тугой руль с привычной армейской невозмутимостью, а Герман, стиснув зубы, глушил нарастающее жжение в пояснице — утренний бассейн остался в Питере, а здесь его единственной опорой был намертво затянутый корсет .

Первой точкой их маршрута стало КПП на въезде в охраняемую зону. Начальник караула, подтянутый крепкий мужик из отставных пограничников, завидев полковника, мгновенно вытянулся по струнке. Сергей Николаевич даже из машины выходить не стал. Он просто опустил стекло и сухо, по-командирски обрисовал задачу:

— Семен, слушай боевой приказ. Ближе к вечеру, а может и ночью, со стороны трассы к нам пойдет черный «Рено Дастер». Номера питерские,. За рулем хромой зэк, в салоне может быть питерская шпана . Заслоны не выставлять, досмотрами не пугать. Пропустить без лишних вопросов, как рядовых гостей. Враг должен быть уверен, что зашел в слепую зону. Понял?

— Так точно, Сергей Николаевич, — козырнул начальник смены, мгновенно уловив суть тактической ловушки. — Проведем как по маслу. Камеры на въезде его зафиксируют, я вам сразу отмашку дам.

Полковник коротко кивнул и крутанул руль, направляя машину обратно вглубь поселка .Следующий час мужчины потратили на то, что в армейских кругах называлось зачисткой плацдарма. Полковник знал здесь каждого и пользовался большим уважением со стороны жителей поселка. Замескины объехали три соседних дома, чьи участки граничили с их забором . Сергей Николаевич действовал тонко: не поднимая паники, под благовидным предлогом «проверки поселковых электросетей и возможных перебоев к вечеру», он попросил соседей после наступления сумерек не выходить во дворы, закрыть плотные ставни и, главное, убрать с улицы детей. Местные, помня как подчиненные старого полковника быстро и четко помогали в создании охранной системы коттеджей, прислушивались к его советам беспрекословно.

К полудню плацдарм вокруг их деревянного сруба был полностью очищен и подготовлен к огневому контакту — псковская земля послушно работала на своих защитников .

Когда УАЗик наконец зашуршал гравием у родных ворот, Герман едва смог заставить свои задеревеневшие ноги слушаться. Овчарки в вольере приветственно заскулили, но полковник жестко осадил их короткой командой: «Тихо! Будет еще» .

Мужчины сразу прошли в просторный, пахнущий деревом и оружейным маслом кабинет первого этажа . Сергей Николаевич подошел к массивному железному сейфу, замаскированному под книжный шкаф, и уверенно провернул тяжелый ключ. С сухим, металлическим щелчком дверца распахнулась, явив содержимое.

Полковник бережно, как старых боевых товарищей, извлек на свет два гладкоствольных охотничьих ружья двенадцатого калибра. Тяжелые, вороненые стволы хищно блеснули в полумраке кабинета. Следом на дубовый стол легли тяжелый кожаный патронташ, плотно набитый патронами с крупной волчьей дробью, и старый армейский нож в потертых ножнах — клинок, прошедший с хозяином не одну горячую точку .

Герман взял свое ружье, привычным, доведенным до автоматизма движением суворовской юности передернул затвор и проверил ход бойка .

— Крупная картечь, — глухо констатировал он, глядя на патроны. — Для Кислого в самый раз. Накоротке снесет любого .

— В лоб не лезть, Герман, — Сергей Николаевич хмуро набивал патронташ. — Помни: сила врага — в его слепой, зэковской ярости. Наша — в холодном расчете и знании территории . Если будет штурм, в чем сегодня я сомневаюсь, мы запрем их во дворе. Кавказцы возьмут на себя шестерок, а хромого мы встретим здесь.

Ожидание растянулось до глубоких сумерек. Сосновый бор вокруг коттеджного поселка накрыла глухая, чернильная темнота. Кавказские овчарки во дворе притихли по команде хозяина, затаившись в тенях вольеров.

Герман и Сергей Николаевич стояли в темном кабинете первого этажа, у самого окна, скрытые плотными шторами. В руках у каждого было оружие.

— Идут, —шепотом произнес Герман, вглядываясь в просвет между бревнами забора.

У внешних ворот бесшумно, с выключенными фарами, притерлась знакомая серая легковушка. Из неё вышли двое. Присмотревшись, Замескины поняли — не Кислый. Локи прислал передовую группу, молодых питерских шестерок на разведку. Бандиты действовали нагло и уверенные, полагая, что в глухой псковской провинции им никто не окажет сопротивления. Сквозь узкую щель в шторах Герман видел, как тени подошли вплотную к деревянному забору. Один из них, долговязый ублюдок в спортивной куртке, бесцеремонно заглядывал в темные окна первого этажа, пытаясь изучить планировку дома и понять, сколько людей внутри. От его вороватых, оценивающих движений у Германа внутри вскипала смертоносная ярость, но ствол ружья в его руках не дрогнул ни на миллиметр — приказа открывать огонь еще не было.

Второй бандит тем временем подошел к кованому почтовому ящику, закрепленному на калитке. Замескины отчетливо услышали сухой, металлический лязг крышки. Парень опустил туда прямоугольный конверт, после чего оба быстро вернулись к машине. Легковушка так же бесшумно сорвалась с места и растворилась в ночи.

Полковник Замескин даже не шелохнулся.

— Разведка, — констатировал старик, и его седые усы грозно шевельнулись. — Прощупывают крепость. Герман, сними почту. Посмотрим, что нам Локи поет.

Герман быстро вышел во двор, забрал из ящика плотный конверт и вернулся в кабинет. Полковник включил настольную лампу, направив пятно света строго на стол.

Внутри конверта лежала плотная глянцевая открытка. С лицевой стороны на них смотрел мрачный, высеченный из скалы силуэт древнего скандинавского идола на фоне бурного выборгского ручья. Герман перевернул её, и его дыхание на секунду перехватило. Текст был отпечатан на принтере, но сам стиль... Локи оставался верен своей иезуитской натуре.

«Путь Райдо всегда ведет к финалу. Четыре года назад излишнее любопытство погубило твою Валькирию, Замескин. По законам севера, за старые долги платят кровью. Отдай нам девчонку. Выстави эту приютскую шваль за ворота до рассвета, и твоя собственная дорога не оборвется в этих лесах. В противном случае прошлое вернется и выжжет твой дом дотла вместе со всеми, кто внутри».

— В скандинавском стиле пишет, паршивец, — пророкотал полковник, вчитываясь в строки над плечом сына. — И на Ольгу намекает, гад. Хочет, чтобы у тебя руки задрожали от выборгских воспоминаний.

— Не задрожат, — Герман с силой смял открытку в кулаке, и его зеленые глаза превратились в две ледяные щели. — Он совершил тактическую ошибку. Думает, что пугает меня прошлым, а на самом деле просто облегчил нам задачу. Сам привел своего хромого пса туда, где мы его и закопаем.

Полковник Замескин не привык сидеть в обороне, когда враг вел себя так нагло прямо у его ворот. Он решительно шагнул к тяжелому телефону на стене и крутанул номер комендатуры Псковского гарнизона.

— Михалыч? Привет. Замескин на связи, — голос старого офицера мгновенно обрел металл, который Ира слышала накануне на крыльце. — Слушай меня внимательно. У меня под боком, в районе соснового бора, крутится черный «Дастер» с глухой питерской тонировкой. Номера, скорее всего, поддельные или грязные. Внутри — зачинщик уголовной поножовщины четырехлетней давности, Валентин Кислов. Сделай так, чтобы все посты на выезде из района шмонали каждый черный внедорожник. Мне нужно, чтобы они дергались. Пусть поймут, что здесь им не тихий пригород, а закрытая зона.

Положив трубку, полковник повернулся к Герману:

— Перехват организуют за полчаса. Из района они не выскочат. Но и нам здесь сидеть нельзя. Кислый пойдет ва-банк, когда поймет, что прижат к стене. Пойдем к женщинам, Герман. Твоя домработница там, в кладовой, кажется, окончательно побелела от страха под боком у матери. Объясни ей ситуацию. Спокойно. По-своему, по-филологически. Герман тяжело выпрямился, сдерживая стон в пояснице, и направился к двери. Время уступок и тайных расследований закончилось — началась открытая фаза операции.

* * *

Женщин решено было спрятать в небольшую, без окон, кладовую в глубине дома. Это было самое безопасное место в доме — толстые бревенчатые стены защищали от любых шальных пуль, да и задвижка на дверях могла выдержать если не таран, то вполне себе сильный удар. Еще днем туда были перенесены два плетеных кресла и пятилитровая бутылка воды. Анна Владимировна, чтобы занять чем-то руки, прихватила пасму шерстяной пряжи.

— Все никак руки не доходят смотать, — пожаловалась женщина, и её пальцы заметно дрожали, когда она натягивала серую нить. — Поможешь?

— Конечно, — откликнулась Ира, подставляя руки под пряжу.

Мать Германа села в одно из кресел и стала мотать. Монотонность ее движений, казалось, успокаивала женщину, но Ире становилось все тревожнее. И хоть Герман Сергеевич ничего не сказал, догадаться о причинах их временного заключения в кладовке было нетрудно: Локи уже отправил свою свору за ней.

— Мы тогда недалеко от Уссурийска жили, — вдруг негромко заговорила Анна Владимировна, не отрывая взгляда от увеличивающегося клубка. — Я за Колей не уследила — нализался сосулек, и к вечеру температура под 40 градусов. Отец в командировке. До ближайшей больницы — километров десять. А Герман вернулся после школы и...

Голос Анны Владимировны, напевно-тихий, внезапно стал отдаляться, словно пробиваясь сквозь плотный гул, стоявший в ушах. Страх заглушал реальность. Ира уходила в себя, но сознание помимо воли урывками выхватывало из монолога матери куски фраз, которые тут же превращались в голове в пугающе яркие образы

....поволок семилетнего Кольку на себе через трехкилометровый пустырь в метель...

Теплые, слегка кусачие нитки скользили по пальцам, но Ира почти не чувствовала их. Перед глазами стояла чужая, рожденная чужим рассказом картина: лютый приморский мороз, четырнадцатилетний мальчик, намертво примотавший ребенка к своей спине армейским ремнем.

...падал в сугробы, сжигал легкие ледяным воздухом, но дотащил... Спас. Вырвал у смерти.

Ира судорожно вздохнула, возвращаясь в полумрак кладовки, где нить продолжала наматываться на клубок. Имеет ли она право подставлять Замескиных под удар, спасая свою шкуру? Да и ценная ли она настолько, чтобы ее защищать? Теплые, слегка кусачие нитки скользили по пальцам. Девушка прикрыла глаза. Нет. Никто не должен страдать из-за ее прошлого. Слова Германа, сказанные накануне, грели ей сердце, и она ему будет всю жизнь — долгую ли, короткую? — благодарна, но жертвовать своей семьей ради безродной сироты она ему не позволит.

— ...его солдаты на КПП прямо из рук выхватили, — голос Анны Владимировны вернул Иру в реальность кладовки. Нить натянулась. — Герман тогда спину разогнуть не мог, мышцы судорогой свело, пальцы побелели. Четырнадцать лет парню было, а в глазах ни слезинки, одна упрямая злость. С самого детства такой. Если кого защищает — костями ляжет, но не отдаст. Так что не бойся, Ирочка. Они не пройдут.

— Да... — тихо, почти беззвучно отозвалась она, заставляя себя слабо улыбнуться, чтобы успокоить женщину. — Так и есть.

Но внутри всё сжалось в ледяной комок. «Да, он костями ляжет, — подумала Ира, чувствуя, как к горлу подступает удушливая волна вины. — Упрямый, верный, готовый сжечь себя ради других. Именно поэтому я и не имею права оставаться здесь. Если наступит критический момент, я ни за что не поставлю его перед выбором: я или его семья. Я уйду сама».Эта мысль принесла странное, пугающее облегчение. Решение было принято.

Едва снаружи стих гул отъезжающего автомобиля, мужчины быстрым шагом направились к ним. Герман держал в руке смятый глянец открытки, его лицо было каменным, а зеленые глаза горели ледяным суворовским огнем.

Стоило тяжелой двери открыться, как Ира мгновенно сделала шаг вперед, выходя в полосу коридорного света. Она была белой как мел, её ладони судорожно сжались на груди, а в огромных глазах застыл первобытный, загнанный в угол ужас. Она не знала, что именно написано в той карточке, которую Герман сжимал в кулаке, но по расчехленным ружьям и гробовому молчанию мужчин всё поняла без слов.

— Отдайте меня им, — едва слышно, но пугающе отчетливо произнесла Ира, глядя прямо в глаза Герману.

Желваки на лице Замескина-младшего мгновенно заходили ходуном, а зеленые глаза полыхнули ледяным огнем . Он сделал шаг к ней и резко, хлестко отрезал:

— Ирина, не вздумай.

Но Ира, отчаянно зашептала, захлебываясь словами и не желая отступать:

— Пожалуйста... Вы не понимаете, они не отступят! Я не хочу, чтобы кто-то еще пострадал из-за меня! Соня... Соня четыре года назад едва не погибла просто потому, что оказалась рядом, потому что я надела один раз ее куртку ! Я не переживу, если из-за моих проблем пострадает ваша семья! Отдайте меня им...

Она осеклась, потому что Анна Владимировна шагнула со спины и крепко, до боли обняла девушку за плечи, прижимая к себе и безмолвно делясь своим материнским теплом . Ира судорожно всхлипывала, утыкаясь женщине в плечо.

Полковник Замескин неторопливо перехватил ружье, хищно ощетинился в седые усы и веско, с непоколебимой армейской твердостью произнес:

— Отставить панику, Ирина . Запомни раз и навсегда: Замескины своих людей шакалам не отдают . А ты, девонька — своя . Раз под крышей моего дома стоишь, значит, под моей полной защитой. И точка.

Герман медленно выдохнул, и напряжение в его плечах немного спало . Против слова полковника Замескина в этом доме не шел никто. Враг думал, что пугает их прошлым, но он просто заставил эту семью сомкнуть ряды.

В трёх километрах от загородного дома Замескиных разворачивался настоящий боевик.

Молочно-белый густой туман затянул пролегавшую через лес старую проселочную дорогу так плотно, что видимость не превышала и десяти метров. На развилке возле заброшенной пилорамы замер замаскированный УАЗ военной комендатуры, высланный по звонку старого полковника. Парни в камуфляже сработали чётко: серая «четырка», на которой питерские «шестёрки» Локи возвращались от дома Замескиных, была зажата в глухом тупике. Короткая сухая очередь по колёсам разорвала лесную тишину. Передовой отряд банды приняли жёстко и без шума. Кислова там ожидаемо не обнаружилось.

Кислый слышал выстрелы.

— Попались, дебилы! — фыркнул про себя бандит, злорадно ухмыльнувшись в темноте салона. — Ну, ну. Ищите теперь ветра в поле.

Валентин Кислов не был безмозглой сопливой шпаной, которую Локи тоннами расходного материала отправлял на убой. Он был тёртым, проверенным исполнителем для самых грязных и важных дел — псом, которого спускали с привязи только тогда, когда нужно было действовать наверняка Матёрый уголовник шёл вторым эшелоном на своём чёрном «Рено Дастере», выбрав объездной лесной путь

У него было долгих четыре года на нарах, чтобы выпестовать и до мелочей продумать свою месть, и он собирался убивать Иру медленно, со вкусом, сполна отплатив ей за каждую секунду боли в своем покалеченном бедре.

Кислый был дьявольски осторожен. Еще до поездки на Псковщину он до дыр затер оперативные карты района и заранее проложил запасной маршрут через старые лесозаготовки. И сейчас, пока комендатура возилась с «четыркой», его черный «Рено Дастер» мягко и уверенно шел по глухому объездному пути, объезжая засады. Он точно рассчитывал выйти к коттеджному поселку аккурат на рассвете, когда бдительность хозяев крепости будет на нуле. Но он не учёл одного — замескинской породы

* * *

Пока патруль вязал шестерок, по разбитому асфальту ночного шоссе на бешеной скорости летела тяжелая синяя «Тойота» Николая Замескина. Коля курил одну сигарету за другой, яростно давя педаль в пол. После ночного разговора с Германом в нем всё перевернулось — он впервые увидел старшего брата не занудным сухарем, а бойцом, который смертельно боится за свою девчонку. Николай знал: если с Германом или Ирой что-то случится, он себе этого никогда в жизни не простит.

Телефон, лежащий на соседнем сиденье, в очередной раз запел голосом Zivert, взрывая тишину салона динамичным, качающим хаус-битом. В предрассветных сумерках экран настойчиво светился в темноте крупной надписью «Отец», но Коля даже не смотрел в его сторону. Парень давно сбился со счета, сколько раз за последние два часа звонил ему Сергей Николаевич, но Коля упорно игнорировал вызовы — он летел на помощь.

Иномарка Коли как раз вылетела к лесной развилке, когда густое молоко тумана впереди разорвал бешеный рёв дизеля. Прямо на него, сшибая всё на своём пути и горя глухими фарами, нёсся чёрный «Дастер» Кислого.

— Ах ты ж тварь... — процедил Николай, и его вечно весёлое лицо перекосила злая, отчаянная гримаса.

Сколь бы внимательно ни исследовал карту Кислый, Коля Замескин знал эту землю как свои пять пальцев. Знал он, в отличие от противника, и практически неезженые лесные тропы. Быстро крутанув руль, Коля свернул налево, где метров через семьсот можно было срезать путь и выскочить почти у самого поселка. Тактический план выстроился в голове до смешного быстро. Перехватить Кислого на подъезде к коттеджам, запереть в узком створе, а если не получится — идти на таран. Едва эта мысль оформилась в сознании, Коля криво усмехнулся. «Фамильная дурь» — как часто называл это свойство характера младшего брата педантичный Герман, — вновь взяла своё. Синяя «Тойота», взревев мотором, прыгнула в гущу тумана по старой просеке, обгоняя время.

Синяя «Тойота» Николая вылетела из тумана наперерез врагу у самого въезда в поселок, заблокировав проезд . Но расчет на то, что Кислый испугается и ударит по тормозам, не оправдался. Матёрый зэк даже не сбросил скорость. Чёрный «Дастер» несся напролом, готовый снести хрупкую легковушку с дороги .Увидев, что остановить тяжелый внедорожник не удается, Коля до хруста сжал пальцы на руле . Вечно веселое лицо парня превратилось в маску чистой, беспощадной ярости .

— Это тебе за Лёльку... и за Ирку! — яростно прошипел он под нос.

Коля с силой вдавил педаль газа в самый пол и со всей дури понесся прямо на врага, бросая свою «Тойоту» в лобовую атаку .

Глухой, страшный удар разорвал предрассветную тишину соснового бора . Металл со скрежетом смялся, во все стороны полетели острые осколки фар, в салонах с хлопком сработали подушки безопасности . Чёрный «Дастер» Кислого от мощнейшего удара вылетел в кювет, намертво врезавшись боком в старую сосну и задымив лесной воздух . Синюю машину Коли развернуло поперек колеи, превратив капот в бесформенную гармошку .

Николай, сильно кашляя от едкого порохового дыма подушек и вытирая рукавом кровь из глубоко рассеченной брови, кое-как вывалился из разбитого салона прямо на мокрую траву . Голова дико гудела, перед глазами всё плыло, но он упрямо, шатаясь, пополз в сторону багажника своей машины, где у него лежал тяжелый железный домкрат .

— Ну давай, вылезай, сука... — прохрипел Коля, сипля окровавленными губами в сторону задымленного кювета . — К брату он собрался... Я тебе устрою брата .

Парень успел лишь ухватиться пальцами за холодную ручку багажника. Из молочно-белого тумана, бесшумно, словно призрак, со стороны пассажирской дверцы «Дастера» выросла грузная, зловещая фигура . Валентин Кислов, чье простреленное четыре года назад бедро сейчас горело адской вспышкой боли, исходил чистой, звериной злобой . Уголовник не стал тратить пули. Наотмашь, с глухим, костлявым хрустом он опустил тяжелую рукоять охотничьего ножа прямо в висок Коле .

Младший Замескин даже не успел вскрикнуть — ноги его подкосились, и он мешком рухнул лицом в мокрую от росы траву, мгновенно провалившись в глубокое, липкое беспамятство .Кислый тяжело, утробно отдуваясь, сплюнул кровь на бампер разбитой «Тойоты» . Травмированная нога ныла так, что в глазах темнело, но маниакальная одержимость гнала его вперед .

Машина была уничтожена, передовой отряд повязан патрулем, но до дома полковника оставалось всего ничего — чуть больше километра через глухую чащу соснового бора . Зажав в кулаке массивное лезвие, Кислый, яростно хромая и матерясь сквозь зубы, потащился пешком сквозь лесную тьму, ведомый одной лишь целью — добраться до Иры и сполна отплатить ей за свою хромоту .

А на часах было без пяти минут рассвет...

* * *

В кабинете первого этажа Замескиных рация комендатуры вдруг ожила и хрипнула зуммером закрытой связи . Полковник мгновенно прижал трубку к уху.

— Замескин на связи. Докладывай, Михалыч.

— Сергей Николаевич, передовой заслон сработал, — отозвался хриплый голос из динамика. — Четырку питерскую мы зажали у старой пилорамы. Парней приняли жестко, без шума. Оружие изъяли. Но... Кислова среди них ожидаемо не обнаружилось. Глухо тут. Похоже, он другим путем пошел. Полковник нахмурился, его седые усы грозно шевельнулись.

— Принято, Михалыч. Шестерок держите на посту, парней из поселка пока не снимай. Конец связи.

Не успел Сергей Николаевич опустить трубку, как предрассветную тишину соснового бора разорвал далекий, но тяжелый, страшный скрежет сминаемого металла и глухой звук мощного удара, долетевший эхом сквозь молочно-белый туман. Где-то в километре от поселка, на лесной развилке, разворачивался настоящий ад. Старый полковник переменился в лице, его зеленые глаза вспыхнули боевой сталью .

— Началось, — рявкнул он, хватая со стола двустволку 12-калибра. — Кислый идет не один, там сто процентов еще боевики на подхвате. Герман, план «Б»! Уводи женщин, живо! Я держу веранду и парадный вход!

Герман, не обращая внимание на стреляющую боль в зажатой корсетом пояснице, рванул из кабинета. Маму он перехватил в коридоре и велел запереться в глубине дома, а сам бросился искать Иру.

Девушку он нашел на кухне — бледную как мел, судорожно сжимающую пальцами край стола от долетевших из леса звуков аварии. Её старые страхи снова завязались в тугой, удушливый узел .

— Герман Сергеевич, что там?! — едва слышно спросила она .

— Цыц, Селезнева. Контекст изменился, переходим к плану «Б», — сквозь зубы процедил Герман, увлекая её к центру кухни.

Он ногой откинул тяжелый домотканый ковер, открывая замаскированную деревянную крышку глубокого подпола.

— Прыгай. Быстро, — скомандовал он.

Ира послушно спустилась по старой деревянной лестнице вниз, в прохладную, пахнущую землей темноту . Но стоило ей оказаться на нижней ступени, как она с ужасом поняла, что Герман не собирается спускаться следом — он уже брался за железное кольцо крышки, чтобы закрыть люк снаружи.

— Нет! Герман! — в ужасе закричала она, впервые напрочь забыв про субординацию и отчество. Девушка рванулась вверх, намертво ухватившись пальцами за край люка. — Не оставляйте меня! У вас же спина! Вы ведь... я же видела, как вам тяжело! Если они придут... пускай лучше меня заберут!

Эти слова ударили Германа под дых сильнее, чем любой профессиональный апперкот на суворовских матах . Она видела его насквозь, знала про каждую вспышку боли в его заклинившей пояснице, но вместо того чтобы спасаться самой, эта безумная девчонка пыталась защитить его Глубоко укоренившийся инстинкт воина-защитника взбунтовался против этой жалости. Времени на споры не было — секунды таяли.

На миг в полумраке кухни его ледяная «козья морда» исчезла, уступив место лихорадочному, безумному теплу. Он резко наклонился, перехватил её лицо ладонями и отчаянно поцеловал её в губы, доказывая — он живой, он здесь и он не уступит её никому. Это был поцелуй, в котором смешались вкус слез, родной аромат её ванильной выпечки и горький привкус пороха, который уже, казалось, висел в предрассветном воздухе .

Ира задохнулась от неожиданности, но тут же крепко вцепилась пальцами в его куртку, отвечая на этот поцелуй всей своей израненной душой.

— Ирина, не вздумай, — тихо, сорванным от волнения шепотом произнес Герман, отстраняясь и бережно гладя её по бледной щеке. — Твой Инквизитор сегодня закроет этот экзамен на отлично . Никто тебя больше не тронет. Сиди тихо, Иришка .

Он с силой захлопнул крышку люка и задвинул сверху тяжелый дубовый буфет, отрезая Иру от опасности . В этот же момент со двора раздался яростный, оглушительный лай кавказских овчарок и первый предупредительный выстрел отца-полковника .

В подполе пахло сырой землей, брусничным листом и старым сухим деревом. Стоило тяжелой крышке люка с глухим стуком встать на место, как Иру накрыла кромешная, звенящая темнота. Спустя секунду над головой раздался оглушительный, раздирающий уши скрежет — Герман, превозмогая дикую боль в позвоночнике, на чистом адреналине надвинул на доски массивный дубовый буфет. Банка с вареньем на полке рядом с Ирой мелко задрожала.

Она осталась одна. Внизу. В полной безопасности, которая ощущалась сейчас, как самая страшная камера пыток.

Звуки внешнего мира лишь частично долетали сюда, приглушенные толстыми сосновыми плахами пола, но от этого они казались еще более зловещими. Ира сжалась в комок на нижней ступеньке лестницы, обхватив колени руками, и почти не дышала.

«Герман... Господин Инквизитор... только живи, пожалуйста», — молилась она в темноту, и перед глазами всё еще горел его отчаянный, жесткий поцелуй.

Вдруг земля вокруг нее вздрогнула. Парадную сторону дома сотряс громоподобный, раскатистый двойной выстрел — Сергей Николаевич разрядил оба ствола своей двустволки. Следом долетел яростный, захлебывающийся лай кавказских овчарок, который почти сразу перерос в жуткий, утробный рык огневого контакта. Снаружи, на веранде, с оглушительным звоном посыпались выбитые стекла. Питерские боевики Локи пытались прорвать парадный рубеж, но наткнулись на глухую армейскую оборону старого полковника.

Ира зажала уши ладонями, но настоящий ужас ждал её впереди.

Прямо над её головой, со стороны черного входа, раздался сухой, резкий треск ломаемого дверного косяка. Кто-то проник на кухню с тыла.

Половицы старого деревянного пола над люком жалобно прогнулись и заскрипели. Этот звук заставил Иру похолодеть: шаги были неровными, тяжелыми. Сначала шел уверенный, плотный упор на одну ногу, а затем — глухой, волочащийся стук покалеченной конечности.

Тук... шурх... Тук... шурх...

Кислый. Хромой пес Локи, преодолев лесной заслон и таран Коли, все-таки вошел в дом. Он был на кухне, всего в полуметре от неё, отделенный лишь досками и тяжелым буфетом.

Ира замерла, боясь сделать даже мимолетный вдох, а над её головой в звенящей тишине кухни раздался ледяной, хриплый голос зэка. У девушки перехватило дыхание. В ту роковую ночь в котельной она практически не видела его лица в темноте, но этот голос... Этот голос, пропитанный грязной садистской злобой, снился ей в кошмарах четыре года. Прошлое вернулось, чтобы забрать долги.

«Господи, помоги ему... Защити его. Спаси...» — исступленно, как безумная, молилась Ира в темноту, зажмурив глаза. Перед её внутренним взором стояло лицо Германа — его суровый взгляд и та дикая боль в спине, с которой он остался стоять там, наверху. Она молилась не за себя. Только за него.

А над люком, прогибая старые половицы пола, уже раздался тяжелый, шаркающий шаг хромого зэка. Кислый рванул вглубь кухни, безошибочно двигаясь на сладковатый, домашний запах свежей ягодной выпечки. Но прямо на пороге дорогу ему преградил Герман Сергеевич.

Замескин стоял неподвижно, широко расставив ноги. Под его серой футболкой уродливым монолитом угадывался жесткий ортопедический корсет. Спина выла от невыносимой боли, каждый вдох отдавался в пояснице раскаленным железом, но на лице Германа снова застыла его фирменная, убийственно холодная «козья морда». В руках у него не было огнестрельного оружия — только тяжелый дубовый стул, который он крепко держал за массивную спинку, превратив в надежный щит.

— Где девка, профессор? — выплюнул Кислый, хищно перекладывая нож из руки в руку. — Какой-то местный придурок на синей колымаге разбил в лесу мою тачку, но я всё равно заберу то, что принадлежит мне. За этой сучкой должок. Она мне четыре года назад всю жизнь испортила.

Герман не ответил ни слова. Его зеленые глаза превратились в две ледяные щели. Мужчина лишь едва заметно, до белых костяшек, перехватил дубовые ножки стула, готовясь принять первый удар.

— Селезнева тебе не принадлежит, — ледяным, вибрирующим от глубинного гнева голосом произнес Герман . — Твой контекст окончен, Кислый. Экзамен ты завалил.

Бандит с диким криком бросился вперед, делая резкий, профессиональный выпад ножом снизу вверх. Герман, чьи движения из-за стальных ребер корсета были жестко ограничены, не имел возможности уклониться или уйти финтом в сторону. Вместо этого он наотмашь, вложив всю массу тела, швырнул тяжелый дубовый стул прямо в грудь нападавшему.

Мебель с глухим треском разлетелась в щепки. Кислый тяжело покачнулся, но, теряя равновесие, все же успел вслепую полоснуть лезвием по предплечью Германа. Плотная ткань серой футболки мгновенно окрасилась багровым.

Превозмогая дикий, парализующий спазм в поврежденном позвоночнике, от которого перед глазами на миг поплыли плотные черные круги, Замескин сделал единственный возможный для него тактический маневр — рванул по прямой вперед. Сокрушительным таранным движением он вошел в клинч, не позволяя Кислому сделать второй замах.

Его пальцы намертво, до хруста перехватили запястье уголовника. Железная хватка Германа заставила бандита утробно взвыть от боли. Израненный, хрипящий «Инквизитор», удерживая равновесие только за счет бешеного адреналина, с силой прижал подонка спиной к массивному дубовому буфету — прямо над люком, где в прохладной темноте, судорожно прижав ладони к губам, исступленно молилась о его спасении Ира.

Нож со звоном вывалился из немеющих пальцев Кислого и покатился по половицам. Бандит попытался ударить Германа головой в лицо, но в этот самый момент со двора донесся оглушительный треск ломающегося штакетника.

— Стоять, уроды! Всем лежать! — бешеный, сорванный крик Кольки разорвал пространство дома.

Младший брат ворвался через разбитую веранду первым. Его лоб был наспех перемотан окровавленной футболкой, в руках он сжимал тяжелый железный домкрат, а за его спиной с автоматами наперевес уже влетали парни из военного патруля Псковского гарнизона.

— Мордой в пол, Кислый! Кому сказал! — Коля с размаху опустил домкрат на плечо бандита, окончательно ломая его сопротивление.

Бойцы патруля мгновенно скрутили бандита, заламывая ему руки за спину и жестко впечатывая лицом в паркет .

В доме наконец воцарилась звенящая, оглушительная тишина, нарушаемая только тяжелым, хриплым дыханием мужчин .

Полковник Замескин вошел на кухню последним, тяжело опираясь на двустволку. Молодые бойцы комендатуры, завидев офицера, инстинктивно попытались вытянуться во фрунт и отдать честь, не отпуская при этом бандита.

— Вольно, — коротко кивнул им старик, и его седые усы сурово встопорщились. — Парни, примите объект. И на улицу сгоняйте — там еще двое у забора лежат, отдыхают. Зельда и Вирна их караулят, близко не подпустят, пока команду не дам.

Сергей Николаевич медленно подошел к распластанному на полу бандиту и окинул скрученного Кислова долгим, брезгливым взглядом кадрового военного, для которого подобная шваль никогда не была достойным противником. Старик тяжело, с хрустом в суставах присел перед ним на корточки. Он подцепил пальцами подбородок зэка, заставляя того поднять полные бессильной злобы глаза.

— Скотина ты, Кислый, — негромко, с ледяным презрением произнес полковник прямо в его исцарапанное лицо. — Обыкновенная трусливая скотина. Четыре года назад на девчонок с ножом охотился, теперь в мой дом сунулся. Отбегался, шакал.

Старик поднялся, брезгливо вытерев ладонь о камуфляж, и перевел взгляд на сыновей. В его зеленых глазах, наконец, проступила настоящая отцовская гордость. Сергей Николаевич мазнул взглядом по тяжело дышащему Герману, который держался рукой за окровавленное предплечье, а затем перевел взор на Николая.

— Ну что, сыновья... — глухо пророкотал полковник, и в его голосе впервые прозвучала искренняя родительская теплота . — Оборону удержали. Николай — представить к награде за тактический таран. А ты, «профессор», иди девчонку доставай Она там, небось, все огурцы материны со страху перебила.

Герман, кривясь от острой боли в заклинившей пояснице, медленно опустился на колени перед тяжелым буфетом. Колька тут же подскочил к брату, помогая отодвинуть массивную дубовую мебель от люка. Герман откинул деревянную крышку подпола. Из прохладной темноты на него смотрели полные слез, огромные глаза Иры. На её бледном лице смешались пережитый ужас и безграничное облегчение.

— Иришка, — с острой, щемящей нежностью тихо, сорванным от волнения голосом позвал её Герман, протягивая к ней здоровую руку. — Выходи. Всё закончилось. Призраков больше нет.

Ира буквально взлетела по деревянной лестнице, напрочь наплевав на субординацию, присутствие строгого полковника и ухмыляющегося Кольки. Она мертвой хваткой вцепилась в шею Германа, утыкаясь носом в его окровавленное плечо. Девушка плакала навзрыд, а Герман бережно баюкал её в своих объятиях, целуя в пшеничную макушку. Он отчетливо понимал, что в этой деревянной крепости посреди псковских лесов они оба наконец-то обрели свою настоящую, долгожданную безопасность.

* * *

Ира сидела на диване в столовой, зябко кутаясь в теплый плед, который на нее накинула Анна Владимировна. Ее все еще мелко трясло, но рядом на подлокотнике сидел Герман, и его тяжелая теплая ладонь, лежащая на ее плече, дарила твердое ощущение реальности. Коля в углу прикладывал к разбитой брови пакет со льдом и тихо переговаривался с отцом.

— Герман Сергеевич... — тихо произнесла Ира, глядя на свои переплетенные пальцы. — Кислый теперь сядет, я понимаю. Но Локи... Его ведь не было здесь. Он остался в Питере. Директриса тогда говорила, что если я заявлю, то меня саму посадят за нож, а против Локи у меня ничего нет. Прошло четыре года. Разве сроки не ушли?

Герман устало вздохнул, поморщился от очередной вспышки боли в пояснице и привычно включил свою самую невыносимую, преподавательскую «козью морду».

— Селезнева, ты четыре года верила бреду этой некомпетентной женщины? — сухо, как на лекции, проскрипел он. — Групповое покушение на несовершеннолетнюю — это особо тяжкий состав . Срок давности — пятнадцать лет. У нас в запасе еще целых одиннадцать, так что твой «контекст» с Локи только начинается. И никакой статьи за нож тебе не грозит — это чистая необходимая оборона, ст. 37 УК РФ . Заруби себе на носу.

— Гер, хорош душнить, девчонка и так напугана, — подал голос с дивана Коля, кривясь от холода замерзшего пакета . — Объясни на нормальном русском.

— На нормальном русском твой Локи — идиот, — подал голос полковник Замескин, который в этот момент как раз заканчивал чистить двустволку у окна . — Решил поиграть в древнегерманских вождей. Открытку прислал с намеками на Ольгу .

Герман едва заметно дернул уголком губ, оценив отцовскую формулировку:

— Именно. Это называется независимым источником осведомленности. Локи так хотел меня припугнуть Выборгом, что сам предоставил следствию улик на пожизненное. В открытке содержатся детали гибели Ольги, которые четыре года назад списали на несчастный случай. Никто, кроме убийцы, этого знать не мог. Михаил Волгин сам связал старое дело и сегодняшний налет в один неделимый узор, который комендатура сейчас приобщит к делу как его чистую явку с повинной.

— Короче, Локи сам себя переиграл и уничтожил, — Коля победно ухмыльнулся, несмотря на рассеченную бровь. — И Кислый в камере сейчас поет как соловей, добавляя к этой открытке двести десятую статью за бандитизм. Пацаны из патруля его быстро колоться научат.

— Соня ведь жива, Ирина, — уже гораздо мягче, без всякого занудства добавил Герман, и его пальцы чуть крепче сжали ее плечо. — Мы найдем её. Ваши совместные показания Локи не перекроет никакими питерскими деньгами. Закончилась твоя одиночная война. Локи думал, что он криминальный король. Он не понял, что сам соткал этот неделимый узор, который теперь превратился в петлю на его шее. Завтра Следственный комитет при поддержке наших оперативников перевернет весь его бизнес в Питере. От Локи не останется даже тени.

Ира посмотрела на Германа, затем на сурового полковника. Колька, сидевший у окна, осторожно потрогал пальцами забинтованный лоб, одобрительно подмигнул девушке и широко, совершенно не по-военному улыбнулся:

— Короче, Ир... Ты теперь точно не одна. Привыкай, от Замескиных так просто не отделаешься.

Герман на секунду замер, затем медленно, мученически закатил глаза к сосновому потолку и глухо выдал сквозь зубы:

— О боже... Николай, прекрати панибратствовать и читай Шекспира в оригинале, это полезнее для твоего лексикона.

Коля лишь беззвучно рассмеялся, а Ира невольно улыбнулась, чувствуя, как на глазах снова закипают слезы — но теперь это были совсем другие слезы. Липкий, первобытный страх перед непреодолимым и необъяснимым злом который душил её четыре года, наконец-то полностью растворился в тепле этой бревенчатой крепости. Против Локи теперь стояла не запуганная приютская сирота, а монолитная юридическая и военная машина семьи Замескиных. И узор их общей победы был практически завершен. Закон и сила были на их стороне.

И в этот самый момент звенящую серьезность ситуации бесцеремонно разорвал оглушительный грохот со стороны кухни, сопровождаемый истошным, перепуганным кошачьим мяуканьем и победным, яростным клекотом.

Дверь столовой с шумом распахнулась, и внутрь взволнованно взбежала Анна Владимировна, всплеснув руками:

— Герман! Ира! Вставайте живее! Ваша Ася как-то клетку разломала, нашла Ваську и теперь гоняет его по всей кухне! — закричала она пополам со смехом. — Разбойница какая, перья летят, спасайте кота!

Герман Сергеевич на секунду оцепенел, его «козья морда» вытянулась от искреннего филологического шока, а полковник и Колька дружно расхохотались на весь дом.

Ира, позабыв про все свои страхи, весело вскочила с дивана вслед за матерью Германа. Из кухни донесся грозный девичий голос:

— Ася, не смей клевать кота!

Колька, держась за свой забинтованный лоб, весело откинулся на спинку стула и сквозь смех громко выдал:

— Слушайте, я уже люблю эту вашу Аську! Наш человек!

Герман Сергеевич посмотрел ей вслед, и на его лице впервые за долгое время расцвела мягкая, открытая и абсолютно счастливая улыбка. Липкий кошмар прошлого окончательно отступил. В этой крепости посреди псковских лесов они наконец-то обрели то, что у них никто и никогда не сможет отнять, — свою настоящую, долгожданную, шумную и абсолютно безопасную жизнь.

Спустя полгода питерская зима укутала Васильевский остров пушистым, ослепительно белым снегом. В пятикомнатной квартире Германа Сергеевича было шумно, тепло и непривычно суетно.

На просторном балконе разворачивалось масштабное инженерное строительство. Колька, нацепив на голову дурацкую шерстяную шапку со пиратским флагом, вальяжно сидел на стремянке, держа в зубах незажженную сигарету, и активно размахивал руками.

— Гер, ну кто так сетку натягивает? Правее бери, говорю тебе! — командовал младший брат, даже не думая браться за инструменты. — Чайка — птица гордая, ей простор нужен. Свобода попугаям! Аська, подтверди!

Раненая чайка Ася, чьё крыло после долгих месяцев уколов и Ириных перевязок полностью зажило, сидела на временной жердочке. Птица растолстела на домашних харчах, лоснилась и в ответ на Колькин крик громко, одобрительно крякнула, попытавшись стащить у него из кармана блестящую рулетку.

Герман Сергеевич, чертыхаясь про себя, аккуратно забивал крепежные скобы в деревянный брус вольера. На нём был привычный ортопедический корсет, но двигался он уже гораздо увереннее — псковский воздух и забота Иры сотворили маленькое медицинское чудо. Его монолитная «козья морда» на миг расслабилась, когда он посмотрел на брата:

— Николай, твой КПД сегодня стремится к абсолютному нулю, — сухо заметил Герман, возвращая лицу строгое выражение. — Если ты через пять минут не подашь мне шуруповерт, я оформлю тебе академическую задолженность по трудовому воспитанию прямо здесь.

— Всё, всё, ухожу из большого бизнеса! — хохотнул Коля, картинно соскакивая со стремянки и наконец протягивая брату нужный инструмент.

О былых полукриминальных разборках и Кислом напоминал лишь едва заметный, аккуратный шрам на его брови, но Колька носил его с гордостью истинного героя.

В этот момент входная дверь квартиры тихо щелкнула, и в коридоре послышался легкий, знакомый шорох шагов. Аромат морозной питерской улицы мгновенно смешался с теплым, плывущим из кухни запахом свежих булочек с корицей и ванилью.

Герман отложил инструмент, и взгляд его зеленых глаз мгновенно потеплел. Из коридора в комнату вошла Ира. Щеки девушки горели ярким румянцем от василеостровского мороза, а в руках она победно сжимала свою раскрытую синюю зачетную книжку.

Экзамен по английскому языку она пересдавала сегодня не Герману Сергеевичу. Едва их статус изменился, Замескин со всей своей суворовской прямотой и педантичностью наотрез отказался принимать долги у собственной невесты, сухо заявив на кафедре, что это непедагогично и нечестно. Принимал строгий профессор с параллельного потока, но Ире поблажки были не нужны. Она наизусть выучила все необходимые слова, разобрала все сложные времена и закрыла этот хвост на чистом упрямстве.

— Сдала! — выдохнула Ира, сияя от счастья, и протянула зачетку подошедшему Герману.— Герман Сергеевич... То есть, Герман! Пять! Профессор на кафедре сказал, что у меня идеальное лондонское произношение!

Колька за её спиной радостно присвистнул, а Аська издала победный клекот, будто празднуя закрытие сессии. Герман взял, вчитываясь в размашистую чернильную подпись коллеги. Его фирменная «козья морда» окончательно растаяла, уступив место тихой, безграничной гордости. Мужчина осторожно притянул Иру к себе, бережно утыкаясь носом в её пахнущие морозом пшеничные волосы.

— Кто бы сомневался, Селезнева, — негромко, с легкой хрипотцой произнес Герман ей в макушку. — Контекст официально закрыт. Экзамен сдан на отлично.

В этот момент Колька, на плече у которого уже вполне по-хозяйски устроилась довольная Ася, громко окликнул обнимающуюся парочку

— Эй, влюбленные, вы там особо не расслабляйтесь! — хохотнул младший брат, бережно придерживая чайку за круглый бок. — Отец звонил, просил передать: никаких личных планов на новогодние каникулы можете даже не строить. Нас всех — подчеркиваю, всех — ждут в Пскове. Мама уже меню утвердила, а полковник обещал выдать Ваське бронежилет на случай новых Аськиных рейдов. Так что пакуйте чемоданы заранее!

Коля на секунду притих, озабоченно посмотрел на птицу, воровато косящуюся на кухонную дверь, и вдруг выдал совершенно серьезным тоном:

— Ир, нам срочно нужен переносной холодильник.

Ира удивленно моргнула, выглядывая из-за плеча Германа:

— Зачем?

— Чтобы Аська Ваську не объела, — без тени улыбки пояснил Николай. — Этот мелкий пират на моем плече уже разрабатывает план штурма родительских погребов.

Герман Сергеевич в ответ лишь тихо, обреченно хмыкнул, еще крепче прижимая к себе Иру, а девушка звонко рассмеялась, чувствуя, как внутри разливается волна безграничного, щемящего счастья. Липкий кошмар прошлого окончательно отступил.

Локи и Кислый уже полгода обживали глухие камеры сырых изоляторов, дожидаясь своего пожизненного приговора под бдительным присмотром комендатуры. Соня Макарова уверенно шла на поправку и часто писала им письма.

Тот страшный, запутанный узор, который когда-то едва не лишил их жизни, наконец-то переплелся заново, превратившись в красивый, прочный и абсолютно счастливый орнамент их новой, общей судьбы. Они были дома. И они были вместе.