Подари мне сердце, акварель, песок и пепел (гет)

Леокадия открыла глаза. Потолок ее комнаты был привычным, знакомым до каждой трещинки в побелке. Утренний свет робко пробивался сквозь занавески, а в воздухе витал едва уловимый запах вчерашнего ужина. Будильник на тумбочке надрывался в своем обычном ритме, требуя, чтобы его наконец выключили.

Но в голове всё еще стояли недавние образы: алый неоновый свет, смех Страсти, тяжесть ладоней Морфея на ее плечах. Мир сновидений всегда казался ей удивительным и по-своему совершенным. Она искренне восторгалась способностью человеческого мозга создавать целые миры из ничего. Чистое, неподдельное искусство, где ты — всего лишь кисть в чьих-то руках, а финал картины до последнего неизвестен. Множество художников, таких как Сальвадор Дали, черпали идеи для своих полотен именно из ночных грез. Кто-то практиковал осознанные сновидения, а кто-то и вовсе прибегал к психотропным веществам ради активации областей мозга, отвечающих за видения. Так или иначе, людей всегда тянуло грезить. И Леокадия понимала эту тягу. Сны она считала самым чудесным даром уставшему человечеству. Она прилежно записывала их, зарисовывала, а некоторые из них и вовсе оказывались вещими.

Она села на кровати, чувствуя странную тяжесть в груди. Но, вопреки этой тяжести, шлейф от увиденного сна был светлым. В сердце разгоралась тихая радость, которая обычно затапливает сознание после удивительного ночного приключения. Подобные чувства приходят разве что в детстве — у них особый, пронзительный и яркий вкус.

Будильник был выключен, и умная колонка тут же запустила утренний плейлист. В динамиках зазвучала композиция Молли Элизабет «The Disappearing Girl», совершенно не вписывавшаяся в музыкальные вкусы Леокадии. Глубокий, тягучий вокал был наполнен тоской и сарказмом, искусно спрятанными за легким, романтичным мотивом. Певица сравнивала переживания человека, чьи проблемы близкие превратили в «зрелище» и шоу, с цирковыми фокусами и выступлением марионетки.

«Когда-нибудь они меня найдут. Спрятавшуюся за кулисами. Исчезающая девушка. Призрачная и жуткая. Но пока я — марионетка. Соберись, втяни живот и терпи. Смотрите, в её глазах пустота. Распилите её пилой пополам».

В этих строках сквозило что-то знакомое и пророческое, будто они служили прямым продолжением сна. И все же песня показалась Леокадии завораживающей. Подпевая, она принялась медленно пританцовывать, раздвигая шторы, заваривая чай и накрывая на стол.

«Пусть это всего лишь игра, — думала она, — но что помешает мне получить искреннее удовольствие?»

Субботнее утро казалось чудесным, и ничто, казалось, не могло его испортить. Достав из ящика стола плотную бумагу, краски и карандаши, Леокадия приготовилась перенести на холст свои ночные приключения. Вдохновение рвалось наружу.

Бумага под кистью казалась чистой и гладкой. Акварель ложилась мягко, и цвета сами собой складывались в знакомые образы: угольный песок, глубокие, бархатные тени, а в самом центре — тонкая фигура в черном, чьи глаза мерцали далекими звездами. Леокадия чувствовала, как рука движется словно сама по себе, уверенно вырисовывая резкие линии лица Морфея и его высокую, хрупкую осанку.

Но стоило ей коснуться кистью того места, где должны были быть глаза Повелителя Снов, как краска повела себя странно. Черная капля расплылась по бумаге гораздо быстрее, чем следовало, и на мгновение девушке показалось, что в глубине этого влажного пятна действительно вспыхнула и погасла крошечная, живая искра.

Леокадия замерла, боясь сделать вдох.

Морфей в задумчивости брёл вдоль высоких стеллажей своей библиотеки, когда его окликнул смотритель — Люсьен. Пожилой, элегантно одетый джентльмен в очках балансировал с высокой стопкой книг в руках.

— Мой господин! Как прошёл ваш ужин?

Морфея смутил этот вопрос. Он подумал, что после его долгого возвращения стоит быть строже: подданные стали слишком фамильярными и любопытными. Возможно, следовало добавить им работы, чтобы ни у кого не возникало соблазна совать нос в дела повелителя.

— Люсьен, любопытство тебе не к лицу, — строго отозвался он.

— Простите, сэр, я иногда забываюсь, — учтиво поклонился смотритель. — Просто с тканью сновидений произошло нечто подозрительное, и жители царства не могли этого не заметить.

Морфей нахмурился. Эта новость тревожила его: он понимал, что подобные аномалии быстро породят ненужные слухи среди подданных.

— Ты нашёл книгу, которую я просил?

— Да, сэр! — Люсьен протянул ему тяжелый фолиант в темно-алой обложке.

Сон принял его и принялся неторопливо листать страницы.

— Стоит ли нам беспокоиться, мой господин? — не унимался смотритель. — Ткань снов истончается. В Долине Глиняных горшков обнаружили настоящую червоточину.

— Я исправлю это, — твёрдо отрезал Морфей, торопясь закончить неприятный разговор. — У тебя, кажется, ещё много дел, Люсьен?

— Да, господин! Вы абсолютно правы, я удаляюсь, — намек был понят мгновенно. — Ещё столько томов нужно переписать.

В Долине Глиняных горшков, среди безжизненных осколков и высоких амфор, возвышалась изваяние. Статуя девушки, сидящей с красками и кистями над листом бумаги, выглядела совсем свежей. Местные попугайчики уже успели свить гнездо на её плече, и их слепое, еще безперое потомство неистово щебетало, требуя пищи.

Фигура казалась вылепленной из той же терракотовой породы, что и всё вокруг. Она возникла сама по себе, словно пробившись извне, и была слишком плотной и осязаемой для обычной, хрупкой иллюзии.

Морфей тревожно прикоснулся к изваянию. Птенцы защебетали громче, совсем не радуясь мрачному незнакомцу. Повелитель Снов почувствовал, что под его пальцами бьется совершенно иная материя. Эта фигура была соткана не из того податливого песка, из которого строились грезы в его царстве. Чужеродная субстанция вибрировала, обжигала кожу; в её глубине явственно слышались миллионы чужих голосов, шептавших на разных языках. Субстанция оказалась дикой, непослушной.

— Это не мой песок, — задумчиво проговорил Морфей.

— Леокадия… — он вгляделся в терракотовый силуэт, и внутри вопреки тревоге разлилось знакомое тепло. Он вспомнил свою недавнюю гостью, их тихую беседу и виноградного лягушонка. — Смертная не могла создать подобное сама. Здесь чувствуется чьё-то грубое вмешательство. Неужели это проделки Страсти? Но брат не властен в моем мире.

Он медленно обошел статую и взглянул на постамент. Прямо на глине проступала четкая надпись: «Исчезающая девушка, призрачная и жуткая, глаза её словно стеклянные. Исчезающая девушка. Куда она делась? Никто не знает. Куда она делась? Говорят: „Подходите все, поглядите на эту куколку“. Смотрите: в её глазах — пустота. Она задыхается в ящике. Её пилят пополам... И всё же она не чувствует ровным счетом ничего».

Морфей на мгновение задержал взгляд на изваянии — даже в этой пугающей аномалии он высоко оценил мастерство исполнения. Затем он решительно поднял руку и направил ладонь на статую.

Глина натужно затрещала. Поверхность покрылась сетью трещин, неохотно осыпаясь песком. Морфей нахмурился: субстанция яростно сопротивлялась разрушению, требуя от него гораздо больше усилий, чем он ожидал. Потусторонние крики и шепотки становились всё громче, перерастая в пронзительный визг.

Поднялся яростный вихрь. В ту же секунду на месте уничтоженной статуи материализовался пространственный разрыв. Словно голодная черная дыра, он принялся слепо всасывать в себя окружающие иллюзии. Уютное гнездо с беспомощными птенцами мгновенно улетело в звенящую темноту, а вслед за ним полетели тяжелые осколки вековых амфор.

Морфею это очень не нравилось. Перехватив инициативу, он свободной рукой крепко сжал рубин на груди. Древний артефакт вспыхнул багровым огнем, и ткань пространства, сопротивляясь, начала медленно затягиваться, пока дыра не исчезла окончательно.

Наступила тишина. Морфей опустил руку, чувствуя непривычную, давящую усталость.

— Это гораздо серьезнее, чем я мог предположить, — тихо произнес он в пустоту.

Морфей тяжело опустился в кресло, материализовавшееся из ночного тумана. Его пальцы всё ещё покалывало от контакта с чужеродной субстанцией. Ткань сновидений в этом месте была не просто повреждена — её отравило нечто, искусно имитировавшее форму грез, но обладавшее совершенно иной, агрессивной природой.

— Люсьен! — позвал он, не повышая голоса, но в пустынной Долине Глиняных горшков этот звук разнёсся подобно раскату грома.

Смотритель появился почти мгновенно, бесшумно скользя между высокими терракотовыми амфорами.

— Да, мой господин?

— Эта статуя... — Морфей указал на пустое место, где мгновение назад высилось изваяние смертной. — Она не была создана из песка сновидений. В ней скрывался сторонний, чуждый элемент. И текст на постаменте...

— Если хотите, я выясню, что это, — преданно отозвался Люсьен. — Думаю, мне удастся найти в архивах записи о подобных аномалиях.

Он осторожно подошёл к опаленному следу, где всё еще темнел чужеродный песок цвета пепла. Достав из кармана небольшую стеклянную колбу, смотритель аккуратно насыпал в неё плотную щепотку серой пыли. Затем он извлек из кармана шелкового жилета белоснежный платок и тщательно вытер пальцы.

— Ещё указания, мой господин? — Люсьен обеспокоенно заметил, что Сон выглядит глубоко утомлённым.

— Где Мэтью? — негромко спросил Морфей.

В груди Люсьена тут же поселилась тревога. К своему стыду, он не мог вспомнить, когда в последний раз видел верного ворона повелителя. Мэтью словно растворился, покинув пределы видимости этого мира уже несколько недель назад. Сон пристально взглянул на смотрителя, и тому показалось, будто его панические мысли прочитали насквозь.

— Найди его. Он мне нужен, — отрезал Морфей.

Люсьен заметно побледнел, его пальцы непроизвольно сжали край шелкового платка.

— Мэтью... Я... я немедленно займусь этим, мой господин. Простите, я должен был доложить вам о его отсутствии раньше.

Смотритель поклонился — низко, почти до самой земли — и поспешно направился к выходу из Долины, шурша полами своего элегантного сюртука.

Морфей остался один. Пепельный песок, который Люсьен унёс в колбе, всё ещё отзывался в нём фантомной болью. Повелитель Снов поднялся и направился прочь от Долины, к своему замку. Обычно путь через Сновидения занимал лишь мгновение, но сегодня сама реальность казалась вязкой. Каждый шаг давался с трудом, словно он шёл сквозь густой, сопротивляющийся кисель. Тени на самой периферии его зрения шевелились слишком активно, и это совершенно не было похоже на проказы привычных ночных кошмаров.