Касаясь пустоты (джен)

Первый спуск дался легче, чем они оба ожидали. Дэвид врубил в снег площадку, насколько это было возможно на такой крутизне, обвязал верёвку вокруг ледового столбика, который сам же вырубил топором, проверил узел ещё раз — привычка, въевшаяся глубже, чем усталость, — и медленно, метр за метром, начал стравливать верёвку через страховочное устройство. Марк съезжал вниз спиной к склону, отталкиваясь здоровой ногой, стараясь удерживать сломанную на весу — каждое соприкосновение с камнем или льдом отдавалось вспышкой боли такой силы, что на секунду темнело в глазах, и он часто моргал, чтобы вернуть себе зрение.

— Ещё немного, — крикнул сверху Дэвид, хотя видел только неясный силуэт напарника в сгущающихся сумерках.

Снег к тому времени пошёл гуще — не хлопьями, а мелкой, злой крупой, которая летела не сверху, а почти горизонтально, подгоняемая ветром. Он забивался за воротник, в щели капюшона, таял на разгорячённой коже и тут же превращался в тонкую корку льда на ресницах и щетине. Каждый вдох обжигал горло сухим морозным воздухом, и Дэвид поймал себя на том, что дышит короткими, экономными глотками сквозь сжатые зубы — так было легче, хотя и медленнее. Видимость сократилась метров до двадцати — дальше был просто белый шум, в котором терялись очертания скал, будто гора вокруг них медленно стиралась, оставляя только этот узкий круг видимого мира.

Когда верёвка кончилась, Марк упёрся здоровой ногой в снег и закрепился на небольшом карнизе, насколько мог его нащупать в темноте. Дэвид начал спускаться следом — быстро, насколько позволяла осторожность, вбивая кошки в лёд, придерживаясь ледорубом за каждый выступ. Ветер к этому времени усилился настолько, что кричать приходилось в полную силу, чтобы быть услышанным хотя бы на расстоянии нескольких метров.

— Как нога? — прокричал Дэвид, оказавшись рядом.

— Держится, — коротко ответил Марк. Это была неправда, но правда сейчас никому бы не помогла.

Они повторили это ещё раз. И ещё. Каждый цикл занимал минут пятнадцать-двадцать: закрепить верёвку, спустить, спуститься самому, найти новую точку опоры, снова закрепить. Руки Дэвида, несмотря на перчатки, начали неметь от постоянного трения верёвки и холода металла карабинов — он то и дело сжимал и разжимал кулаки на ходу, пытаясь вернуть в пальцы хоть немного чувствительности, потому что онемевшая рука на страховке была опаснее любого камнепада. У Марка к этому времени боль в ноге перестала быть просто болью — она превратилась в нечто вроде фонового гула, который то отступал, то накатывал с новой силой при каждом неверном движении, и он давно перестал считать, сколько раз это случилось за последний час.

Иногда, в короткие секунды между спусками, пока Дэвид искал новую точку опоры наверху, Марк позволял себе на мгновение закрыть глаза — не для отдыха, а просто чтобы не видеть белую круговерть перед собой, которая начинала вызывать странное, тошнотворное головокружение.

Склон менялся с каждым отрезком — где-то был плотный фирн, где-то открытый лёд, скользкий и звонкий под кошками, а где-то — рыхлый, только что выпавший снег, который проваливался под ногами и грозил сорвать неустойчивую точку страховки. Дэвид старался читать рельеф впереди, но метель всё чаще оставляла ему для этого не больше пяти-шести метров видимости. Он давно перестал полагаться на глаза и начал читать гору руками и ногами — по тому, как отзывался лёд под остриём ледоруба, по тому, как проседал снег под весом тела, по едва уловимой перемене угла склона, которую ноги чувствовали раньше, чем видели глаза. Это было единственное, что ещё давало ему хоть какую-то уверенность в этой слепой белой ночи. На одном из отрезков верёвка вдруг натянулась резче обычного, и Дэвид замер, вслушиваясь.

— Всё в порядке! — крикнул снизу Марк, будто почувствовав его тревогу. — Просто нога соскользнула.

Дэвид ничего не ответил — просто медленнее продолжил стравливать верёвку, слушая её натяжение ладонью так внимательно, будто это был пульс живого существа.

На одной из коротких остановок, пока оба переводили дыхание, Марк вдруг спросил, перекрикивая ветер:

— Помнишь, в первый день ты говорил — если погода будет держаться, дойдём за двое суток?

— Помню, — крикнул в ответ Дэвид.

— Соврал, — сказал Марк, и в его голосе, несмотря на боль, послышалось что-то похожее на прежнюю усмешку.

— Соврал, — согласился Дэвид. — Но мы дошли.

Больше они не разговаривали — только команды, короткие, необходимые: "пошёл", "стою", "давай". Разговоры отнимали дыхание, а дыхание сейчас было дороже слов.

Тело давно перестало быть послушным инструментом, каким было ещё утром. Дэвид чувствовал, как силы уходят не резко, а медленно, по капле — сначала отказали пальцы на морозе, потом заныли плечи от постоянного напряжения на страховке, а к этому часу уже и ноги начали подрагивать при каждом шаге, той мелкой дрожью, которая приходит не от холода, а от истощения. Он знал этот сигнал — организм предупреждал, что резервы заканчиваются, — и заставлял себя не думать об этом, потому что думать об этом означало остановиться, а остановиться означало не встать снова.

Ночь пришла не как темнота, наступающая извне, а как будто сама метель поглотила остатки света. Уже нельзя было различить, где кончается снег в воздухе и начинается снег под ногами — весь мир сжался до белого вихря вокруг узкого конуса налобного фонаря, который выхватывал из темноты только ближайший метр льда и стремительно летящие хлопья.

— Дэвид! — крикнул Марк на одном из спусков, и в его голосе впервые за вечер прорвалось что-то похожее на панику. — Я не чувствую опоры!

Дэвид перегнулся через край, вглядываясь вниз, но фонарь выхватывал только клубящуюся белую пустоту. Он не мог понять, оборвался ли склон, или это просто провал видимости.

— Крикни, когда встанешь! — прокричал он в ответ, стравливая верёвку осторожнее, чувствуя каждый сантиметр её натяжения ладонью, как будто это была не верёвка, а нерв, соединяющий его с человеком, которого он больше не мог видеть.

Прошло несколько секунд — они показались куда длиннее, чем были на самом деле — прежде чем снизу донёсся приглушённый ветром голос:

— Стою! Всё... всё нормально!

Дэвид выдохнул воздух, который, оказывается, задерживал всё это время, и полез вниз следом, повторяя себе то, что повторял уже которую сотню метров: держаться. Просто держаться. Один отрезок за другим, пока не кончится верёвка, пока не кончится склон, пока не кончится ночь.

Он потерял счёт времени где-то после десятого или двенадцатого спуска. Часы на запястье показывали цифры, которые уже ничего не значили — ночь могла длиться час или пять часов, разницы в этой белой круговерти не было никакой. Единственное, что оставалось реальным, — вес верёвки в руках, скрип снега под кошками, и голос Марка, который то звучал ровно, то срывался, когда боль становилась невыносимой. Иногда между отрезками наступала странная, почти абсурдная тишина — не потому что стихал ветер, а потому что сознание, вымотанное до предела, будто отключало звук на несколько секунд, и Дэвид ловил себя на том, что не помнит, как оказался на новой точке, будто тело двигалось само, без участия разума.

Один раз, во время короткой передышки, пока Дэвид вырубал очередную площадку, Марк вдруг рассмеялся — коротко, хрипло, почти без звука, тем же смехом, каким смеялся на вершине несколько часов назад, хотя сейчас в нём не было ничего от прежней радости.

— Что? — крикнул Дэвид, не отрываясь от льда.

— Ничего, — ответил Марк. — Просто подумал — а ведь мы хотели заночевать на седловине.

Дэвид не ответил. В этой шутке было слишком много правды, чтобы на неё смеяться. На одном из отрезков склон стал заметно круче — Дэвид почувствовал это ещё до того, как увидел, по тому, как резко ушла вниз натянутая верёвка, будто под ней внезапно образовалась пустота. Он замедлил спуск, вглядываясь в темноту перед собой, и на мгновение ему показалось, что метель впереди расступилась — не потому что стихла, а потому что там, где раньше должен был быть склон, теперь была только чернота, обрывающаяся куда-то вниз, в пропасть, которую не могли нащупать ни свет фонаря, ни звук упавшего камня.

— Марк, — сказал он тихо, себе, потому что крик утонул бы в ветре, — что там внизу?

Ответа не было. Только вой ветра и шорох летящего снега, и где-то там, в сорока метрах ниже, там, где обрывалась видимость, — Марк, которого он больше не мог ни видеть, ни слышать.