Касаясь пустоты (джен)

От автора

Эта история не является моей идеей. В её основе — реальные события 1985 года: восхождение двух альпинистов на непокорённую стену в Андах, тяжёлая травма на спуске, буря, невозможность ночёвки на высоте и решение, которое одному из них пришлось принять на страховке. Об этом написана книга и снят фильм. ​Я не претендую на оригинальность идеи не пытаюсь рассказать эту историю лучше или иначе. Я изменила имена героев и позволяю себе кое-что додумать, не меняя сюжета.

​Я люблю горы и знаю, каково это мечтать подняться выше, и знаю, чего это стоит. Когда смотрела фильм по этим событиям, плакала — не от драматургии, а от того, что это настоящее. Сила духа, которая позволяет человеку ползти со сломанной ногой не один день. Дружба, которая не сломалась даже под тяжестью того выбора, который пришлось сделать одному из них.

Этот текст — моя попытка разделить с вами вопрос: был ли возможен правильный выбор? Для себя я решила, что нет было только человеческое решение в нечеловеческих обстоятельствах.

* * *

Вершина далась им в пятом часу пополудни, когда солнце уже клонилось к западным пикам и снег под ногами начал синеть. Марк воткнул ледоруб в фирн и сел, не в силах устоять на ногах от усталости, — три с половиной дня они шли к этой точке, и теперь, когда она была под ними, а не над ними, всё тело отказывалось верить.

— Дошли, — сказал Дэвид. Голос его прозвучал хрипло, будто он не говорил три дня, хотя говорил, конечно, говорил, но всё больше о трещинах и о том, сколько ещё верёвки осталось.

Марк засмеялся — коротко, беззвучно, одним выдохом пара. Отсюда, с гребня, было видно всё: соседние шеститысячники стояли внизу, как будто гора наконец позволила посмотреть на мир сверху вниз, а не снизу вверх. Хребты уходили волнами до самого горизонта, теряясь в лиловой дымке, и в этой дымке невозможно было понять, где кончаются горы и начинается небо. Западная стена, которую они прошли, — непройденная, неподатливая, — теперь лежала позади них серой полосой льда и скал, и в этом было что-то невыносимо простое: вот она, гора, которую никто не смог, а они смогли.

Марк снял перчатку и подержал голую ладонь на ветру — не для того, чтобы что-то доказать, а просто чтобы почувствовать этот воздух, разреженный, почти нереальный, будто его и не было вовсе, будто здесь дышали не лёгкими, а какой-то другой, более упрямой частью себя. Он подумал: вот ради этого. Не ради вершины как точки на карте, а ради этой минуты, когда усталость и восторг сливаются в одно, и ты не можешь сказать, где кончается одно и начинается другое.

— Прикинь, когда-то будем рассказывать это внукам, — сказал он.

— Если доживём до внуков, — усмехнулся Дэвид, но в его голосе не было тревоги, только та лёгкая ирония, которой альпинисты прикрывают вещи, о которых не хочется думать всерьёз в минуту победы.

Они не задержались дольше, чем требовалось, чтобы отдышаться и сфотографировать друг друга на фоне пустоты, которая начиналась сразу за краем гребня. Оба знали — вершина не конец, вершина середина. Спуск убивает чаще, чем подъём: усталость, ошибки в оценке снега, желание расслабиться на секунду раньше, чем можно. Именно на спуске тело обманывает разум, убеждая его, что самое трудное уже позади. Дэвид проверил анкер, Марк смотал часть верёвки, и они начали идти вниз восточным гребнем — маршрутом чуть более пологим, чем стена, но незнакомым, а незнакомое в горах стоит вдвое дороже.

Погода тогда ещё держалась. Небо было чистым той особой ледяной синевой, какая бывает только выше шести тысяч — без единого облака, но и без тепла в этой синеве, только свет. И всё же было что-то в этой синеве, чего Марк не мог назвать словами — слишком резкая граница между небом и хребтом на западе, слишком ровный, безветренный штиль, какой иногда предшествует не покою, а его полной противоположности. Он давно научился не доверять горам, когда те вели себя слишком смирно.

— Заночуем на седловине, — сказал Дэвид. — Спустимся с рассветом.

У них не было ни палатки, ни горелки — они шли налегке, тем стилем, который сами когда-то выбрали сознательно: минимум веса, максимум скорости, никакой лишней страховки в виде обременяющего снаряжения. Это работало на подъёме. Здесь, наверху, у этого выбора появилась цена, о которой пока никто из них не думал вслух.

Спускались практически молча, каждый в своём ритме дыхания, вслушиваясь в скрип кошек по фирну. В какой-то момент Марк поймал себя на том, что считает шаги — не потому что это было нужно, а потому что тишина стала слишком плотной, слишком похожей на ту, что бывает перед тем, как что-то случается. Он тряхнул головой, отгоняя эту мысль, списал её на высоту и усталость, и пошёл дальше.

Марк шёл первым, тестируя снег перед собой ледорубом, когда гребень оборвался коротким ледовым сбросом — не больше десяти метров, но крутым, стеклянисто блестящим в вечернем свете. На секунду он замер, оценивая рельеф, выбирая, куда поставить ногу, и в этой секунде было всё то же спокойствие, что вело его последние три дня. Он не запомнил момента ошибки — только то, что доверился зацепке, которая казалась надёжной под слоем свежего снега. Нога соскользнула, тело развернуло вбок, и удар пришёлся не на ступню, а на голень — прямой, короткий, в упор в лёд под неестественным углом, тем самым звуком, который потом ещё долго будет возвращаться к нему в темноте, — глухим, коротким хрустом, слишком тихим для того, что он означал.

Боль пришла не сразу. Сначала было просто ощущение, что нога перестала быть частью его тела — будто её отнял и приставили обратно, чужую, неправильную. Потом пришёл холод — не тот привычный холод высоты, к которому тело давно притерпелось, а другой, острый, поднимающийся снизу вверх, от голени к паху, будто через сломанную кость внутрь него вливалось что-то ледяное. И только вслед за этим — боль, настоящая, оглушающая, та, что заставляет забыть, где ты и зачем.

Марк не закричал. Он вообще не издал ни звука — только сжал зубы, и в эту секунду где-то на краю сознания мелькнула другая мысль, отдельная от боли: он понял, где находится. Не абстрактно — понял по-настоящему, всем телом. Шесть с лишним тысяч метров. Ни вертолёта, ни рации, ни единого человека ближе, чем в нескольких днях пути. Здесь перелом — не то, что случается в городе, откуда увозят на скорой. Здесь это означает, что дальше всё зависит только от двух людей и той верёвки, что у них осталась. Именно эта мысль, безжалостная в своей объективности, испугала его больше боли.

— Марк!

Дэвид спустился к нему настолько быстро, насколько позволяла страховка, соскальзывая по льду, забыв на мгновение об осторожности, которая обычно не покидала его никогда. И то, что он увидел, заставило его замолчать на секунду дольше, чем следовало. Голень была свёрнута под углом, которого не бывает у живой, целой кости. Марк сидел на льду, белый, и смотрел не на ногу, а куда-то мимо неё, в пространство, будто пытался понять, произошло это с ним на самом деле или с кем-то другим, кого он сейчас наблюдает со стороны.

— Кость, — произнёс он наконец, спокойно, слишком спокойно. — Кажется, вошла в колено.

Дэвид не стал спрашивать "ты уверен". Он видел сам. Следующие минуты прошли в той особой тишине, что наступает, когда два человека одновременно понимают одно и то же и не хотят произносить это вслух первыми. У них не было рации. У них не было запасного снаряжения для ночёвки — ни палатки, ни примуса, ни лишнего газа. Только то, что было на них и в двух небольших рюкзаках. На высоте выше шести тысяч метров ночь означала минус тридцать, может, больше, если усилится ветер, — а ветер, Дэвид это чувствовал кожей, уже начинал меняться. Тот особый холодный ток воздуха, что приходит с запада перед фронтом.

— Сидеть здесь нельзя, — сказал Дэвид. — Если придёт непогода — мы оба останемся здесь.

Марк кивнул, всё так же глядя мимо. Он понимал это лучше, чем кто-либо: неподвижное тело на этой высоте не борется с холодом — оно просто медленно перестаёт быть телом. У сидящего без движения человека нет и половины тех шансов, что у идущего.

— Идти я не смогу, — сказал он. Это не было жалобой, просто констатацией факта, той сухой альпинистской честностью, которая много лет держала их обоих в живых.

— Значит, я тебя спущу, — ответил Дэвид.

Они не обсуждали альтернатив, потому что альтернатив не было. У них было около ста метров верёвки — значит, отрезки по сколько-то десятков метров, снова и снова: Дэвид вырубает или вытаптывает страховочную площадку, закрепляется, стравливает верёвку, Марк, скрипя зубами, съезжает и сползает вниз на одной ноге, волоча сломанную; потом Дэвид спускается к нему сам, и они начинают заново. И так до темноты. И так, если понадобится, в темноте.

Небо к тому времени потеряло свою стеклянную синеву — с запада наползала серая муть, ещё не буря, но её предчувствие, то самое, которое горные люди умеют читать раньше приборов. Ветер усилился на несколько узлов, потом ещё, и первые редкие хлопья снега прочертили воздух наискось.

— Погода, — сказал Марк, глядя на запад одним коротким взглядом, который был красноречивее любых слов.

Дэвид вытащил из-под куртки альтиметр, висевший у него на шнурке, и посмотрел на стрелку. Высота на приборе показывала на добрых полсотни метров больше, чем час назад, — а они не поднимались ни на метр. Значит, падало давление. Значит, гора не врала.

— Знаю, — сказал он, убирая прибор обратно под куртку. — Поэтому не сидим.

Он затянул узел на своей обвязке, проверил его дважды — привычка, которая много раз спасала жизнь и сейчас, возможно, должна была сделать это снова, — и посмотрел вниз, туда, где склон терялся в сгущающихся сумерках и первом снегу.

— Держись, — сказал он.

Марк не ответил. Он просто кивнул и подтянулся к краю, готовясь к первому спуску, туда, вниз, в темноту, которая с каждой минутой становилась гуще, а ветер — злее. Они начали спускаться, когда до полной темноты оставалось меньше часа, и оба знали, не произнося этого вслух, что настоящее испытание только начинается.

Первый спуск дался легче, чем они оба ожидали. Дэвид врубил в снег площадку, насколько это было возможно на такой крутизне, обвязал верёвку вокруг ледового столбика, который сам же вырубил топором, проверил узел ещё раз — привычка, въевшаяся глубже, чем усталость, — и медленно, метр за метром, начал стравливать верёвку через страховочное устройство. Марк съезжал вниз спиной к склону, отталкиваясь здоровой ногой, стараясь удерживать сломанную на весу — каждое соприкосновение с камнем или льдом отдавалось вспышкой боли такой силы, что на секунду темнело в глазах, и он часто моргал, чтобы вернуть себе зрение.

— Ещё немного, — крикнул сверху Дэвид, хотя видел только неясный силуэт напарника в сгущающихся сумерках.

Снег к тому времени пошёл гуще — не хлопьями, а мелкой, злой крупой, которая летела не сверху, а почти горизонтально, подгоняемая ветром. Он забивался за воротник, в щели капюшона, таял на разгорячённой коже и тут же превращался в тонкую корку льда на ресницах и щетине. Каждый вдох обжигал горло сухим морозным воздухом, и Дэвид поймал себя на том, что дышит короткими, экономными глотками сквозь сжатые зубы — так было легче, хотя и медленнее. Видимость сократилась метров до двадцати — дальше был просто белый шум, в котором терялись очертания скал, будто гора вокруг них медленно стиралась, оставляя только этот узкий круг видимого мира.

Когда верёвка кончилась, Марк упёрся здоровой ногой в снег и закрепился на небольшом карнизе, насколько мог его нащупать в темноте. Дэвид начал спускаться следом — быстро, насколько позволяла осторожность, вбивая кошки в лёд, придерживаясь ледорубом за каждый выступ. Ветер к этому времени усилился настолько, что кричать приходилось в полную силу, чтобы быть услышанным хотя бы на расстоянии нескольких метров.

— Как нога? — прокричал Дэвид, оказавшись рядом.

— Держится, — коротко ответил Марк. Это была неправда, но правда сейчас никому бы не помогла.

Они повторили это ещё раз. И ещё. Каждый цикл занимал минут пятнадцать-двадцать: закрепить верёвку, спустить, спуститься самому, найти новую точку опоры, снова закрепить. Руки Дэвида, несмотря на перчатки, начали неметь от постоянного трения верёвки и холода металла карабинов — он то и дело сжимал и разжимал кулаки на ходу, пытаясь вернуть в пальцы хоть немного чувствительности, потому что онемевшая рука на страховке была опаснее любого камнепада. У Марка к этому времени боль в ноге перестала быть просто болью — она превратилась в нечто вроде фонового гула, который то отступал, то накатывал с новой силой при каждом неверном движении, и он давно перестал считать, сколько раз это случилось за последний час.

Иногда, в короткие секунды между спусками, пока Дэвид искал новую точку опоры наверху, Марк позволял себе на мгновение закрыть глаза — не для отдыха, а просто чтобы не видеть белую круговерть перед собой, которая начинала вызывать странное, тошнотворное головокружение.

Склон менялся с каждым отрезком — где-то был плотный фирн, где-то открытый лёд, скользкий и звонкий под кошками, а где-то — рыхлый, только что выпавший снег, который проваливался под ногами и грозил сорвать неустойчивую точку страховки. Дэвид старался читать рельеф впереди, но метель всё чаще оставляла ему для этого не больше пяти-шести метров видимости. Он давно перестал полагаться на глаза и начал читать гору руками и ногами — по тому, как отзывался лёд под остриём ледоруба, по тому, как проседал снег под весом тела, по едва уловимой перемене угла склона, которую ноги чувствовали раньше, чем видели глаза. Это было единственное, что ещё давало ему хоть какую-то уверенность в этой слепой белой ночи. На одном из отрезков верёвка вдруг натянулась резче обычного, и Дэвид замер, вслушиваясь.

— Всё в порядке! — крикнул снизу Марк, будто почувствовав его тревогу. — Просто нога соскользнула.

Дэвид ничего не ответил — просто медленнее продолжил стравливать верёвку, слушая её натяжение ладонью так внимательно, будто это был пульс живого существа.

На одной из коротких остановок, пока оба переводили дыхание, Марк вдруг спросил, перекрикивая ветер:

— Помнишь, в первый день ты говорил — если погода будет держаться, дойдём за двое суток?

— Помню, — крикнул в ответ Дэвид.

— Соврал, — сказал Марк, и в его голосе, несмотря на боль, послышалось что-то похожее на прежнюю усмешку.

— Соврал, — согласился Дэвид. — Но мы дошли.

Больше они не разговаривали — только команды, короткие, необходимые: "пошёл", "стою", "давай". Разговоры отнимали дыхание, а дыхание сейчас было дороже слов.

Тело давно перестало быть послушным инструментом, каким было ещё утром. Дэвид чувствовал, как силы уходят не резко, а медленно, по капле — сначала отказали пальцы на морозе, потом заныли плечи от постоянного напряжения на страховке, а к этому часу уже и ноги начали подрагивать при каждом шаге, той мелкой дрожью, которая приходит не от холода, а от истощения. Он знал этот сигнал — организм предупреждал, что резервы заканчиваются, — и заставлял себя не думать об этом, потому что думать об этом означало остановиться, а остановиться означало не встать снова.

Ночь пришла не как темнота, наступающая извне, а как будто сама метель поглотила остатки света. Уже нельзя было различить, где кончается снег в воздухе и начинается снег под ногами — весь мир сжался до белого вихря вокруг узкого конуса налобного фонаря, который выхватывал из темноты только ближайший метр льда и стремительно летящие хлопья.

— Дэвид! — крикнул Марк на одном из спусков, и в его голосе впервые за вечер прорвалось что-то похожее на панику. — Я не чувствую опоры!

Дэвид перегнулся через край, вглядываясь вниз, но фонарь выхватывал только клубящуюся белую пустоту. Он не мог понять, оборвался ли склон, или это просто провал видимости.

— Крикни, когда встанешь! — прокричал он в ответ, стравливая верёвку осторожнее, чувствуя каждый сантиметр её натяжения ладонью, как будто это была не верёвка, а нерв, соединяющий его с человеком, которого он больше не мог видеть.

Прошло несколько секунд — они показались куда длиннее, чем были на самом деле — прежде чем снизу донёсся приглушённый ветром голос:

— Стою! Всё... всё нормально!

Дэвид выдохнул воздух, который, оказывается, задерживал всё это время, и полез вниз следом, повторяя себе то, что повторял уже которую сотню метров: держаться. Просто держаться. Один отрезок за другим, пока не кончится верёвка, пока не кончится склон, пока не кончится ночь.

Он потерял счёт времени где-то после десятого или двенадцатого спуска. Часы на запястье показывали цифры, которые уже ничего не значили — ночь могла длиться час или пять часов, разницы в этой белой круговерти не было никакой. Единственное, что оставалось реальным, — вес верёвки в руках, скрип снега под кошками, и голос Марка, который то звучал ровно, то срывался, когда боль становилась невыносимой. Иногда между отрезками наступала странная, почти абсурдная тишина — не потому что стихал ветер, а потому что сознание, вымотанное до предела, будто отключало звук на несколько секунд, и Дэвид ловил себя на том, что не помнит, как оказался на новой точке, будто тело двигалось само, без участия разума.

Один раз, во время короткой передышки, пока Дэвид вырубал очередную площадку, Марк вдруг рассмеялся — коротко, хрипло, почти без звука, тем же смехом, каким смеялся на вершине несколько часов назад, хотя сейчас в нём не было ничего от прежней радости.

— Что? — крикнул Дэвид, не отрываясь от льда.

— Ничего, — ответил Марк. — Просто подумал — а ведь мы хотели заночевать на седловине.

Дэвид не ответил. В этой шутке было слишком много правды, чтобы на неё смеяться. На одном из отрезков склон стал заметно круче — Дэвид почувствовал это ещё до того, как увидел, по тому, как резко ушла вниз натянутая верёвка, будто под ней внезапно образовалась пустота. Он замедлил спуск, вглядываясь в темноту перед собой, и на мгновение ему показалось, что метель впереди расступилась — не потому что стихла, а потому что там, где раньше должен был быть склон, теперь была только чернота, обрывающаяся куда-то вниз, в пропасть, которую не могли нащупать ни свет фонаря, ни звук упавшего камня.

— Марк, — сказал он тихо, себе, потому что крик утонул бы в ветре, — что там внизу?

Ответа не было. Только вой ветра и шорох летящего снега, и где-то там, в сорока метрах ниже, там, где обрывалась видимость, — Марк, которого он больше не мог ни видеть, ни слышать.

Верёвка не оборвалась — это было первое, за что уцепилось сознание Дэвида в те секунды, когда мир вокруг него сжался до одной-единственной точки: натяжения в его руках.

Буря к этому часу набрала полную силу. Ветер здесь, на высоте, не был похож на тот, что бывает внизу, — это был не порыв, налетающий и стихающий, а сплошной, непрерывный поток, который давил равномерно, без пауз, будто гора решила испытать на прочность каждого, кто осмелился остаться на её склонах после наступления темноты. Снег летел уже не хлопьями и не крупой, а сплошной секущей пеленой, царапавшей открытую кожу лица, как мелкий песок.

Температура, и без того далёкая от нуля, падала с каждым часом бури — Дэвид чувствовал это не по цифрам, которых у него всё равно не было возможности проверить, а по тому, как влага на ресницах превращалась в лёд быстрее, чем он успевал моргнуть, как дыхание застывало коркой на шарфе, прикрывавшем нижнюю часть лица.

Он держал её крепко, как держал уже которую сотню метров за эту ночь, и вес на другом конце был реальным, живым весом — тем самым, знакомым весом человека, а не той страшной, внезапной лёгкостью, которая означала бы, что верёвка лопнула где-то там, в темноте. Это было единственное, что удерживало Дэвида от паники в первую секунду. Марк был там, держался за что-то... наверное...

Но что-то было не так. Дэвид почувствовал это раньше, чем успел это сформулировать: обычное натяжение, к которому он привык за десятки таких спусков, вдруг сменилось другим — тяжёлым, безвольным, будто на другом конце верёвки был уже не человек, идущий по склону, а просто груз, безжизненно повисший в пустоте.

— Марк! — крикнул он, вкладывая в этот крик весь воздух, что был в лёгких.

Он понимал — ещё до того, как крик сорвался с губ, — что это бессмысленно. При таком ветре голос не пролетит и десяти метров, а до Марка было все сорок, если не больше, да ещё и за перегибом склона, который глушил любой звук не хуже стены. Даже если Марк был там, внизу, в сознании и кричал в ответ изо всех сил — Дэвид всё равно не услышал бы ничего, кроме ветра. Разум знал это совершенно точно. Но тело не слушалось разума — оно требовало кричать, снова и снова, потому что молчать в такую секунду было почти физически невозможно.

Ветер ответил ему свистом в ушах и швырнул в лицо горсть колючего снега.

— Марк!!!

Ничего. Только вой метели, только скрип собственной обвязки, только этот чужой, неправильный вес на верёвке, который тянул вниз ровно, без единого рывка, без единого движения, — как будто человек на том конце перестал бороться, перестал двигаться, просто повис.

Дэвид попытался вспомнить маршрут, которым они спускались последний час, — не тот, знакомый западный склон, где каждый камень, каждая трещина были им уже читаны на подъёме, а этот, восточный гребень, выбранный второпях, потому что казался более пологим на карте. Пологим на карте. Он выругался про себя — там, в тепле, за месяц до восхождения, эта строчка на схеме ничего не значила, а здесь, сейчас, в кромешной темноте, она означала, что он понятия не имеет, что там, внизу, под обрывом, куда исчез Марк. Скала? Снежный склон? Ледовый сброс? Трещина ледника?

Он попробовал потянуть верёвку на себя — осторожно, потом сильнее, вложив в рывок весь остаток сил, что ещё оставались в замёрзших, ноющих плечах. Верёвка поддалась на несколько сантиметров и снова замерла, будто зацепилась за что-то — или будто вес на другом конце был слишком велик, чтобы сдвинуть его без точки опоры, без рычага, одними голыми руками на скользком, ненадёжном снегу.

— Марк, ты меня слышишь?! Дёрни верёвку, если слышишь!

Он замер, вглядываясь в темноту, ожидая хоть какого-то отклика — рывка, вибрации, чего угодно, что сказало бы ему: там, внизу, ещё есть сознание, ещё есть воля. Но верёвка в его руках оставалась мёртво неподвижной, той же самой тяжестью, тянущей вниз, без единого сигнала жизни.

Он попытался подползти к краю — туда, где, судя по направлению верёвки, обрывался склон, — но остановился через полметра. Снег здесь был другим: рыхлым, ноздреватым, оседающим под ладонями с тихим, зловещим шорохом, который Дэвид слишком хорошо знал по годам в горах. Это была снежная линза, нависающая над пустотой, — карниз, который в любую секунду мог обрушиться под собственным весом, а тем более под весом человека. Ползти дальше означало рисковать оказаться там же, где сейчас был Марк, — с той лишь разницей, что тогда уже некому будет держать верёвку с этой стороны.

Прежде чем сдвинуться с места, Дэвид воткнул ледоруб глубоко в фирн рядом с собой, вбивая его штычком до самой головки, и несколькими быстрыми движениями обмотал вокруг него верёвку — раз, другой, третий, — превращая древко ледоруба в импровизированный якорь. Это не была настоящая точка страховки, — просто способ на несколько секунд освободить руки, не отпуская при этом верёвку полностью. Трение вокруг металла держало вес, хотя и не так надёжно, как хотелось бы.

Он лёг на живот, вжимаясь в снег, и медленно, по сантиметру, продвинулся вперёд — ровно настолько, чтобы направить луч фонаря к обрыву, держа одну руку на верёвке возле ледоруба, готовый в любую секунду перехватить её, если та начнёт скользить. Свет утонул в метели, не долетев даже до края. Он видел лишь собственное дыхание, парующее в конусе света, и белую, беснующуюся пустоту дальше.

— Марк!

Крик потерялся в ветре так же, как и все предыдущие. Дэвид попытался прикинуть расстояние — сорок метров, может, чуть больше, судя по вытравленной верёвке. На такой дистанции, в такую бурю, голос не долетел бы, даже если бы Марк кричал в ответ изо всех сил. Звук просто не мог пробить эту стену ветра и снега.

Мысли метались одна быстрее другой, и ни одна не приносила облегчения. Если Марк без сознания — он ничем не может помочь себе сам, и вся тяжесть держится только на верёвке в руках Дэвида и на той ненадёжной снежной площадке, на которой он сам сейчас лежал. Если Марк в трещине — вытащить его без специального снаряжения, без второго человека наверху, без хоть какой-то точки опоры для рычага, было почти невозможной задачей. А если он попытается спускаться к обрыву сам, чтобы посмотреть, — он рискует не только сорваться в ту же пропасть, но и потерять последнюю точку страховки, которая всё ещё держала их обоих на этом склоне.

За годы в горах Дэвид повидал разное — обморожения, сорванные лавиной палатки, товарищей, которые не возвращались с маршрутов. Он знал: горы не жестоки и не милосердны, они просто равнодушны к тому, кто на них находится, и именно это равнодушие страшнее любой сознательной опасности. Здесь не было злого умысла в том, что случилось с Марком, — не было даже ошибки, за которую можно было бы кого-то винить. Была просто гора, ночь, метель и один неверный шаг в темноте, где не было видно ни зги. И теперь эта же гора, с тем же безразличием, решала, останутся ли в живых они оба, или только один, или ни один.

Снег под его локтями снова слабо просел, и Дэвид отпрянул назад, чувствуя, как по спине пробежал холод, не имеющий отношения к температуре воздуха. Площадка, на которой он лежал, была ненадёжной с самого начала — обычный фирн на крутом склоне, — но теперь, под постоянной нагрузкой чужого веса, она начинала медленно, неотвратимо сдавать.

Руки уже почти не слушались — не от холода даже, а от того долгого, беспрерывного напряжения, в котором они находились всю ночь, держа то верёвку, то ледоруб, то вес двух тел на крутом склоне. Пальцы внутри перчаток казались чужими, деревянными придатками, которые он ощущал скорее по памяти, чем по реальному чувству. Ветер тем временем не ослабевал ни на секунду — казалось, буря дошла до какого-то предела и застыла на нём, не собираясь ни усиливаться, ни стихать, просто продолжая давить с той же безжалостной силой, час за часом, будто у неё было столько же времени, сколько и у горы, — то есть вечность, в отличие от двух людей, у которых с каждой минутой оставалось всё меньше.

Он попробовал ещё раз потянуть верёвку — на этот раз изо всех сил, упираясь ногами, наваливаясь всем телом. Верёвка подалась на ладонь, может, две, и тут же снова замерла, будто наткнулась на невидимую преграду. Дэвид почувствовал, как от этого усилия что-то хрустнуло под ним в снегу — короткий, сухой звук, различимый даже сквозь вой ветра, — и в следующую секунду площадка под его коленями просела ещё на несколько сантиметров, теперь уже ощутимо, необратимо.

Он замер, боясь пошевелиться, чувствуя, как собственное сердце колотится где-то в горле. Если снег уйдёт сейчас — под двойным весом, его и Марка, — их обоих утянет в ту же темноту, откуда не докричаться, откуда, возможно, никто уже не выберется.

Он попытался прикинуть, сколько у него ещё времени. Не в часах — в этой ситуации часы ничего не значили, — а в чём-то другом, более осязаемом: сколько ещё выдержит снег под коленями, сколько ещё продержатся закоченевшие руки, прежде чем сами разожмутся помимо его воли. Ответа не было. Оставалось только то, что было прямо сейчас, — вес на верёвке, снег под ладонями, ветер в лицо, и та неотвратимая арифметика, которую он не хотел, но всё же был вынужден проговаривать про себя: если он продержится ещё немного, а снег не выдержит, они рухнут оба. Если он не сделает ничего, они всё равно рухнут оба, только чуть позже. Выхода, который не требовал бы чего-то ужасного, просто не существовало.

Дэвид закрыл глаза на секунду — не для того, чтобы не видеть, а чтобы хоть на мгновение остаться наедине с мыслью, которая начинала формироваться где-то на самом краю сознания, той мыслью, от которой хотелось отвернуться, но которая с каждой минутой становилась всё яснее и неотвратимее.

Он открыл глаза. Верёвка в руках была всё той же — тяжёлой, неподвижной, живой. Он ещё не знал, что будет делать. Знал только одно: снег под ним не выдержит долго.

Отпрянув от осыпающегося края, Дэвид сделал то единственное, чему его учил многолетний опыт: вернулся к исходной точке и принял весь вес на себя. Временная петля, наброшенная на древко ледоруба, была сугубо уловкой — попыткой освободить руки на пару секунд, чтобы направить фонарь в бурю. Но ледоруб, вбитый в рыхлый фирн, не был настоящей станцией.

Оставить на нём восемьдесят килограммов мертвого веса означало своими руками ускорить катастрофу: тонкий металл просто прорезал бы снег, как горячий нож масло.

Дэвид вщёлкнул верёвку обратно в страховочное устройство на своей обвязке, выбрал слабину и всем телом отвесил назад. Держать такой вес одними руками на морозе было физически невозможно — через три минуты занемевшие кисти просто выпрямились бы сами. Теперь вся нагрузка ушла напрямую на его поясницу, в страховую систему.

Снаряжение врезалось в тело с такой силой, что из груди выбило воздух. Веревка натянулась, как стальной трос. Натяжение было настолько колоссальным, что узел на страховочном устройстве мгновенно затянулся в глухой, неразнимаемый камень. Нейлон буквально расплющило в карабине. Отпустить её было нельзя, потому что она больше не была в его руках — она стала продолжением его собственного тела.

Единственное, что он успел сделать за последующие несколько минут, — это вырубить клювом ледоруба подобие опоры. Вгрызаясь в жесткий наст, выгребая комья прижатыми к груди локтями, он вырыл в склоне небольшое углубление — "снежное гнездо". Он развернулся, вжался спиной в эту сыпучую выемку и изо всех сил упёрся согнутыми ногами в наскоро выбитый ниже ступенчатый упор.

Это не была настоящая станция страховки. Вся его "система" состояла из его собственного тела, вжатого в снег, и двух ледорубов, забитых выше по склону для подстраховки от бокового срыва. А верёвка шла от его поясного карабина, перегибалась через острый, надломленный край снежного карниза и уходила вниз, в непроглядную, ревущую тьму.

Дэвид был заперт. Снять обвязку под таким весом было технически невозможно: согнутые под нагрузкой ремни на пояснице не поддались бы, а любая попытка ослабить пряжки просто сдёрнула бы его в пропасть. Перекрепить верёвку исключительно на ледорубы в таком фирна тоже было нельзя — они выскочили бы из склона за долю секунды. Он был прикован к человеку, висевшему где-то внизу.

— Марк! — крикнул он в пустоту.

Голос получился жалким, плоским. Штормовой ветер, ревевший на гребне, подхватил звук, разорвал его на части и швырнул обратно в лицо вместе со колючей снежной крупой. Ответа не было и не могло быть.

Дэвид закрыл глаза, пытаясь дышать ровно через замерзшую ткань балаклавы. Ледяной воздух обжигал легкие. Он попытался представить, что там, за карнизом. Если Марк сорвался, почему верёвка остановилась? Вариантов было немного, и ни один из них не приносил облегчения.

Первый: Марк упал на ледовый уступ или вклинился в трещину, но остался висеть на верёвке, потеряв сознание от удара.

Второй: он висит в абсолютной пустоте, над отвесной ледяной стеной, и у него сломана вторая нога, или руки, или он оглушен.

Третий... О третьем варианте Дэвид заставлял себя не думать, но мысль пробивалась сквозь гул ветра: Марк мертв. При падении он мог удариться головой о скальный выступ, сломать шейные позвонки и теперь просто висел немым, неподвижным грузом на глубине тридцати метров.

Но если он живой? Если он прямо сейчас висит там, в темноте, задыхаясь от пережавшей грудь обвязки, и ждет, что Дэвид вытащит его?

Дэвид попробовал подтянуть верёвку. Он обхватил струну затекшими, почти потерявшими чувствительность пальцами в верхонках, уперся пятками в снежную ступень так, что мышцы бедер задрожали от истощения, потянул на себя. Ничего. Верёвка даже не прогнулась. Натянуть её без полиспаста, без системы блоков, без второй точки опоры и в одиночку было физически невозможно. Человеческое тело не способно вытянуть восемьдесят килограммов мертвого веса снизу вверх по шершавому, ломающему трением краю карниза. Это была не проблема воли или мужества, а простая, беспощадная физика.

Прошло, наверное, минут двадцать, когда он впервые почувствовал, как уступ под ногами едва заметно осел. Не обрушился — просто сдал на сантиметр, с сухим, почти неслышным за ветром шорохом. Дэвид сжал зубы и не пошевелился, надеясь, что это была случайность.

Двадцать минут. Или сорок. Он пытался считать секунды поначалу — считать, чтобы не терять контроль, чтобы у времени была хоть какая-то опора. Но здесь, в этой ревущей темноте, счёт быстро сбивался: то ли ветер выбивал цифры из головы, то ли сам холод стирал их, едва они успевали появиться. В горах время вообще идёт иначе, чем внизу — Дэвид знал это с первых восхождений, когда час на подходе мог пролететь незаметно, а несколько секунд свободного падения растягивались в вечность. Но то, что он чувствовал сейчас, было другим. Это была не иллюзия скорости, а её полное

её полное отсутствие: время не текло, не бежало — оно тянулось, вязкое и неподатливое, как смола, которая застывает, но так и не превращается в твёрдое, законченное состояние, а лишь становится гуще с каждой минутой.

Он мог измерять его только телом. Сначала — ровным, глухим гулом ветра в ушах, который стал такой же постоянной частью реальности, как собственное дыхание. Потом — тем, как немели пальцы, сначала на руках, потом на ногах, медленно, слой за слоем, будто кто-то методично выключал в теле одну лампу за другой. Потом — тем, как каждый новый порыв метели впивался в открытый участок кожи у виска чуть острее, чем предыдущий. И где-то посреди этого бесконечного отрезка ночи он поймал себя на том, что уже не помнит, сколько раз повторял себе «держись» — десять, двадцать, сто, — и каждый раз это слово значило чуть меньше, потому что тело всё хуже понимало, что именно ему держать и зачем.

Мороз тем временем пробирался под куртку методично, неотвратимо. Он не торопился — у него, в отличие от Дэвида, было сколько угодно времени.

Где-то в этой вязкой, безразмерной ночи снег просел ещё раз — уже ощутимее, чем в первый. Правая нога соскользнула с опоры, и он в панике вжал её обратно, чувствуя, как между лопаток пробегает холодный, липкий страх, не имеющий отношения к морозу. Он подтянул колени ближе к телу, пытаясь распределить вес иначе.

И вот в какой-то момент, который он так и не смог бы потом точно определить, снежный уступ под ним пошёл уже не отдельными просадками, а сплошным, неостановимым сползанием. Верёвка медленно, но неотвратимо подрезала снежный карниз, за который цеплялась. Дэвид понимал: как только карниз окончательно срежет весом Марка, трение, которое до сих пор гасило часть нагрузки, исчезнет. Весь вес придёт на его страховку напрямую. А его снежное гнездо этого уже не выдержит.

Он попытался в последний раз найти хоть какой-то другой выход. Но ничего из того, чему его учили за годы восхождений, не было рассчитано на подобную ситуацию. Он не мог его вытащить, не мог до него докричаться, не мог понять, жив ли Марк. Он не мог удерживать эту позицию бесконечно. Если он продержится ещё немного и в конце концов сорвётся вслед за Марком, погибнут оба. Если же он останется на месте, ничего не предпринимая, снег всё равно рано или поздно не выдержит, и результат будет тем же. Была только одна вещь, которую он ещё мог сделать. Нож лежал в боковом кармане обвязки — маленький, обычный нож с зазубренным лезвием для резки строп, который он брал в каждое восхождение просто по привычке, никогда не думая, что ему может понадобиться именно для этого.

Снежный уступ, в который упирались его растопыренные кошки, просел. Это был не резкий обвал, а медленный, жужжащий процесс: под постоянным давлением двух ног и постоянным весом, тянущим вниз, плотный наст начал крошиться. Сухие белые крупицы мелкими ручейками потекли вниз, уходя за перегиб. Упор под правой ногой исчез. Ступня провалилась в пустоту.

Дэвид дернулся, судорожно вжал левую пятку глубже в фирновый слой и выровнял положение, но напряжение в мышцах стало нечеловеческим. Снежная ниша за его спиной тоже начала разрушаться. Стенки выемки, разогретые теплом его штормовой куртки, подтаивали, а затем леденели, превращаясь в скользкий желоб.

Каждые несколько минут натяжение верёвки подтаскивало его вперед. На один сантиметр. На два.

Верёвка медленно, но неотвратимо подрезала снежный карниз, за который цеплялась. Кромка снега разрушалась. Как только карниз окончательно срежет весом Марка, угол перегиба исчезнет. Трение пропадет. И тогда все восемьдесят килограммов нагрузки придут на обвязку Дэвида напрямую, без единого процента гашения.

Когда это произойдет — а это произойдет через десять, максимум пятнадцать минут — его "снежное гнездо" не выдержит. Его вырвет из выемки, протянет по ледяному склону, ледорубы вылетят из фирна, и он улетит вслед за Марком в ту же самую темноту. Они упадут вместе.

— Марк! — снова закричал он, уже не пытаясь сдерживать отчаяние. — Марк, подай знак! Подергай верёвку! Хоть что-нибудь!

В ответ — только свист ветра, бьющего в капюшон, и глухой гул урагана. Никакой радиосвязи у них не было. Они сознательно облегчали рюкзаки перед выходом на штурм, оставив рацию в базовом лагере. Но даже если бы рация лежала в его кармане — никто не пришел бы. Ни одна спасательная группа в мире не поднимется на шесть тысяч метров в Перуанских Андах ночью, в эпицентр высокогорного шторма. Никто во всей этой ледяной пустыне не знал, где именно они находятся. Помощи ждать не приходилось. Не было второго шанса, варианта чудесного спасения. Была только эта снежная яма, стремительно разрушающийся уступ под ногами и ревущая бездна в метре впереди.

Дэвид попытался мыслить логически, отсекая подступающую панику, но логика приводила к одному и тому же тупику. Если он останется в этой нише, ничего не предпринимая, через десять минут снег под ним рухнет. Они погибнут оба. Не будет ни выживших, ни того, кто расскажет, как это произошло. Если он попытается выбраться — он не сможет выбраться, потому что прикован к Марку.

Мысль о ноже отравляла сознание постепенно, выплывая из самой глубины животного инстинкта самосохранения, и Дэвид сначала отгонял её, как нечто святотатственное, немыслимое. Он не сможет... Верёвка — это единственная нить жизни, связывающая двух людей. Разрезать её — значит совершить убийство.

Дэвид почувствовал, как правая нога снова соскользнула. Снежная ступень разрушалась всё быстрее. Тазобедренный сустав левой ноги скрутила адская судорога от непрерывного напряжения. Спина сползла по ледяному желобу еще на пять сантиметров ближе к обрыву.

До края оставалось полметра.

Он не мог встать, пошевелиться. Он не мог расстегнуть пряжки. Он не мог даже обернуться, чтобы посмотреть, держат ли еще верхние ледорубы. Он был полностью иммобилизован весом человека, которого, возможно, уже не было в живых.

Рука в толстой рукавице, будто действуя отдельно от его разума, медленно потянулась к боковому карману обвязки. Пальцы нащупали холодный пластиковый корпус ножа.

Дэвид замер. Внутри всё заледенело сильнее, чем от высокогорного ветра. Он сидел в кромешной тьме, на высоте нескольких тысяч метров, слушая, как под ним телом крошится последний оплот плотного снега. Он ещё не знал, хватит ли ему сил довести эту мысль до конца. Знал только одно: время на то, чтобы решить, у него почти не осталось.

Где-то на краю сознания, помимо холода, помимо страха, помимо всего остального, мелькнула ещё одна мысль — короткая, ясная, лишённая всякого пафоса: что бы он ни сделал в следующую минуту, он будет помнить её всегда. Не как историю, которую потом расскажет кому-то. А просто — помнить, как помнят вещи, которые невозможно забыть, даже если очень хочешь.

Опоры не было. Марк понял это раньше, чем успел испугаться, — тем особым, отстранённым пониманием тела, которое иногда опережает разум на долю секунды. Нога, которой он привычно нащупывал следующую точку под собой, ушла в пустоту. Не встретила ни льда, ни камня, ни снега — ничего. И в следующее мгновение весь его вес, вся его тяжесть, всё, чем он был, повисло на одной-единственной нити, натянувшейся у него на поясе с такой силой, что перехватило дыхание.

Он не падал. Он висел. Первые секунды прошли в каком-то странном оцепенении. Марк вращался медленно, боком, на конце верёвки, как груз на нитке маятника, и перед глазами у него мелькала то стена льда — совсем близко, в полуметре, гладкая, отвесная, — то снова темнота, то снова лёд.

Он вытянул руку, коснулся ледяной стены пальцами, скользнул по ней ладонью в поисках хоть какой-то зацепки. Стена была монолитной — ни единой щели, ни единого выступа.

Марк посмотрел вниз. Точнее, попытался посмотреть — но луч налобного фонаря, уже наполовину севшего, выхватывал из темноты лишь несколько метров стремительно летящего снега, а дальше всё тонуло в непроглядной, ревущей пустоте. Он не мог сказать, сколько там, внизу, — десять метров, тридцать, сто. Он вообще не мог сказать, есть ли там дно, или это была та самая ледниковая трещина, о которой их предупреждали ещё на подходе, — бездонная щель, уходящая в толщу льда на десятки метров.

Сломанная нога, до этого просто болевшая тупой, постоянной болью, при рывке верёвки отозвалась новой, острой вспышкой, и на несколько секунд у него потемнело в глазах.

— Дэвид! — крикнул он, как только смог снова дышать ровно.

Голос улетел в темноту и, кажется, никуда не долетел. Здесь, в этом узком пространстве между двумя стенами льда — а он теперь понимал, что висит именно в расселине — ветер ощущался иначе, чем наверху. Не так яростно, как на открытом гребне, откуда он сорвался: стены расселины частично гасили его, закручивали в странные вихри. Но именно из-за узости пространства звук здесь метался эхом, дробился, терялся сам в себе.

— Дэвид! Я здесь! Я живой!

Тишина.

Он попробовал иначе. Ухватился обеими руками за верёвку над головой и несколько раз резко дёрнул её, надеясь, что если голос не долетает, то хотя бы это ощутимое подёргивание передастся наверх, и Дэвид поймёт: он жив, он в сознании, он ждёт.

Ответа не последовало — ни встречного рывка, ни изменения натяжения. Он попробовал подтянуться на руках вверх по верёвке — рывком, отчаянно. Тело сдвинулось на несколько сантиметров и тут же соскользнуло обратно: без опоры для ног, без трения, без хоть какой-то зацепки для рук на гладком льду, подниматься одними руками было немыслимо тяжёлой задачей даже для отдохнувшего человека — а он был измотан тремя с половиной днями восхождения и сломанной ногой.

Он позволил себе повиснуть неподвижно, восстанавливая дыхание, и в этой неподвижности впервые по-настоящему осознал весь масштаб того, что произошло.

Обвязка врезалась в тело — не так, как врезается что-то знакомое и привычное, а так, будто с каждой минутой становилась всё туже, стягивая грудь и рёбра, мешая дышать полной грудью. Марк знал, что это не иллюзия: долгое статическое висение в системе действительно сдавливало диафрагму, и он заставил себя дышать медленнее, короче, экономнее.

Дэвид не сможет держать его вечно. Мысль пришла спокойно, почти отстранённо, но от этого не менее ужасающе. Марк знал физику не хуже, чем знал горы: человеческое тело способно выдерживать статическую нагрузку определённое время, но не бесконечно. Он представил себе, что там, наверху, происходит прямо сейчас, — и эта картина пугала его едва ли не больше, чем собственное положение.

— Дэвид! — крикнул он снова. — Я держусь!

Это не было правдой в полном смысле слова, но это было единственное, что он мог отправить наверх.

Марк попробовал раскачаться, ища глазами хоть какой-то выступ. Осторожно, придерживая сломанную ногу, он оттолкнулся здоровой ступнёй от ледяной стены и качнулся в сторону — раз, другой. На третьем или четвёртом качке рука коснулась чего-то другого — более рыхлой, зернистой поверхности, похожей на смёрзшийся снег. Он вцепился в неё пальцами, но поверхность тут же осыпалась под хваткой.

Он попытался развернуть фонарь, чтобы осмотреться внимательнее. Свет скользнул по стенам расселины, выхватывая неровности льда, какие-то тёмные прожилки, вмёрзшие камни. Насколько он мог судить, щель постепенно сужалась книзу — а это означало, что где-то там могло быть дно, или, наоборот, непроходимая трещина, из которой не выбраться. Определить это наверняка было невозможно.

Время здесь ощущалось так же странно, как, наверное, ощущалось и там, наверху, для Дэвида, — вязким, безразмерным. Марк не мог сказать, сколько он уже висит: пять минут, двадцать, час. Он попытался пошевелить пальцами ноги — здоровой, потому что сломанную не чувствовал уже почти совсем — и с тревогой отметил, что движение получилось слабым, замедленным.

В какой-то момент он поймал себя на том, что уже не пытается кричать так часто, как в начале, — не потому что перестал верить, что его услышат, а потому что каждый крик отнимал силы, которых оставалось всё меньше. Он начал экономить дыхание, экономить движения, экономить даже мысли.

Он посмотрел наверх, туда, где терялась в темноте натянутая верёвка, и попытался представить себе Дэвида — не как абстрактную идею напарника, а как конкретного человека, который сейчас, возможно, сам балансировал на краю гибели.

— Дэвид, — сказал он вслух, уже тише, — прости, если что.

Ветер унёс эти слова так же, как унёс все предыдущие. Марк закрыл глаза на секунду, вслушиваясь в тишину под собой, и продолжал висеть, ожидая хоть какого-то знака сверху, хоть какого-то движения верёвки, которое сказало бы ему, что там, наверху, всё ещё держатся, всё ещё борются, всё ещё живы.

* * *

Пальцы сомкнулись на рукояти ножа, но Дэвид не сдвинулся с места.

Он знал: то, что он собирается сделать, невозможно оправдать словами. Верёвка была не просто снаряжением. Она была единственной связью, единственным доказательством, что там, внизу, всё ещё есть человек, а не просто пустота. Перерезать её означало отрезать эту связь окончательно — и если Марк был жив, если он сейчас, в эту самую секунду, ждал там, в темноте, что верёвка вот-вот дёрнется и потащит его наверх, — то Дэвид собирался не спасти его, а убить. Рука не двигалась.

Он попытался ещё раз позвать:

— Марк!

Ответа не было — не потому что его не могло быть, а потому что за весь этот час не было ни одного. Это ничего не доказывало. Ни в одну, ни в другую сторону. Тишина внизу могла означать что угодно: что Марк без сознания, что он слишком далеко, чтобы услышать крик сквозь ветер, или что там, в темноте, уже некому было отвечать.

Снег под ним снова осел — на этот раз резче, ощутимо, и Дэвид почувствовал, как тело скользит на несколько сантиметров вперёд, к краю. Нож в руке дрогнул, но так и не поднялся к верёвке.

Он не мог. Не потому что не понимал логики — логика была предельно ясна, беспощадна, не оставляла места для сомнений, — а потому что рука отказывалась выполнять то, что требовал от неё разум. Есть вещи, которые тело не делает просто по команде, даже когда речь идёт о жизни и смерти. Он опустил нож, так и не коснувшись им верёвки, и снова вцепился в снег обеими руками, ища опору, которой уже почти не осталось.

Ещё одна просадка. Ещё несколько сантиметров ближе к краю.

— Прости, — сказал он вслух, обращаясь неизвестно к кому — то ли к Марку, то ли к самому себе, то ли к темноте, которая не отвечала.

Он снова поднял нож. На этот раз рука двигалась медленнее, будто через сопротивление, которое было не физическим, а каким-то другим — тем, что рождается где-то глубже мышц. Лезвие коснулось верёвки. Остановилось.

Он не мог. Всё в нём кричало против этого — не страх, не паника, а что-то более простое и более тяжёлое: осознание того, что если Марк жив, то это будет убийство собственными руками, сознательное, обдуманное, не в горячке боя, а здесь, в тишине, с ножом, приставленным к чужой жизни. И в то же время где-то на самом краю сознания билась другая мысль, такая же неотвязная: если он не сделает этого, погибнут оба, и тогда уже никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не сможет спасти ни того, ни другого. Выбора между «спасти» и «не спасти» перед ним не стояло. Стоял только выбор между двумя разными смертями — той, что настигнет обоих, и той, что даст шанс хотя бы одному.

Снег снова пошёл — теперь уже не отдельной просадкой, а тем самым необратимым сползанием, которое он чувствовал уже несколько минут назад. Времени на сомнения больше не было. Не потому что он вдруг нашёл в себе решимость, а потому что гора сама забирала у него право выбирать дальше — либо он делает это сейчас, своими руками, осознанно, либо решение примет за него сама физика, и тогда погибнут оба, без всякого смысла, без единого шанса, что хоть один из них выживет и хоть кто-то узнает, что здесь произошло.

Он заставил себя думать не о Марке, не о годах, что они провели вместе на десятках маршрутов, а только о технике — о том единственном, что ещё оставалось под его контролем в этом хаосе. Резать нужно было быстро, одним движением, но не рывком — рывок мог качнуть его собственное тело к краю в тот самый миг, когда натяжение внизу исчезнет. Он глубже вжался спиной в нишу, ещё раз проверил упор ног, перехватил нож так, чтобы лезвие шло от себя, а не на себя, — привычка, въевшаяся с первых курсов. В этот раз это было буквально так. Он мысленно проверил каждую точку опоры — ноги, спину, обмотку на предплечье, — как проверяют перед прыжком, зная, что права на ошибку уже не будет.

Он на секунду прикрыл глаза. Потом снова открыл их, приставил лезвие к натянутой, звенящей от напряжения верёвке и одним резким, коротким движением полоснул по нейлону.

Верёвка лопнула с сухим, почти неслышным за ветром звуком — и в ту же секунду вес, тянувший его к краю весь этот бесконечный час, исчез.

Даже когда стало ясно, что кричать бесполезно, Марк продолжал звать. Реже, тише, экономя остатки воздуха в сдавленных легких, но продолжал — потому что молчание казалось окончательным предательством по отношению к тому, кто всё ещё держал его там, наверху. ​Резкий штормовой ветер подхватывал звук прямо у губ, рвал его на части и швырял обратно в обледеневший капюшон.

Марк висел в абсолютной, непроглядной тьме. Страховочная система, принявшая на себя весь его вес, с беспощадной силой въелась в бедра и грудь, пережимая артерии. Сломанная нога уже не просто болела — она отзывалась тупой, пульсирующей вспышкой на каждый микроскопический толчок натянутой верёвки. Но хуже физической боли было ощущение этой мертвой, натянутой струны, уходящей наверх, в никуда.

​ Он думал не только о себе. Чем больше времени прошло — двадцать минут, тридцать, час, — тем сильнее его накрывало осознание того, что происходит на том конце. Он представлял Дэвида. Представлял, каково это — час за часом вжиматься в осыпающийся фирн, упираться сводимыми судорогой ногами в тающий снег и удерживать чужие восемьдесят килограммов веса. Висеть самому — было адской мукой. Но держать другого, не зная, жив ли он, не имея возможности ни вытащить его, ни спуститься, и чувствовать, как под тобой медленно рушится гора, — было настоящим безумием.

​Марк знал: Дэвид не видит его, не знает, что он всё еще жив. И эта тонкая, натянутая до предела нейлоновая нить была единственной связью, которая всё ещё удерживала их обоих от провала в небытие.

Он снова попытался найти зацепку. Развернулся на верёвке, вытянул руку, ощупывая ледяную стену в поисках хоть какой-то трещины, хоть какого-то выступа. Ледоруб в его руке скользил по гладкому льду, не оставляя следа, но он продолжал пробовать — то выше, то левее, то вдруг резко разворачиваясь всем телом, чтобы дотянуться до участка стены, который раньше был вне досягаемости. Каждое движение отзывалось новой волной боли в сломанной ноге, но он заставлял себя не останавливаться. Пока он двигался, пока пытался — было ощущение, что он ещё что-то контролирует, что он ещё часть этой борьбы, а не просто груз на верёвке.

На несколько секунд снегопад вдруг ослаб — не прекратился совсем, но поредел настолько, что луч фонаря, до этого тонувший в сплошной белой круговерти, пробился чуть дальше обычного. Марк торопливо повёл лучом вокруг себя, пытаясь наконец понять, где он находится, — и то, что он увидел, оказалось хуже любых предположений.

Он висел не в узкой расселине между двумя близкими стенами, как ему казалось до этого в темноте. Стены расходились в стороны, открывая взгляду нечто куда более обширное — разлом в теле ледника, уходящий и вширь, и, насколько хватало света, вниз, в черноту, у которой, кажется, не было дна. Снизу тянуло странным, тяжёлым холодом, не похожим на морозный воздух снаружи, — тем сырым, вековым холодом, что скапливается в толще льда за века и никогда не согревается солнцем. Он вдруг отчётливо, до дурноты ясно осознал: если верёвка сейчас подведёт, если Дэвид не удержит, он не просто упадёт — он исчезнет в этой черноте, соскользнёт в глубину, откуда его никто и никогда не сможет достать. Не спасатели, не Дэвид, никто. Здесь не будет тела, которое найдут, не будет истории, которую расскажут, — просто провал, забирающий человека без следа, без возможности даже похоронить.

Эта мысль испугала его сильнее, чем сама боль в ноге, сильнее, чем холод, сильнее, чем неизвестность наверху. Не сама смерть — то, что от него не останется и следа, что где-то там, внизу, подо льдом, он будет лежать десятилетиями, а может, и веками, вмёрзший в толщу ледника, и никто никогда не узнает, что случилось.

Снегопад снова сгустился, и видение исчезло так же быстро, как появилось, вернув его в прежнюю слепую, ревущую темноту. Но то, что он успел увидеть, теперь стояло у него перед глазами так же ясно, как если бы свет всё ещё горел.

— Чёрт, — выругался он вслух, зло, на самого себя, будто мог что-то изменить одним этим словом. — Чёрт, чёрт...

— Идиот, — сказал он себе следом, уже тише, но с той же злостью. — Сколько раз ходил по горам, сколько раз проверял каждый шаг — а тут сорвался, как новичок.

Он знал, что это несправедливо к самому себе — в такой темноте, в такую бурю не разглядел бы и куда более осторожный человек, — но справедливость сейчас не имела значения. Ему нужно было на кого-то злиться, а злиться на бурю, на ночь, на саму гору было бессмысленно: они не слышали, не отвечали, им было всё равно. Себя же можно было ругать бесконечно, и в этой злости было что-то, что на короткое время придавало сил, отвлекая от нарастающего отчаяния.

— Сам виноват, — повторил он, стиснув зубы. — Сам, никто больше.

Он снова рванулся вбок, пытаясь дотянуться до чего-то, что видел мгновение назад при свете фонаря, — какой-то выступ, показавшийся ему чуть менее гладким, чем остальная стена. Рука скользнула по льду, не найдя опоры, и он едва не всхлипнул от бессилия — не от боли, а именно от этого ощущения полной, абсолютной беспомощности, когда тело ещё пытается, а гора просто не даёт ему ни единого шанса. Отчаяние подступало волнами: то отступало, когда он находил в себе силы для новой попытки, то накрывало с новой силой, когда очередная попытка заканчивалась ничем.

Он подумал о Дэвиде — снова, уже, наверное, в десятый раз за этот час — и от этой мысли стало только хуже. Что, если из-за него, из-за его неосторожности на спуске, погибнут они оба? Что, если там, наверху, Дэвид сейчас теряет последние силы, удерживая вес человека, который не может сделать для собственного спасения ровным счётом ничего? Марк стиснул зубы так, что заболела челюсть, и снова рванулся к стене — на этот раз просто чтобы двигаться, чтобы не думать, чтобы отчаяние не поглотило его целиком.

Он снова ухватился за верёвку над головой. Она была натянута мёртво, превратившись в монолитный нейлоновый стержень. Марк зажал её в кулаке и изо всех сил ударил по ней снизу, пытаясь выбить хоть какую-то вибрацию, передать наверх хотя бы дробный дрожащий импульс. Раз, другой, третий — вкладывая в эти глухие удары всё, что ещё оставалось в занемевших руках. Молчи он и дальше — и Дэвид мог бы решить, что там, внизу, уже некому подавать знаки. Марк бил по струне снова и снова, пытаясь через этот каменистый натяг передать одно-единственное сообщение: я здесь, я жив. Ответа не было — ни встречного движения, ни изменения в натяжении, — но он продолжал, потому что остановиться означало бы признать, что там, наверху, уже некому отвечать, а этого он не мог себе позволить думать

Он раскачивался, вращался, снова и снова возвращаясь к одной и той же мысли: должен быть выход. Должна быть хоть какая-то зацепка, хоть какой-то уступ, за который можно ухватиться прежде, чем случится то, что он теперь так отчётливо себе представлял.

Но минуты забирали своё — медленно, методично, без единой паузы. Холод, забиравшийся всё глубже под одежду, медленно, но неотвратимо гасил в нём эту решимость — не потому что он сдавался, а потому что тело физически переставало подчиняться. Сначала перестали слушаться пальцы — сжимать ледоруб становилось всё труднее, хватка слабела помимо воли. Потом онемели предплечья. Дыхание, и без того затруднённое сдавившей грудь обвязкой, стало прерывистым, коротким.

Боль в ноге, до этого острая, пульсирующая при каждом движении, начала меняться — не утихать, а как будто отдаляться, становиться чем-то внешним по отношению к нему самому, будто она принадлежала не ему, а кому-то другому, кого он наблюдал со стороны. Он попытался ухватиться за эту боль, использовать её, как использовал злость несколько минут назад, — заставить себя двигаться назло ей, — но силы для этого больше не было. Каждая новая попытка давалась тяжелее предыдущей, а результат оставался тем же: скользящая по льду рука, ускользающая опора, ничего.

В какой-то момент он поймал себя на том, что уже не помнит, зачем тянется рукой в сторону — просто тянется, по инерции, без ясной цели. Мысли, ещё недавно чёткие и последовательные, начали путаться, обрываться на середине, соскальзывать в сторону, будто разум, как и тело, устал держаться за одну точку.

Он посмотрел вверх. Там, высоко, в разломе между ледяными стенами, виднелся клочок неба — и, кажется, звёзды. Он не был уверен, что это звёзды. Может быть, ему уже мерещилось — мороз и выматывающая многочасовая борьба вполне могли рисовать перед глазами то, чего не было на самом деле. Но он смотрел на эти далёкие, дрожащие точки света, и в этом взгляде было что-то умиротворяющее, чего он не чувствовал уже очень давно.

Он попытался снова позвать Дэвида, но голос вышел слабым, едва слышным даже для него самого, будто принадлежал не ему, а кому-то, кто говорит во сне. Он удивился этому — удивился отстранённо, без тревоги, как удивляются чему-то, что происходит не совсем с тобой. Часть его сознания, ещё способная рассуждать, отметила это как тревожный знак, что-то, что следовало бы исправить, взять под контроль, — но у этой части уже не было сил докричаться до остального него самого.

Ярость, с которой он ещё недавно рвался найти опору, схлынула. Не потому что он решил перестать бороться, а потому что бороться было уже физически нечем. Тело, вымотанное до предела холодом, болью и многочасовым напряжением, начало отключаться слой за слоем — сначала мышцы, потом ясность восприятия, потом даже способность бояться. Он висел неподвижно, обмякший, почти безвольный, и где-то на границе сознания мелькала мысль, что именно эта безвольность странным образом приносит облегчение: больше не нужно было напрягаться, сопротивляться, удерживать контроль над телом, которое всё равно его не слушалось.

Марк не знал, сколько прошло времени в этом полусне — минуты или, может быть, дольше. Реальность истончилась до нескольких разрозненных ощущений: гул ветра где-то далеко наверху, холод, который перестал быть болью и превратился просто в фон, дрожащие огни над головой, то ли звёзды, то ли что-то другое. Мысли текли медленно, вязко, не задерживаясь ни на чём подолгу.

Он больше не чувствовал сломанной ноги — ни боли, ни самого её присутствия, будто она осталась где-то в другой, более ранней части этой ночи, вместе со злостью, с попытками зацепиться за лёд, со всем тем, что требовало от него быть живым и деятельным. Осталось только тело, обмякшее в обвязке, покачивающееся на верёвке в такт медленным, едва ощутимым порывам ветра снизу, из глубины разлома. Где-то на самом дне сознания ещё теплилось слабое, почти забытое желание бороться, но у этого желания больше не было сил, чтобы превратиться в движение.

И потом — короткий, резкий толчок, на секунду пробивший онемение, но так и не вернувший контроль над телом. ​В одну секунду натяжение, которое было его единственной опорой всё это время, исчезло, и тело перестало быть точкой в пространстве, привязанной к чему-то, — оно стало просто падающим предметом, летящим вниз, в ту самую черноту без дна, которую он видел несколько минут назад.

​ Марк не закричал. Не успел — и не смог бы, даже если бы захотел: то полусонное, обмякшее состояние, в которое погрузило его тело изнеможение, оказалось сильнее любого инстинкта. Он падал безвольно, расслабленно, будто во сне, а та узкая нить сознания, что ещё оставалась в нём, отстранённо, без страха и без единой мысли, наблюдала за этим падением словно со стороны — как будто не он падал, а кто-то другой, чья-то тень, летящая в темноту, которой не было видно конца.

​

Он не успел ничего понять. В одно мгновение натяжение, которое было его единственной опорой всё это время, исчезло, и тело перестало быть точкой в пространстве, привязанной к чему-то, — оно стало просто падающим предметом, летящим вниз, в ту самую черноту без дна, которую он видел несколько минут назад.

Падение не имело звука. Когда натянутая струна над головой лопнула, исчезло единственное, что удерживало Марка в пространстве. Опоры под ногами не было и прежде, но теперь пропала и сама связь с миром наверху — осталась только полная, невесомая пустота, в которую ухнуло тело. Марк не успел осознать, что летит, — он ощутил это лишь по тому, как снизу, из ревущей черноты, ударил плотный, ледяной поток воздуха, срывающий капюшон и забивающийся в полуоткрытый рот.

​Время растянулось в вязкую, нескончаемую паузу. В том полузабытьи, в которое погрузили его мороз, боль в ноге и отчаяние, падение казалось почти естественным продолжением ночи — не паническим действием, а медленным, невесомым погружением на дно глубокого колодца. Марк вращался в воздухе, задевая краями одежды стены разлома, но не ощущал страха. Страх требует ясности ума, а его разум угасал, сворачиваясь к одной-единственной искре.

​ А потом колодец закончился. Удар пришёл не так, как он ожидал. Не резкой болью, не вспышкой ужаса — а глухим, колоссальным толчком, который вышиб из тела всё разом: остатки воздуха, мысли, само ощущение себя как чего-то целого. Марк не врезался в монолитный скальный выступ — его тело на огромной скорости вклинилось в снежную подушку, наклонный снежный мост, просевший под его весом, но принявший на себя основной запредельный импульс.

​ На мгновение перед глазами взорвались тысячи белых, ослепительных пятен, беззвучные вспышки света в кромешной темноте, а затем над ним обрушилась тонна снежной крупы, сбитой его же падением со стенок трещины. И дальше — наступило абсолютное, звенящее ничего.

​Хотя нет, не совсем. Марк был здесь — где-то, как-то, в каком-то месиве из одежды, нейлоновых лент обвязки и слежавшегося фирна, в каком-то теле, — но связь между этим телом и тем, что называлось "он", истончилась почти до нуля. Время перестало течь привычным образом. Марк лежал неподвижно, и откуда-то сверху на него сыпался снег, мягкими, далёкими прикосновениями, которые он скорее регистрировал, чем чувствовал.

Где-то рядом что-то поскрипывало, оседало — возможно, тот самый выступ, на который он упал, продолжал понемногу двигаться под его весом. Звуки доходили до него искажёнными, будто сквозь толщу воды.

Глаза были открыты. Он это понимал — понимал абстрактно, без усилия, — но перед ними стояла только чернота, и на секунду ему показалось, что глаза, наоборот, закрыты. Марк не пытался разобраться, что из этого правда. Странное, тягучее спокойствие держало его в своих границах, не позволяя ни испугаться, ни удивиться.

Где-то внутри пульсировало — вспышки света то появлялись перед глазами, то гасли, всё реже и реже, будто фейерверк, догорающий после праздника.

А потом пришло то, что вырвало его из этого полусна резче, чем любой удар.

Он не мог вдохнуть. Это была не просто боль в ребрах — грудную клетку будто сжало огромными стальными тисками. Диафрагму от удара скрутило в сухой, каменный узел, и гортань намертво сомкнулась. Марк попытался втянуть воздух носом — но ноздри были наглухо забиты мокрой ледяной пылью, выбитой со стенок трещины. Он раскрыл рот, судорожно глотая темноту, но вместо вдоха из горла вырвался только глухой, сипящий клёкот.Пустота. В лёгких не было ни кубического сантиметра воздуха, чтобы толкнуть его обратно.

​ Он попытался ещё раз. И ещё. Вся его сущность сжалась до этого одного беспощадного движения: вытолкнуть ком замерзшего снега изо рта занемевшим, чужим языком и заставить запертые лёгкие раскрыться. Тело начало давиться — судорожно, бессмысленно, как вытащенная на лед рыба. Грудь была словно скована — не болью, а тяжестью, давлением, которое не давало лёгким расшириться. Он попытался вдохнуть снова — и снова ничего, только сухой, беззвучный спазм. Тело начало давиться, судорожно, бессмысленно.

Он попытался ещё раз. И ещё. Пустота вместо воздуха. Каждая новая попытка была похожа на предыдущую — тот же сиплый спазм, та же глухая немота в груди. Он не мог понять, сколько таких попыток он сделал — три, пять, десять, — они сливались в одну непрерывную, молчаливую агонию.

​Странно, но даже в этом не было настоящей паники. Страх требует мыслей, а у него не осталось мыслей — только глухое, тупое усилие древнего инстинкта, который продолжал биться за жизнь, пока сам разум оставался где-то в стороне, полусонный и безучастный.

​ В какой-то момент он почувствовал, как сознание начинает соскальзывать в серое, туманное марево. Напряжение в мышцах стало слабеть, спазм в горле немного отпустил, и на самом краю этого падения в беспамятство мелькнула короткая, совершенно безразличная мысль: значит, вот так. Не страшно, не больно по-настоящему — просто медленно гаснущий свет.

​

Он позволил себе поддаться.Расслабил обмякшую шею, закрыл глаза и перестал бороться за вдох, который всё равно не получался.

​И именно в этот момент, когда воля сдалась, тело сработало само.

​ Диафрагму резко отпустило — судорожным, диким толчком, от которого хрустнули рёбра. И следом в распахнутую гортань хлынул воздух.

​Обжигающий, ледяной, со вкусом снега и металлической пыли — но настоящий. Он ворвался в лёгкие с такой дикой силой, что Марка согнуло пополам. Он забился на снегу, жадно, со всхлипами втягивая и выталкивая этот воздух, ощущая, как с каждым новым вдохом в голову возвращается тяжелая, гудящая волна жизни.

​Марк лежал, уткнувшись лицом в фирн, жадно хватая ртом морозную тьму, и слышал только собственный хрип, эхом разлетающийся по ледяному колодцу. Он был жив.

​ А затем пришла боль: не появилась плавно — она взорвалась. Поднялась откуда-то снизу, из правой ноги — жгучая, разрывающая, будто в кость вбили раскаленный лом. Нога была страшным образом подвёрнута под него, зажатая между его собственным телом и ледяной коркой.

​Но эта боль — дикая, невыносимая — принесла с собой не отчаяние, а нечто похожее на безумный восторг. Раз он чувствует этот ад — значит, нервы работают. Значит, он всё ещё здесь. Мёртвым не бывает больно.

Марк не сразу понял, что смеётся. Это началось как сухой, рваный кашель — коротко, хрипло, почти беззвучно, но по-настоящему, всем телом, с той нелепой, необъяснимой радостью, что накрывает человека вопреки всякой логике. Это было абсурдно — лежать сломанным, в темноте на дне ледниковой трещины и смеяться, — но именно это он и делал, чувствуя, как по щекам катятся слёзы, смешиваясь со снегом.

Смех оборвался так же внезапно, как начался, оставив после себя лишь резкую, сухую тишину, в которой слышалось только его собственное хриплое, задыхающееся дыхание.

Марк лежал неподвижно, уткнувшись щекой в ледяную корку, и постепенно, слой за слоем, начал возвращаться в окружающую его реальность. Сенсоры тела, до этого заблокированные шоком, включались один за другим. Под грудью и бёдрами ощущалось что-то относительно твёрдое. Какая-то опора всё же приняла его на себя — узкая, ненадёжная, проседающая под малейшим движением, но опора.

Он медленно, с преодолением дикого сопротивления застывших мышц, поднял руку в толстой рукавице и коснулся поверхности под собой. Снег. Плотный, слежавшийся, скованный вековым морозом фирн — снежный мост, застрявший в узком перехвате трещины.

Затаив дыхание, Марк попытался ощупать пространство вокруг себя, насколько хватало длины занемевшей руки. Слева рука почти сразу наткнулась на монолитную ледяную стену — гладкую, скользкую, уходящую вертикально вверх. Справа все было иначе. Пальцы продвинулись на полметра, наткнулись на крошащийся край и соскользнули в абсолютную пустоту. С края карниза сорвалось несколько ледяных крупинок. Марк замер, вслушиваясь, но звука их падения так и не последовало — они просто исчезли в глубине. Он поспешно отдёрнул руку и прижал её к груди, чувствуя, как по коже снова пробежал липкий холод.

Налобный фонарь всё ещё горел. Еле-еле, тусклым, умирающим жёлтым пятном — батареи на морозе доживали последние минуты. Но даже этого слабого, дрожащего луча хватило, чтобы проявить из тьмы то, где он оказался.

Это был не просто штрек или узкая щель. Свет фонаря утонул в величественном и жутком пространстве — гигантском ледяном соборе. Стены разлома, сложенные из многовековых слоёв льда, переливались глубокими сине-черными оттенками. Пятачок фирна, на котором он ждал своей участи, был не больше метра в ширину и пары метров в длину — случайный обломок карниза, чудом заклинивший между стенами. А дальше, за его изъеденным краем, луч фонаря бессильно упирался в непроглядную, ревущую от подземных сквозняков бездну.

​Марк поднял взгляд вверх. В слабых отсветах угасающего луча монолитные стены уходили в темноту на десятки, а может, и сотни метров — к той далекой, недосягаемой щели, откуда он только что прилетел. А повернув голову вниз, он встретился с истинным масштабом этого места. За изъеденным краем его карниза не было дна. Стены разламывались, расходились в стороны и проваливались в абсолютную, кристальную бездну — чёрный колодец, уходящий в самую глубину ледника.

​ Как альпинист, проходящий десятки маршрутов, Марк видел гигантские стены и обрывы, но здесь, внутри горы, это ощущалось иначе. Это было то самое физическое прикосновение к абсолютной пустоте. В ней не было злобы или угрозы — только древнее, ледяное совершенство природы. Это завораживало до мурашек своей сюрреалистичной, инопланетной красотой и одновременно парализовало чистым, первобытным ужасом. Пустота не давила — она манила к себе, заворачивая в ледяную тишину, где человек был лишь песчинкой, случайно застрявшей на краю вечности.

Он был жив. Это было фактом, зафиксированным болью в ноге и ледяным воздухом в лёгких. Но следом пришли мысли о том, что происходит там, наверху.

Был ли жив Дэвид? Что он почувствовал, когда верёвка резко ослабла и ушла вниз? Марк с ужасом представил себе эту картину: Дэвид на разрушающемся гребне, в эпицентре шторма, убеждённый в том, что его напарник сорвался и улетел на дно ледника. Дэвид не мог знать, что Марк застрял на этом промежуточном карнизе. Для него Марк был мёртв.

И эта мысль — сухая, беспощадная, как сам этот ледник, — начала медленно, неотвратимо вытеснять то короткое, нелепое счастье, что накрыло его после первого вдоха. Он был жив. Но он был замурован заживо в ледяном склепе, без единого шанса на то, что кто-то сверху спустится за ним.

Тишина — вернее, опустошение — пришло раньше, чем Дэвид успел его осознать. Оно не было плавным — оно обрушилась. Натянутая струна верёвки, часами въедавшаяся в его обвязку и глухими рывками бившая по телу, мгновенно отскочила. Тот вес, что подтаскивал его к краю и крошил снег под его коленями, исчез в одну долю секунды — и отдача от лопнувшей верёвки качнула его назад, вглубь вырубленной ниши. Дэвид ударился спиной о снежную стенку выемки и остался сидеть так, обмякший, с ножом всё ещё зажатым в руке. Вместе с этим весом исчезло всё, что держало его в состоянии предельной, звериной концентрации.

В первую секунду Дэвид не почувствовал ничего. Ни облегчения. Ни ужаса. Только эту абсолютную, вымораживающую пустоту. Он медленно опустил взгляд на свои руки. Нож с зазубренным лезвием. И белый, пушащийся нитями ровный срез верёвки, свободно свисающий с его поясного карабина. ​Он смотрел на этот мохнатый край нейлонового шнура так, будто видел его впервые. Мысль пришла не сразу, а когда достигла его сознания, ударила с такой физической силой, что из груди выбило остатки воздуха: он только что сам, своими руками, перерезал нить. Он оборвал единственную связь с человеком, с которым прошел через десятки штормов, через годы дружбы, через эту безнадежную стену. И самое страшное — он не знал наверняка, был ли Марк в то мгновение ещё жив.

​Тело, освобождённое от многочасового, нечеловеческого напряжения, вдруг начало трястись.Это была не обычная дрожь от холода — мышцы бёдер, плеч, челюсти заколотило дикой, неконтролируемой судоргой: вымотанный организм платил за перенесённый ужас. Дэвид сидел неподвижно, уткнувшись лбом в закоченевшие колени, и позволял этой дрожи проходить сквозь себя, не в силах даже сжать зубы.

Он узнавал в этой дрожи что-то ещё, что-то более глубокое, идущее не от мышц, а откуда-то изнутри. Он сидел неподвижно, позволяя этой дрожи пройти сквозь него, не пытаясь её остановить, потому что остановить её было так же невозможно, как остановить то, что уже случилось.

Он попытался встать — и понял, насколько исчерпан. Ноги, много часов удерживавшие его в одном и том же напряжённом положении, почти не слушались, ватные, чужие, будто принадлежали не ему, а кому-то, кто одолжил их на этот единственный, самый долгий час его жизни и теперь забрал обратно. Руки, обмороженные, стёртые многочасовым натяжением верёвки, едва сгибались. Всё тело казалось выпотрошенным изнутри — не просто уставшим, а полностью, до донышка опустошённым тем предельным напряжением, в котором он держал себя всю ночь, борясь сначала за двоих, а потом, после разреза, уже не вполне понимая, за что и за кого он теперь борется.

На один короткий, стыдный миг где-то на самом дне этой опустошённости мелькнула мысль, что было бы, наверное, проще просто не подниматься. Остаться здесь, позволить холоду довершить то, что начала гора. Мысль была слабой, почти безличной — скорее эхом крайнего изнеможения, чем настоящим намерением, — и он тут же отогнал её, устыдившись самой возможности такой мысли. Спускаться сейчас, в темноте, в буре, без сил, без ясной видимости, было бы не спасением, а быстрым способом улететь вслед за Марком, и что-то в нём, упрямое, почти не зависящее от воли, отказывалось выбирать этот путь, каким бы соблазнительно простым он ни казался в эту минуту крайней слабости.

Оставаться на месте до утра — вот всё, что ему оставалось.

Дэвид огляделся, насколько позволял свет почти севшего фонаря. Открытый склон не давал ничего — ни малейшего укрытия от ветра, который, казалось, за эту ночь не ослаб ни на градус. Он вспомнил про ледоруб и принялся за работу снова, теперь уже без спешки, без паники, механически, потому что руки помнили движение лучше, чем разум мог сейчас сформулировать план. Ледоруб входил в фирн тяжело, будто и металл устал не меньше человека, державшего его. Он углублял ту же самую нишу, расширял её ровно настолько, чтобы забиться внутрь целиком, свернувшись, прижав колени к груди, спрятав лицо от ветра в сгибе локтя. Это была простая, бесхитростная логика: чем меньше поверхность тела открыта ветру, тем дольше можно продержаться. Он развернулся спиной к той стороне, откуда дул основной поток, оставив только узкую щель между воротником и капюшоном для дыхания, — вдыхать ледяной воздух напрямую означало терять тепло изнутри быстрее, чем можно было его восполнить.

Это не являлось убежищем в полном смысле слова — просто щель в снегу, чуть менее продуваемая, чем открытый склон. Но и этого было достаточно, чтобы не замёрзнуть немедленно, а лишь медленно, мучительно долго терять тепло час за часом. Время от времени он шевелил пальцами ног внутри ботинок, сжимал и разжимал кулаки в перчатках — не из желания двигаться, а потому что помнил: неподвижность на морозе убивает быстрее, чем сам мороз, и даже такое крошечное движение помогало крови хоть немного циркулировать в конечностях, которые и без того уже начинали неметь.

Спать было нельзя. Заснуть на таком морозе означало не проснуться, и он заставлял себя оставаться в сознании — то считая удары собственного пульса, то заставляя себя вспоминать какие-то посторонние, ничего не значащие детали, что угодно, лишь бы разум продолжал работать, не давая себе соскользнуть в ту сонливость, что грозила стать последней.

Мысли, оставшиеся без работы, обратились против него самого. Он снова и снова прокручивал те несколько секунд, пытаясь понять, был ли какой-то другой путь. Разум приводил один и тот же ответ: не было. Но разум и совесть говорили на разных языках.

Он думал о том, что скажет, если спустится и не найдёт никого. Пытался мысленно составить фразу — простую, честную — и не находил ни одной. "Марк упал, я не смог его удержать" звучало как полуправда. "Я перерезал верёвку" звучало, как приговор самому себе. Он представлял себе лицо матери Марка, представлял, как будет объяснять человеку, который не был на этом склоне, не чувствовал этого веса, этой проклятой физики, из которой не было выхода, — и понимал, что не существует слов, способных передать это так, чтобы не прозвучать чудовищем. Может быть, лучше просто сказать правду, какой бы она ни казалась со стороны, и позволить другим судить, раз уж сам он судить себя не мог.

Он думал и о другом — о том, что, может быть, каким-то непостижимым образом Марк остался жив, ждёт помощи, понял, что произошло, и что теперь думает о нём. Эта мысль была едва ли не хуже первой. Дэвид гнал от себя и эту мысль, понимая, что бесконечное прокручивание одного и того же круга вопросов только приближает то состояние, в которое он не мог себе позволить впасть этой ночью.

Он попробовал представить технические детали предстоящего спуска, но даже эти практические мысли то и дело соскальзывали обратно к тому же кругу вопросов.

Ветер не стихал ни на минуту, ровным, монотонным гулом. И в этом гуле, где-то на самой границе слуха, ему то и дело начинало казаться, что среди воя ветра проступает что-то ещё — короткий, искажённый звук, похожий на голос, похожий на собственное имя. Он замирал каждый раз, весь превращаясь в слух, — но проходило несколько секунд, и звук растворялся обратно в ветре, оставляя только неуверенность: было ли это на самом деле, или измученный разум просто искал то, чего отчаянно хотел услышать.

Первый раз это случилось так внезапно, что он вздрогнул всем телом, забыв на секунду про холод, — и замер, весь превратившись в слух. Ничего. Только тот же ветер. Дэвид списал это на акустику склона — он слышал о таком раньше, от других альпинистов, у которых в горах случались похожие обманы слуха. Но звук повторился снова, минут через двадцать, — и снова ничего не последовало. Он знал, что это, скорее всего, обман, но каждый раз, когда это повторялось, он не мог заставить себя не прислушаться снова.

Ночь тянулась немыслимо долго, рассвет пришёл незаметно, крадучись. И вместе с этим светом пришло то, что показалось Дэвиду почти издевательством: буря утихла так же внезапно, как будто её и не было. Небо расчистилось, налившись той особой прозрачной синевой, какая бывает только высоко в горах после непогоды. Восходящее солнце осветило склоны, покрытые свежим, нетронутым снегом, будто вся эта ночь была лишь дурным сном.

Дэвид выбрался из своей ниши, разминая затёкшее тело, и на мгновение позволил себе просто стоять, глядя на этот удивительно спокойный пейзаж. Ирония была настолько полной, что где-то в глубине сознания промелькнула мысль: гора будто не заметила того, что здесь произошло. Для неё это была просто ещё одна ночь среди тысяч подобных.

Он начал спускаться — медленно, осторожно. При свете дня склон оказался куда более читаемым. Дэвид шёл вдоль края, туда, где должен был находиться тот самый обрыв. Сердце колотилось — не от усилия спуска, а от того, что ждало впереди.

Утро вокруг было обманчиво, невыносимо прекрасным. Солнце поднималось над зубчатой линией дальних вершин, заливая склон тем особым золотистым светом, что бывает только в горах после бури, — чистым, промытым, без единой пылинки в воздухе. Снег искрился под ногами при каждом шаге, лёгкий скрип наста был единственным звуком в этой абсолютной, звенящей тишине. Ничто вокруг не напоминало о том, что творилось здесь всего несколько часов назад. Дэвид шёл через этот безмятежный пейзаж, и с каждым метром пути контраст между тем, что видели глаза, и тем, что творилось внутри, становился всё невыносимее — будто сама природа насмехалась над ним, показывая, каким этот день мог бы быть, если бы не то, что произошло ночью.

Он приблизился к краю и остановился. Заглянул вниз. То, что открылось его взгляду, оказалось куда больше, куда страшнее, чем он мог себе представить в темноте. Настоящий ледовый обрыв, отвесная стена высотой в несколько десятков метров. А у самого её подножия зиял тёмный провал — открытый разлом ледника. Его собственный спуск вдруг выстроился в голове в одну прямую, безжалостную линию — линию, которая вела точно сюда.

Он не сразу поверил тому, что видел. Часть его, та самая часть, что всю ночь цеплялась за любую возможность иного исхода, всё ещё пыталась найти объяснение попроще. Дэвид несколько раз мысленно пересчитал отрезки верёвки — и каждый раз расчёт приводил его к одному и тому же месту. Не было ошибки в расчётах.

Он обвёл взглядом снежное поле у подножия обрыва, ища хоть какой-то след. Не было ничего. Ровный, нетронутый снег, сияющий в утреннем свете так же безмятежно, как и весь остальной склон.

Дэвид стоял на краю, глядя вниз, и чувствовал, как внутри него что-то опускается, оседает, будто сама земля уходит из-под ног. Он не мог заставить себя отвести взгляд. Но снег оставался таким же ровным, таким же безжалостно спокойным.

Он подумал о том пути, которым они спускались всю ночь, — о десятках отрезков верёвки, о часах методичной, изматывающей работы, которая, как ему казалось тогда, спасала их обоих. Каждый метр этого спуска был решением, которое он принимал сознательно, веря, что ведёт их к жизни, а не к пропасти. И теперь эта же самая цепочка решений, эта же геометрия, которую он выстраивал всю ночь с таким трудом, обернулась не спасением, а прямой линией к обрыву — горькой, замкнутой в себе иронией, которую разум отказывался принимать целиком, соглашаясь только с отдельными, разрозненными фактами: вот верёвка, вот край, вот пустота внизу.

Он не произнёс ни слова. Не было слов, которые подходили бы для того, что он сейчас чувствовал, — но дело было не только в словах. Мысль тоже отказывалась складываться во что-то целое. Дэвид пытался осознать масштаб случившегося — и не мог; сознание будто упиралось в невидимую стену, дальше которой отказывалось идти. Не было ни ясного горя, ни ясного ужаса — только эта стена, эта невозможность подумать произошедшее до конца, будто разум сам защищал себя, не позволяя вместить то, что вместить было нельзя.

Первое, что Марк сделал, придя в себя окончательно, — это ощупал пространство вокруг себя в поисках чего-то, за что можно было зацепиться.

Он лежал ничком, лицом вниз, прижатый к снегу собственным весом и тяжестью рюкзака, который так и остался на плечах. Это положение вышло само собой — тело каким-то инстинктом выбрало его как наиболее устойчивое: распластавшись, прижавшись как можно большей площадью к поверхности, он меньше рисковал соскользнуть с узкого выступа. Двигаться сейчас означало рисковать равновесием, но оставаться неподвижным было так же опасно — тело слабело с каждой минутой, а этот снежный мост, судя по тому, что он успел почувствовать под собой, был не сплошной опорой, а чем-то хрупким.

Руки двигались медленно, неуверенно, скованные холодом и болью, но в этом движении была ясная цель: он не мог позволить себе просто лежать здесь без всякой страховки.

Он ещё не мог до конца оценить масштаб повреждений в правой ноге, но прекрасно понимал механику своего положения: этот выступ не был монолитной скалой. Это был всего лишь рыхлый, заклинивший в разломе ледяной клин шириной меньше метра. Одно неловкое движение в полусне, судорога, повторный обморок от болевого шока — и тело просто соскользнет по покатому краю дальше вниз.

Нужна была точка опоры.Немедленно. Его пальцы в обледеневших рукавицах не слушались — они потеряли чувствительность, превратившись в деревянные колодки. Медленно, экономя каждое микроусилие, Марк подтянул правую руку к бедру, нащупывая петли снаряжения на обвязке.

Ледобур. Полый металлический цилиндр с хищной резьбой и зубчатой коронкой на конце висел на вспомогательном карабине. Тот самый, последний штурмовой ледобур, который остался у него после спуска по стене. Металл обжигал даже сквозь слои плотной ткани. Марк с трудом отжал защелку карабина занемевшим большим пальцем. Инструмент едва не выскользнул из мокрых перчаток — он поймал его в последний момент, прижав предплечьем к груди, чувствуя, как по спине прокатилась холодная волна животного страха. Уронить его сейчас означало остаться абсолютно беспомощным.

Оперевшись на здоровое колено и задыхаясь от боли в сломанном суставе, он подполз вплотную к ледяной стене разлома. Стена здесь была жесткой, натечной, состоящей из бутылочного многовекового льда. Вкрутить в него резьбовой бур одной рукой — в слепой темноте, полулежа на боку — было задачей за гранью физических возможностей.

Марк приставил зубья инструмента к ледяной корке и начал с силой проворачивать его ладонью. Зубья скребли, скользили, не желая врезаться в монолит. Ему пришлось навалиться на инструмент всем весом своего плеча, стиснув зубы так, что захрустела челюсть. Первый виток резьбы с сухим хрустом наконец вошел в лед. Дальше пошло вращение — медленное, по пол-оборота, с выкрашиванием тонкой ледяной стружки из центральной трубки бура. Каждый оборот отдавал тупой, стреляющей волной в сломанную голень.

Когда проушина ледобура вплотную прижалась к стене, он дрожащими руками продел в неё короткий кусок вспомогательного репшнура и защелкнул муфтованный карабин своей страховочной системы. Металл встал намертво. Марк откинулся назад, на снег, и закрыл глаза. Впервые за последние сутки он почувствовал жесткую фиксацию. Крошечная, примитивная, но надежная искусственная точка опоры. Если он сейчас потеряет сознание, страховка удержит его на полке.

На несколько коротких минут его отпустило. Напряжение спало, уступив место почти детскому, наивному облегчению. Логика подсказывала простой, прямолинейный сценарий: он жив, он зафиксирован на полке. Нужно просто продержаться до утра. Дэвид наверху, на склоне. Дэвид знает, где произошел срыв. С наступлением рассвета он организует полиспаст, закрепит новую станцию, спустит верёвку или позовет помощь из лагеря.

Главное — не замерзнуть до рассвета. И тут же, без всякого перехода, эта хрупкая конструкция рассыпалась в прах. Пришла мысль — острая, ледяная, выбившая из головы все остатки мнимого спокойствия: "А что, если Дэвида тоже нет, так же, как и его?"

На секунду он будто приравнял себя к уже мёртвому, Не физически, а в каком-то другом, более пугающем смысле: если некому подтвердить, что он жив, если некому об этом узнать, то само его существование становилось зыбким, почти условным. Мысль накрыла его с ледяной внезапностью — меня тоже нет. И тут же что-то внутри дёрнулось, будто споткнувшись об эту мысль. Он вдруг ясно, почти до боли отчётливо ощутил собственное дыхание, стук сердца, холод, впивающийся в пальцы, — все те простые, неопровержимые доказательства, что тело ещё здесь, ещё функционирует, ещё принадлежит живому человеку. Нет. Он был жив. Что бы ни думали о нём там, наверху, — он дышал, он чувствовал боль в ноге, он мог двигать руками. Это было единственное, в чём он мог быть уверен в эту минуту, и он вцепился в эту уверенность, как несколько часов назад цеплялся за верёвку.

Марк замер, перестав дышать.Картина их спуска мгновенно встала перед глазами. Та же слепая ночь. Тот же ураганный ветер, сбивающий с ног. Сыпучий, ненадежный фирн на гребне, не дающий возможности забить надежный крюк. Если Марк, сорвавшись с карниза, повис в пустоте, его 80 килограммов веса непрерывно тащили напарника за собой. На таком склоне удержать сорвавшегося человека на руках практически невозможно. Дэвида должно было сорвать со снежного уступа следом. Он представил, как Дэвид летит сквозь тьму, ударяется о скальные выступы и падает куда-то дальше, мимо этого моста, в бездонный зев ледника, где уже нет шансов выжить.

Осознание того, что его единственный друг, его напарник, возможно, мертв прямо сейчас из-за его собственной сломанной ноги, пробило психологические барьеры.Тело отреагировало раньше, чем разум успел решить, как действовать

Смех начался откуда-то из груди — короткий, судорожный, почти неконтролируемый, — и через секунду Марк уже не мог сказать, смеётся он или плачет: звуки сливались в одно, рвущееся из горла хриплыми, неровными толчками. Он трясся всем телом, то ли от рыданий, то ли от этого странного, почти истерического хохота,

смех переламывался в рыдания, слезы замерзали на скулах ледяной коркой, а он продолжал сотрясаться на своем снежном пятачке, не в силах остановиться. И где-то на краю сознания одна маленькая, спокойная его часть наблюдала за этим со стороны, будто он раздвоился на два разных человека: одного, полностью захваченного этим приступом, не способного остановиться, сотрясаемого им с головы до ног, — и другого, холодного, чуть отстранённого, который тихо, почти буднично отмечал происходящее, будто регистрировал показания прибора: пульс учащён, дыхание сбито, реакция чрезмерна для ситуации. Это шок. Это просто тело так справляется с тем, что случилось. Это пройдёт.

Странным образом эти два голоса не спорили друг с другом и не мешали один другому — они существовали параллельно, будто принадлежали разным этажам одного и того же сознания, и Марк не мог понять, какой из них сейчас настоящий он, а какой — просто наблюдатель, которого вызвало из глубины само тело, чтобы не дать первому голосу утащить его слишком далеко. Звук метался между ледяными стенами, множился эхом, возвращался к нему исковерканным, чужим, будто в этой темноте смеялся и плакал кто-то другой, а не он сам, — и от этого становилось только страшнее, потому что он не узнавал собственного голоса.

Разум оставался странно, пугающе холодным. Внутри него словно включился сторонний наблюдатель — бесстрастный, профессиональный, отстраненный. Этот внутренний голос сухо констатировал: "Это истерика. Это нервный срыв от перегрузки. Пульс зашкаливает. Ты тратишь кислород и тепло. Заткнись. Немедленно заткнись".

Звуки его смеха и рыданий метались по гигантской ледяной полости, отражаясь от нависающих сводов, возвращаясь назад чужим, зловещим металлическим эхом.

Затем припадок угас — так же внезапно, как и началось. Он замер, тяжело дыша, чувствуя, как по щекам стекает что-то мокрое, то ли слёзы, то ли просто пот, застывающий на морозе тонкой коркой. Мышцы лица, до этого сведённые то ли гримасой смеха, то ли гримасой плача, постепенно расслаблялись, оставляя после себя тупую, ноющую усталость, будто он только что пробежал многие километры, не сдвинувшись при этом ни на шаг. Во рту стоял странный, металлический привкус — смесь крови от прикушенной где-то в этом припадке щеки и того особого вкуса ледяного, разреженного воздуха, который он уже не первый час вдыхал. Сердце колотилось тяжело, неровно, и Марк вслушивался в этот стук, ожидая, пока он выровняется, пока тело снова станет управляемым, послушным, а не этим чужим, содрогающимся комком нервов, каким было ещё несколько секунд назад.

Он потянулся к каске и поправил налобный фонарь. Тусклый, желтеющий луч пробил темноту всего на несколько метров вперед. Он перевел свет за край снежного выступа, на котором лежал, — и заглянул прямо вниз. Слабый луч фонаря не выхватил ничего. Ни выступов, ни дна, ни рельефа. Под его полкой ледяные стены раздавались вширь, образуя колоссальный, уходящий в недра горы зал. Темнота внизу была абсолютной, плотной, осязаемой. Снизу не доносилось ни звука капели, ни треска льда — только глухой, утробный гул ледниковых сквозняков. Это была бездна в сотни метров глубиной. Если Дэвид сорвался следом, он пролетел мимо этого моста прямо туда.

Смотреть в эту пустоту было физически невыносимо. Марк отпрянул назад, вжавшись лопатками в ледяную стену, к спасительному ледобуру. Нужно было проверить верёвку, которая всё ещё была привязана к его обвязке узлом "восьмерка". Она уходила наверх, растворяясь во мраке под потолком разлома. Если Дэвид был жив и закреплен на склоне — на верёвке должно было сохраняться натяжение.Или, в худшем случае, если Дэвид сорвался и погиб, его тело могло застрять выше, сработав как мертвый якорь, по которому Марк смог бы попытаться подняться с помощью зажимов.

Марк ухватился за верёвку обеими руками, уперся здоровой ногой и потянул её вниз. Она пошла. Без малейшего сопротивления. Без тяжести натяжения. Без характерной пружинящей отдачи нагруженного нейлонового сердечника. Она просто свободно, безвольно заскользила вниз, с легким шелестом падая кольцами ему на колени и плечи. Метр. Два. Пять. Десять. Марк выбирал веревку с бешено колотящимся сердцем, надеясь, что вот-вот наткнется на узел, заклинивание, зацеп. Но бухта продолжала мягко ложиться ему на бедра. И затем из темноты сверху выскользнул конец. Верёвка закончилась. Марк замер, сжимая нейлоновый жгут в онемевших пальцах.

Он медленно поднес край верёвки вплотную к угасающему лучу фонаря.

Конец не был раздавлен камнепадом. Он не был разорван колоссальной нагрузкой — при разрыве нейлоновые волокна сердечника вытягиваются в длинные, истонченные конусы, а оплетка взрывается лохмотьями.Здесь всё выглядело иначе. Оплетка и внутренние жилы были срезаны ровно, четко, под прямым углом, лишь слегка распушившись на самом краю от трения о воздух при падении. Это был безупречный, аккуратный срез, сделанный острым лезвием ножа.

Марк смотрел на этот край, не отрывая взгляда. В голове наступила звенящая, стерильная ясность.Верёвка не подвела. Станция не вылетела.Дэвид не сорвался в бездну.

Дэвид был наверху. Он сидел на снегу, достал нож и сознательно, своими руками, перерезал верёвку, отправив напарника вниз.

Странно, но в эту секунду Марк не почувствовал ни вспышки ярости, ни предательства, ни обиды. Профессиональный альпинист внутри него мгновенно просчитал всю картину до последней детали: Дэвид сидел на карнизе, его стаскивало вниз, слышимости не было, шансов вытащить висящего в пустоте человека со сломанной ногой в одиночку — ноль. Дэвид выбирал между гарантированной гибелью обоих и спасением хотя бы одного. Он поступил рационально. Марк знал: окажись он сам на том гребне на месте Дэвида — в той же темноте, на том же осыпающемся снегу, — он, скорее всего, сделал бы ровно то же самое.

Но понимание логики не отменяло факта. Дэвид считал его погибшим на дне трещины. Дэвид не вернется с помощью. Никто не придет. Для Дэвида он, Марк, был уже мёртв. Прямо сейчас, в эту самую секунду, там, наверху, человек, который знал его лучше многих, считал, что его больше нет — а он лежал здесь, дышащий, думающий, живой, но для всего остального мира, для всех, кто мог бы его искать, он уже перестал существовать. Это было странное, почти невыносимое ощущение — быть живым и одновременно похороненным, отпетым, вычеркнутым из числа живых. Он попытался представить, что почувствует Дэвид утром, глядя вниз, в это самое место, не находя никаких признаков жизни, — и понял, что с этой стороны их обоих сейчас объединяло одно и то же: каждый считал, что другого больше нет, и каждый ошибался.

Марк остался один на один с ледяным собором, сжимая в закоченевшей руке обрезанный конец шнура — привязанный к ледобуру на крошечном карнизе над бездной, откуда не было выхода.

Телу, вымотанному шоком, нужно было сначала сжечь адреналиновый чад недавней истерики, чтобы за ним — без судорожного перехватывания дыхания, без дикого хохота в пустоту — навалилась обычная, глухая человеческая тоска. Слёзы пришли не сразу — будто телу нужно было сначала пережить весь этот шторм смеха и рыданий, чтобы за ним пришла обычная, простая печаль, без судорог, без надрыва.

Марк опустил голову на занемевшие руки и затих, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Он плакал долго, ровно, почти беззвучно, чувствуя, как горячая влага пропитывает мокрую шерсть рукавицы и тут же замерзает на щеках колючей коркой.

Это не был страх внезапной гибели. Это было медленное, беспощадное осознание всей бессмысленности произошедшего. Они совершили невозможное: прошли ледовую стену Сиула Гранде, о которой мечтали годами, выстояли против урагана, вышли на вершину — и теперь всё это грандиозное восхождение перечёркивалось раздробленной костью, тупиком внутри ледника и обрезанным куском двенадцатимиллиметрового нейлона. Где-то там, наверху, Дэвид, наверное, уже собирал снаряжение, абсолютно уверенный, что оставил на дне провала мертвеца.

Постепенно плач иссяк,сменившись мелкой, редкой дрожью, а потом и она начала гаснуть, растворяясь в той вязкой, обволакивающей усталости, что накатывала на него волнами весь этот час. Тело, до этого сотрясаемое всхлипами, теперь обмякло разом, будто из мышц разом ушло всё то напряжение, что держало его на локтях последние часы. Сердце начало биться медленнее, почти вяло, будто и оно устало бороться вместе с Марком. Холод, ещё недавно ощущавшийся острыми, колющими уколами по коже, странным образом отступил куда-то на задний план — не потому что стало теплее, а потому что тело, истощённое до предела, начинало терять способность реагировать на него так же остро, как реагировало прежде.

Марк не принимал решения уснуть — истощённый организм просто выключил сознание, спасаясь от болевой перегрузки. Где-то на периферии угасающего разума мелькнула тревожная мысль о том, что сон на таком морозе обычно становится последним. Но эта мысль утонула в серой пелене раньше, чем он успел испугаться.

Он проснулся от холода. Это было резкое, неприятное возвращение в чувства — мороз прогрыз термобельё, пуховый слой и добрался до костей. Всё тело от поясницы до плеч сковало сплошным спазмом. Марк задрожал, стуча зубами, и вдруг поймал себя на парадоксальной мысли: этот холод был хорошим знаком. Замёрзнуть насмерть во сне — легко и безболезненно. Если же нервная система снова бьёт тревогу и бросает тело в дрожь, значит, сердце всё ещё качает кровь.

Он попробовал пошевелиться, насколько позволяли затёкшие мышцы, и прислушался. Здесь, в глубине ледника, стояла особая тишина — не та тишина, что бывает снаружи, где всегда найдётся хоть какой-то звук: шорох снега, далёкий гул ветра, скрип собственных шагов. Это беззвучно было плотным, почти осязаемым, будто сам лёд поглощал любой звук раньше, чем он успевал разлететься по разлому. Марк различал только собственное дыхание, гулкое, слишком громкое в этой абсолютной глухоте, да редкий, едва слышный скрип где-то в толще льда — то ли ледник медленно двигался сам по себе, то ли просто отзывался на перепад температур.

И именно в этой тишине к нему пришёл странный, пугающий покой. Паника, душившая его до этого, куда-то исчезла. Вместо неё появилась хрустальная, почти равнодушная ясность. Марк вдруг отчётливо, шаг за шагом увидел, как будет разворачиваться его будущее. Никаких спасателей не будет. Никаких вертолётов. Дэвид уйдёт в базовый лагерь, затем — вниз, к людям. А он останется здесь, на этом карнизе шириной в метр. Сначала уйдут остатки тепла, затем откажут почки и обезвоженные мышцы. Мозг начнёт бредить, рисуя яркие картины тёплых комнат, и через два или три дня всё закончится. Это выглядело не трагедией, а сухой математической неизбежностью. Смерть перестала быть абстрактным ужасом — она превратилась в простую последовательность биологических процессов, за которой он мог наблюдать со стороны, словно посторонний зритель.

Странно было то, как физически ощущалась эта перемена. Сердце, всю ночь колотившееся то в панике, то от боли, теперь билось медленно, ровно, почти лениво, будто и оно наконец согласилось с той спокойной, безнадёжной логикой, что выстроилась в голове. Дрожь, бившая тело часами, тоже почти утихла — не потому что стало теплее, а потому что сама эта ясность, эта странная рассудительность будто забирала с собой и способность бояться, а вместе с ней и ту непроизвольную мышечную реакцию, что обычно сопровождает страх. Он лежал спокойно, слишком спокойно для человека в его положении, и где-то на самом краю этого спокойствия слабо, почти неразличимо билась мысль: это неправильно. Так не должно ощущаться умирание — таким тихим, таким спокойным.

Но именно этот покой стал для него сигналом тревоги. Как альпинист, он знал: когда холод перестаёт пугать, а примирение с концом кажется удобным и логичным — это не философская мудрость. Это гипотермия и классическая капитуляция перед горой. Если поддаться этой вкрадчивой истоме сейчас, он больше никогда не поднимется.

— Нет, — прохрипел он в пустое пространство, слушая, как собственный голос дерёт горло. — Если сдохнуть здесь, то хотя бы в движении.

Марк подтянулся на локтях и принялся оценивать свой единственный путь наверх. Стена ледника, нависавшая над его полкой, уходила почти вертикально вверх, метров на двадцать-двадцать пять, к той невидимой щели, сквозь которую он сюда рухнул. Лёд здесь был не фирновым, а бутылочным — гладким, намерзшим за столетия, прочным, словно закалённая сталь.

План был примитивным, но единственно возможным: используя ледоруб и клюв ледового молотка, подниматься вверх техникой ледолазания, выбивая ступени только одной левой ногой. Правая, раздробленная в колене, висела безвольным балластом, отзываясь тошнотворным пульсом на каждое движение.

Он отстегнул самостраховку от вкрученного в стену бура, но оставил карабин рядом, чтобы иметь возможность вернуться на точку.Подобрав под себя здоровую ногу, Марк упёрся передними зубьями левой кошки в микротрещину у самого основания стены.

Удар ледоруба. Стальной клюв отскочил от монолита со звонким сухим звуком, выбив лишь горсть мелких ледяных осколков. На таком морозе лёд крошился стеклом, не пуская металл внутрь. Марк перехватил рукоять обеими руками и ударил снова — выше, со всей силы вкладывая вес плеч. Клюв вошёл на пару сантиметров, заклинив в мелкой каверне.

Теперь нужно было нагрузить эту единственную точку опоры и подтянуть тело вверх. Он сделал выдох, зажмурился от вспышки боли в правой голени и начал выжимать себя на левой ноге. Мышцы бедра, забитые молочной кислотой за предыдущие дни штурма, задрожали под весом собственного тела и рюкзака.

Сантиметр, еще один, ещё немного. Он двигался медленно, урывками, каждый раз выжидая, прежде чем перенести вес дальше, — и так, по чуть-чуть, набралось уже больше, чем он рассчитывал поначалу. Он поднялся над мостом на полметра — может, чуть больше. Правая нога беспомощно волочилась позади, задевая лёд, но пальцы левой руки уже нащупали небольшой выступ на уровне глаз. Сердце заколотило в ушах тяжёлыми, глухими толчками. Казалось, схема работает: если забивать инструменты методично, сантиметр за сантиметром, есть мизерный шанс добраться до верхнего перегиба. Он поднял левую руку, замахиваясь ледовым молотком для следующего удара. И в эту долю секунды равновесие сломалось.

Без второй точки опоры внизу тело качнуло вбок. Передние зубья кошки на левом ботинке с визгом сорвались со скользкой микротрещины. Ледоруб, забитый всего на два сантиметра, не выдержал внезапного косого рывка — лёд вокруг него просто выкрошился.

Марк не успел сгруппироваться. Он сорвался с полуметровой высоты обратно, на полку.

Приземление пришлось на бок, но инерция довернула сломанную ногу, вбив осколок большеберцовой кости глубже в сустав. Боль не была похожа на обычный ожог — это был ослепительный удар током, который на миг полностью выключил зрение. Из горла вырвался хриплый, животный крик, который эхом отскочил от сводов собора и растворился в темноте бездонного провала.

Марк лежал на спине, хватая ртом ледяной воздух и чувствуя, как за воротник сыплется сбитый его падением снег. Тело колотил озноб, сердце трепетало где-то в гортани.

Когда дыхание чуть выровнялось, он поднял руку — саму способность её поднять он воспринял как маленькую, но всё же победу — и посмотрел туда, где ещё недавно надеялся зацепиться. В скудном свете едва тлеющего фонаря стена выглядела такой же ровной, такой же неприступной, какой была с самого начала. Единственным следом его усилий оставалась короткая светлая царапина на льду — слепая метка его первой попытки, наглядно показавшая всю цену этой затеи.

Стена не собиралась его выпускать. Впереди оставалась лишь глухая вертикаль и растерзанное тело, отказывавшееся подчиняться.

Он опустил руку и позволил себе несколько минут просто лежать неподвижно, слушая, как постепенно выравнивается собственное дыхание, как утихает частый, загнанный стук сердца. Боль в ноге не отступала — она стала теперь другой, глубже прежней, будто последнее падение потревожило что-то, что до этого держалось на честном слове. Он не пытался больше вставать, не пытался снова оценивать стену: то небольшое количество сил, что оставалось в теле после этой ночи, нужно было беречь для чего-то другого, хотя он пока и сам не знал для чего именно.

Наверх дороги не было. Он повторил эту мысль про себя ещё раз, уже спокойнее, без той горечи, что охватила его сразу после падения, — просто как факт, с которым предстояло теперь жить дальше, каким бы коротким это "дальше" не оказалось...

Марк не знал, сколько прошло времени, прежде чем снова заставил себя пошевелиться. В ледяном колодце темнота была однородной, плотной, стирающей границы между минутами и часами. Тело отказывалось делить эту ночь на привычные отрезки — существовали лишь короткие вспышки жгучей боли и долгие, вязкие провалы в полузабытье. Не было смены света и тени, не было хода солнца, по которому можно было бы прикинуть час, — только одна и та же плотная, безразличная темнота, час за часом остававшаяся неизменной, будто сама пещера застыла вне обычного времени. Часы на руке могли бы что-то подсказать, но проверять их означало тратить драгоценный, на исходе, свет фонаря, и он старался делать это как можно реже. Организм тоже плохо справлялось с ролью часов: усталость, боль и холод слились в один сплошной, неразличимый фон, который не давал ясных сигналов о том, сколько времени прошло с последнего движения — пять минут или полчаса ощущались почти одинаково, будто сознание, вымотанное до предела, потеряло способность различать длительность так же, как потеряло способность легко считать.

Первая попытка подъёма провалилась не потому, что ему не хватило духа. Лёд — твёрдый, как бутылочное стекло, не пускающий металл внутрь. Если Марк рассчитывал пробиться к свету, нужно было менять тактику.

Задыхаясь от тяжести в развороченном колене, Марк пополз вдоль стены. В паре метров правее рельеф казался чуть мягче: там проходила естественная вертикальная складка — шов между двумя ледяными пластами, где талая вода веками намерзала ступенчатыми буграми. Там были микроуступы.

Он изменил хват ледоруба. Больше никаких размашистых ударов от плеча, тратящих драгоценный кислород — только короткие, выверенные кистевые щелчки под углом в сорок пять градусов.

Первый удар. Клюв вошёл в ледовый наплыв сухо, плотно, издав глухой щелчок вместо звона. Марк осторожно потянул темляк вниз, проверяя нагрузку. Держит. Перехватив инструмент второй рукой, Марк подтянул здоровую левую ногу почти к самой груди и нажал на передние зубья кошки. На этот раз подъём давался физически тяжелее: мышцы бедра горели от накопившейся молочной кислоты, а сломанная правая нога волочилась тяжелым бревном, выкручивая таз. Но фиксация казалась монолитной.

Он поднялся выше, чем в первый раз. Почти на метр. Лицо оказалось вровень с трещиной, из которой тянуло слабым сквозняком. На одну ослепительную секунду в груди вспыхнуло то, о чём он запрещал себе думать — осязаемая надежда. Ещё три таких движения, ещё пять перехватов...

Он позволил себе на мгновение поверить в это движение — не столько словами, сколько самим телом, тем, как оно вдруг начало действовать увереннее, будто вспомнило давние навыки восхождений, отработанные годами тренировок. Ещё немного — и стена перестанет быть монолитом, начнёт поддаваться, покажет ему выход. Он даже начал прикидывать, сколько ещё метров осталось до того перегиба, откуда падал прошлой ночью, — не так уж и много, если считать честно, если верить, что тело выдержит.

Левая нога подвела мгновенно.Обледеневшая подошва соскользнула с покатого ледового бугра. Центр тяжести сорвало в пустоту. Марк судорожно вцепился пальцами в рукоять ледоруба, пытаясь удержать весь вес на одних предплечьях, но онемевшие от холода связки не выдержали рывка. Клюв инструмента со скрежетом вырвало из каверны, осыпав лицо острой ледяной крупой.

Он сползал вниз, судорожно скребя локтями по стене, пытаясь затормозить о монолит. Последний метр превратился в короткое, жесткое падение. Удар о снежный мост снова вышиб весь воздух из лёгких, оставив его лежать лицом в крошево, судорожно хватая ртом холод.

Третья попытка началась не от веры в успех, честно говоря, никакой веры в нём уже не осталось, она выгорела ещё во время второго падения. Он двигался абсолютно механически, как заведённый автомат, подчиняясь слепому импульсу: альтернатива — оставаться неподвижным куском плоти на тающем карнизе — была страшнее любых сломанных костей.

Марк выбрал третий сектор, где лёд был испещрён сетью мелких трещин и сколов. Он знал, что этот пересушенный морозом наст хрупок, как оконное стекло, но других вариантов стена не давала.

Этот подъём дался хуже всего. Руки отказывались сжиматься в кулаки; пальцы в промокших рукавицах не чувствовали рукояти. Он сумел подняться всего на полметра, когда под левой кошкой с сухим треском выкрошился целый пласт льда.

Марк понял, что падает, ещё за долю секунды до того, как тело оторвалось от стены.

Приземление вышло неловким, боковым. Он рухнул на ребро снежного моста, и к привычному аду в колене добавилась новая, резкая вспышка слева под рёбрами — короткий, глухой хруст, отдавшийся во рту медным привкусом крови.

Он замер, прижав руку к боку. В этой абсолютной неподвижности, наедине с собственным свистящим дыханием, Марк впервые позволил себе признать правду: три штурма, три срыва, и с каждым разом тело разрушалось всё сильнее.

Он запрокинул голову. Наверху, в недосягаемой высоте, во тьме угадывался свод разлома. Расстояние до него не сократилось ни на миллиметр. Подняться по гладкой вертикали на одной ноге и со сломанными рёбрами было за гранью законов физики.

Четвёртая попытка была бессмысленной агонией. ​В ней больше не осталось ничего от холодного профессионального расчёта: ни выбора зацепок, ни проверки трещин, ни экономии дыхания. Марк двигался как сломанный механизм, у которого закоротило последний оставшийся провод. Он просто пополз к монолиту на четвереньках, волоча за собой тяжелеющую, распухшую ногу, подтянулся на дрожащих локтях и нанёс слепой, отчаянный удар.

​Руки дрожали с такой силой, что первый взмах клюва лишь скользнул по натёку, выбив сухую ледяную пыль. Второй удар вогнал сталь едва на сантиметр.

​Точка сорвалась в то же мгновение, когда он попытался перенести на неё хоть толику веса. Марк соскользнул вниз, рухнув лицом в крошево, даже не выставив рук для защиты. Тело больше не сопротивлялось физике. Ресурс мышц, связок и нервов был выработан до абсолютного, сухого нуля.

​

​Ледяной собор безучастно наблюдал за этой вознёй. Миллионы тонн многовекового голубого льда, сформировавшиеся задолго до появления человека, давили своей монолитной, несокрушимой массой. Горе было всё равно. Ей не было дела до его сломанных костей, его разорванных связок и его жажды выжить. Огромный зал трещины поглощал все звуки его падений и шорохи без единого отклика, оставаясь всё таким же идеально холодным, равнодушным и монументальным склепом.

​Человек на крошечном снежном пятачке был всего лишь мелкой, бьющейся в предсмертных судорогах точкой, которая ничего не могла изменить в неподвижном величии этой бездны.

​Марк лежал на спине, глядя в немую пустоту сводов, и слушал только глухой, утробный свист сквозняка в недрах горы. Всё закончилось. Стены не собирались прогибаться, а ледник даже не заметил его борьбы.

Затем он с трудом повернул запястье к глазам. На циферблате фосфорным светом горели стрелки: пять утра. Высоко над головой узкая щель между ледяными стенами начала менять цвет. Плотная чернота растворялась, уступая место пепельно-серому, холодному рассвету. Шторм наверху затих. Наступила та самая звенящая, идеальная тишина ясного горного утра.

Он попытался набрать в грудь побольше воздуха, но получилось только судорожно, коротко втянуть его сквозь стиснутые от холода зубы — рёбра, ушибленные при последнем падении, отозвались резкой, простреливающей болью при попытке вдохнуть глубже. Он всё равно закричал, вложив в этот крик не столько силу лёгких, сколько то немногое упрямство, что ещё оставалось.

— Дэвид!

Голос прозвучал хрипло, тонко, сорвавшись на сухой кашель. Звук утонул в гигантском объёме ледяного зала, даже не породив эха. Он перевёл дух и закричал снова, вкладывая в крик последние остатки сил:

— Дэвид! Ты слышишь меня?! Дэ-э-вииид!

Тишина. Ни шороха шагов по фирну наверху, ни ответного окрика, ни сброшенной спасательной верёвки.

Марк кричал ещё, методично, через каждые две минуты, пока связки окончательно не сомкнулись в спазме. Ответа не было. И тогда до него дошло с беспощадной отчётливостью: звать бесполезно. Дэвид не вернётся. Дэвид сейчас там, под этим чистым розовеющим небом, собирает остатки лагеря и уходит вниз, в долину, свято веря в то, что его друг покоится на дне безымянной могилы.

Марк зубами стянул с правой руки обледеневшую рукавицу. Кожа на пальцах приобрела восковой, мертвенно-желтый оттенок. Ногтевые фаланги стали деревянными, твёрдыми на ощупь, начисто потеряв чувствительность. Глубокое обморожение второй, если не третьей степени. Время работало против него с точностью часового механизма. Он откинулся на спину, глядя в серый просвет над головой.

Без еды. Без питья. Без возможности зажечь горелку. С раздробленной ногой, треснувшими рёбрами и мёртвыми пальцами. У него оставался единственный сценарий: лежать здесь, на этом метровом пятачке фирна, сутки, двое, трое, слушая, как мороз слой за слоем отключает внутренние органы, превращая агонию в медленную, мучительную пытку замерзания.

И в этой предельной тишине пришла мысль. Она не была панической. Она пришла тихо, мягко, почти ласково. Марк медленно повернул голову вправо — туда, где край снежного моста обрывался в абсолютное ничто. Это не было приступом отчаяния. В его голове не осталось места для драмы или жалости к себе — сознание словно вычистило всё лишнее, оставив лишь сухой, бесстрастный анализ ситуации.

Сломанная нога уже не просто пульсировала — она горела тупым, ядовитым жаром, отравляя всё тело.

Обезвоживание высушило гортань до состояния наждака, а мороз методично, сантиметр за сантиметром, отбирал чувствительность у конечностей. Разум профессионала трезво рисовал картину следующих сорока восьми часов: медленное, позорное угасание в собственных испражнениях на осыпающемся снежном пятачке, бред от гипотермии, судороги и остановка сердца в ледяных сумерках.

Второй вариант лежал прямо перед ним — в полуметре от его колен.

Три секунды свободного падения в ледяной колодец, мгновенный глухой удар о монолитное дно на скорости под сто километров в час — и всё закончится. Нервная система просто не успеет передать импульс боли в мозг. Никаких трёх дней мучительного холода. Никакого удушья. Никакого безумия от жажды. Только мгновенный, чистый, абсолютный покой.

Это казалось не поражением, а единственным разумным, контролируемым решением, которое у него ещё оставалось. Последним актом воли.

Марк на локтях подполз к самому краю карниза. Холодный сквозняк из глубины трещины ударил в лицо, зашевелив иней на ресницах. Он заглянул в чёрный провал под собой, где луч фонаря бессильно растворялся в пустоте, не находя ни дна, ни единой зацепки. Бездна больше не пугала — она казалась странно уютной, зовущей, предлагающей выход из этой бесконечной пытки.

Он опустил взгляд на свою страховочную систему. Пальцы в онемевшей перчатке коснулись резьбовой муфты карабина, соединявшего его обвязку с вкрученным в стену ледобуром. Один поворот замерзшего металла. Один, короткий звук раскрытой защелки. Ладонь легла на рифленую сталь, и пальцы начали медленно, методично откручивать муфту.

Одного взгляда сверху оказалось недостаточно. Дэвид понимал это с пугающей ясностью, стоя на ветру у кромки обрыва. Тот короткий взгляд с гребня, брошенный на рассвете, оставил слишком много слепых зон. Нельзя было просто развернуться и уйти в долину, не заглянув за перегиб. Нужно было увидеть всё своими глазами — подойти вплотную к той точке, где оборвалась нить, чтобы поставить в голове окончательную, беспощадную точку.

Он отступил на пару шагов от карниза и двинулся траверсом вдоль склона, выискивая место, где можно было организовать дюльфер без риска сорвать оставшийся пласт фирна.

Метрах в пятидесяти ниже по гребню из снега выступал темный монолит — скальный клык, намертво впаянный в тело ледника. Опора была идеальной.

Дэвид сбросил рюкзак на утоптанную площадку. Пальцы, побелевшие на кончиках и почти потерявшие чувствительность от ночного мороза, с трудом гнулись внутри тонких ходовых перчаток. Завязать страховочную петлю вокруг камня оказалось пыткой: промерзшая двенадцатимиллиметровая стропа стояла колом, пружинила и не хотела ложиться в узел. Он помогал себе зубами, втягивая ртом металлический привкус обледеневшей ткани, пока узел не затянулся намертво. Дэвид на секунду задержал дыхание, пытаясь унять мелкую, противную дрожь в коленях. Ресурсы тела были исчерпаны. За последние тридцать шесть часов он не съел ни крошки, а во рту стоял едкий, пепельный привкус крайнего обезвоживания — язык распух и с трудом ворочался, прилипая к нёбу. Высота в шесть тысяч метров высасывала силы даже из простых движений: каждый наклон за снаряжением отзывался тяжелой, свинцовой пульсацией в висках.

Он проверил карабин на спусковом устройстве. Пальцы едва слушались — кончики указательного и среднего были мертвенно-серыми, восковыми. Обморожение первой степени, которое к вечеру грозило превратиться в волдыри, если он не спустится к теплу. Но сейчас боль отступала на второй план, вытесненная монотонной, холодной необходимостью довести начатое до конца. Он не имел права сорваться здесь, на этом вспомогательном спуске, из-за глупой оплошности с ненакрученной муфтой.

Свою верёвку — ту половину, что осталась при нём после ночного разреза, — он продел в восьмерку спускового устройства. Щелчок муфтованного карабина прозвучал в утренней тишине сухо и резко, как выстрел.

Дэвид подошёл к краю, перекинул ноги через перегиб и повис на системе, начиная спуск вдоль вертикальной ледовой стены. Чем ниже он уходил по верёвке, тем нагляднее перед ним разворачивалась анатомия их ночной катастрофы. Стена здесь представляла собой гигантский нависающий серак — ледовый купол, за сотни лет выдавленный весом ледника наружу. Прямо по центру этого монолита тянулась глубокая, свежая борозда. Это был след натянутой верёвки: под восьмидесятикилограммовым весом Марка тонкий нейлон вгрызся в плотный фирн на глубину добрых сорока сантиметров, пропилив в склоне ровный вертикальный желоб. Рядом темнели выбитые ступени — хаотичные ямы в снегу, где сам Дэвид пытался удержаться ногами, пока склон под ним крошился и уходил в пропасть.

Это были материальные улики его личного ада. Здесь, на этих нескольких метрах, решалась их судьба. Дэвид завис на высоте, уперевшись одним коленом в твердый, как стекло, лед. Глаза помимо воли цеплялись за детали, восстанавливая ночной ад с точностью судебного эксперта.

​Вот здесь, на перегибе, наст был содран до кости — там Дэвид сидел в своей снежной нише, отчаянно пытаясь удержать нарастающий вес. А вот там, чуть ниже, нейлоновая жила оставила глубокий, обугленный трением след. Верёвка буквально горела под нагрузкой, вплавляясь в склон, пока он судорожно нащупывал лезвие в кармане штурмовой куртки.

​Воспоминание о том звуке — тихом, глухом хлопке перерезанной под натяжением сердцевины — эхом прокатилось по нервам. Дэвид зажмурился, сжимая зубы так, что скрипнула эмаль. Это был не просто спуск. Это было возвращение на место казни, где палачом и спасителем был один и тот же человек.

Дэвид притормозил спуск, зажав верёвку под бедром. Он подобрался к нижней точке желоба — к тому самому нависающему карнизу, за которым верёвка уходила в открытый воздух.

При дневном свете открылась чудовищная геометрия, которую скрывала ночная буря.

Стена не переходила в пологий склон у подножия. Она обрывалась колоссальным отрицательным углом — гигантским ледовым навесом, под которым зияла пасть бездонного разлома. Трещина не являлась собой просто щель в снегу. Это был главный тектонический раскол ледника шириной в десятки метров, чьи монолитные сине-черные стены уходили вертикально вниз, в самую утробу горы.

Вся их вчерашняя работа — каждый метр дюльфера, который они отвоевывали у метели, — вела Марка точно по этой прямой. Ровно в эту бездну.

Дэвид стравил ещё пару метров шнура, зависнув на обвязке прямо над пустотой. Холодный воздух из глубины трещины ударил в лицо, пахнув сырым, вековым льдом. Он вглядывался в синий мрак колодца, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-нибудь. За надув снега, за торчащий ледоруб, за яркое пятно ветрозащитной куртки.

Там не было ничего. Глубина поглощала солнечный свет без остатка. Первые тридцать метров стены ещё отсвечивали прозрачным бутылочным льдом, но дальше всё тонуло в непроглядной, плотной черноте. На ровном склоне вокруг трещины тоже царила стерильная чистота — свежий утренний наст сиял безупречной белизной, не тронутый ни единым следом падения или скольжения. Тело не упало на склон. Оно ушло вертикально внутрь.

Дэвид перехватил верёвку левой рукой, поднёс правую ладонь в рукавице к лицу и сложил пальцы рупором.

— Марк!

Голос прозвучал глухо, надсадно, сорвавшись на морозном воздухе.

Дэвид замер, затаив дыхание и уперев передние зубья кошек в скользкий монолит серака. Ни звука. Голос ушёл вниз и не вернулся ничем — ни эхом, ни малейшим отголоском. Дэвид подождал и крикнул снова, уже тише. Ответа не было. Он не ожидал его — и всё же то, как решительно легла эта тишина поверх его крика, отозвалось внутри чем-то более тяжёлым, чем простое подтверждение уже известного.

Дэвид снова набрал полную грудь ледяного воздуха, от которого обожгло бронхи, и закричал изо всех сил — так, что зазвенело в ушах:

— Марк! Ты меня слышишь?! Ма-а-арк!

Тишина. Ледник сработал как идеальная звуковая ловушка. Рыхлый фирн по краям разлома и нависающий ледовый купол гасили любые звуковые колебания, словно толстый войлок. Звук крика не породил даже эха — он просто утонул в пустоте, снесённый мощным нисходящим потоком ледяного сквозняка.

В какой-то момент Дэвиду показалось, что из синей мглы донесся слабый, нечеловеческий шорох — будто кто-то скреб железом по твердой стенке. Сердце подбросило к самому горлу с такой силой, что потемнело в глазах. Он дернулся вперед, едва не потеряв равновесие на петле, впился взглядом в тень под карнизом и замер, боясь выдохнуть. "Марк?.."

​Мысль обожгла сознание, как раскалённая игла. Неужели чудом уцелел? Зацепился за выступ, повис на полке, очнулся и сейчас пытается подать сигнал клювом ледоруба?

Дэвид почти перестал дышать, прижавшись ухом к холодной верёвке. Секунды растянулись в мучительную, гулкую вечность. Он отчаянно, до боли в висках ждал повторения — одного единственного металлического щелчка, хриплого стона, хотя бы шороха съехавшего фирна. Но снизу не донеслось ничего. Лишь мёртвая, кристальная тишина, в которой бешеным молотом стучал его собственный пульс.

​И тут же, следом, навалилось горькое, унизительное понимание: это был мираж. Злая, изощрённая шутка перегруженного мозга, истощённого тридцатью часами штурма, кислородным голоданием и невыносимым грузом вины. На высоте за шесть тысяч метров сознание в

поисках спасения цепляется за любой фантом, превращая естественную жизнь ледника — осадку многовековых пластов и скатывание ледяных крупиц — в призрачные звуки борьбы.

​Марка там не было. Была лишь гора, безразлично перемалывающая сама себя, игра воспаленного, кислородно-голодающего мозга. Лёд жил своей медленной, механической жизнью: где-то в глубине оседали многотонные слои, выдавливая микроскопические крупицы фирна. Никаких криков. Никаких движений. Гора играла с его надеждой с изощренной жестокостью, подсовывая шорохи ветра вместо человеческого голоса.

Снизу тянуло могильным сквозняком — тем самым запахом стерильного, древнего льда, в котором нет ничего живого. Если Марк и упал на какую-то из полок внутри, удар с сорокаметровой высоты о такой монолит не оставлял костям ни единого шанса. Человеческое тело на этой скорости превращалось в мешок с осколками.

Дэвид ждал. Минуту. Две. Пять. Он смотрел вниз, в эту немую ледяную пасть, и с каждой секундой внутри него рушился последний, иррациональный осколок надежды. Как опытный альпинист он понимал механику до мельчайших деталей. Падение сорока метров свободным полётом на ледовые полки внутри разлома — это неизбежные множественные переломы основания черепа, разрыв внутренних органов и мгновенный шок. Человек со сломанной ногой, летящий в эту бездну в темноте, не имел ни единого шанса зацепиться за отвесный монолит.

Даже если бы Дэвид связал все остатки имеющихся у него верёвок и пошёл вниз на ощупь — длины не хватило бы даже до середины колодца. Без страховки, без напарника, на одном обрывке шнура это было бы не спасательной операцией, а бессмысленным самоубийством второго человека.

Спасение было физически невозможно. Не из-за трусости. Из-за законов физики, гравитации и беспощадной геометрии горы.

Дэвид закрыл глаза и прижался лбом к натянутой верёвке. Нейлон слабо пах гарью от спускового устройства и влажной шерстью. На мгновение его захлестнула тяжёлая, удушливая волна — смесь вины, выгорания и полного бессилия перед громадой природы.

Когда он открыл глаза, трещина оставалась всё такой же спокойной, немой и равнодушной. Гора уже вынесла свой вердикт и закрыла за Марком ледяную дверь.

Дэвид перестегнул спусковое устройство, развернулся лицом к боковому уступу и начал выгребать в сторону пологой части ледника.

Выбравшись на безопасное плато, он встал на колени, выбрал спусковую верёвку и резким, выверенным рывком сдёрнул её со скального выступа. Бухта с глухим шорохом упала к его ногам на чистый снег. Связь оборвалась окончательно.

Он аккуратно смотал верёвку, пристегнул её к клапану рюкзака и медленно поднялся на ноги.Впереди лежали бесконечные километры морен, каменных осыпей и разорванного ледника. Путь в базовый лагерь, где горел примус и ждал Дик — в ту далёкую, почти забытую жизнь, в которую ему теперь предстояло вернуться в полном, абсолютном одиночестве.

Резьба муфты поддалась с сухим, скрипучим звуком. Обледеневший металл провернулся на четверть оборота, открывая ход защёлке.

Марк замер. Пальцы одеревенели, прижав защёлку, которая отделяла его от свободного падения. Достаточно было просто надавить, освободить петлю страховочного уса и оттолкнуться здоровой ногой от снежной полки.

Именно в эту долю секунды в мозгу, одурманенном болью и гипоксией, щёлкнул встречный предохранитель.Это не было приливом слепого оптимизма или внезапной надежды на чудо. Сработал сухой, профессиональный инстинкт альпиниста, который категорически отказывался признавать пассивную смерть. Упасть вниз мешком с костями, добровольно разжав пальцы, — это была капитуляция. А спуск по верёвке — пусть в абсолютную тьму, в неизведанное нутро ледника, где шансы выжить стремились к нулю — оставался действием.Контролируемым, техническим актом борьбы.

Мысль о том, чтобы просто соскользнуть с моста и разом покончить с этой бесконечной пыткой, оставила после себя странный, резкий, почти отрезвляющий след.

Марк с силой, преодолевая сопротивление занемевших связок, закрутил муфту карабина обратно до упора, чувствуя, как морозный сквозняк из бездны обдувает обожженное холодом лицо. В голове наступила пугающая, стерильная тишина. Он попытался отстранённо разобрать, почему в ту самую секунду, когда пальцы уже начали скручивать муфту карабина, тело наотрез отказалось сделать последнее движение.

Ответа в категориях высокой морали не было. Было лишь упрямое, злое, почти животное нежелание сдаваться. Спрыгнуть вниз мешком с костями — это было признанием полного поражения. А человек, отдавший горам половину жизни, не мог позволить себе уйти пассивной жертвой. Если наверх пути больше не существовало — монолитный бутылочный лёд четырьмя жесткими срывами доказал абсолютную невозможность подъёма на одной ноге, — оставалось единственное физическое направление: вниз. Туда, во тьму, у которой могло и не быть дна вовсе.

С точки зрения любого руководства по спасательным работам это было чистым безумием. Спускаться вслепую в недра тектонического ледового разлома, не зная его профиля и не имея надежды на повторный подъём, означало добровольно залезть в ещё более глубокий капкан.

Но альтернатива была несоизмеримо страшнее. Остаться на этом мосту значило превратиться в пассивного зрителя собственного медленного угасания: двое суток терпеть адскую боль в раздробленном колене, захлёбываться от жажды, бредить от гипотермии и ждать, пока мороз окончательно остановит сердце.

В глубине ледниковых разломов нередко образовывались наклонные галереи, подгорные промоины от талых вод или сквозные выходы на нижние плато. Это был безумный, призрачный шанс один на миллион, но это был единственный шанс, оставлявший его человеком, а не жертвой.

Спускаясь же по верёвке, он оставался субъектом действия. Он контролировал процесс. Если ему и суждено было погибнуть в этой трещине, он собирался сделать это на собственных условиях — в движении, до последнего сантиметра используя имеющееся снаряжение. Он заставил себя сесть на снежном мосту и принялся за ревизию того, что у него оставалось.

Главным ресурсом был обрезанный Дэвидом кусок основной верёвки. Марк притянул его к себе, аккуратно, стараясь не потерять чувствительность в одеревеневших пальцах, перебирая бухту метр за метром. Он проверил оплётку на скрытые разрывы. Оставалось около двадцати метров цельного динамического нейлона. Оплётка была местами потёрта о скалы, но сердечник держал, лишь срезанный край пушился белыми волокнами.

Работать приходилось предельно медленно. На высоте за шесть тысяч метров каждое мелкое движение пальцев требовало колоссального расхода кислорода. Чтобы расправить слежавшиеся, колючие витки нейлона, Марку пришлось зажать бухту между бедрами. Верёвка промокла во время штурма вершины, а за ночь превратилась в жесткий металлический трос, покрытый мелким бисером инея. Она не гнулась, ломалась на сгибах и яростно сопротивлялась пальцам. Ему пришлось методично разминать каждый дециметр ладонями, отогревая жилы через ткань рукавиц, чтобы придать шнуру хоть какую-то эластичность. Уронить верёвку сейчас означало подписать себе мгновенный смертный приговор: без неё спуск превращался в тривиальное падение.

​

Чтобы не упустить ни одного лишнего метра длины при спуске, требовалось перенести станцию. Марк подполз на коленях к натечной ледяной стене, где всё ещё держал вкрученный ночью ледобур. Пальцы с трудом нащупали металлическую проушину. Он навалился на инструмент грудью, срывая прикипевшую к металлу ледяную корку, и начал выкручивать резьбу. Бур выходил тяжело, с противным скрипом, отдаваясь ноющей болью в сломанных рёбрах при каждом полуобороте.

Когда коронка наконец освободилась из ледяного гнезда, он на животе подполз к самому краю снежного моста — туда, где фирн был наиболее плотным, спрессованным сотнями тонн вышележащего массива. Сломанная правая нога волочилась сзади, отдаваясь тупым, раскалённым жаром при каждом толчке, но адреналин нового решения притупил пик боли.

Здесь Марк снова приставил зубья бура к поверхности и, с силой налегая всем весом плеча, загнал его вертикально вглубь до самого упора проушины. Металл сел намертво. Это была его последняя точка страховки. Выкрутить этот бур снизу будет уже невозможно: забивая его сюда, Марк окончательно сжигал за собой все мосты.

Он завязал на свободном конце верёвки глухой стопорный узел — простую "восьмёрку", чтобы спусковое устройство не слетело в пустоту, если верёвка внезапно кончится в воздухе. Затем продел шнур через станционный карабин на буре и заправил его в тормозное устройство на поясной обвязке. Проверил блокировку.Потянул на себя — система держала. Щелчок муфты карабина прозвучал как захлопнувшийся замок.

Марк подполз вплотную к обрыву и включил налобный фонарь. Тусклый желтоватый луч скользнул по синей бездне под полкой, уходя в непроглядную темноту нижнего зала.Дна по-прежнему не было видно. Жёлтое пятно света бессильно утонуло в колоссальном сине-чёрном объёме.Никаких уступов. Никаких промежуточных полок. Только вертикальные, полированные вековыми сквозняками стены, плавно расходящиеся в стороны и образующие гигантский подземный зал.

Он понятия не имел, хватит ли длины двадцатиметрового обрывка, чтобы коснуться хоть какой-то опоры, или верёвка просто закончится посреди ледяного мешка, оставив его болтаться над бесконечным колодцем.Он сделал глубокий, осторожный вдох, стараясь не тревожить треснувшие рёбра, зажал тормозной конец верёвки правой рукой у бедра, перенёс вес тела на обвязку и соскользнул с карниза в пустоту.

В первую секунду, когда опора ушла из-под коленей и тело повисло на натянутом нейлоне в открытом воздухе, сердце подбросило к самому горлу.Но паника не пришла. Наоборот — включилась сухая, сосредоточенная мышечная память. Мозг был слишком занят контролем спуска: правая рука в толстой рукавице жестко фиксировала тормозной конец верёвки у бедра, регулируя скорость протравливания, а левая здоровая нога пыталась мягко амортизировать удары о ледяные наплывы стены. Развороченная правая нога висела безвольным тяжелым грузом, но в свободном висе она, по крайней мере, не испытывала осевой нагрузки.

Метр. Два. Пять. С каждым движением дюльфера утренний свет, слабо пробивавшийся сквозь верхнюю щель, таял. Воздух становился неподвижным, плотным, ледяным, пахнущим сыростью и стерильной минеральной пылью. Стены разлома начали уходить в стороны, и вскоре Марк повис в абсолютной пустоте — на верёвке, раскачивающейся в центре гигантского колодца.

Ощущение опоры исчезло окончательно. Когда ледяная стена отступила назад, Марк оказался в положении, которого альпинисты боятся больше всего — в «маятнике» над пустотой. Спусковая система сдавила ребра и таз, врезаясь жесткими стропами обвязки сквозь пуховые штаны и пережимая кровоток в бедрах. Боль в сломанном колене сменилась странным, глухим онемением: от недостатка притока крови пальцы правой ноги начинали каменеть.

​Вращение началось медленно, само по себе. Веревка скручивалась под нагрузкой, плавно поворачивая его вокруг оси на триста шестьдесят градусов. В эти секунды луч фонаря поочередно выхватывал циклопический масштаб разлома: многовековые натеки льда, похожие на трубы гигантского органа, огромные сосульки толщиной с вековые деревья, свисающие с невидимого потолка, и глухую, матовую синеву стен. Внутри колодца стояла абсолютная, пугающая тишина, в которой был слышен только скрип натянутого капрона о дюралевый карабин и свистящий звук его собственного тяжелого дыхания.

Когда руки нащупали, что до конца верёвки остаётся не больше четырёх-пяти метров, его обожгла новая, острая волна тревоги. Шнур стремительно заканчивался. Марк затормозил спуск, зависнув на карабине. Он опустил голову и начал вглядываться в темноту под своими кошками. Там по-прежнему была лишь непроглядная, бездонная чернь. Через пару секунд верёвка выйдет из спускового устройства до стопорного узла. И если там, внизу, не окажется дна, он останется беспомощно висеть на высоте десятков метров над пропастью — без единого шанса подняться обратно и без возможности спуститься дальше.

Он стиснул зубы, подавил подступающий страх и ослабил хватку правой руки, продолжая медленно стравливать последние метры в неизвестность, позволяя шнуру медленно проскальзывать сквозь зажатые пальцы. Сантиметр за сантиметром. Вокруг ничего не менялось: всё та же висящая тишина, всё та же глухая синева стен и свист собственного дыхания. Но рука, привыкшая за годы восхождений читать верёвку как открытую книгу, уловила едва заметную перемену.Толщина оплётки под перчаткой стала казаться другой, шнур пошёл легче, свободнее, словно потерял свой упругий вес.

Он почувствовал это раньше, чем понял умом, — то, как спусковое устройство вдруг перестало скользить свободно, наткнувшись на что-то плотное, неподатливое. Узел на конце верёвки, тот самый, что он завязал ещё там, наверху, чтобы случайно не соскользнуть с конца шнура в пустоту. Раздался короткий, глухой щелчок металла, и движение прекратилось.Верёвка кончилась, спусковое устройство жестко, с глухим металлическим щелчком уперлось в завязанную на конце "восьмерку". Спуск прекратился. Марк повис неподвижно, покачиваясь в воздухе, как маятник в пустом зале. Он вытянул здоровую левую ногу вниз, пытаясь нащупать хоть малейший выступ, неровность, снежный надув или наклонную плиту.

​Носки кошек рассекали лишь морозный воздух. Внизу не было ничего — только черная, вязкая пустота, уходящая дальше в недра ледника. Руки на спусковом устройстве одеревенели, а в голове стучала одна-единственная мысль: подняться по натянутому канату обратно он не сможет, а под ним — только бездна.

Спусковое устройство наткнулось на стопорный узел с той глухой, металлической окончательностью, которая не оставляла места ни для сомнений, ни для маневра. Движение оборвалось мгновенно. Натянутая одинарная верёвка спружинила, мягко подбросив тело вверх, и замерла, мерно раскачивая его из стороны в сторону посреди циклопического пространства. Марк инстинктивно выбросил вперед здоровую левую ногу, пытаясь нащупать хоть какую-то опору — выступ, натек, ледовую сосульку или шершавый край стены. Но носок кошки лишь с тихим свистом рассекал морозную пустоту. Под рифлеными подошвами ботинок не было абсолютно ничего, кроме вязкого, ледяного воздуха.

Марк запрокинул голову назад, с трудом преодолевая скованность шейных мышц. Тонкий нейлоновый шнур уходил вертикально в полумрак, истончаясь до паутинки, и где-то далеко вверху, в недосягаемой серой мгле, соединялся с единственным ледобуром, вкрученным в наст брошенного моста.

Подняться назад по этой одинарной скользкой струне без зажимов-жумаров, на одних только замерзших руках и со сломанной ногой было за гранью законов физики и анатомии.

Он всё же попробовал. Собрав остатки воли, он перехватил веревку обеими руками выше тормозного устройства, уперся здоровым коленом в пустоту и сделал отчаянный рывок вверх. Огненная, режущая вспышка боли в надорванных связках плеча и треснувших ребрах тут же наотмашь сбила дыхание. Пальцы в жестких рукавицах беспомощно скользнули по обледеневшей оплетке, содрав слой сухого инея, и тело с глухим толчком рухнуло обратно на стропы обвязки. Это была бессмысленная трата сил. Пути наверх больше не существовало. Стеклянный потолок захлопнулся.

Марк повис неподвижно, чувствуя, как широкие капроновые ленты страховочной системы с каждым тяжелым выдохом всё сильнее врезаются в тело. В альпинизме это называлось синдромом зависания — тихий, подлый и незаметный убийца, о котором предупреждают во всех спасательных инструкциях. Обессиленное тело, подвешенное в вертикальном положении без опоры под ногами, мгновенно теряет способность нормально перекачивать кровь. Ножные петли беседки работали как жгуты, пережимая бедренные артерии и запирая кровоток. Здоровая нога наливалась тяжелой, чугунной свинцовостью, а в правой, раздробленной, пульсирующий ад сменился мертвым, леденящим онемением: нервные окончания просто отключались.

Пальцы внутри правого ботинка уже не отзывались на сигналы мозга. Марк отчетливо понимал механику происходящего: в таком положении у него оставалось не больше десяти-пятнадцати минут. Затем начнется кислородное голодание мозга, медленный провал в кому от гипотермии и остановка сердца. Время внутри ледника текло плотно, вязко, неумолимо отсчитывая последние крохи его физического ресурса.

Он висел, слушая, как в висках молотом бьет частый, натужный пульс, и смотрел на узел перед своим лицом.

Выбор сузился до одного-единственного действия, не оставлявшего места для полутонов: развязать стопорную восьмерку, освободить тормозное устройство и шагнуть в пустоту. Если дно разлома уходило на сотни метров вниз к скальному основанию горы, падение на монолитный лед поставит быструю, мгновенную точку. Смерть. Но оставаться висеть здесь, медленно задыхаясь в собственной обвязке, тоже смерть, только мучительную.

Марк протянул негнущиеся пальцы к узлу, намереваясь зубами и ногтями ослабить туго затянутый капрон. И в этот последний, практически предсмертный миг что-то в нём — то упрямое, звериное, что двенадцать часов подряд отказывалось сдаваться на стене, — качнуло весами в другую сторону. Это не было надеждой. Надежда давно выгорела где-то на восьмом часу борьбы, стёртая холодом и болью в порошок. Это было чистой, механической привычкой альпиниста: прежде чем принять необратимое решение, ты обязан исчерпать все варианты до дна. Даже если варианта не существует. Даже если это займёт три секунды перед прыжком в пустоту.

"Посмотри ещё раз, — сказал он себе чужим, спокойным голосом, будто это командовал кто-то другой, не висящий посреди пустоты, не изломанный, способный мыслить отстранённо — Посмотри".

Он заставил себя вглядеться в темноту под подошвами — не мельком, как раньше, когда взгляд соскальзывал вниз и тут же в ужасе отдёргивался, а по-настоящему, до рези в веках, до слёз, выдавленных морозным воздухом. Он приказал зрачкам раскрыться шире, раздвигая границы того немногого света, что просачивался сверху.

Глаза, постепенно привыкшие к ровному ультрамариновому полумраку ледового зала, начали различать едва уловимые градации тени. Мгла внизу вдруг перестала казаться сплошным черным провалом.

Сперва он не поверил тому, что видит. Разум, обожжённый двенадцатью часами кислородного голодания, холода и боли, давно перестал быть надёжным свидетелем. Марк знал это по себе и по чужим рассказам: именно так начинаются галлюцинации высоты и переохлаждения — тёплые комнаты, голоса умерших, тропинки там, где их быть не может. Мозг, отчаянно ищущий спасения, способен нарисовать выход из любой ловушки, лишь бы прекратить муку выбора.

"Это обман, — тут же одёрнул он себя. — Тебе просто хочется, чтобы там было что-то."

Он моргнул, тряхнул головой, снова впился взглядом в темноту, проверяя видение на прочность, как проверяют ненадёжный крюк — резким рывком, готовым разочароваться. Тень внизу не исчезла и не изменилась. Она была ровной, стабильной, не плыла и не таяла, как тают галлюцинации при следующем вдохе.

Примерно в трех метрах прямо под его висящими кошками текстура пространства неуловимо менялась. Там не было обрыва в бездну. Там угадывалась покатая, белесая, зернистая плоскость, слабо отражавшая рассеянный сверху свет. Это был гигантский наклонный снежный конус — лавинный вынос, сформированный сотнями тонн фирна, которые десятилетиями ссыпались сквозь верхние трещины во время бурь и спрессовывались в толстую наклонную подушку.

Та же звериная логика, что заставила его внимательно вглядеться в темноту, теперь толкала Марка вперёд без остатка: раз выход есть — цепляться за верёвку означало упустить единственный шанс. Работая одеревеневшими пальцами, он выдернул ходовой конец из карабина, распустил стопорную петлю и разжал ладони.

Веревка с сухим свистом выскользнула из спускового устройства. Падение длилось какую-то долю секунды — короткий, захватывающий дух провал в воздухе, за которым последовал жесткий, оглушительный таран.

Тело с глухим шумом врезалось в снежный склон. Это был не твердый панцирный лед, а глубокая, относительно мягкая подушка перетертого фирна. Удар вышиб из легких весь воздух до последней капли. Марка перевернуло через плечо, закрутило и потащило вниз по наклонной плоскости, поднимая вокруг клубы колючей снежной пыли, пока инерция не угасла на пологом выкате конуса.

Боль в разорванном правом колене вспыхнула с новой, ослепительной яростью, будто в сустав плеснули расплавленного свинца. В глазах полыхнули багровые круги, мир на мгновение потерял резкость, но сквозь пелену боли Марк почувствовал главное: кости не пробили кожу наружу. Связки удержали каркас.

Он лежал ничком, вжавшись лицом в ледяное крошево, боясь пошевелиться и даже вдохнуть полной грудью. Он был жив. Но первая же мысль, пришедшая вместе с воздухом, была не о спасении. Она была о хрупкости того, на чём он лежал. Снег молчал не так, как молчит камень. Под грудью, под коленями, под каждым сантиметром распластанного тела Марк ощущал едва уловимую, но абсолютно реальную вибрацию — тихий, сухой скрип спрессованного фирна, оседающего под чужеродной тяжестью его тела. Так скрипит половица в старом доме за секунду до того, как проломиться. Так похрустывает наст перед тем, как разойтись трещиной.

Он замер. Не дышал. Каждая клетка тела превратилась в один натянутый нерв, ожидающий продолжения падения — того рывка вниз, второго, окончательного, когда снежная подушка, не выдержав, расступится и отправит его дальше, в настоящую утробу ледника, туда, откуда возврата уже не будет.

Секунда растянулась в вечность. Марк считал удары сердца, вбитые в виски, и с каждым из них ждал провала.

Один. Ничего. Снег держал. Два. Никакого движения. Снег не двигался. Три.

Под ним по-прежнему была твердь — плотная, слежавшаяся, обманчиво надёжная кора, скрывавшая под собой неизвестно сколько метров пустоты. Он знал это лучше, чем кто-либо: такие лавинные конуса нередко бывают полыми изнутри, простреленными вертикальными колодцами, куда талая вода годами протачивала ходы в толще фирна. Одно неверное движение, один смещённый сантиметр веса — и корка, державшая его сейчас, могла обрушиться так же внезапно, как захлопнулась восьмёрка на спусковом устройстве час назад.

Он ждал этого провала ещё какое-то время после того, как стало ясно: падения не будет. Тело отказывалось верить собственному спасению. Марк по-прежнему лежал, боясь вдохнуть на полную грудь, боясь потревожить хрупкое равновесие между жизнью и бездной, которая всё ещё дышала где-то в паре метров под ним — молчаливая, терпеливая, никуда не исчезнувшая.

И только когда онемевшие пальцы, вытянутые вперёд, наткнулись на что-то твёрдое — старый, вмёрзший в наст обломок скальной породы, упавший когда-то сверху и намертво впаянный в лёд, — только тогда что-то внутри него сдвинулось.

Камень. Настоящий, минеральный, неподвижный. Под таким слоем фирна не бывает пустот — камень лежит на монолите, на самом теле ледника, на его костях. Марк вцепился в этот обломок так, будто в нём было спасение всего мира, и только тогда позволил лёгким наполниться воздухом до конца.

Снег держал. Он не должен был держать — по всем законам горной механики, по всей той жестокой логике, которая двенадцать часов подряд отнимала у Марка сустав за суставом, метр за метром, вздох за вздохом. Но он держал. Бездна, минуту назад готовая принять его как окончательную, безымянную жертву, вдруг раздумала, отступила, вытолкнула его обратно на поверхность мира живых.

Это было похоже не на спасение, а больше напоминало то, как будто его вытащили из-под земли — с той же тяжестью в груди, с той же ватной тишиной в ушах, с тем же ослеплением от внезапного, невозможного света, какое бывает у человека, очнувшегося после того, как его уже сочли мёртвым.

Под его щекой, под животом, под распластанными руками был настоящий, плотный, осязаемый снег. Опора. Твердь. То единственное, чего он был лишен на протяжении двенадцати часов ночного кошмара на отвесной стене.

Марк лежал неподвижно пять, десять минут, позволяя свистящему, хриплому дыханию успокоиться, а замерзшему телу — принять то простое и невероятное обстоятельство, что слепой прыжок в бездну не разорвал его на куски.

Когда тупой гул в раздробленной ноге вернулся к терпимому уровню, Марк уперся здоровым локтем в наст и с трудом приподнял голову, осматривая пространство.

Картина, открывшаяся его глазам, заставила замереть на полувдохе.

Он находился на дне колоссальной ледяной галереи. Стены разлома, сходившиеся наверху в узкую, непроницаемую щель, здесь плавно расширялись, образуя сводчатый коридор размером с кафедральный собор. И в дальнем конце этого наклонного снежного пандуса, метрах в сорока выше по склону, в монолитном теле ледника зиял огромный сквозной пролом.

Сквозь эту брешь внутрь пещеры бил прямой, плотный, ослепительно-золотой столб дневного солнечного света.

Луч разрезал вековую синеву разлома, подсвечивая миллионы парящих в морозном воздухе кристалликов инея и превращая их в золотую пыль. Это не был слабый, рассеянный отблеск пасмурного утра, пробивающийся сквозь многометровую толщу снега. Это был чистый, первозданный свет внешнего мира.

Там, за этой пробоиной, начинался нижний пологий ледник. Там заканчивались ледяные ловушки и открывался спуск в морену, к талой воде, зеленой траве долины и базовому лагерю.

Марк смотрел на этот сияющий столб света не отрываясь, пока в глазах не защипало от слез, смывающих налипшую ледяную корку с ресниц.

Ему предстояло бесконечные часы ползти на одном локте и здоровом колене, обезвоживание, бред и километры острых камней. Но ледяной склеп больше не был тупиковой могилой. Бездна не поглотила его — она показала ему выход.

У него снова появилось то, ради чего человек способен терпеть любую боль и рождаться заново. У него была осязаемая цель.

Спуск по леднику превратился в бесконечную, тупую механику.Тело, лишённое сна и пищи последние двое суток, двигалось на остаточных рефлексах. Сознание словно отделилось от мышц: Дэвид больше не думал о технике ходьбы, о трещинах или балансе. Ноги сами переступали через заструги, огибали синие провалы разорванного льда и методично вбивали кошки в подтаявший фирн. В голове стояла гулкая, стеклянная пустота — он был слишком выпотрошен физически, чтобы испытывать страх, и слишком опустошён, чтобы горевать.

Высота медленно отпускала, но легче не становилось. Когда ледник уступил место морене, пришлось снять кошки. Начался самый изматывающий участок — многокилометровый хаос из живых, шатающихся валунов, острой гранитной щебёнки и серой ледниковой грязи. Морена Сиула Гранде являла собой многокилометровую полосу непрерывной нестабильности. Гигантский язык ледника, отступая веками, оставил после себя хаотичный вал из гранитных глыб размером с микроавтобус, перемешанных с мелким острым щебнем и скользкой серой пылью. Здесь не существовало тропы. Каждый камень под ногой мог оказаться "живым" : стоило наступить на край плоской плиты, как она с глухим скрежетом уходила из-под подошвы, увлекая за собой тонны сыпухи.

Каждый шаг по нестабильным камням отдавался острой болью в забитых коленях. Горло пересохло до состояния наждачной бумаги: язык распух, во рту стоял металлический привкус спекшейся крови из потрескавшихся губ. Дэвид наклонялся к мутным ручьям, бегущим по камням, жадно черпал ледяную талую жижу ладонями, но вода не утоляла жажду — она лишь обжигала пустоту в желудке.

В какой-то момент он остановился перевести дух на плоском гранитном валуне у края морены. Взгляд случайно зацепился за две пустые консервные банки, аккуратно придавленные камнем, чтобы не унесло ветром. Неделю назад они сидели здесь втроём с Марком и Ричардом перед выходом на стену. Было раннее утро, пахло бензином от примуса, Марк шутил по поводу веса снаряжения и азартно чертил прутиком на песке линию маршрута по гребню Сиула Гранде. Они были уверены в себе, молоды, непобедимы.

Дэвид смотрел на эти ржавеющие банки и чувствовал, что это воспоминание принадлежит не ему. Словно всё это происходило с другим человеком в какой-то прошлой, навсегда закрытой жизни. Он заставил себя встать и пошёл дальше.

Чем ближе подступала граница лагеря, тем настойчивее в измученный мозг ввинчивалась одна мысль: что сказать Ричарду. Можно было выстроить простые, приемлемые для объяснений версии.

Первая: сказать, что они решили развязаться на выходе с гребня. В альпинизме так иногда делали ради скорости, когда над головой висели готовые сорваться сераки, а склон казался однородным. Якобы Марк пошел первым, поскользнулся на заглаженном льду и улетел через карниз до того, как Дэвид успел среагировать. Но любой квалифицированный разбор аварии разнес бы эту сказку в щепки: спускаться без связки по неизвестному леднику в разгар ночного бурана — не тактический маневр, а очевидное самоубийство, в которое никто из знавших Марка не поверил бы.

Вторая версия выглядела еще проще: обрыв станции. Сказать, что вырвало ледовый крюк, срезало петлю острую кромку скалы или лопнул старый карабин. Технический отказ снаряжения, форс-мажор, против которого бессилен даже мастер. ​Но эта ложь разбивалась о вещественные доказательства. В клапане рюкзака за спиной Дэвида лежал обрубок веревки. Ее конец не был растрепан разрывом от чудовищной нагрузки — он был ровно, чисто срезан лезвием штурмового ножа. Спрятать веревку, закопать ее в морене? Значит, признать свою вину перед самим собой и стать преступником в собственных глазах.Ложь могла спасти его от косых взглядов в базовом лагере, но она навсегда лишила бы его права называть себя альпинистом.

Дэвид так и не принял окончательного решения, когда моренная гряда расступилась, открывая вид на нижнюю террасу.Впереди, на зелёном травянистом пятачке у берега озера, стояли две штурмовые палатки. Из жестяной трубы походной кухни поднимался тонкий, домашний дымок.Мир долины жил своей обычной, спокойной жизнью, в которой не было ни свиста урагана на шести тысячах метров, ни ледяных ловушек. Этот пейзаж — такой обыденный, такой невозможный после двенадцати часов на стене — казался Дэвиду почти нереальным, будто он смотрел на него сквозь толстое стекло.

И тут из-за палатки показался Ричард. Он нёс пластиковую канистру к ручью, двигаясь неторопливо и уверенно — той расслабленной походкой человека, для которого этот день был просто ещё одним днём ожидания в базовом лагере. Он что-то насвистывал себе под нос, глядя себе под ноги, выбирая дорогу между камнями.

Ричард как раз наклонился к воде, когда боковым зрением уловил движение на морене. Он выпрямился, прищурился от солнца, вглядываясь в фигуру, спускавшуюся по камням.

Секунду он просто стоял неподвижно, с канистрой в руке, будто не мог решить: узнал он человека или обознался. Что-то в этом силуэте было не так — слишком медленно, слишком тяжело для того, кто идёт налегке к обеду.Потом до него, кажется, дошло, что фигура одна. Ричард выронил канистру — не бросил, а именно выронил, не глядя, куда она упадёт, — и быстро пошёл навстречу по тропе.

— Дэвид! Чёрт, наконец-то! Я уже думал завтра выходить навстречу...

Ричард не договорил, остановившись в нескольких шагах. Он увидел лицо Дэвида: ввалившиеся щёки, обветренная до чёрных корок кожа, белые пятна обморожений на скулах и абсолютно неподвижные, остекленевшие глаза. Взгляд Ричарда машинально метнулся за плечо Дэвида — на пустую, залитую солнцем моренную гряду. Никого.

— Где Марк? — голос Ричарда упал, прозвучав тихо и глухо.

Дэвид не ответил сразу. У него просто не осталось сил держать равновесие. Пальцы в грязных перчатках нащупали пряжку поясного ремня, расстегнули её, и рюкзак тяжело осел в траву. Дэвид бессильно опустился на него сверху, уронив руки между коленей и уставившись в землю.

— Марк погиб...

Слова упали в тишину долины.Голос Дэвида прозвучал хрипло, плоско, без единой эмоциональной модуляции — так сообщают о прогнозе погоды или расписании поездов.

Ричард остался стоять на месте, глядя сверху вниз на согнутую спину Дэвида, на его грязные, сбитые в лохмотья ботинки. Секунды тянулись вязко, под тихое журчание ручья.

—Погиб?.. — Ричард наконец решился переспросить не потому, что не расслышал, а потому что мозг на равнине отказывался переваривать это слово. — Как..?

Дэвид молча опустил голову и коротко кивнул, глядя на свои ботинки, покрытые въевшейся серой грязью.

Ричард тоже смотрел на грязь на этих ботинках так, будто в ней читался весь маршрут, каждый час спуска, всё, что произошло там, наверху, и чего он никогда не увидит своими глазами.Они молчали. Секунды падали в тишину долины с тяжестью могильных плит. В пятидесяти метрах мирно журчал ручей, дул тёплый низовой ветер, пахло нагретой травой и хвоей.

— Вставай, — тихо сказал Ричард, протягивая руку. — Пошли в палатку.

Он не стал ничего расспрашивать на тропе. Подхватил неподъёмный рюкзак Дэвида за лямку, помог ему подняться и почти втащил внутрь базовой палатки. Там пахло бензином от примуса, шерстью и сухой травой. Ричард действовал без суеты, но с той сосредоточенной резкостью, с которой спасают при обморожениях. Он молча сунул в онемевшие пальцы Дэвида кусок шоколада, а через две минуты поставил перед ним жестяную кружку с кипятком и сахаром.

— Пей. И вот, сьешь. Тебе нужно сладкое, — Ричард вложил отломанный кусок шоколада прямо в онемевшую ладонь Дэвида.

Дэвид механически положил шоколад в рот. Сладкая масса казалась безвкусной глиной, но челюсти продолжали двигаться. Он обхватил металл обеими ладонями. Пар оседал на щеках, смывая серую пыль. Тепло от кружки прожгло онемение, и плотина внутри рухнула. Дэвид сделал глоток обжигающей жидкости, чувствуя, как тепло прокатывается по спазмированному пищеводу.

Без истерики, без слёз — сухими, рублеными фразами он рассказал всё: перелом на гребне, ночной спуск в метели, узел, зависший над карнизом Марк, полтора часа удержания на съезжающем склоне и нож.

Закончив говорить, Дэвид вытащил из бокового кармана обрубок шнура с оплавленным срезом и положил его на ткань спальника рядом с пустой кружкой.

— Вот, — сказал он, глядя в пол.

Ричард сидел напротив на корточках. Он посмотрел на шнур, затем перевёл взгляд на побелевшие пальцы Дэвида и на его обгорелое лицо.

— Сними ботинки, — негромко произнёс Ричард. — Давай гляну, что у тебя с ногами.

Дэвид поднял на него глаза, ожидая ещё чего-то — вопроса, паузы, взгляда, в котором мелькнёт хоть тень осуждения. Но Ричард уже отвернулся, доставая из угла палатки аптечку, и когда заговорил снова, в голосе не было ничего, кроме усталой деловитости человека, которому предстоит много работы:

— Утром надо будет сворачивать лагерь.

Они просидели в молчании ещё около часа. Дэвид медленно допил остывший чай, чувствуя, как тело наконец начинает оттаивать, отзываясь ноющей болью в каждой связке.

Никаких распросов больше не было. Жизнь требовала простых, рутинных действий: Ричард начал сортировать базовые вещи, упаковывать газовые баллоны и складывать спальники. Им предстояло свернуть лагерь, нанять мулов у местных индейцев и начать долгий спуск в цивилизацию, унося с собой груз, с которым каждому из них теперь предстояло научиться жить дальше.

Первые несколько минут Марк был почти счастлив самим фактом неподвижности. После бесконечных часов свободного виса над пустотой, когда каждая мышца была натянута, как струна, а тело ежесекундно ожидало смертельного рывка, ощущение опоры под грудью казалось абсолютным, нерушимым спасением.

самим фактом неподвижности. Снег держал. Он был плотным, зернистым, осязаемым. Под пальцами левой руки даже попался мелкий, вмёрзший в наст осколок гранита — земной, надежный ориентир тверди. Сознание, измученное болью и гипоксией, поспешило выстроить спасительную иллюзию: кошмар вертикали позади, он лежит на прочном, монолитном дне ледника. Это заблуждение рассеялось в ту самую секунду, когда он попытался приподняться.

Марк подобрал под себя здоровое левое колено, упёрся ладонями в наст и перенёс часть веса на руки, собираясь сесть и осмотреть сломанную ногу. Резкое, точечное давление на площадь в несколько квадратных сантиметров отозвалось глухим, утробным звуком.

Под правым локтем снег не просто просел — он провалился. Раздался сухой, стеклянный треск, похожий на звук ломающегося тонкого льда на весенней реке. Пласт фирна размером с тарелку бесшумно ушёл вниз, открыв абсолютно круглую, гладкую дыру.

Марк замер, боясь выдохнуть.

Дыхание перехватило само, будто кто-то невидимый сдавил горло. Он застыл, не смея пошевелить даже пальцем, и только спустя бесконечно тянущиеся секунды заставил себя медленно, не делая лишних движений, опустить лицо к образовавшемуся отверстию и заглянуть внутрь.Холодный, затхлый сквозняк ударил прямо в глаза. Под тонкой коркой спрессованного снега толщиной едва ли в двадцать сантиметров не было скального основания. Там не было даже ледяного ложа. Под ним зияла всё та же непроглядная, бездонная чернь — второй ярус колоссального разлома, уходящий ещё глубже в недра горы.

Спустя ещё несколько тягучих, как патока мгновений из этой черной пасти донесся еле слышный, затухающий шелест: оторвавшийся кусок фирна закончил свой полет где-то в невидимых глубинах, так и не встретив твердого дна. Эйфория испарилась, оставив после себя ледяную, сжимающую горло панику.

Это не было дном пещеры. Он лежал на втором промежуточном снежном мосту — гигантской, но хрупкой линзе из лавинного мусора и метелевого надува, которая каким-то чудом застряла враспор между сходящимися ледяными стенами на стометровой глубине. Это была всего лишь подвешенная в воздухе снежная мембрана. Тонкая крышка гроба, натянутая над новой пропастью.

Марк осторожно повернул голову, оценивая геометрию ловушки.

По краям этого настила, там, где снег смыкался с гладкими, полированными стенами трещины, тянулись узкие продольные щели — черные рваные провалы, сквозь которые сочился могильный холод подземного сквозняка. Мост держался исключительно на силе бокового трения и хрупком сцеплении кристаллов фирна.

Прямо перед ним, метрах в двенадцати-пятнадцати, снежная подушка плавно утолщалась, переходя в мощный, плотный лавинный конус. Там, у противоположной стены, снег намертво примерз к монолитной ледовой ступени и крутым пандусом уходил вверх — прямо к той спасительной пробоине, откуда в полумрак склепа бил ослепительный столб солнечного света.

Там была свобода. Здесь — хрупкая ловушка, готовая рассыпаться от одного неверного движения.

Этот луч, бивший в сорока метрах над ним, стал единственным, что удерживало рассудок от окончательного распада. Марк смотрел на косой золотой столб и чувствовал, как внутри закипает липкий, первобытный ужас. Горы жили по законам вращения Земли: солнце не стояло на месте. Через час, максимум два, угол падения лучей изменится, диск скроется за верхним гребнем Сиула Гранде, и спасительный пролом снова погрузится в мёртвый ультрамариновый сумрак.

​Потерять свет означало потерять ориентир, надежду и остаться вслепую гнить на этой снежной полке. Мысль о том, что пятно на стене начнет медленно угасать прямо у него на глазах, пока он будет беспомощно ползти по миллиметру в минуту, сводила с ума сильнее боли в сломанных костях. Он гипнотизировал этот луч взглядом, заставляя себя верить, что пока он видит золотые пылинки в воздухе — он жив.

Двенадцать метров. В обычной жизни на равнине это расстояние преодолевалось за десять небрежных шагов. Сейчас эти двенадцать метров отделяли жизнь от окончательного падения в бездну.

Профессиональный альпинистский расчет мгновенно вытеснил страх, разложив ситуацию на чистую механику и физику распределения нагрузок. Вставать на четвереньки, опираться на локти или пытаться ползти классическим способом было равносильно самоубийству: точечное давление коленей и ступней мгновенно проломит тонкий свод. Единственный шанс не провалиться сквозь снежную корку — распределить свои семьдесят килограммов веса по максимально возможной площади.

Марк распластался на животе. Он широко раскинул руки в стороны, вытянул здоровую левую ногу, превращая свое тело в широкую, плоскую фигуру. Развороченную правую ногу он осторожно уложил на внутреннюю сторону бедра, стараясь, чтобы тяжелый ботинок с металлическими кошками не врезался зубьями в хрупкий наст.

Движение началось. Это не было ползком — Марк двигался как ящерица, медленно, миллиметр за миллиметром, извиваясь всем телом и скользя тканью штурмового комбинезона по снежной пыли. Он не делал резких толчков. Правая рука выдвигалась вперед на несколько сантиметров, пальцы плашмя ложились на поверхность, проверяя плотность наста, затем подтягивалось туловище, а здоровая левая нога едва заметным движением подталкивала корпус вперед. Каждый дюйм пути требовал предельного самоконтроля: боль в сломанном колене при малейшем смещении отзывалась тошнотворной волной, но Марк запретил себе даже дергаться.

Положение распластанной звезды превращало каждое микродвижение в изощрённую пытку. Намокший штурмовой комбинезон примерзал к фирну, и чтобы сдвинуться хотя бы на ширину ладони, приходилось с тихим треском отрывать обледеневшую синтетику от наста. Мышцы шеи свело судорогой от необходимости постоянно держать подбородок приподнятым над снегом. Дышать приходилось поверхностно, короткими рваными толчками: при глубоком вдохе грудная клетка расширялась, треснувшие ребра скрежетали, а точечное давление ребер на наст грозило вызвать новую микротрещину в глубине моста.

​Сознание начало двоиться. Один голос внутри — холодный, механический наблюдатель — монотонно считал сантиметры и анализировал сцепление кристаллов. Второй — животный, бьющийся в истерике — орал, требовал бросить все предосторожности, вскочить на здоровое колено и рвануть к монолиту одним отчаянным броском.

Тело уже почти откликнулось на этот второй голос — мышцы здоровой ноги непроизвольно напряглись, готовясь к рывку. Именно этот доли секунды разницы между импульсом и действием спасли ему жизнь. Профессиональная память оказалась быстрее инстинкта: перед глазами вспыхнула картинка — тонкий, готовый лопнуть свод под коленями, звук стеклянного треска, тьма внизу. Марк заставил напрягшуюся ногу расслабиться обратно, силой воли впечатав паникующий голос обратно вглубь сознания. Любая попытка ускориться превратила бы снежный настил в пыль под его ногами — и он знал это чётче, сильнее, чем чувствовал ужас.

Потребовалась вся его выдержка профессионала, чтобы задавить этот панический порыв: любая попытка ускориться превратила бы снежный настил в пыль под его ногами.

Он держался строго по центру моста, стараясь не приближаться к черным зазорам у стен, хотя середина прогибалась под его весом с едва уловимым, пружинящим скрипом.

На третьем метре под его грудью что-то глухо ухнуло. Воздух словно просел. Снежная масса под ребрами осела на пару сантиметров, и справа, метрах в двух от его плеча, от кромки моста оторвался пласт фирна. Марк мгновенно замер, вжавшись подбородком в ледяное крошево и перестав дышать. Грудь свело ледяным спазмом, воздух застрял на середине вдоха, казалось, лишний кубический сантиметр воздуха в лёгких мог стать той каплей веса, что проломит наст.

В повисшей тишине было слышно, как с сухим шелестом и дробным стуком снежные комья летят вниз, ударяясь о невидимые ледовые выступы, пока звук окончательно не поглотила глубина. Марк не шевелился. Сердце колотилось в горле с такой силой, что удары отдавались в висках. Он ждал целую минуту, две, пять, вслушиваясь в структуру снега под своим телом. Мост заскрипел, напрягся, но удержал.

Он снова начал скольжение. Дюйм за дюймом. Вдох — осторожное продвижение вперед. Выдох — фиксация тела на плоскости. Пальцы без перчаток обжигало холодом, мелкая ледяная пыль забивалась под воротник и в рукава, таяла на коже и снова замерзала коркой. Сознание сузилось до крошечного сектора снега прямо перед глазами: зернистые кристаллы, микротрещины, тени от неровностей. Он читал этот наст, как минное поле.

Примерно на середине пути характер поверхности начал меняться.

Снег под ладонями стал плотнее, монолитнее. Пружинящая, пугающая пустота снизу постепенно сменялась ощущением твердой, слежавшейся массы. Темные сквозные щели по бокам сошли на нет: здесь снежный мост соединялся с телом лавинного выноса, намертво впаянного в ледяной рельеф.

Марк почувствовал, как чудовищное напряжение, сковывавшее мышцы спины и шеи, немного отпустило. Опасность провалиться в нижний колодец осталась позади. Он прибавил темп, подтягиваясь уже увереннее, работая обоими локтями и помогая себе носком здорового ботинка, пока наконец его грудь не уперлась в твердый, надежный склон лавинного конуса.

Здесь можно было остановиться.

Марк перевернулся на бок, подтянул здоровую ногу и бессильно уронил голову на плотный, монолитный фирн. Дрожь колотила все тело — крупная, неконтролируемая дрожь пережитого ужаса и предельного физического истощения.

Он лежал у основания снежного пандуса и смотрел вверх.

В сорока метрах над ним, в конце крутого белого взлета, в проломе стены сияло солнце. Мост над бездной остался позади. Теперь перед ним стояла новая, простая и понятная задача: вылезти из этой ледяной пасти наружу.

​Он вжимался разгоряченным лицом в твердый монолитный склон, и чувствовал, как бешено колотится сердце о ребра. Самый хрупкий участок остался позади. Он не провалился в нижнюю бездну, он не позволил панике разорвать этот мост.

​Марк осторожно поднял руку и коснулся плотной ледяной корки склона, уходящего вверх к золотому окну. Это была настоящая, несокрушимая опора. Впереди был крутой, сорокаметровый подъем по твердому фирну на одной ноге и локтях, где каждый метр придется вырубать клювом ледоруба и носком здоровой кошки. Но там, на вершине этого склона, бил настоящий дневной свет. Смертельная ловушка закрылась позади, оставив впереди только одну вертикальную дорогу — наверх, наружу, к жизни.