Пандаренское чаепитие (гет)

Часть I. Пробуждение, которое пахнет деревом и чем-то ещё

Гром Камнеспин открыл глаза на следующее утро своего пребывания в «Тихой Пиале».

И первым, что он осознал, был запах. Не боль, не слабость, не шершавая ткань одеяла под пальцами, а именно запах — сложный, многослойный, как старый свиток, который разворачиваешь медленно, боясь повредить. Пахло сухим чайным листом, разогретой глиной, имбирём, лёгкой затхлостью старых циновок и… да, мокрой шерстью. Его собственной. Но поверх всего этого струился ещё один аромат, тонкий и ускользающий — аромат жасмина, которым, кажется, натёрли деревянные балки под потолком.

Он лежал неподвижно, давая чувствам возможность проснуться по очереди. Зрение — лучи утреннего солнца, пробивающиеся сквозь щели в ставнях, рисовали на полу золотые полосы. Слух — где-то рядом тихонько булькала вода и слышался мерный стук ножа о разделочную доску. Осязание — под спиной плотная, набитая гречишной шелухой подушка; плечо и бок туго стянуты повязками, ноют, но уже не горят. Вкус — во рту осталось послевкусие вчерашнего отвара: горькое, травянистое, но почему-то не противное.

Он чуть повернул голову. У очага, спиной к нему, стояла Мэйлин. Сегодня она была в светлом хлопковом фартуке поверх зелёного халата, и её уши, круглые и мохнатые, чуть подрагивали в такт движениям. Она что-то помешивала в горшке и вполголоса напевала — мелодию Гром не знал, но ритм был успокаивающим, как колыбельная. Он смотрел на неё и думал, что в Пандарии даже хозяйки чайных домиков, кажется, чуть-чуть волшебницы.

— Доброе утро, — прохрипел он, и собственный голос показался ему скрежетом несмазанной телеги. Связки всё ещё болели, но хотя бы слушались.

Мэйлин резко обернулась. В одной руке у неё был половник, в другой — тряпка, и на морде отразилась сложная гамма чувств: от «слава Небесам, он проснулся» до «опять придётся тащить завтрак и делать вид, что я не ждала».

— О, очнулся, — сказала она, и саркастические нотки в её голосе прозвучали как-то даже ласково. — А я уж думала, ты решил проспать до следующего ливня. Как самочувствие? Кроме «хренового»?

— Лучше, — выдавил Гром. — Намного.

— Это хорошо. Потому что у меня к тебе накопилось небольшое такое дельце. Списочек, знаешь ли. Пункт первый: ты весишь как молодой бычок, и я, пока тебя переворачивала, чуть не заработала межпозвоночную грыжу. Пункт второй: калитка. Пункт третий: крыша. Пункт четвёртый… — она сделала паузу, словно вспоминая, — пункт четвёртый пока пусть будет сюрпризом. Но ты не расслабляйся.

Гром моргнул. В её словах было столько напускной строгости, что он невольно почувствовал тепло. Так с ним давно никто не говорил: требовательно, но без страха или жалости. Просто как с тем, кто уже свой.

— Я починю, — сказал он просто. — Что смогу.

— Вот и ладушки. А пока — завтрак. Рисовая каша с тыквой и имбирём. И чай. Ты, кстати, какой предпочитаешь? Чёрный, зелёный, с жасмином? У меня есть «Молочный улун» — он мягкий, для больных самое то.

— Любой, — ответил Гром. — Я… не разбираюсь.

Мэйлин замерла с пиалой в лапе и посмотрела на него с выражением, какое бывает у пандаренов, когда им сообщают, что где-то не умеют готовить лапшу.

— Не разбираешься в чае? — переспросила она медленно, словно пробуя эту фразу на вкус. — То есть ты пришёл в Пандарию, страну, где чай — это религия, философия и валюта одновременно, и заявляешь мне, что не разбираешься в чае?

— В степях… — начал было Гром, но Мэйлин его перебила:

— Знаю-знаю, в степях пьют кумыс и заедают бизоньими лепёшками. Но ты, рогатый, теперь в Пандарии. И я, как твоя временная хозяйка, назначаю тебе обязательное чайное просвещение. Будешь дегустировать и запоминать. Понял?

Он кивнул. И уголок его губ — Мэйлин могла бы поклясться — дрогнул.

— Ага! Он улыбается! — взвизгнула где-то в затылке Саркастическая Мэй. — Спасайся, подруга, это заразно!

— Не отвлекай, — буркнула Мэйлин самой себе и поспешно отвернулась к плите.

-

Часть II. Калитка, которая не сдаётся без боя

Ближе к полудню Гром впервые поднялся на ноги.

Это был процесс, достойный отдельной хроники. Сначала он долго сидел на циновке, собираясь с духом. Потом, опираясь на здоровую руку и стену, медленно, словно древний дуб, начал выпрямляться. Мэйлин стояла в дверях, скрестив лапы на груди, и наблюдала с видом строгого экзаменатора.

— Плавнее, плавнее. Не спеши. У тебя швы на боку, если разойдутся, я тебя ими же и привяжу к батарее.

— К какой… батарее? — прохрипел Гром, замирая в полуприседе.

— Неважно. Просто медленно.

Наконец он выпрямился во весь свой немалый рост, и Мэйлин в очередной раз осознала, насколько же он огромен. Макушка таурена почти касалась низких потолочных балок, а рога и вовсе грозили задеть бумажные фонарики. Он стоял, чуть покачиваясь, и походил на гору, которая раздумывает, не сойти ли с места.

— Ну вот, — выдохнула Мэйлин. — А теперь, раз уж ты встал, пойдём на воздух. Тебе полезно. И заодно посмотришь на ту самую калитку, которая ждёт своего мастера.

Она помогла ему доковылять до веранды и усадила на деревянную скамью, покрытую старым ватным одеялом. С веранды открывался вид на сад, точнее, на то, что от него осталось после вчерашнего урагана. Дорожка, выложенная плоскими камнями, была усыпана бамбуковыми листьями. Кусты чайных роз примяло ветром. А калитка, ведущая на тропу к Нефритовому лесу, висела на одной петле, жалобно поскрипывая.

— Вот она, родимая, — Мэйлин указала лапой. — Если ты можешь её починить, я, так и быть, прощу тебе тот факт, что ты чуть не умер у меня на пороге и испортил мне настроение на целую ночь.

Гром внимательно осмотрел конструкцию. Калитка была деревянной, с коваными накладками, и судя по всему, служила ещё дедушке Мэйлин. Петли проржавели, нижняя часть рассохлась. Но в целом — работа на час-два, будь у него нормальные инструменты.

— Инструменты? — спросил он, переводя взгляд на хозяйку.

— В сарае. Там дедушкин ящик. Сейчас принесу.

Мэйлин скрылась за углом и вскоре вернулась, волоча за собой массивный деревянный ящик, обитый железными полосами. Ящик был старым, с выцветшими иероглифами «Дом там, где твой молоток». Она с грохотом опустила его на землю и откинула крышку. Внутри обнаружилось целое богатство: молотки разных размеров, стамески, рубанок, моток проволоки, гвозди в холщовом мешочке и даже маленькая пила с бамбуковой ручкой.

— Дедушка Шу был не только чаеведом, но и плотником в душе, — пояснила Мэйлин. — Говорил, что мужчина должен уметь всё: и чай заварить, и дом построить, и врага по башке огреть, если что. Последнее он, правда, не очень практиковал, но инструменты собрал отменные.

Гром опустился на колени, со стоном, который он постарался скрыть, и начал перебирать инструменты. Его большие, грубые лапы с удивительной нежностью прикасались к старому металлу. Чувствовалось, что он знает, с какой стороны браться за молоток. Мэйлин стояла рядом и наблюдала, как таурен отбирает необходимые предметы: молоток, пару гвоздей, напильник, проволоку.

— Ты… плотничал? — спросила она.

— У нас в племени каждый умел, — глухо отозвался он. — Строили загоны, тотемы, дома. Я делал колыбель для сына.

И замолчал. Мэйлин поняла, что ступила на зыбкую почву, и поспешила перевести тему:

— Ладно, мастер, не буду мешать. Я пока обед приготовлю. Если что — кричи. В смысле, зови. В смысле, просто дай знать.

Она ушла в дом, но из окна всё равно поглядывала, как Гром, превозмогая боль, начинает возиться с калиткой. Сначала он снял её с оставшейся петли, при этом едва не уронил, но удержал — сила в нём всё-таки таилась огромная. Потом, сидя прямо на траве, принялся зачищать ржавчину. Его движения были медленными, но точными. Казалось, он нарочно растягивает работу, чтобы дать себе время подумать о чём-то или, наоборот, ни о чём не думать.

Мэйлин поймала себя на том, что уже минуту стоит с пустым ковшом в руке и смотрит, как играют мышцы под его шерстью. Она резко отвернулась и шикнула на Саркастическую Мэй:

— Ну и что? Смотрела. Имею право. У меня, между прочим, давно не было такого качественного… ремонта.

— «Ремонта», как же. — Внутренний голос аж захлебнулся от сарказма. — Скажи честно: ты уже прикидываешь, как он будет таскать мешки с чаем без рубашки.

— Ничего я не прикидываю! — прошипела Мэйлин вслух и тут же закашлялась, потому что в комнату вошёл Гром. Вошёл с самым невозмутимым видом, держа в руках какую-то деталь.

— Нужна… — он замялся, подбирая слово, — смазка. Масло. Петли скрипят.

— Масло есть, — Мэйлин с готовностью метнулась к полке и достала бутылочку с рисовым маслом. — Держи. Слушай, ты бы хоть передохнул. Ты ещё бледный. То есть… бледный для таурена. В смысле, шерсть у тебя потускнела.

Гром взял бутылочку и замер. Он посмотрел на Мэйлин долгим взглядом, в котором смешались усталость, благодарность и что-то ещё, пока неопределённое. Потом кивнул:

— Я посижу. Пять минут.

И вышел обратно на веранду, где, прислонившись спиной к столбу, действительно присел и прикрыл глаза. Мэйлин видела, как он медленно, глубоко дышит, словно пытается удержать внутри рвущийся наружу стон боли. И она вдруг остро поняла: этот огромный, покрытый шрамами таурен не привык просить о помощи. Он привык быть опорой. А теперь эта опора треснула — как его тотем. И он не знает, как жить дальше.

— Мэйлин, ты опять за своё. Он уйдёт, помнишь? — напомнила Саркастическая Мэй, но уже без обычной едкости.

— Пусть, — прошептала Мэйлин. — Но пока он здесь, пусть ему будет немного легче.

-

Часть III. Тишина, в которой слышно больше, чем в словах

За обедом они сидели на веранде. День выдался ясным и безветренным, и с гор тянуло прохладой, смешанной с запахом хвои. Мэйлин принесла поднос с двумя пиалами лапши, маринованными овощами и чайником свежезаваренного «Молочного улуна». Гром снова сидел на скамье, укутанный в одеяло до пояса, Мэйлин настояла, и смотрел на долину.

Некоторое время ели молча. Мэйлин привычно болтала за двоих:

— Между прочим, лапша сегодня особенно удалась. Я добавила в тесто яичный желток, как учила бабушка. Секрет в том, чтобы месить не меньше ста восьми раз — это священное число, видишь ли. Цзян, кстати, всегда говорил, что лапша получается резиновой. Я потом поняла: он просто не умел жевать. У вас, тауренов, с жеванием как? Нормально?

Гром, уже привыкший к её манере, кивнул и отправил в рот очередную порцию. Лапша была выше всяких похвал, но сказать об этом он не мог — рот был занят, а голос расходовал силы. Вместо этого он просто одобрительно качнул рогами. Мэйлин приняла это как знак высшей похвалы и просияла.

— Вот! А этот паразит ещё привередничал. Ладно, не будем о грустном. Расскажи лучше о своей… о своих степях. Какие они? Я видела только на картинках в книжках, которые привозил Чэнь.

Гром отложил палочки и задумался. Его взгляд устремился куда-то далеко, за горы, за лес.

— Степи, — начал он медленно, и голос его был похож на ветер, гуляющий по сухой траве, — они… большие. Огромные. Когда стоишь в центре, кажется, что мир — это только небо и трава. Ветер всегда пахнет полынью. И ещё — простором. Там не видно стен. Не слышно эха. Только духи предков говорят с тобой через шёпот ковыля.

Мэйлин замерла. Она ожидала короткого ответа вроде «травы много, жарко», но этот молчун вдруг заговорил — и заговорил почти поэтично.

— Это, наверное, красиво, — тихо сказала она. — У нас тоже красиво. Но по-другому. Здесь всё близко. Горы, лес, река — всё рядом. И туман. Туман, знаешь… он скрадывает расстояния. Иногда кажется, что ты в коробочке. Уютной, но коробочке.

— Коробочка — это не всегда плохо, — отозвался Гром. — В степи бывает слишком много ветра. Иногда хочется… стен.

Они замолчали. И в этой тишине, наполненной стрекотом цикад и далёким шумом водопада, Мэйлин вдруг почувствовала то самое, о чём говорил дедушка. Молчание, в котором можно пить чай вместе. Не неловкое, не гнетущее, а такое, какое бывает между старыми друзьями, которым не нужны слова, чтобы понять.

Саркастическая Мэй внутри неё притихла. Даже она, кажется, была озадачена.

-

Часть IV. Крыша, вывеска и первое прикосновение

Ремонт калитки Гром завершил к вечеру того же дня. Мэйлин, выйдя проверить результат, ахнула: калитка стояла ровно, петли блестели от масла, а щель внизу была аккуратно заделана новой дощечкой, Гром нашёл подходящий обрезок в сарае. Мало того, он ещё и подправил покосившийся столбик, подложив под него плоский камень.

— Ну ты даёшь, — выдохнула Мэйлин. — Я думала, ты только петли смажешь, а ты полную реставрацию устроил. С тебя причитается… то есть, тебе причитается дополнительная порция ужина!

— Калитка хорошая, — сказал Гром. — Старая, но крепкая. Как её хозяйка.

И пошёл мыть лапы к бочке с водой, оставив Мэйлин переваривать услышанное. Она открыла рот, закрыла, потом открыла снова:

— Ты сейчас что, сделал мне комплимент? Ты?! Молчун Камнеспин?!

Гром не обернулся, но его уши — огромные, вислые — предательски дёрнулись. Кажется, он был доволен произведённым эффектом.

А на следующий день он взялся за крышу. Мэйлин пыталась протестовать: «Ты ещё не выздоровел, упадёшь, разобьёшься, мне потом снова тебя лечить!», но Гром уже притащил к стене лестницу, тоже дедушкину, скрипучую, но прочную и с поразительным упрямством полез наверх. Мэйлин стояла внизу и нервно кусала фартук.

— Если ты упадёшь, я тебе лично шею сверну! — крикнула она.

— Не упаду, — донеслось с крыши. — Я по горам лазил. Скалы. Лёд. Крыша — легко.

Действительно, двигался он на удивление ловко для своих габаритов. Мэйлин смотрела, как таурен осматривает черепицу, аккуратно сдвигает повреждённые пластины, заменяет треснувшие на запасные, что нашлись в сарае. Вскоре с крыши перестало капать даже при пробном ведре воды, которое Мэйлин подала ему на верёвке. Она испытала острейшее чувство облегчения, смешанное с досадой: теперь у неё не будет повода ворчать на протечки. Придётся искать другие.

К вечеру третьего дня Гром попросил кисть и краску. Мэйлин удивилась, но достала из чулана банку с остатками красной киновари, когда-то ею подновляли ставни и несколько кисточек. Таурен устроился на веранде и принялся выводить что-то на длинной доске, которую он предварительно обстрогал.

— Что это? — полюбопытствовала Мэйлин, подходя ближе.

— Вывеска, — коротко ответил он. — Старая потрескалась. Я сделаю новую.

— Ты умеешь рисовать? — изумилась она. — А, ну да, шаман, духи, всё такое…

Гром не ответил. Он сосредоточенно выводил иероглифы, и Мэйлин, заглянув через его плечо, ахнула. Иероглиф «Дом» был выписан каллиграфически безупречно. Почти. Она прищурилась:

— Подожди-ка… вот здесь, в нижнем элементе, не хватает черты. Должно быть три горизонтальных, а у тебя две.

Гром замер. Внимательно посмотрел на свою работу, потом на Мэйлин:

— Точно. Ошибся.

— Ничего, — она взяла у него кисточку, их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Мэйлин показалось, что от этого прикосновения воздух вокруг заискрил, — сейчас поправим.

Она аккуратно добавила недостающую чёрточку, и иероглиф обрёл завершённость. «Дом» стал настоящим Домом. Гром смотрел на их совместную работу и молчал. Но в его взгляде Мэйлин прочла столько нежности, что ей пришлось резко отвести глаза.

— Вот так, — сказала она чуть более хрипло, чем обычно. — Теперь правильно. Дом — это когда всё на своих местах. Даже маленькая чёрточка.

— Спасибо, — сказал Гром. И его лапа, большая и тёплая, накрыла её лапу, всё ещё сжимавшую кисть.

Мэйлин замерла. Сердце пропустило удар, потом пустилось в галоп. Она чувствовала мозоли на его подушечках, тепло, исходящее от шерсти, лёгкую дрожь — то ли его, то ли свою. Саркастическая Мэй внутри что-то пискнула, но Мэйлин её не слушала. Она медленно подняла глаза.

Гром смотрел на неё так, словно видел впервые. И в этом взгляде был вопрос — безмолвный, робкий, но настойчивый.

Мэйлин открыла рот, чтобы сказать что-то остроумное, едкое, что-то, что разрядило бы обстановку. Но вместо этого у неё вырвалось:

— Пожалуйста.

Повисла пауза. Вечернее солнце заливало веранду апельсиновым светом. Пахло краской, чаем и чем-то невыразимо уютным. Гром убрал лапу первым — медленно, словно нехотя. И вернулся к вывеске, но Мэйлин заметила, что его уши слегка порозовели изнутри.

— Ох, подруга, — прошелестела на задворках сознания Саркастическая Мэй. — Похоже, нас накрыло. Полностью и бесповоротно.

— Я знаю, — одними губами ответила Мэйлин. И, что самое удивительное, ей было не страшно.

-

Часть V. Ночные демоны Грома

Той ночью Мэйлин проснулась от крика.

Не от стона, не от хрипа, а от настоящего, полного ужаса крика, который, казалось, сотряс стены «Тихой Пиалы». Она вскочила, запутавшись в одеяле, и кинулась в зал, где на своём обычном месте у очага спал Гром.

Он не спал. Он метался по циновке, сжимая в кулаке тотем и выкрикивая слова на родном языке. Его лицо было искажено, дыхание рваным, а из глаз, даже во сне, текли слёзы. Мэйлин, не раздумывая, кинулась к нему, схватила за плечи , здоровое и больное — о ране она забыла напрочь и принялась трясти:

— Гром! Проснись! Это сон! Сон, слышишь?!

Он распахнул глаза — дикие, белые от ужаса — и рванулся, чуть не ударив её рогом. Мэйлин пригнулась, но не отпустила.

— Тише, тише, это я, Мэйлин. Ты в безопасности. Ты в «Тихой Пиале». Всё.

Несколько мгновений он смотрел сквозь неё, потом зрачки сфокусировались. Грудь его вздымалась, как кузнечные меха. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип.

— Не говори, — Мэйлин инстинктивно прижала ладонь к его груди, туда, где бешено колотилось сердце. — Молчи. Дыши. Я здесь.

Она сама не знала, откуда взялось это спокойствие. Наверное, сработал инстинкт, выработанный годами одинокой жизни: когда случается беда, сначала делаешь, а паникуешь потом. Она гладила его по плечу — туда-сюда, туда-сюда — и что-то тихо напевала, ту мелодию без слов, которую напевала по утрам.

Постепенно дыхание Грома выровнялось. Дрожь утихла. Он обмяк и, кажется, только теперь осознал, что лежит, придавленный одеялом, а над ним склонилась маленькая пандаренка с растрёпанными волосами и в сбившейся набок ночной рубашке.

— Прости, — прохрипел он. — Сон. Опять.

— Не извиняйся, — отрезала Мэйлин. — Мне тоже снятся кошмары. Иногда такие, что потом полдня хожу и вздрагиваю. Хочешь чаю? У меня есть успокоительный сбор — ромашка, мята, чуть-чуть лаванды.

Он мотнул головой, но потом всё же кивнул:

— Если можно… просто посиди.

— Конечно.

Мэйлин устроилась рядом, натянув одеяло на колени. В очаге ещё теплились угли, она подбросила пару щепок, и вскоре по стенам заплясал живой огонь. Гром лежал молча, глядя в потолок. Потом заговорил. Голос его был глух и монотонен, словно он читал древнюю, давно выученную наизусть молитву.

— Они погибли в огне. Моё племя. Мы стояли лагерем у Тернистой Долины. Никто не ждал нападения… Духи молчали. Я был шаманом, я должен был предвидеть. Я ничего не почувствовал. Потом был крик. Пламя. И… она. Моя жена. Она держала сына и бежала ко мне. Я стоял и не мог пошевелиться. А потом… обрушился свод пещеры. И я остался. А они — нет.

Он замолчал. Мэйлин почувствовала, как по щекам ползут слёзы, но не утирала их. Она просто слушала.

— С тех пор голос… пропал. Не сразу. Сначала я кричал. Долго. А потом — тишина. Духи ушли. Тотем треснул. Я остался один. И отправился в Пандарию, потому что больше некуда.

— Ты винишь себя, — тихо сказала Мэйлин, не спрашивая, а утверждая.

— Да.

— Мой дедушка говорил: вина — это чай, который перезаварили. Горчит, но пить надо. Иначе никогда не узнаешь, какая сладость придёт после.

Гром повернул голову и посмотрел на неё. В его глазах стояла такая боль, что у Мэйлин сжалось сердце. Она осторожно, словно боясь спугнуть, положила свою лапу поверх его огромной, всё ещё сжимающей тотем.

— Ты не один, Гром Камнеспин. По крайней мере, сейчас.

И он не отнял руки. А только прикрыл глаза и едва слышно вздохнул. Пламя в очаге мерцало, и тени на стенах сплетались в причудливый узор. Где-то на подоконнике Пых тихо шевелил листьями, словно тоже пытался утешить.

-

Часть VI. Утренний туман и молчаливое обещание

Рассвет следующего дня Мэйлин встретила на веранде с чашкой чая. Она почти не спала — после ночного разговора сон не шёл, — но чувствовала себя странно наполненной. Будто в её внутренний чайник наконец-то долили свежей воды.

Туман в долине Четырёх Ветров в этот час был особенным. Он не стелился низко, как обычно, а стоял высокой белой стеной, из которой, словно острова, торчали крыши пагод и верхушки бамбука. Солнце ещё не взошло, но небо на востоке уже налилось перламутром. Воздух был прохладным и необычайно чистым — таким, какой бывает только после сильных дождей.

Мэйлин сидела, поджав под себя лапы, и смотрела, как из тумана медленно проступают очертания гор. Она думала о том, что её собственное сердце сейчас напоминает эту долину: ещё вчера его затягивали тучи страха и прошлых обид, а сегодня туман начинает рассеиваться, и где-то там, за ним, угадывается что-то новое. Что-то светлое.

Сзади послышались шаги — тяжёлые, но уже гораздо более уверенные. На веранду вышел Гром. Он был без привычного одеяла, только в своей набедренной повязке и с тотемом в руках. Выглядел он уже значительно лучше: шерсть заблестела, раны поджили, и даже взгляд стал яснее. Он встал рядом с Мэйлин, опершись на перила, и устремил взор туда же, куда и она.

Молчание, которое воцарилось между ними, было уже совсем иного свойства, чем в первые дни. Не вынужденное, а избранное. Они стояли и смотрели, как туман начинает медленно, словно нехотя, оседать, открывая взору изумрудную зелень предгорий, серебряные нити ручьёв и далёкие, ещё сонные поля. Где-то высоко-высоко, в розовеющем небе, пролетела стая журавлей.

— Красиво, — выдохнул Гром, и в его голосе — Мэйлин могла бы поклясться — прозвучала дрожь, которую нельзя было списать на больное горло.

— Да, — согласилась она. — Я каждый день это вижу и никак не могу привыкнуть. Дедушка говорил, что Пандария — это чаша, до краёв наполненная красотой. Важно только не расплескать.

— Он был мудрым.

— Очень.

Снова тишина. Гром повернулся к ней — медленно, словно борясь с собой — и сказал:

— Мэйлин. Я… должен поблагодарить тебя. За то, что ты делаешь. Я давно не… не говорил ни с кем так.

— Ты вообще почти не говоришь, — улыбнулась она. — Но я уже поняла, что слова тебе не очень-то и нужны.

Он чуть склонил голову, признавая её правоту. Потом протянул ей свою раскрытую ладонь, на которой лежал тот самый обломок тотема.

— Я хочу… чтобы ты знала. Этот тотем — всё, что у меня осталось. Но пока я здесь, я могу… делать что-то ещё. Быть полезным. Ты сказала, что дом — это когда всё на своих местах. Мне кажется, я нашёл место. На время.

Мэйлин посмотрела на тотем, потом на него. Ей хотелось сказать очень многое. Например, что «на время» её категорически не устраивает. Что она боится, боится до дрожи в коленях, но готова рискнуть. Что ей, в конце концов, просто нравится, когда он рядом — такой большой, молчаливый, пахнущий деревом и степью.

Но вместо этого она сказала:

— Место за тобой закреплено. Пожизненно. Как за любимой кружкой с отбитым краем — её не выбрасывают, даже если она треснула. Понял?

Гром впервые улыбнулся по-настоящему. Не уголком губ, не глазами, а всей своей широкой, покрытой шрамами мордой. И от этой улыбки в груди у Мэйлин что-то окончательно перевернулось и встало на своё законное место.

Туман к тому времени рассеялся почти полностью. Солнце наконец показалось из-за гор и залило долину тёплым золотым светом. Новый день вступал в свои права. И в «Тихой Пиале» начиналась новая глава.