Маска для мертвеца, или Как я влюбился в чуму. (гет)

Посреди «танца» я перекатился через плечо, гася инерцию падения, и вскочил на ноги прямо за колонной. Музыка здесь звучала глуше, а воздух пах пылью и старым камнем, а не человеческим потом. В тени стоял Ион. Со стороны казалось, что лейтенант просто скучает на посту, опираясь на алебарду, но я видел, как ровно он дышит. Камень. Единственный кусок гранита в этом болоте.

Я «споткнулся» о собственную ногу, нелепо взмахнул руками и врезался плечом ему в бок.

— Ой, — пискнул я тенором, хватаясь за его кирасу. — Простите, доблестный истукан! Мой левый башмак сегодня предательски трезв!

Ион даже не дрогнул, только чуть наклонил голову, пряча губы от зала. Его голос был сухим, как пергамент:

— Изольда Крейвенхолл направляется к выходу из залы. Улыбается так, будто ей подарили луну.

Я поморщился. Всего лишь одним глазом, со стороны невидимым для толпы. Леди Изольда была прекрасной мраморной статуей, но рой превратит ее в идеального проводника смерти. Если она выйдет из замка сейчас, завтра половина Вейльгарда проснется с черными спорами в горле.

— Глаз с нее не спускать, — процедил я сквозь приклеенную улыбку идиота. — Смени караул у западных дверей на своих людей. Как только шагнет за порог — блокировать выходы. Тихо. Пусть думает, что это почетный эскорт короля. Скрипачей видишь?

Ион скосил глаза в сторону галереи, где играли музыканты Роттенбургской школы.

— Первый скрипач... пальцы двигаются слишком плавно. Не сбивается. Живые люди фальшивят, когда потеют. А этот сухой, как осенний лист.

Когда друг чуть кивнул я продолжил:

— Всю труппу в казематы. По подозрению в контрабанде дурмана. Обыскать инструменты вдоль волокон, деки вскрыть. Мне нужен их смычок. Или их кишки, если смычки чистые. Выполняй.

Ион тяжело вздохнул, изображая вселенскую усталость стражника перед лицом королевского дурака.

— Шеф, вы опять портите мне статистику по задержаниям. Я же отчеты пишу не левой пяткой...

Он резко толкнул меня ладонью в спину, возвращая в центр бального зала. Толпа аристократов захихикала, глядя, как шут кубарем вылетает из-за колонны, едва не сбив с ног пажа с подносом.

— Куда катится честный люд! — громогласно возмутился граф Ренар, оказавшийся на пути. Он схватил меня за шкирку и встряхнул. — Пшел вон, пятно!

Я позволил себя тряхнуть. Позволил себе снова упасть, проехавшись коленями по скользкому паркету. Боль в суставах была фантомной — мышцы сами смягчили удар. Пока Ренар рычал проклятия, я поднял голову.

На другом конце зала, между кадками с цветами, стояла Элара.

Она держала серебряный кубок с водой. Ее черные волосы были убраны в строгий узел, но одна выбившаяся прядь прилипла к бледной шее. На фоне багряных камзолов и золотых платьев она выглядела призраком. Бедная девочка. Стоит тут часами, выслушивая жалобы напыщенных индюков на мигрень, впитывая их гниль, чтобы они могли доплясать до конца вечера и умереть счастливыми.

Наши взгляды встретились.

Я перестал играть. Колокольчики на моем колпаке звякнули коротко и зло, совсем не весело. Я смотрел на нее в упор, позволяя янтарным глазам стать серьезными. Не бойся. Я вижу тебя. Все хорошо. Это должна была быть самая искренняя улыбка за вечер — кривая, лишенная шуточного оскала, теплая. Единственная настоящая эмоция среди тысячи масок. Просто чтобы подбодрить. Она не должна заботиться о моей безопасности, пока Садовники ходят рядом.

Элара не улыбнулась в ответ. Она нахмурилась. Густые брови сошлись на переносице, перечеркнув идеальный лоб. Затем она чуть качнулась, прижимая тонкую руку ко рту. Платок, которым она прикрылась, окрасился темными пятнами. Сухой, рваный кашель. Совсем не похожий на придворную простуду.

Мое нутро заледенело.

Что-то серьезное? Почему не вылечила себя сама?

Она могла остановить чуму щелчком пальцев. Могла забрать гной из раны барона дю Плесси и выплюнуть его в урну, оставаясь при этом здоровой. Но кашляла кровью в собственный платок.

Ренар дернул меня вверх, заставляя встать.

— Ты оглох, паяц?! Я сказал, пошел вон!

Я вырвался из его захвата, снова натягивая маску Шута — резиновую, трескающуюся по швам.

— Как скажете, ваша мясность! — пропищал я, отвешивая Ренару поклон, от которого затрещал позвоночник. — Бегу исполнять танец маленьких лебедей на своих похоронах!

Я поскакал прочь, лавируя между танцующими, но маршрут мой изменился. Больше никаких падений ради смеха графья. Теперь я шел к ней. Нужно было проверить ее шею. Под слоем кружева и пудры. Прямо сейчас.

Я растворился в тени портьер, уходя от слепящего света канделябров. Ренар что-то еще орал мне вслед про испорченный ужин, но его голос уже тонул в общем гуле зала. Как только фокус внимания толпы сместился на скандал у стола с паштетами, я перестал быть шутом. Движения стали экономными, хищными. Я скользил вдоль стены, используя колонны как укрытия.

Элара стояла там же, под раскидистыми ветвями в кадке. Она смотрела не на танцующих, а на свои руки, сжимающие мокрый платок. Плечи едва заметно вздрогнули, когда моя тень упала на нее раньше, чем подошли ноги.

— Вам дурно, леди Меллис? — спросил я. Голос был моим настоящим — низким, без привычного визга паяца. В нем не было угрозы, только глухая усталость. — Вы выглядите так, будто готовы клюнуть любого, кто подойдет ближе чем на три шага.

Она резко обернулась. Черные глаза расширились от удивления, но тут же сузились в знакомой раздраженной укоризне.

— Это вас чуть не затоптали, господин Шут, — прошипела она, пряча платок в рукав платья. — А потом швырнули через весь зал графу под ноги, словно мешок с репой. Если бы я лечила хотя бы по синяку за каждую вашу выходку, во дворце давно закончилась бы арника.

Я позволил себе легкую усмешку, опираясь плечом о мраморную колонну. Скрестил руки на груди, принимая расслабленную позу.

— Зато моя черепушка хотя бы твердая и предсказуемая, Элара. От придворных никогда не знаешь, где потечет соус, а где — государственная тайна. К тому же, падать к ногам графа дю Плесси — это высшее проявление доверия. Он слишком глуп, чтобы строить интриги.

Ее губы дрогнули, сдерживая ответный выпад. Мы играли в эту игру годами: ее холодное достоинство против моего ядовитого панибратства. Но сейчас игра давалась тяжело. Я видел, как лихорадка проступает испариной на ее висках сквозь слой пудры.

Я шагнул ближе, сокращая дистанцию до неприличной. Мои янтарные глаза впились в ее бледное лицо.

— Ты простудилась, — сказал я уже совсем тихо, отбросив «леди» и «господина». — Или твой дар снова берет плату натурой? Не стоило сидеть полночи над тем отравленным гвардейцем из казарм.

Элара закатила глаза с таким мученическим видом, словно я просил ее решить теорему Ферма прямо здесь, посреди бала. Вместо ответа она просто повернулась ко мне спиной, подставляя шею. Жест абсолютного, фаталистичного доверия. Лучший лекарь двора знала симптомы заражения лучше всех остальных. Проверяй, говорит. Убедись, что эта дева пока чиста перед твоим королем.

Мое сердце пропустило удар. Проклятый резонатор внутри молчал рядом с ней — ни страха, ни стыда, только ровная, звенящая пустота смертельной усталости.

Я осторожно, почти невесомо коснулся кончиками пальцев ее затылка, отводя тяжелые черные пряди. Кожа была прохладной, пульс под тонкой кожей бился ровно. Никаких твердых узелков гриба. Никакой черной паутины под серебряной нитью души. Только горячая сухость кожи человека, который отдал слишком много сил.

Я выдохнул, сам не заметив, как задерживал дыхание. Чистая.

Но хмуриться не перестал. То, как она кашляла кровью... это пугало больше, чем угроза смерти в угоду Роя.

— Тебе нужно быть осторожнее, — пальцы все еще лежали на ее шее, и я заставил себя убрать их, прежде чем это станет оскорблением. — Садовники во дворце. Изольда уходит в рой. Они чуют слабость, как стервятники кровь. Твоя...

Я осекся. Слова «твоя доброта тебя убьет» застряли в горле. Звучало слишком сентиментально даже для шута. Поэтому я просто закончил:

— Просто будь осторожнее.

Она медленно повернула голову. Ее взгляд встретился с моим. И маска циничного ублюдка дала трещину по швам.

В ее черных глазах не было страха или отвращения к моему фиглярству. Там была такая тихая, обжигающая нежность, что мне стало физически душно. Словно эта мертвая девочка видела сквозь красную медь моих волос и звон колокольчиков ту выжженную пустыню, которой я являюсь на самом деле. Она жалела меня.

Это было неправильно. Опасно. Дворцовые цветы погибают от такой искренности.

— Вы всегда прикрываете спину дуракам, Альдарин, — мягко сказала она, назвав меня по имени так нежно, что у меня защемило в груди. — Даже если сами являетесь причиной их падения.

Я моргнул, разрывая зрительный контакт, и отступил на полшага назад, возвращая лицу привычную кривую ухмылку. Резиновый треск маски встал на место.

— Кто-то же должен следить, чтобы королевский двор не утонул в собственной блевотине и благородстве, — огрызнулся я, отворачиваясь. — Отдыхайте, лекарка. И выпейте то горячее молоко с медом, которое носили мне ранее. Я слышал, оно стоит целое состояние, между прочим.

Я нырнул обратно в толпу, чувствуя лопатками этот невозможный, согревающий взгляд. Нужно отдать приказы Иону. Пусть двое людей Канцелярии переоденутся лакеями и встают у дверей ее покоев. Не арестовывать. Оберегать. Сон этой девочки слишком хрупок, а грязь вроде Ренара или спящих спор Улья имеет свойство просачиваться в самые защищенные щели.