Маска для мертвеца, или Как я влюбился в чуму. (гет)

Медь париков воняла прогорклым жиром и пудрой. В Большом зале Вейльгарда было нечем дышать — воздух стал густым от пота, духов и дешевого вина. Я перекувырнулся через спину барона дю Плесси прямо посреди менуэта. Барон крякнул, пролив бургундское на камзол графа Ренара.

Граф зарычал. Графиня ахнула. Придворные захлопали в ладоши, решив, что это часть представления.

Я вскочил на ноги, поклонился с самым идиотским изяществом, на которое был способен, и спрятал лицо за бубенцами колпака. Внутри меня тошнило. Не от качки. От этого зала. Тысяча пульсирующих сердец били вразнобой: страх измены у казначея, похоть старого маршала, головная боль леди Гринграсс. Симфония гниения. Мой дар превращал этот бал в пытку раскаленным стеклом. Каждый их грех царапал мне барабанные перепонки.

— Пошел вон, паяц, пока я не велел тебя выпороть! — просипел Ренар, пытаясь стереть вино с рукава.

Я сделал вид, что споткнулся о собственную тень, нелепо взмахнул руками и врезался лбом в напудренную грудь посла Северных земель. Посол икнул от неожиданности, а я втянул носом запах его одеколона. Страх. Липкий, холодный. Он боится возвращаться домой. Боится жены. Интересная информация, но сейчас бесполезная.

Вчера Ион доложил: во дворец снова занесло споры. «Тихая весна» распускалась под шелком аристократии, как черная плесень. Садовники уже здесь. Они где-то среди этих танцующих мертвецов по духу.

Проблема в том, что найти их взглядом почти невозможно.

Они выглядят слишком живыми. Слишком здоровыми. Болезнь латает серебряную нить души так идеально, что человек начинает светиться изнутри спокойствием. Аристократы вокруг бледны от интриг и несварения, их руки дрожат, они роняют бокалы. Зараженный же держит хрусталь так, словно он сделан из стали. Ни одного лишнего движения. Идеальная экономия энергии.

Мой единственный надежный метод проверки — физический контакт. Узел гриба всегда растет там, где шея переходит в затылок, скрытый волосами или воротником. Но подойти к герцогине Крейвенхолл сзади и запустить пальцы ей в прическу? Меня четвертуют еще до того, как я успею извиниться. Шут может упасть пьяным, облить даму вином или наступить на шлейф, но лапать благородных дам устав запрещает даже мне. Это дурной тон.

Значит, остается только наблюдение.

Я оттолкнулся от пола — каблуки звонко щелкнули по мрамору — и взлетел на банкетный стол. Тарелки зазвенели, кто-то выругался. Бокал красного вина опрокинулся, заливая белоснежную скатерть густой лужей.

Реакция первая: Визг. Две дамы справа шарахнулись назад, закрывая лица веерами. Обычный испуг. Живые люди боятся испачкаться.

Реакция вторая: Рычание. Граф Ренар схватился за кинжал на поясе. Агрессия доминирующего самца. Тоже жив.

Реакция третья...

Мои глаза — янтарь с темным ободком — метались по залу, считывая микромоторику. Вот старик-канцлер тянется за салфеткой. Его пальцы дрожат. Адреналин. Выброс кортизола. Живой.

А вот Леди Изольда. На ее синее платье тоже попало вино. Огромное багровое пятно расползается по корсажу. Дорогой шелк испорчен безвозвратно. Любой нормальный человек дернулся бы. Стер пятно. Поморщился. Закричал на слуг.

Изольда стояла неподвижно. Она смотрела прямо перед собой пустыми глазами цвета замерзшего озера. Ее губы едва заметно дрогнули, складываясь в подобие улыбки. Пятно росло, ткань намокала, становясь тяжелой, но она даже не сменила позу. Боль отсутствовала. Раздражение отсутствовало. Там, где у живого человека должна быть дыра от уязвленного самолюбия, у нее была ровная гладь застывшего льда.

Она больше не чувствовала холода мокрого шелка на коже.

Бинго.

Я потерял равновесие, картинно взмахнул руками и рухнул спиной вперед со стола прямо в толпу. Толпа расступилась с визгом. Я приземлился точно на руки лейтенанту стражи, выбив из него дух, прокатился по полу юзом и затормозил сапогами ровно у ног короля.

Вильгельм IV сидел на троне, похожий на иссохшую мумию. Его водянистые голубые глаза смотрели сквозь меня. Король ненавидел мой маскарад, но терпел. Он знал, что если убрать шута, придется смотреть на эти лица без гримас. А король боялся правды больше, чем моего фиглярства.

— Простите, Ваше Величество! — пропищал я высоким тенором, хватаясь за королевскую мантию, чтобы встать. — Демоны танца вселились в мои пятки!

Король брезгливо дернул плечом, скидывая мою руку. Мои пальцы задержались на ткани чуть дольше положенного. Манжета монарха пахла лавандой и старым, глухим ужасом параноика. Он знает, что мы ищем зараженных. Он боится, что один из них подойдет к нему сегодня ночью с поцелуем мира.

Я выпрямился, пошатываясь, и мазнул взглядом по Изольде. Наши глаза встретились. На долю секунды ее маска дала трещину. Она узнала мое падение. Поняла, что это не случайность. Оценила угрозу.

Ее спокойствие стало абсолютным. Черный узел под волосами на затылке, который я не видел, но чуял нутром, казалось, начал пульсировать в такт музыке. Она приняла решение. Сегодня ночью королева лишится фрейлины, а двор — одной из самых красивых статуй. Изольда уйдет в Улей добровольно. Ей просто нужно дождаться момента.

Я отвесил королю дурацкий поклон, звякнув колокольчиками, и поскакал дальше на одной ноге, изображая хромую утку. Сердце билось ровно. Медные волосы прилипли ко лбу от пота. Мне хотелось содрать с себя эту маску, смыть румяна кислотой и перегрызть глотку тому контрабандисту, который протащил споры мимо моих людей.

Но вместо этого я поймал брошенный кем-то серпантин, обмотал им шею и громко объявил:

— Господа! Следующий танец — пляска Святого Витта! Кто смелый?

Бал продолжался. А смерть уже вальсировала между нами, одетая в синий шелк.

Посреди «танца» я перекатился через плечо, гася инерцию падения, и вскочил на ноги прямо за колонной. Музыка здесь звучала глуше, а воздух пах пылью и старым камнем, а не человеческим потом. В тени стоял Ион. Со стороны казалось, что лейтенант просто скучает на посту, опираясь на алебарду, но я видел, как ровно он дышит. Камень. Единственный кусок гранита в этом болоте.

Я «споткнулся» о собственную ногу, нелепо взмахнул руками и врезался плечом ему в бок.

— Ой, — пискнул я тенором, хватаясь за его кирасу. — Простите, доблестный истукан! Мой левый башмак сегодня предательски трезв!

Ион даже не дрогнул, только чуть наклонил голову, пряча губы от зала. Его голос был сухим, как пергамент:

— Изольда Крейвенхолл направляется к выходу из залы. Улыбается так, будто ей подарили луну.

Я поморщился. Всего лишь одним глазом, со стороны невидимым для толпы. Леди Изольда была прекрасной мраморной статуей, но рой превратит ее в идеального проводника смерти. Если она выйдет из замка сейчас, завтра половина Вейльгарда проснется с черными спорами в горле.

— Глаз с нее не спускать, — процедил я сквозь приклеенную улыбку идиота. — Смени караул у западных дверей на своих людей. Как только шагнет за порог — блокировать выходы. Тихо. Пусть думает, что это почетный эскорт короля. Скрипачей видишь?

Ион скосил глаза в сторону галереи, где играли музыканты Роттенбургской школы.

— Первый скрипач... пальцы двигаются слишком плавно. Не сбивается. Живые люди фальшивят, когда потеют. А этот сухой, как осенний лист.

Когда друг чуть кивнул я продолжил:

— Всю труппу в казематы. По подозрению в контрабанде дурмана. Обыскать инструменты вдоль волокон, деки вскрыть. Мне нужен их смычок. Или их кишки, если смычки чистые. Выполняй.

Ион тяжело вздохнул, изображая вселенскую усталость стражника перед лицом королевского дурака.

— Шеф, вы опять портите мне статистику по задержаниям. Я же отчеты пишу не левой пяткой...

Он резко толкнул меня ладонью в спину, возвращая в центр бального зала. Толпа аристократов захихикала, глядя, как шут кубарем вылетает из-за колонны, едва не сбив с ног пажа с подносом.

— Куда катится честный люд! — громогласно возмутился граф Ренар, оказавшийся на пути. Он схватил меня за шкирку и встряхнул. — Пшел вон, пятно!

Я позволил себя тряхнуть. Позволил себе снова упасть, проехавшись коленями по скользкому паркету. Боль в суставах была фантомной — мышцы сами смягчили удар. Пока Ренар рычал проклятия, я поднял голову.

На другом конце зала, между кадками с цветами, стояла Элара.

Она держала серебряный кубок с водой. Ее черные волосы были убраны в строгий узел, но одна выбившаяся прядь прилипла к бледной шее. На фоне багряных камзолов и золотых платьев она выглядела призраком. Бедная девочка. Стоит тут часами, выслушивая жалобы напыщенных индюков на мигрень, впитывая их гниль, чтобы они могли доплясать до конца вечера и умереть счастливыми.

Наши взгляды встретились.

Я перестал играть. Колокольчики на моем колпаке звякнули коротко и зло, совсем не весело. Я смотрел на нее в упор, позволяя янтарным глазам стать серьезными. Не бойся. Я вижу тебя. Все хорошо. Это должна была быть самая искренняя улыбка за вечер — кривая, лишенная шуточного оскала, теплая. Единственная настоящая эмоция среди тысячи масок. Просто чтобы подбодрить. Она не должна заботиться о моей безопасности, пока Садовники ходят рядом.

Элара не улыбнулась в ответ. Она нахмурилась. Густые брови сошлись на переносице, перечеркнув идеальный лоб. Затем она чуть качнулась, прижимая тонкую руку ко рту. Платок, которым она прикрылась, окрасился темными пятнами. Сухой, рваный кашель. Совсем не похожий на придворную простуду.

Мое нутро заледенело.

Что-то серьезное? Почему не вылечила себя сама?

Она могла остановить чуму щелчком пальцев. Могла забрать гной из раны барона дю Плесси и выплюнуть его в урну, оставаясь при этом здоровой. Но кашляла кровью в собственный платок.

Ренар дернул меня вверх, заставляя встать.

— Ты оглох, паяц?! Я сказал, пошел вон!

Я вырвался из его захвата, снова натягивая маску Шута — резиновую, трескающуюся по швам.

— Как скажете, ваша мясность! — пропищал я, отвешивая Ренару поклон, от которого затрещал позвоночник. — Бегу исполнять танец маленьких лебедей на своих похоронах!

Я поскакал прочь, лавируя между танцующими, но маршрут мой изменился. Больше никаких падений ради смеха графья. Теперь я шел к ней. Нужно было проверить ее шею. Под слоем кружева и пудры. Прямо сейчас.

Я растворился в тени портьер, уходя от слепящего света канделябров. Ренар что-то еще орал мне вслед про испорченный ужин, но его голос уже тонул в общем гуле зала. Как только фокус внимания толпы сместился на скандал у стола с паштетами, я перестал быть шутом. Движения стали экономными, хищными. Я скользил вдоль стены, используя колонны как укрытия.

Элара стояла там же, под раскидистыми ветвями в кадке. Она смотрела не на танцующих, а на свои руки, сжимающие мокрый платок. Плечи едва заметно вздрогнули, когда моя тень упала на нее раньше, чем подошли ноги.

— Вам дурно, леди Меллис? — спросил я. Голос был моим настоящим — низким, без привычного визга паяца. В нем не было угрозы, только глухая усталость. — Вы выглядите так, будто готовы клюнуть любого, кто подойдет ближе чем на три шага.

Она резко обернулась. Черные глаза расширились от удивления, но тут же сузились в знакомой раздраженной укоризне.

— Это вас чуть не затоптали, господин Шут, — прошипела она, пряча платок в рукав платья. — А потом швырнули через весь зал графу под ноги, словно мешок с репой. Если бы я лечила хотя бы по синяку за каждую вашу выходку, во дворце давно закончилась бы арника.

Я позволил себе легкую усмешку, опираясь плечом о мраморную колонну. Скрестил руки на груди, принимая расслабленную позу.

— Зато моя черепушка хотя бы твердая и предсказуемая, Элара. От придворных никогда не знаешь, где потечет соус, а где — государственная тайна. К тому же, падать к ногам графа дю Плесси — это высшее проявление доверия. Он слишком глуп, чтобы строить интриги.

Ее губы дрогнули, сдерживая ответный выпад. Мы играли в эту игру годами: ее холодное достоинство против моего ядовитого панибратства. Но сейчас игра давалась тяжело. Я видел, как лихорадка проступает испариной на ее висках сквозь слой пудры.

Я шагнул ближе, сокращая дистанцию до неприличной. Мои янтарные глаза впились в ее бледное лицо.

— Ты простудилась, — сказал я уже совсем тихо, отбросив «леди» и «господина». — Или твой дар снова берет плату натурой? Не стоило сидеть полночи над тем отравленным гвардейцем из казарм.

Элара закатила глаза с таким мученическим видом, словно я просил ее решить теорему Ферма прямо здесь, посреди бала. Вместо ответа она просто повернулась ко мне спиной, подставляя шею. Жест абсолютного, фаталистичного доверия. Лучший лекарь двора знала симптомы заражения лучше всех остальных. Проверяй, говорит. Убедись, что эта дева пока чиста перед твоим королем.

Мое сердце пропустило удар. Проклятый резонатор внутри молчал рядом с ней — ни страха, ни стыда, только ровная, звенящая пустота смертельной усталости.

Я осторожно, почти невесомо коснулся кончиками пальцев ее затылка, отводя тяжелые черные пряди. Кожа была прохладной, пульс под тонкой кожей бился ровно. Никаких твердых узелков гриба. Никакой черной паутины под серебряной нитью души. Только горячая сухость кожи человека, который отдал слишком много сил.

Я выдохнул, сам не заметив, как задерживал дыхание. Чистая.

Но хмуриться не перестал. То, как она кашляла кровью... это пугало больше, чем угроза смерти в угоду Роя.

— Тебе нужно быть осторожнее, — пальцы все еще лежали на ее шее, и я заставил себя убрать их, прежде чем это станет оскорблением. — Садовники во дворце. Изольда уходит в рой. Они чуют слабость, как стервятники кровь. Твоя...

Я осекся. Слова «твоя доброта тебя убьет» застряли в горле. Звучало слишком сентиментально даже для шута. Поэтому я просто закончил:

— Просто будь осторожнее.

Она медленно повернула голову. Ее взгляд встретился с моим. И маска циничного ублюдка дала трещину по швам.

В ее черных глазах не было страха или отвращения к моему фиглярству. Там была такая тихая, обжигающая нежность, что мне стало физически душно. Словно эта мертвая девочка видела сквозь красную медь моих волос и звон колокольчиков ту выжженную пустыню, которой я являюсь на самом деле. Она жалела меня.

Это было неправильно. Опасно. Дворцовые цветы погибают от такой искренности.

— Вы всегда прикрываете спину дуракам, Альдарин, — мягко сказала она, назвав меня по имени так нежно, что у меня защемило в груди. — Даже если сами являетесь причиной их падения.

Я моргнул, разрывая зрительный контакт, и отступил на полшага назад, возвращая лицу привычную кривую ухмылку. Резиновый треск маски встал на место.

— Кто-то же должен следить, чтобы королевский двор не утонул в собственной блевотине и благородстве, — огрызнулся я, отворачиваясь. — Отдыхайте, лекарка. И выпейте то горячее молоко с медом, которое носили мне ранее. Я слышал, оно стоит целое состояние, между прочим.

Я нырнул обратно в толпу, чувствуя лопатками этот невозможный, согревающий взгляд. Нужно отдать приказы Иону. Пусть двое людей Канцелярии переоденутся лакеями и встают у дверей ее покоев. Не арестовывать. Оберегать. Сон этой девочки слишком хрупок, а грязь вроде Ренара или спящих спор Улья имеет свойство просачиваться в самые защищенные щели.

Медь и пот. Воск и гниль. К финалу менуэта запахи в зале слились в один густой, тошнотворный сироп. Музыка оборвалась на высокой, дрожащей ноте — первая скрипка взял слишком резко, выдавая нервозность музыкантов Роттенбургской школы.

Король Вильгельм IV поднялся со своего возвышения. Звук его движения был сухим, как шелест осенних листьев по брусчатке. Он не хлопал в ладоши и не улыбался. Его водянистые голубые глаза медленно обвели зал, задерживаясь на каждом лице дольше, чем требовал этикет. Знать замерла. Бокалы зависли в воздухе, недопитое вино качнулось к краям хрустальных граней. Когда Сломленный молчал так долго, это всегда означало либо казнь, либо скуку. Сегодня повезло — была скука.

— Бал окончен, — голос короля прозвучал тихо, но акустика зала вытянула его до самых галерей. — Господа, вы утомили даже камни этих стен. Лакеи проводят вас до дверей. Те, кто еще способен стоять прямо, могут проследовать в свои кареты. Остальные... найдут приют в караулках гвардии. Я брезглив сегодня.

Он развернулся, не дожидаясь ответных поклонов. Черное сукно королевского камзола мелькнуло в дверях тронного зала и исчезло. Тяжелые дубовые створки закрылись с глухим стуком, отрезая монарха от его своры.

И тут воздух снова задрожал. От красного угла, где сгруппировались любители крепких вин, отделилась массивная фигура. Граф Ренар дю Плесси покачивался, держа в руке кубок размером с голову младенца. Красная рожа графа блестела от жира и усердия.

— Ваше Величество! — взревел он в закрытую дверь, а затем обернулся к залу. Маленькие свинячьи глазки нашли меня. — А юродивый? Этот рыжий прыщ позволил себе упасть на колени перед троном! И на мой новый сапог! Испортил кожу, собака! Не угодно ли наказать дерзкого?

Я стоял у колонны, лениво выковыривая грязь из-под ногтя кинжалом для фруктов. Внутри я закатил глаза так сильно, что едва не вывихнул их орбиты. Снова. Каждый бал одно и то же. У этого животного интеллект инфузории-туфельки, но самомнение размером с кафедральный собор. Сапоги ему испортил. Будто я виноват, что твои жировые складки занимают половину пространства зала, граф, и мне просто физически некуда было падать, кроме как тебе на ноги.

Из тени за колонной раздался тяжелый, мученический вздох короля. Он остановился в коридоре, видимо, услышав этот рев через дерево. Дверь приоткрылась ровно на ширину ладони.

Взгляд Вильгельма, брошенный поверх голов придворных, встретился с моим. В нем не было гнева. Только бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который вынужден управлять стадом пьяных гусей. Монарх чуть заметно кивнул мне — почти сочувствующе.

— Раз граф так жаждет справедливости, пусть вершит ее сам, — проскрипел король. Пар изо рта осел инеем на бархате портьеры. — Но сейчас уже слишком поздно для развлечений, Ренар. Собаки устали ждать травлю. На утро назначена охота в Северном лесу. Если ты доберешься до своих палат в лагере раньше полудня и сможешь держаться в седле без посторонней помощи — развлекайтесь. Хоть сожрите друг друга. Но вне дворца.

Дубовая створка захлопнулась окончательно, оставив нас во внезапно оглохшей тишине.

Ренар моргнул. Алкогольная пелена в его глазах боролась с пониманием того, что только что произошло. Король отдал шута ему. Лично. В полное распоряжение. Для аристократа старой формации это был карт-бланш на любую жестокость, которая не оставляет шрамов на шее — шею завтра увидят прачки, а синяки под одеждой греют самолюбие всю зиму.

Громила удовлетворенно рыкнул, словно получил долгожданную кость. Огромная, красная лапа опустилась на мое плечо, сжимаясь тисками. Кольца на его пальцах впились в ключицу сквозь ткань шутовского колпака.

— Ну наконец-то, — проревел он мне в лицо, обдавая парами перегара. — Пойдем, краска размазанная. Посмотрим, какого цвета у тебя кишки, когда мы снимем эту дурацкую маску.

Его пальцы сжались сильнее, явно намереваясь сломать мне лопатку или хотя бы оставить огромный багровый кровоподтек. Боль — отличный проводник для моего дара. Я почувствовал, как страх сотен мелких людишек вокруг вспыхнул искрами, реагируя на агрессию вожака. Запах озона стал острее.

Я позволил своему телу обмякнуть. Голова безвольно упала на грудь, руки повисли плетьми. Из горла вырвался жалобный, блеющий смешок.

— Ох, господин граф... — просипел я, давясь слюной. — Вы такой сильный... У меня ножки совсем слабые после ваших сапогов... Несите меня, куда велено!

Лицо Ренара скривилось от разочарования. Ожидание пытки разбилось о нелепость ситуации. Тащить на руках шута с удивительно немалым весом — это не героическая расправа, это позор.

— Сам пойдешь, мразь, — процедил он, брезгливо отталкивая меня. Толчок получился сильным; я пролетел два шага, споткнулся о край ковра и растянулся на полу лицом вниз.

— Благодарю за милость, Ваше Величество! — рявкнул граф закрытой двери, салютуя кубком невидимому монарху. — До утра, господа! Пусть ваши жены присмотрят за вашими кошельками!

Под улюлюканье тех немногих, кто еще сохранял остатки сознания, Ренар тяжелой поступью двинулся к выходу. Я остался лежать на паркете, уткнувшись носом в пыльные доски, слушая, как затихает топот его сапог.

Когда в зале остались только сонные слуги и моя личная тень — Ион, — я приподнял голову. Медная челка прилипла ко лбу. Янтарные глаза блеснули холодной яростью, которую никто здесь не должен видеть.

— Проследи, чтобы наш мясник благополучно рухнул в свою палатку на охоте, — бросил я лейтенанту, поднимаясь на ноги и отряхивая колени. — Желательно мордой в костер. Чтобы кожа облезла симметрично.

— Сделаю, шеф, — ухмыльнулся Ион одними глазами. — Принести вам льда для спины? Или сразу заказать гроб по размеру вашего эго?

— Просто иди работай, — буркнул я, поправляя съехавший набок колпак. Колокольчики звякнули фальшиво и зло.

Тяжелая дубовая панель личной каморки Шута закрылась за моей спиной, отрезая меня от гула бального зала. Щелкнул замок — массивный, надежный, с секретом Тайной Канцелярии. Здесь не было ни золота, ни бархата. Только серый камень, запах старой кожи, железа и горького миндаля.

Я привалился к двери плечом. Медная грива прилипла ко лбу под тяжелым колпаком, мокрая от пота. Ребра горели так, словно Ренар все-таки умудрился сломать мне хотя бы одно удачным тычком сапога. Внутри до сих пор звенел этот проклятый бал — какофония чужого стыда, похоти и ужаса перед утренним похмельем. Мой дар работал без выходных, превращая мою черепную коробку в резонирующую камеру пыток.

Первым делом я сорвал полу-маску шута. Тонкая кожа треснула по шву у правого уха. Я бросил ее на стол; она покатилась, нелепо скалясь нарисованным ртом, пока не замерла у чернильницы. Выглядело как трупик мелкого зверька.

Пальцы двигались механически, экономно. Никаких лишних жестов. Акробат уступил место хищнику.

Сначала — тяжелый шутовской колпак в угол. Затем — яркий жилет из парчи, расшитый фальшивым жемчугом. Он упал на пол бесформенной тряпкой. Сапоги со звонкими набойками сменились на мягкие кожаные чулки-котурны, которые не оставляют следов на пыли древних камней.

Я подошел к узкому медному зеркалу. На меня смотрел уставший мужчина с острыми скулами и тенями под янтарными глазами. Зрачки медленно сужались, возвращаясь из расширенного состояния боевой готовности к человеческому размеру. Я плеснул в лицо ледяной водой из кувшина. Вода пахла железом.

Движения стали плавными, текучими. Позвоночник вытянулся, сбрасывая сутулость кривляки. Плечи расправились. Когда я стягивал через голову пропотевшую льняную рубаху, мышцы спины перекатывались под кожей сухими жгутами. Ни капли лишнего жира — только сухие канаты силы, сплетенные годами висения на карнизах и падения с крыш.

Черное сукно облепило тело. Высокий воротник-стойка скрыл кадык. Тяжелый плащ лег на плечи свинцовой тяжестью — он был прошит пластинами китового уса и зачарованной тканью, которую не берет нож наемника. Волосы туго перехватила полоса черной ткани, убрав каждую выбившуюся прядь. Лицо скрыла глухая маска из лакированного дерева — абсолютно гладкая, лишенная эмоций, с прорезями для глаз, затянутыми темным шелком. В этой маске нет рта. Маска не говорит. Она лишь слушает и причиняет боль.

Шут умер в пыльном углу каморки. Из зеркала на меня смотрел Глава Тайной Канцелярии.

Огонь внутри чуть притух. Ему на смену пришел холод ртути. Так лучше. Спокойнее.

Тонкий шнур переговорной трубы змеился вдоль плинтуса. Я крутанул вентиль.

— Сектор «Запад». Два человека у дверей лекарши Меллис. Смена каждые два часа. Приказ: никого не впускать. Никого не выпускать. Если кто-то попытается войти силой или коснется ручки снаружи — брать живьем, ломать колени, но оставлять дыхание для допроса. Это касается даже королевских фрейлин. Особенно леди Изольды. Выполнять.

Я отпустил клапан, не дожидаясь подтверждения. Тени знают, что повторять дважды я не люблю.

Коридоры подземелий Вейльгарда дышали сыростью. Факелы здесь горели синим пламенем, питаясь газом из катакомб. Звук моих шагов изменился — теперь это была тяжелая, уверенная поступь хозяина, а не шарканье пьяного дурачка. Стражники у поворотов замирали, становясь невидимыми тенями. Они видели лишь глухую маску и черный силуэт, но чувствовали эманацию власти, от которой стыла кровь в жилах.

Казематы встретили меня привычной вонью — моча, рвота, страх и дешевое железо. Ион ждал у стола с картами, методично чистя свой любимый кинжал кусочком замши. При моем появлении он даже не поднял головы.

— Мясник принял предложение короля? — спросил лейтенант, дуя на лезвие.

— Принял ванну из вина и рухнул спать, — я обошел стол, проводя пальцем по пергаменту. Карта Северного леса была испещрена пометками Иона. — Проследи, чтобы его палатку поставили ближе всех к выгребной яме лагеря. А когда он пойдет блевать среди ночи, пусть споткнется о растяжку. Ничего смертельного. Просто пара переломов и ожог лица. Мне надоело смотреть на его рожу.

Ион хмыкнул, наконец поднимая свои бесцветные глаза.

— Жестоко, шеф. Ожог может испортить симметрию.

— Именно поэтому я выбрал правую сторону. Пусть ходит вечно недовольным. Что по Роттенбургам?

— Скрипачи молчат. Инструменты вскрыли. В деке альта нашли полость. Там ампулы. Чистая вытяжка споров. Доза такая, что хватило бы упокоить полк гвардии. Первый скрипач пытался их проглотить, когда мы брали груз. Пришлось выбить зубы.

Мои губы под маской тронула улыбка. Не веселье. Радость сытого волка.

— Зубы ему верни. Нам нужен его голос.

Я толкнул дверь допросной. Петли скрипнули ржаво, тоскливо. Воздух тут был спертым, нагретым докрасна жаровней, но тепла она почти не давала — только сушила горло. На единственном стуле сидел человек. Дорогой бархат его камзола сейчас выглядел жалким рубищем, залитый подсохшей кровью из разбитого носа. Графский сын, пойманный на продаже спор в трущобах. Один из Садовников.

Он поднял голову.

Внутри меня всё сжалось от привычного разочарования. Я ожидал увидеть страх. Животный, липкий ужас перед казематами Канцелярии. Мой дар должен был уже выжигать ему легкие фантомным пеплом Роттенбургов. Но серебряная нить души этого человека светилась ровным, безмятежным белым светом. Ни паники. Ни боли. Только абсолютное, звенящее спокойствие. Покой мертвеца, который уже знает дату собственных похорон и рад ей.

— Добрый вечер, виконт, — мой голос под маской звучал глухо, лишенный эха этой комнаты. — Вижу, мои люди были немного настойчивы при задержании. Приношу извинения за ваши ребра.

Его губы дрогнули. Это была не усмешка победителя и не гримаса боли. Просто расслабление лицевых мышц. Он смотрел сквозь мою маску, словно я был просто пятном на стекле.

— Вы зря тратите слова, — произнес он. Голос был чистым, мелодичным, совсем не сорванным пытками. — Боль — это лишь иллюзия разделенности. Когда Мать примет вас, вы поймете. Не будет ни страха, ни злости. Только Единство.

Я обошел стол. Мне захотелось ударить его. Разбить эту идеальную фарфоровую челюсть прикладом алебарды, чтобы посмотреть, потечет ли из него черная слизь вместо крови. Но это бесполезно. Физическая боль для них — как щекотка. Они ее чувствуют, фиксируют, но она не имеет над ними власти.

— Единство, — повторил я, доставая из поясного кошеля тяжелый медный шарик размером с голубиное яйцо. По его поверхности шли глубокие спиральные бороздки. Усилитель. — Как поэтично. А скажи мне, скрипач... что чувствует ребенок, когда мать перерезает ему горло во сне? Тоже единство?

Он моргнул. Медленно. Его глаза оставались ясными.

— Она никогда не причиняет вреда своим детям. Мы сами просим об исцелении. Вы заперты в клетке своей кожи, Глава. Вы слышите крики чужих душ и думаете, что это симфония. Мать же предлагает тишину.

Этого было достаточно. Театр одного актера окончен. Фанатиков нельзя переубедить логикой, их можно только сломать физически. Или акустически.

Я кивнул Иону, стоявшему в тени у двери. Лейтенант шагнул вперед, разжимая губы пленника силой. Тот даже не дернулся, покорно позволяя вставить себе между зубов кожаный клин.

Я вложил теплый медный шарик ему в рот, протолкнув глубже, в глотку. Скрипач рефлекторно сглотнул. Металл пошел вниз.

Ион закрепил на груди зараженного свинцовую пластину — тяжелую, холодную, покрытую сложной гравировкой контуров. Провода от нее тянулись к массивному фонографу в углу. Я крутанул рукоять. Механизм внутри издал тихий щелчок, взводя пружину.

— Посмотрим, насколько глубока твоя вера, когда Мать отвернется, — прошептал я.

Пластина прижалась к обнаженной коже ключицы. Ион опустил иглу.

Комната наполнилась звуком. Это не была музыка. Это был инфразвук. Низкочастотная вибрация, записанная нами полгода назад в катакомбах под Вейльгардом — тот самый звук, который издает древний механизм, разрушающий астральные связи.

Медь шара в пищеводе начала резонировать. Звук усилился десятикратно, пройдя через кости черепа напрямую в мозг.

Тело на стуле выгнулось дугой. Идеальная осанка сломалась. Глаза закатились так, что остались видны только белки. Челюсти свело судорогой вокруг клина, по подбородку потекла пена, смешанная с кровью из прикушенного языка.

Рой пытался удержать контроль, латая «серебряную нить», но физика тела оказалась сильнее магии покоя. Вибрация рвала симбиотическую сеть на части.

— Где... она... — я наклонился к самому уху пленника, перекрикивая гул аппарата. — Что является корнем? Алтарь? Книга? Человек?

Скрипач содрогался в конвульсиях, но его губы продолжали шевелиться в такт ритму пытки. Слова выходили пузырями:

— ...здесь...

— ...совсем близко...

— ...мать защищает...

— ...она греет...

Она здесь. Во дворце.

Если это не бред умирающего фанатика — а они обычно молчат или зовут своих богов, этот говорит о географии — то вывод один. Ретранслятор находится в стенах Вейльгарда. Прямо сейчас, пока мы стоим в этих казематах, пульс улья проходит сквозь камень фундамента прямо под нашими ногами.

Но что именно? Артефакт Роттенбургов? Древний гриб, проросший сквозь фундамент? Первый носитель, замурованный заживо столетия назад?

— Выключай, — бросил я Иону.

Игла соскочила с бороздки. Вибрация оборвалась резко, оставив в ушах болезненный звон.

Тело скрипача рухнуло на спинку стула, обвиснув на ремнях. Обмякло. Дыхание стало поверхностным, хриплым.

А затем его глаза открылись.

Радужка больше не была черной бездной. Она стала обычного карего цвета. Блеклого, человеческого. Взгляд метнулся по комнате, фокусируясь на моей маске. В нем плеснулся животный ужас осознавшего себя человека. Он вспомнил, где находится. Вспомнил свои собственные слова. Вспомнил предательство.

Связь восстановилась. Тело перезагрузило интерфейс роя, сбрасывая поврежденную сессию сознания. Теперь он снова счастлив. Снова готов идти на костер ради улыбки Матери.

Бесполезно.

Я развернулся на каблуках. Черный плаш взметнулся за спиной, подняв легкий сквозняк.

— Ион, поднимай людей. Перекрыть все старые акведуки под фундаментом замка. Всех трубочистов, крысоловов и смотрителей катакомб — досматривать лично. Если там прячется матка, я хочу, чтобы она подавилась собственным мхом, когда мы отрезаем ей кислород.

Тяжелая дверь допросной закрылась за моей спиной, отсекая монотонный гул фонографа и запах озона. Вот так незаметно прошел час. Ровно шестьдесят минут на то, чтобы сломать человеку кости, душу и веру, не получив взамен ничего, кроме двух слов: «Она здесь».

Мои шаги по каменным коридорам были тяжелыми. Медная усталость заливала мышцы свинцом. Обычно после таких сеансов в казематах голова проясняется — чужая агония смывает мою собственную апатию, оставляя лишь холодный расчет. Но сейчас внутри была только пустота. Слова скрипача крутились в черепе, как осколки стекла.

«Совсем близко». «Она греет».

Если это координаты, то они бесполезны. Весь замок должен греться от ее присутствия. Если это метафора... Нет. Зараженные теряют способность к абстракции. Для них нет разницы между чувством и фактом. Мать физически находится в радиусе поражения. В Вейльгарде. Мы искали артефакты, замурованные склепы, аномалии серебряных нитей у фундамента. И нашли ноль. Значит, мы ищем не там. Или не то.

Я поднялся из подземелий официальными лестницами Канцелярии. Стражники отдавали честь, не глядя мне в глаза — мой глухой черный силуэт вызывал у живых инстинктивное желание слиться со стеной. Я миновал свои официальные покои — аскетичные комнаты без окон, где пахнет пылью пергамента и ртутью, — направляясь дальше, в лабиринт для дураков.

Фиктивные апартаменты Шута встретили меня запахом прогорклого масла и кислого вина. Настоящий свинарник, который я поддерживаю специально — разбросанные карты Таро, перевернутые чернильницы, шелковые чулки, висящие на канделябре. Никто не ищет заговорщика в комнате человека, который мочится под себя во сне.

На ручке двери, ведущей в спальню, висел небольшой холщовый мешочек, перевязанный бечевкой. От него исходил тонкий, успокаивающий аромат сухих трав, ромашки и чего-то горького — полыни или коры хины. Элара.

Я оглянулся по сторонам. Коридор был пуст. Представляю заголовки утренних сплетен: «Глава Тайной канцелярии ворует любовные зелья у королевского шута». Это было бы даже забавно, если бы не грозило плахой за дискредитацию власти.

Сняв мешочек с медного кольца, я взвесил его в ладони. Бумага чуть хрустнула. Девочка снова пыталась спасти того, кого спасти невозможно. Она знает, что завтра будет охота, что Ренар жаждет моей крови, и несет мне мази от синяков, которые сама же потом и вылечит своим прикосновением. Какая чудовищная трата дара на такую грязь, как я. Нужно оставить ей в библиотеке пару редких трактатов о целительстве. Пусть порадуется. У нее так мало поводов для искренней улыбки.

Я толкнул дверь спальни ногой. Заперев изнутри — иллюзия безопасности для придворного клоуна. Внутри пришлось задействовать скрытый механизм стенной панели. Раздался тихий щелчок шестеренок, и дубовая обшивка отъехала в сторону, открывая проход в настоящий кабинет.

Первым делом — избавиться от маски. Дерево влажно чмокнуло, отходя от разгоряченной кожи. Лицевые мышцы ныли от многочасового напряжения — держать идиотскую ухмылку, когда хочется перегрызть глотку, сложнее, чем удерживать равновесие на краю крыши. Маска заняла свое место на бархатной подушке в сейфе.

Движения стали механическими ритуалами выживания:

Расстегнуть пряжки тяжелого плаща Теней. Ткань упала на пол бесформенной грудой.

Сорвать тугую повязку с волос. Медные пряди упали на плечи, влажные от пота. Я провел ладонями по лицу, чувствуя, как щетина царапает кожу. Умывальник. Ледяная вода обожгла запястья, приводя сосуды в чувство.

Сбросить остатки шутовского камзола. Завтра он понадобится мне свежим.

В углу уже стоял готовый дорожный кофр. Выездной костюм Шута: штаны из плотной ткани с кожаными вставками (чтобы падать с лошади было не так больно), свободная рубаха цвета запекшейся земли, короткий жилет без лишних бубенцов — практичный наряд убийцы, маскирующийся под одежду егеря. На дне кофра ждали своего часа смазанные арбалеты, удавки из конского волоса и набор тонких игл. На всякий случай.

Я переоделся в простую льняную сорочку. Кожа наконец смогла дышать.

Тело требовало горизонтального положения. Мозг отказывался обрабатывать данные. Я лег на жесткую кровать, закинув руки за голову и глядя в темноту потолка.

Завтра выезд. Северные Пустоши. Лагерь охоты. Там соберутся все: ленивая Аристократия, воняющий железом Ренар, скользкие торговцы солью. А вместе с ними поедут их «пажи», «оруженосцы» и «сокольничьи» — и мои люди. Десятки глаз Теневой Канцелярии будут сканировать каждый куст, каждую фляжку с вином. Любой, кто проявит ту самую пугающую нечувствительность к холоду или насекомым, отправится в лагерь Иона еще до рассвета.

Сам Ион останется здесь. Пока двор будет пить кровь оленей в лесах, лейтенант проверит катакомбы. Старые этажи. Мы прочесывали их трижды, но Матка могла спрятаться глубже. В дренажных трубах акведука. За алтарем Единого Огня, куда гвардейцам входа нет. Мысль о том, что источник заразы может спать прямо под тронным залом, вызывала зудящее раздражение под кожей.

И Ренар. Огромная, тупая, пьяная заноза. Мне придется ехать рядом с ним, слушать его похабные шутки, терпеть запах изо рта и ждать удара в спину. Почему именно я? Почему Вильгельм считает, что лучший способ контролировать самого опасного зверя при дворе — это посадить его в одну клетку с самым жирным?

Глухое раздражение смешалось с ватной усталостью. Ресницы начали тяжелеть. Перед глазами плыло лицо Элары — бледное, с тенями под глазами, прижимающее платок к губам. «Совсем близко». «Она греет».

Может быть, мать действительно просто грелка? Какой-нибудь древний термальный источник под фундаментом, питающий грибницу теплом...

Мысль оборвалась, рассыпавшись песком. Уставшая голова отказалась строить теории.

Сон накрыл резко, словно набросили плотное шерстяное одеяло. Последнее, что зафиксировало угасающее сознание — тяжелый холщовый мешочек с лекарствами Элары, лежащий на прикроватном столике. Горький запах полыни. Иллюзия жизни посреди царства мертвых.

Рассвет в Вейльгарде пах гарью и мокрой псиной. Я проснулся за секунду до того, как первый луч солнца коснулся свинцового переплета окна. Сон не принес облегчения — голова казалась чугунной чашей, наполненной остывшим пеплом вчерашних мыслей. «Она греет». Проклятая фраза въелась под черепную коробку.

Сборы заняли двадцать минут. Механика выживания: ледяная вода, жесткое полотенце, костюм егеря. Никаких лишних украшений. Только практичная кожа и плотная ткань. Лицо требовало маски.

Я открыл сундук с гримом. Кисть привычно легла в пальцы. Наносить краску на собственное лицо всегда было странным ритуалом — словно надеваешь вторую кожу поверх первой. Белила скрыли медный оттенок кожи и усталость. Ярко-красные пятна румянца растеклись по скулам. Черная линия подчеркнула нижнее веко, делая янтарные глаза пугающе огромными и безумными. Когда я надел колпак, из зеркала на меня посмотрел идеальный придворный дурак. Никто не станет бояться клоуна перед лицом вооруженного графа.

Главный двор уже гудел растревоженным ульем. Аристократия грузилась в седла. Пахло кожей сбруи, конским потом и дешевым парфюмом, призванным скрыть запах перегара. Моя очередь была последней — король должен выехать под фанфары, а шут выезжает тогда, когда все спотыкаются о его поводья.

Прежде чем выйти под эти снисходительные взгляды, мне нужно было глотнуть реальности. Я нырнул обратно в тень боковой арки, ведущей в караулку Иона.

Лейтенант стоял у стола, склонившись над картой подземелий. При моем появлении он даже не вздрогнул, только медленно поднял голову. Его бесцветные глаза скользнули по моему лицу, разрисованному красками, и уголок губ едва заметно дернулся вверх.

— Мессир Шут, — протянул он ровным голосом. — Вы забыли пудреницу. У вас левая бровь немного... осиротела. Смотрится так, будто мышь покончила с собой от тоски прямо у вас на лице.

Внутри что-то щелкнуло. Сухой предохранитель лопнул. Глухая тоска ночи смешалась с раздражением от бессилия в допросной. Мой дар требует жертвы, но сейчас вокруг были только свои. А пугать своих — дурной тон для командира.

Я вздохнул. Тяжело, театрально, со свистом втягивая воздух сквозь стиснутые зубы.

— Ох, Ион... — мой голос стал высоким, вибрирующим, полным детской обиды. — Ты такой злой! Разве можно так говорить бедному калеке? Душа болит, когда ты смотришь на меня своими каменными глазами!

Я шагнул вперед, пошатываясь, и картинно схватился за сердце. Но движение было слишком быстрым, слишком хищным для шута. В один миг моя фигура перекрыла свет от единственного факела в караулке. Тень упала на карту, перечеркнув маршруты патрулей.

Улыбка, которую я подарил лейтенанту, обнажила зубы. Она начиналась где-то у мочек ушей и совершенно не касалась глаз. Янтарная радужка залитая чернотой расширившегося зрачка. Это была улыбка акулы, которая решила поиграть с утопающим.

— Представь, — пропел я тем самым ласковым тенором, наклоняясь над столом так близко, что мои колокольчики оказались в дюйме от носа Иона. — Представь, что сегодня утром стража найдет тебя здесь. Раздавленного. Между стеной и вон той тяжелой дверцей шкафа. Потому что кто-то очень болтливый забыл, чья рука держит поводок всех цепных псов Короны. Представил?

Ион побледнел. Не от страха смерти — трусом он никогда не был. Он побледнел от мгновенного понимания своей ошибки. Он увидел Главу Тайной Канцелярии, который смотрел сквозь дырки в размалеванной коже Шута. Тот самый Альд, чьи допросы заставляют плакать гранит.

— Шеф... — выдавил он, инстинктивно выпрямляясь.

— Что? — мурлыкнул я, не двигаясь с места.

— ...Прошу прощения за неуместную фамильльность, мессир, — отчеканил Ион, глядя строго перед собой. На его лбу выступила испарина. — Не подумал.

Только тогда я позволил мышечной маске лица смягчиться. Отступил на шаг, снова сгорбив плечи. Колокольчик звякнул жалобно и виновато.

— То-то же, — буркнул я уже своим нормальным, хриплым баритоном, отворачиваясь к карте. — Что по катакомбам?

Ион сглотнул, переводя дух, и взял указку. Руки у него больше не дрожали, но взгляд оставался настороженным.

— Тихо. Западный сектор чист. Мы прошлись эхом по старым штрекам Роттенбургов — пустота. Камни холодные. Если там и есть матка, она спит глубже уровня грунтовых вод. Или ее вообще нет внизу.

Я кивнул, запоминая схему. Значит, источник действительно во дворце. Среди тех, кто дышит этим воздухом каждый день.

— Передай весточку «Плащам». Все тени, что едут на охоту, знают протокол?

— Знают. «Ржавый» снова в деле, — Ион позволил себе крошечную ухмылку. — Егеря получили приказ прикрывать вашу спину, если граф решит метнуть в вас копье вместо кабана. Во имя сохранения инкогнито, разумеется.

— Славный мальчик, — я похлопал его по плечу, возвращая маску добродушного идиота. — Пойду развлекать публику. Если Ренар упадет с лошади — надеюсь, что он сломает именно шею.

Я вышел на яркий утренний свет. Двор затих ровно на три секунды — время, необходимое аристократии, чтобы осознать появление раскрашенного чудовища. Затем раздались сдержанные смешки.

Моя лошадь стояла у крыльца. Найтингейл. Черная как вороново крыло, без единого пятнышка. Порода келесская — высокая, нервная, созданная для войны и долгой скачки. Личный подарок короля Вильгельма два года назад. Придворные до сих пор чесали языки, пытаясь понять, какую государственную тайну или чью жизнь спас королевский паяц, чтобы получить зверя стоимостью в годовой налог провинции. Они не понимали одного: королю нужен был при дворе человек, способный передвигаться быстрее слухов. И ему плевать было, во что этот человек одет.

Найтингейл всхрапнула, учуяв мой запах — смесь краски, пота и скрытого напряжения. Я успокаивающе похлопал ее по шее, проверяя подпругу. Узлы ремней завязаны намертво. Петля ножа на голени свободна.

— О! — пьяный рев прорезал утреннюю прохладу. — Посмотрите, кто вылез из своей корзины! Раскрасился, как шлюха на ярмарке!

Граф Ренар дю Плесси сидел в седле своего тяжеловоза. Огромный, краснолицый, небритый. От него несло кислятиной — опохмелиться он явно не успел, а головная боль делала его еще более злым. Его маленькие глазки смотрели на меня с предвкушением мелкой, грязной расправы. Король запретил трогать меня вчера, но не сегодня. Мы ехали в леса. Там закон — это воля самого сильного охотника.

Я повернулся к нему. Медленно. Позволил солнечному свету отразиться в моих нарисованных глазах. Наклонил голову набок, так что шея хрустнула. И расплылся в самой широкой, самой восторженной улыбке, на которую был способен.

— Граф! — воскликнул я, всплескивая руками и чуть не роняя поводья. — Какое счастье видеть вашу благородную морду! Я всю ночь молился Единому Огню, чтобы он послал мне ваше общество на охоте! Без ваших мудрых советов я бы ни за что не отличил оленя от собственной задницы! Поедете рядом со мной? Обещаю держаться за ваш хвост, чтобы не потеряться!

Закончив фразу, я сделал шаг к его жеребцу и попытался погладить животное по храпу, встав прямо под занесенный для удара сапог графа. Пусть попробует ударить человека, проявляющего такую собачью преданность. Весь двор смотрит. Любая агрессия против убогого выставит самого Ренара конченым мясником.

Ренар замер с открытым ртом. Его мозг, одурманенный элем и злобой, пытался обработать эту степень абсурда. Пока он думал, я ловко увернулся от его ноги, запрыгнул в седло Найтингейла и отсалютовал ему рукой.

— Вперед, господа! Кто последний доедет до переправы — тот платит за мое вино! Последуете за мной, добрый граф? Ваша широкая спина — лучший щит от ветра!

Граф Ренар сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Я видел это краем глаза, пока поправлял съехавший набок колпак. Он понял игру: я выставил его тираном перед лицом всего двора еще до того, как мы покинули пределы Вейльгарда. Но сделать он ничего не мог — ударить королевского шута в воротах замка значило подписать себе приговор за оскорбление короны.

Ренар глухо рыкнул что-то своим людям и пришпорил тяжеловоза, намеренно вырываясь из общего строя. Его свита — такие же красномордые громилы — тут же сомкнула строй вокруг него, отрезая мне путь к «теплому» местечку за спиной графа. Один из них, бугай со шрамом через всю щеку, зыркнул на меня так красноречиво, что даже моя нарисованная улыбка чуть дрогнула. «Не стоит, господин паяц», — читалось в его взгляде.

Я картинно вздохнул, горбя спину.

— Ах, какая жалость! — пропищал я достаточно громко, чтобы аристократы впереди обернулись. — Граф прогнал бедного калеку! Наверное, боится, что мой осел испортит воздух рядом с его благородным носом!

В этот момент Найтингейл подо мной переступила с ноги на ногу. Я взмахнул руками, нелепо вскрикнул и «едва» не завалился на бок, «чудом» удержавшись в седле только благодаря коленям. Двор снова захихикал. Для них я был просто дурачком, которого укачало от свежего воздуха. Никто не заметил, как мои пальцы побелели на поводьях, а мышцы спины вспыхнули огнем от этого резкого движения. Боль от вчерашнего падения никуда не делась; она пульсировала тупым молотом между лопаток.

Сквозь шумное веселье толпы я поймал взглядом белый силуэт. Элара держалась чуть поодаль. Ее мерин — Лунь — был белоснежным, почти призрачным, и двигался с грацией хищной кошки, совершенно не свойственной лошади для дамских прогулок. Девушка смотрела прямо перед собой, но я чувствовал ее присутствие, как чувствуют тепло очага сквозь метель. Рядом с ней гул чужих мыслей всегда стихал до шепота.

Я незаметно натянул правый повод. Найтингейл всхрапнула, послушно замедляя шаг, позволяя основной процессии уйти вперед. Мы остались вдвоем позади всех, скрытые изгибом дороги и утренним туманом.

— Благодарю за травы, — сказал я тихо, без всякого кривляния. Мой голос сейчас звучал хрипло и устало. — Ты опять спасаешь мою шкуру раньше, чем ее успевают продырявить.

Элара повернула голову. Черные волосы выбились из-под охотничьей шапочки. На бледных губах появилась слабая, теплая улыбка.

— Надеюсь, они смогли облегчить боль, — ответила она. В ее тоне была привычная материнская забота, от которой внутри что-то странно сжималось.

Я смотрел на нее, продолжая механически улыбаться уголком рта. Врать ей было физически невозможно. Да и бесполезно — лекарь видела людей насквозь лучше моего дара. Я уснул так быстро мертвым сном, что на растирание мазями просто не осталось времени. Мое тело решило выключиться само, прежде чем я успел ему помочь.

Она вздохнула. Горько, коротко. Этот звук стоил ей больше сил, чем весь бал накануне. Она знала. Конечно, она знала.

Словно прочитав мои мысли о боли, Элара мягко потянула поводья Луня, сводя наших коней почти вплотную. Наши бедра соприкоснулись. Сквозь плотную кожу штанов я почувствовал жар ее тела. Она оглянулась на головы аристократов далеко впереди — мы отстали шагов на пятьдесят, превратившись в два одиноких пятна на серой ленте тракта.

Ее рука в тонкой перчатке поднялась. Я замер, инстинктивно ожидая подвоха, удара или очередного диагноза. Но она коснулась моей кожи. Прямо поверх перчатки я ощутил ледяные кончики ее пальцев, скользнувшие по моему запястью туда, где бешено билась жилка.

Прикрыла глаза.

Боль никуда не исчезла мгновенно. Сначала пришел холод. Острая, звенящая волна морозного воздуха прошла по позвоночнику сверху вниз, заставив волоски на шее встать дыбом. Мурашки пробежали по рукам, концентрируясь в точке ее касания. Это было похоже на то, как если бы кто-то плеснул жидким азотом на воспаленный нерв. А затем... пустота. Тяжелый молот, долбивший мои мышцы со вчерашнего вечера, просто растворился. Спина стала гибкой, плечи опустились. Впервые за сутки я смог вдохнуть полной грудью, не чувствуя сопротивления собственных ребер.

Но закон сохранения энергии работал даже для ее целительства. Когда я открыл глаза, мир слегка качнулся. Элара тяжело привалилась к шее своего мерина. Ее кожа стала совсем прозрачной, синева вен на висках проступила ярче обычного. Она потратила остатки своих жизненных сил, чтобы залатать мое разбитое эго вместе с мышцами.

— Осторожнее, леди, — я перехватил повод ее коня левой рукой, поддерживая девушку за локоть правой. Мерин фыркнул, недовольный сменой управления, но подчинился. — Если вы упадете в обморок, Ренар решит, что это отличная мишень для стрельбы из лука.

— И как вы с этим живете? — прошептала она, не открывая глаз. Голос был ватным, сонным. — С этой болью.

Убедившись, что наш маневр остался незамеченным — толпа впереди слишком увлеклась обсуждением гончих — я отпустил ее руку и чуть отстранился, возвращая дистанцию. Натянул маску обратно. Нельзя давать двору пищу для сплетен длиннее пяти минут.

— Дураку и море по колено, — беспечно отозвался я, щелкая языком, чтобы подбодрить Найтингейл. — К тому же, когда голова забита мыслями о том, куда пристроить очередной бубенчик, на душевные страдания просто не остается сил и памяти.

Элара закатила глаза, но на этот раз в жесте не было раздражения. Только бесконечная усталость. Она промолчала, принимая мою ложь как щит. Мы ехали так около получаса. Не разговаривали. Просто дышали одним воздухом. Белый мерин и черная кобыла шли ноздря в ноздрю, создавая крошечный островок покоя посреди надвигающейся бури интриг. Мне начинало казаться, что ради таких вот тридцати минут тишины можно терпеть и короля, и катакомбы, и собственную гниющую душу.

Впереди, нарушив вязкую дремоту леса, раздался истошный, пьяный рев:

— ГОНЧИЕ ПОТЕРЯЛИ СЛЕД, А СВИНЬИ УЖЕ ПЬЯНЫЕ!

Голос принадлежал графу. Судя по тону, он нашел чей-то чужой шатер и уже начал праздновать убийство кабана, который еще даже не вышел из кустов.

Я виновато улыбнулся Эларе, без слов говоря — прости, вынужден тебя покинуть. Она лишь нахмурилась в ответ на эту фальшивую эмоцию, прекрасно понимая, что ждет меня там, впереди.

Я хлопнул Луня по крупу, отправляя его рысью дальше по дороге, а сам вонзил шпоры в бока Найтингейл. Черная молния сорвалась с места, разбрасывая комья влажной земли. Время возвращаться на сцену.

Лагерь напоминал растревоженный улей, в который плеснули кипятка. Гончие заходились лаем, путая следы; егеря орали друг на друга, пытаясь выстроить линию загона, а лошади аристократов ржали и вставали на дыбы, чуя запах хищников из леса.

Королевский шатер — огромный, из тяжелой бордовой ткани с золотым шитьем — уже стоял монолитом посреди этого хаоса. Полотнища были плотно зашнурованы. Вильгельм не любил утренний холод и суету разбивки лагеря. Он предпочитал въезжать в готовую крепость, где пахнет жареным мясом, а не потом слуг.

Я спрыгнул с Найтингейл еще до того, как она полностью остановилась. Передал повод подбежавшему конюху, мимоходом сунув ему мелкую монетку за то, чтобы кобыле дали сахара, а не просто привязали к колу. Черная шерсть блестела от пота, бока тяжело вздымались. Хорошая девочка.

— А вот и наша раскрашенная вошь! — проревело сбоку.

Ренар вывалился из-за повозки с провизией. Его лицо цветом теперь напоминало перезрелую свеклу, а глаза казались еще меньше из-за опухших век. Похмелье смешалось с утренней злобой, превратив графа в ходячий бочонок с порохом. Свита за его спиной ощерилась в ухмылках — им нравилось смотреть, как хозяин унижает королевского любимчика.

— Граф, — я всплеснул руками, едва не задевая колокольчиками нос ближайшего стражника. — Вы так громко кричите! Я уж подумал, вы кабана родили прямо в седле! Хотя по форме вашего живота это было бы неудивительно!

Ренар побагровел еще сильнее, хотя казалось, что дальше некуда. Его огромная ладонь метнулась к рукояти охотничьего ножа.

— Бегать быстро научился, шут? — просипел он, делая шаг вперед. От него несло кислым вином и несвежим железом. — Раз ты такой резвый, иди-ка пособирай для нас хворост. Да смотри, чтоб ветки были ровные, иначе я тебе хребет переломлю об колено!

Его свита одобрительно загоготала. План был прост: заставить меня бегать по лагерю под их гогот, пока они будут пить подогретое вино. Классика жанра.

— Хворост? О-о-о, граф... — я закатил глаза так сильно, что чуть не потерял равновесие. — Как прозаично! Моя тонкая артистическая натура требует огня более возвышенного! Например...

Резким движением, слишком быстрым для шута, я развернулся на пятках. Мой локоть описал широкую дугу и врезался точно в грудь молодому лакею Ренара, который как раз пытался вбить опорный кол в каменистую землю. Мальчишка — лет шестнадцати, не больше — охнул, выпустил молоток и рухнул навзничь, подняв облако пыли. Неудачно подвернутая нога зацепила соседний кол. Тот выскочил из земли. Тяжелый деревянный каркас палатки графа, лишенный опоры, протяжно заскрипел и начал медленно, величественно складываться внутрь, словно карточный домик.

Раздался треск рвущейся парусины и звон бьющейся посуды внутри.

На секунду воцарилась тишина. Даже собаки притихли.

Лицо Ренара начало приобретать оттенок грозового неба перед ударом молнии. Рука легла на меч.

— Ты... мертвец... — выдохнул он, хватая воздух обожженным горлом.

Пора было тушить пожар, пока мне не подпалили колпак вместе с головой. Я сделал испуганное лицо, округлил рот буквой «О» и резко присел, закрыв голову руками, изображая крайнюю степень паники. Но прежде чем упасть в грязь, моя левая рука нырнула в притороченную к поясу сумку. Пальцы нащупали прохладное стекло.

— ГРАФ! СПАСИТЕ! — взвыл я, но тут же выпрямился, молниеносным движением выдергивая пробку из тяжелой бутыли темного стекла. Запах выдержанного островного рома и можжевелька ударил в ноздри раньше, чем жидкость попала в горло. — Ваше лекарство от головной боли! Самое крепкое! Сам стащил у вашего оруженосца, пока тот отвешивал поклоны воронам!

Я буквально впихнул горлышко бутылки в приоткрытый от ярости рот Ренара.

Граф замер. Нос уловил аромат алкоголя. Желудок, скрученный спазмом абстиненции, отозвался голодным урчанием. Звериный инстинкт победил человеческую злость.

Ренар вырвал бутылку из моих рук. Одним махом запрокинул голову. Кадык на красной шее судорожно дернулся три раза. Он пил огромными глотками, как умирающий от жажды в пустыне. Когда он оторвался, по его щетинистому подбородку текли мутные слезы вперемешку с алкоголем.

Он рыгнул. Громко, утробно. Протянул пустую бутыль обратно своему оруженосцу, даже не глядя на него. Взгляд маленьких глазок стал масляным, расфокусированным. Угроза смерти сменилась благодушной сытостью.

— Шутовская морда... — протянул он почти ласково, хлопая меня по плечу тяжелой ладонью. От удара я пошатнулся вполне натурально. — Доберусь я до тебя... попозже... кишки на рогатину намотаю...

— Всенепременно, мой добрый господин, — я согнулся в самом глубоком и льстивом поклоне, на который только был способен, пряча торжествующую усмешку. — Буду ждать вашей милости с нетерпением висельника!

Не дожидаясь, пока алкоголь в крови графа снова превратится в чистую агрессию, я развернулся и быстрым шагом направился прочь. Мимо остова рухнувшей палатки, мимо ругающихся слуг, туда, где возвышался бордовый купол королевского убежища.

Здесь царила звенящая тишина. Стража у входа стояла неподвижно, как статуи из черного гранита. Никто не смел дышать рядом с логовом Сломленного без прямого приказа.

Я проскользнул за полог без стука. Внутри пахло затхлостью, старым бархатом и паранойей. Король сидел в походном кресле. Вокруг него суетились два камердинера, поправляя складки тяжелого мехового плаща, наброшенного поверх дублета.

Вильгельм IV выглядел так, будто провел ночь не в мягкой постели своей столицы, а в ледяной воде. Кожа пергаментная, туго натянутая на кости черепа. Губы серые. Но взгляд… взгляд был ясным. Пугающе ясным. Водянистые голубые глаза следили за каждым движением слуг, ни разу не моргнув. Это была та стадия бодрствования, которая хуже любого сна — состояние сжатой пружины, готовой распрямиться и снести челюсть любому, кто окажется на пути.

Один из слуг заметил меня и открыл рот, чтобы возмутиться присутствию грязного шута в святилище монарха, но король поднял указательный палец. Жест был едва заметным, но слуга подавился собственным дыханием и отступил в тень.

Вильгельм смотрел на меня долго. Оценивающе. Так патологоанатом смотрит на интересный образец опухоли.

Наконец сухие, тонкие губы шевельнулись:

— Они опять пытались тебя убить, Альд?

Голос короля звучал тихо, но заполнял собой все пространство шатра. Никакого удивления. Только констатация факта. Утренняя рутина: завтрак, проверка караулов, попытка дворцовой знати свернуть шею королевскому дураку.

Я позволил маске Шута осесть, оставшись стоять ровно. Колокольчики молчали.

— Всего лишь дружеская потасовка, сир. Граф Ренар очень соскучился по моему обществу. Пришлось пожертвовать палаткой, чтобы утолить его жажду общения. И ромом.

Уголок губ Вильгельма дрогнул. Впервые за утро. Это нельзя было назвать улыбкой — скорее, трещиной в замерзшем озере.

— Ром... Хорошо. Если Ренар будет слишком активно размахивать копьем сегодня — дай ему промахнуться. Мне надоели визиты его кредиторов ко двору.

Он перевел взгляд на своих камердинеров:

— Пошли вон. Все.

Слуги испарились быстрее тени в полдень. Мы остались одни. Король тяжело вздохнул, и кресло под ним жалобно скрипнуло.

— Садись, — кивнул он на низенький табурет напротив. — Рассказывай. Что нашел твой нюх в столице, пока мы тряслись в этих каретах? И почему у моего лекаря руки дрожат так, будто она держит ими собственную смерть?

Мои внутренности сжались в ледяной ком. Значит, Элара уже успела попасться ему на глаза. Для Вильгельма чужая слабость — это зараза. А болезнь личного лекаря означает, что яд может достать кого угодно. Включая его самого.

Я опустился на табурет. Колени скрипнули, но не от боли — старая шутовская привычка делать тело мягким и податливым даже в присутствии смерти.

— Изольда Крейвенхолл взята под плотное наблюдение, — начал я без предисловий. Мой голос звучал ровно, лишенный обычных писклявых ноток. Здесь, в шатре короля, Шут оставался за порогом. Говорил Глава Теней. — Двое моих людей следуют за ней. Если она попытается покинуть лагерь или передать весточку, мы узнаем первой же ночью. Скрипачи Роттенбургов… больше не играют. Ион вскрыл их инструменты: полость в деке альта, три ампулы чистой вытяжки. Первый скрипач пытался раскусить стекло при задержании. Зубы ему вернули, язык тоже. Он молчит. Просто улыбается и говорит о Единстве. Сейчас уже пепел.

Я сделал паузу, давая королю переварить информацию. Вильгельм слушал неподвижно. Только пальцы, лежащие на подлокотниках, едва заметно побелели, впиваясь в дерево. Его серебряная нить пульсировала ровно, но с тем самым лихорадочным напряжением параноика, который ждет удара из-за каждой складки ткани.

— Дворец перетряхивают сверху донизу, — продолжил я. — Катакомбы осушают секциями. Проверяем каждый камень со времен первых королей. Пока пусто. Споры находят только у контрабандистов внизу, в трущобах. Источник внутри стен исчез, как только мы начали копать всерьез.

Король долго молчал. Слушал шелест ветра по парусине и жужжание одинокого насекомого, бьющегося о фонарь. Когда тишина стала невыносимой, он произнес всего два слова:

— Опять ничего.

Внутри меня что-то сухо щелкнуло, словно ломающаяся ветка. Я бесшумно стиснул зубы так, что заныла челюсть. «Ничего». Конечно, ничего. Мы ловим слепых муравьев, пока матка сидит прямо у нас под носом, возможно, греясь у очага в его собственной спальне. Вся эта поездка, весь этот фарс с охотой — лишь способ убрать меня подальше от столицы, где мои люди могли бы работать эффективнее. Или способ подставить под кабаньи клыки Ренара. Одно другого стоит.

Но Вильгельм не закончил. Его водянистые глаза, обычно смотрящие сквозь собеседника, сейчас сверлили меня насквозь.

— Ты сказал про столицу. Но ты промолчал о лекаре. Меллис выглядит так, будто ее пропустили через мясорубку. Почему?

Сердце пропустило удар. Вот оно. Король видит всё. Особенно чужую слабость.

Мозг заработал с бешеной скоростью, просчитывая варианты. О крови на платке — ни слова. Это вызовет панику, сравнимую с известием об измене гвардии. Об истощении дара? Частично. Ложь должна пахнуть правдой.

— Она чиста, сир, — ответил я, глядя ему прямо в расширенные темнотой зрачки. — Я проверял сам. Вчера вечером. Серебряная нить цела, узлов нет. Ни единого. Ее болезнь... иного толка. В пути. Видите ли, граф дю Плесси вчера был недостаточно вежлив. Пришлось использовать мою спину в качестве амортизатора при падении. Элара латала трещины в ребрах своим даром. Вы же знаете, чем платят за ее милосердие — собственным жизненным теплом. Она выгорела, спасая вашу собственность.

Это была правда. Горькая, неудобная, почти оскорбительная для монарха, но чистая, как дистиллированный спирт. Я действительно чувствовал холод ее пальцев и видел, как она качнулась в седле после того лечения.

Вильгельм нахмурился еще сильнее. Мышцы на его шее натянулись, превращая кадык в острый угол. Он искал ложь. Искал подвох в моих словах, потому что мысль о том, что кто-то может просто устать, спасая ближнего, казалась этому миру противоестественной. Не найдя фальши — а мой дар так же сейчас молчал, выдавая абсолютную искренность — он медленно кивнул.

— Девчонка слишком добра, — хрипло проронил король. — А твоя спина слишком часто нуждается в ремонте. Найди себе другие способы развлекаться с графами, Альд. Мне надоело платить целителям за то, чтобы они воскрешали моего шута после каждого бала. Держись от нее подальше, когда тебе скучно.

Это было привычное старческое ворчание. Забота, завернутая в колючую проволоку презрения. Разрешение уйти.

Я поднялся одним плавным движением. Поклонился — глубоко, но без раболепия, сгибаясь в поясе ровно настолько, насколько требовал этикет для моего положения.

— Как прикажете, Ваше Величество. Но если моя спина снова решит развалиться посреди охоты, боюсь, мое падение будет гораздо громче вчерашнего. Могу случайно сбить вашего оленя. Своим телом.

Я позволил легкой, беззлобной усмешке тронуть губы. Типичная шутка, призванная разрядить обстановку.

Король никак не отреагировал. Даже не повернул головы. Лишь махнул рукой — сухой, раздраженный жест, отгоняющий назойливую муху. Аудиенция была окончена.

Я выскользнул из-под полога обратно в утреннюю сырость лагеря. Глубоко вдохнул запах дыма и псины. Внутри разлилось глухое удовлетворение. Он верит.

Слух уловил знакомый ревливый бас, перемежающийся пьяным смехом. Я поднял взгляд. На краю поляны, там, где топь переходила в твердый лес, возвышался бордовый купол. Палатка Ренара стояла идеально ровно. Растяжки натянуты, центральный шест укреплен дополнительными подпорками, дымок из печной трубы идет строго вертикально.

Шустрые у него слуги. Пока я тратил время на уговоры полусонного параноика, эти крысы успели обустроить целое поместье.

Что ж. Значит, граф хорошо выспался и готов к развлечениям. Нужно пойти поздороваться. Уверен, он очень хочет обсудить со мной правила постановки охотничьих палаток.

Рассвет в Северных Пустошах пах озоном и гнилью. Низкий туман цеплялся за стремена, делая людей похожими на призраков, восставших из торфяных болот.

Сбор объявили звуками охотничьих рогов — надсадный вой меди разнесся над лагерем, срывая остатки сна с лиц аристократов. Началась суета: слуги затягивали подпруги, псари удерживали рвущихся с поводков волкодавов, а конюхи подсвечивали факелами ноздрей лошадей, проверяя дыхание.

Я стоял у Найтингейл, игнорируя ледяной ветер. Удивительно, но «выездной» костюм Шута сегодня выглядел почти уместно среди пестрой толпы дворян — плотная кожа, замша, минимум звонкого металла. Только лицо под слоем грима было лишено привычной веселости. Оно напоминало маску из папье-маше, которую забыли раскрасить до конца — просто застывшая оболочка.

Король Вильгельм уже сидел в седле своего массивного дестриэ. Он не смотрел по сторонам, буравя взглядом затылок капитана гвардии впереди. Идеальный штиль перед штормом паранойи.

Я лениво смотрел как тяжелой походкой ко мне шел капитан егерей графа Ренара — тот самый бугай со шрамом.

— Его светлость распорядились, — пробасил он, кивая в сторону головного отряда, где гарцевал красный от нетерпения граф. — Шутовские байки хороши для дворцового паркета, парень. А здесь земля дикая. Кабану плевать, звенят твои бубенцы или нет. Держись позади обоза с провизией. И если твой осел испортит нам след воем, я лично скормлю тебе его же колпак.

Я медленно повернул голову. Снял свой дурацкий колпак с бубенцом и отвесил глубокий, издевательский поклон прямо в лицо егерю. Спина отозвалась тупым эхом вчерашней боли, но внешне я остался расслабленным.

— О, мессир Егерь! Какая честь! — пропищал я высоким тенором, от которого сводило скулы. — Вы предлагаете мне место в свите мешков с репой? Я польщен. Всегда мечтал узнать, как пахнет брюква изнутри. Надеюсь, кабан оценит мою жертву и съест меня первым, чтобы вы могли спокойно допивать свое теплое пиво?

Егерь побагровел так, что шрам на щеке стал белым, как мел. Он открыл рот для очередной угрозы, но нас прервали.

— Хватит тявкать, краска размазанная! — проревел сам Ренар, подъехав ближе. Его жеребец храпал, грызя мундштук. Граф был уже полупьян — видимо, успел знатно приложиться к фляге еще до трубы. — Если король хочет возить тебя как талисман — сиди тихо возле его палатки. Настоящие мужчины едут вперед. За трофеями!

Он махнул рукой своим людям. Двое молодых оруженосцев тут же оттеснили меня своими лошадьми в хвост колонны, туда, где понуро брели мулы с клетками для птиц и повозка полевой кухни.

Я позволил им это сделать. Даже пошатнулся, когда чья-то лошадь толкнула крупом Найтингейл, изображая потерю равновесия. Черная кобыла недовольно всхрапнула, прижав уши, но осталась стоять смирно.

В голове щелкали костяшки счетов. План загона прост. Ренар лезет на рожон слева. Старая Аристократия держит центр, боясь запачкать сапоги. Король... Король будет там, где безопаснее всего — чуть правее центра, под двойной охраной моих лучших клинков, переодетых в гвардейцев Его Величества. Проблем быть не должно. Моя работа сейчас — быть приманкой и шумовым прикрытием. Пусть думают, что шут боится промочить ноги. Главное, чтобы они смотрели на мой колпак, а не на то, как люди Иона занимают позиции вдоль кромки леса.

— Как скажете, ваша тушность, — крикнул я вслед удаляющемуся графу, прижимая руку к сердцу. — Обещаю держаться за задний хвост вашего мерина! Говорят, вид оттуда открывает потрясающие перспективы вашей спины!

Кто-то из знати хихикнул. Ренар зарычал, но пришпорил коня, потеряв ко мне интерес. Дурачок сделал свою работу — развлек толпу перед скучным ожиданием.

Третий рог протрубил протяжно и глухо.

«Седлай».

Колонна пришла в движение. Застучали копыта о мерзлую землю. Впереди раздался азартный лай собак и громогласные команды егерей. Охота началась.

Я глубоко вдохнул запах дыма и прелой листвы. Боль в ребрах притупилась, сменившись тем самым холодным спокойствием ртути, которое всегда приходило перед хорошей дракой.

Найтингейл сделала первый шаг вслед за обозом. Мы были последними. Самое безопасное — и самое удобное — место для того, кто ждет нападения сзади.

Мы шли рысью около часа. Туман сменился мерзкой изморосью, оседающей на ресницах и размывающей грим на лице в грязные серые подтеки. Впереди азартно трубили рога — слишком часто, слишком фальшиво. Аристократия развлекалась: первые пристрелочные олени уже падали под копья загонщиков. Я слышал их предсмертный хрип даже сквозь топот копыт и лай своры.

Для меня это был не лес. Это была река человеческих пороков, текущая сквозь деревья. Мой дар работал без выходных. Слева от меня барон Валески исходил похотью, глядя на круп лошади леди Фонтейн — я чувствовал этот жар щекой. Справа юный паж дрожал от животного ужаса перед темным ельником — его страх пах мокрой псиной и скисшим молоком. Обычный фон. Шумовая завеса.

Я лениво сканировал лица всадников вокруг обоза. Ища аномалии. Зараженные Садовники никогда не потеют по-настоящему. Их кожа сухая, а движения слишком плавные для подпрыгивающей на кочках рыси. Они смотрят прямо, не моргая, когда лошадь шарахается от зайца. Но здесь, в хвосте колонны, были только скучающие солдаты, злые слуги и парочка таких же никчемных дворян, как я. Пусто.

Именно поэтому я чуть не пропустил момент, когда охота перестала быть фарсом.

Впереди раздался не визг раненого зверя, а треск валежника — такой звук издает дерево, когда падает на дом. Басистый, вибрирующий рев, от которого задрожала земля под копытами моего «осла».

Найтингейл всхрапнула и сама перешла в галоп, вытягивая шею. Она знала этот запах. Запах дикого, первобытного железа.

— Секач! Черный Князь! — пронеслось над колонной.

Адреналин ударил в кровь сухим кипятком. Заболело всё сразу: ребра, спина, скулы под слоем краски. Мир сузился до точки. Звуки смазались. Осталось только тяжелое дыхание тысячеголосой толпы впереди и этот низкий, вибрирующий утробный рык из чащи.

Колонна сломалась. Уставшие от долгого пути мулы кухни замешкались, создав пробку. Ренар, давно забыв обо мне, с боевым кличем, больше похожим на икоту пьяницы, ринулся вперед, размахивая рогатиной. За ним устремилась вся знать — жажда крови оказалась сильнее этикета.

Меня понесло потоком. Я сидел глубоко в седле, слившись с Найтингейл, позволяя ей самой выбирать путь между бьющими по лицам ветками. Моя задача сейчас — выжить и смотреть.

Но что-то было не так.

Мой взгляд профессионального наблюдателя наконец-то сфокусировался не на людях, а на картине охоты целиком.

Секач шел против логики. Любой нормальный зверь, поднятый собаками, рвется в глухие заросли, пытается уйти водой или затоптать след. Этот черный гигант пер перпендикулярно нашему движению. Он не убегал от людей. Он бежал на них. Точнее — он отсекал голову колонны от хвоста.

И собаки... Свора молчала. Сто двадцать фунтов тренированных убийц, способных разорвать волка, сейчас жались к ногам лошадей егерей, поскуливая и поджимая хвосты. От них воняло не азартом, а паническим ужасом. Животные чувствовали то, чего еще не поняли двуногие: этот кабан не был дичью. Он был тараном.

Ветер сменил направление, ударив в лицо запахом торфяника и чего-то сладковато-гнилостного. Споры. Не те, что продают в трущобах ради легкой смерти. Дикие. Древесные.

Заражение? Здесь? Сейчас?

Ренар вылетел на поляну первым. Его красный камзол казался нелепым пятном на фоне черной туши. Граф взревел, опуская рогатину.

Кабан даже не замедлился. Он просто принял удар стального наконечника на лоб. Раздался оглушительный скрежет металла о кость. Рогатина разлетелась в щепки, как сухая лучина. Удар отбросил тяжелого графа назад, вышибив из седла. Жеребец встал на дыбы, сбросил второго охотника и рухнул замертво со вспоротым брюхом — один точный удар нижнего клыка прошел сквозь кольчужную попону, как через масло.

Тишина. На секунду воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Даже король замер на своем месте в центре, опустив лук.

А потом секач поднял голову. Малкие глазки-бусинки нашли цель. Меня. Или нет. Он смотрел поверх моей головы, туда, где на белом коне сидел Вильгельм IV.

Зверь набрал скорость. Земля буквально дрожала.

Королевская гвардия приходила в движение слишком медленно. Охрана короля обучена защищать от клинка наемника или стрелы из кустов. Никто не учил их останавливать живую катапульту весом в полтонны, которая движется быстрее ветра.

Мои люди в начале колонны кричали, пытаясь перестроить линию, но их голоса тонули в общем хаосе. Король сидел бледный как смерть. Водянистая голубизна его глаз отражала несущуюся гибель. Он парализован. Мой дар ослеп — от этого зверя не исходило ни капли страха, только чистая, концентрированная ярость улья.

У меня есть три секунды. Две. Одна.

Страх сотен аристократов за спиной вспыхнул бесполезными искрами — они боятся за свои шкуры, это лишь шумит в ушах. Мне нужен рычаг. Нужна физика.

Найтингейл поняла меня раньше, чем я сжал колени. Черная молния метнулась вправо, уходя с линии атаки. Я бросил тело влево, вбок, чувствуя, как трещат швы на куртке и взрываются болью недолеченные ребра.

Мир перевернулся.

Грязь летела в лицо.

Прыжок.

Я врезался в короля сбоку всем своим весом. Мы полетели в грязь вместе — монарх Астерии и королевский шут. Тяжелый дублет Вильгельма выбил из моих легких остатки воздуха.

Над нами, закрыв небо черной горой мышц и окровавленных бивней, пролетела смерть. Кабан промахнулся буквально на ладонь. Воздушная волна от его бега сорвала мой колпак. Деревянная голова шута покатилась по грязи, остановившись у самых копыт белого коня Элары.

Мы лежали в ледяной жиже. Надо мной дышало смертью.

Рядом судорожно хватал ртом воздух король. Его серебряная нить души пульсировала так быстро, что казалось — она вот-вот оборвется от разрыва сердца.

Где-то сзади истерично заревел голос Ренара:

— УБИЛИ! ПОКУШЕНИЕ! ОХРАНА КОРОЛЯ!

Болван. Единственное покушение сегодня совершил лесной боров, и оно провалилось благодаря краске на моем лице.

Я лежал, вжимаясь щекой в ледяную грязь. В рот набилась торфяная жижа и прелая листва. Сверху пахло мокрой шерстью, кровью и тем самым сладковатым тленом, который я учуял еще до атаки. Серебряная нить короля билась под моим плечом — паническая тахикардия, пульс за двести. Он жив. Это главное.

Белый мерин Элары встал на дыбы, когда кабан пронесся мимо, но девушка удержалась. Не прошло и секунды, как она уже была на земле. Спрыгнула прямо в эту кашу, не заботясь о юбках и сапогах из тонкой кожи.

— Альд! — её голос прорезал общую истерику. Она упала на колени рядом со мной, хватая за плечо. Пальцы холодные, дрожащие.

Я отмахнулся от неё здоровой рукой, отталкивая прочь. Жест получился грубым, почти жестоким.

— К нему иди, дура! — просипел я, кивая на Вильгельма. Король пытался сесть, его лицо стало цвета мела с синими пятнами удушья. — У него сердце сейчас лопнет!

Она даже не огрызнулась. Профессиональный долг мгновенно выжег из неё всякую жалость ко мне. Перекатилась по грязи ближе к монарху, рывком распуская шнуровку на его дублете, чтобы дать грудной клетке ход.

Я попытался опереться на локоть, чтобы встать. Ошибка. Ребра, которые она так бережно штопала утром, хрустнули разом, все сразу. Боль взорвалась под лопатками ослепительной белой вспышкой. Воздух выбило из легких беззвучным спазмом. Ноги подкосились, и я снова рухнул лицом вниз, прокусив губу до крови. Чертов граф. Чертова охота. Меня только утром избавили от этой пытки, а сейчас кости снова сводит судорогой, словно их зажимают в тисках.

Терпеть. Дышать мелко, животом. Главное — не отключиться здесь, пока гвардия суетится вокруг короля, создавая хаос.

Осторожными, скользящими шагами человека, идущего по битому стеклу, я пополз к Найтингейл. Черная кобыла стояла в десяти футах, прижав уши, но целая. Копыта не повреждены, глаза ясные. Только седло перекосило. Я вцепился в луку седла, подтягиваясь вверх. Мышцы горели огнем. Каждый вдох отдавался кинжальным ударом в бок. Но шут должен быть в седле. Шут всегда возвращается в седло.

Когда я кое-как утвердился сверху, тяжело свесившись набок, ко мне подошли двое. Серые плащи, лица без примет. Ион велел им присматривать за «информатором», если запахнет жареным. Они явно ожидали увидеть шута в истерике или валяющегося в обмороке.

— Цел, мессир? — тихо спросил один, поддерживая мою лошадь под уздцы.

Я поднял голову. Грим наверняка потек, превратив меня в демона из бродячего цирка. Внутри всё сжалось от злости на собственную беспомощность.

— Отстань, — выдохнул я, пытаясь выпрямиться. — Что с кабаном?

Они переглянулись. На долю секунды в их глазах мелькнуло замешательство. Шута спрашивают не о здоровье, а он о состоянии туши зверя.

— Забили, — ответил второй. — Егеря добили копьями, когда он застрял в буреломе. Мясники уже начали разделывать.

— Образцы, — прохрипел я. Кровь во рту мешала говорить. — Ткань. Печень. Кровь. Всё, что сможете вырезать быстро. Его накормили спорами. Или чем-то похуже. Он шел на монарха, игнорируя собак. Это не бешенство. Это направленный вектор. Выполнять.

Тени молча кивнули. Им было плевать на мои ребра, но приказы они привыкли исполнять дословно. Развернувшись, они двинулись туда, где гвардейцы пытались оттеснить толпу от огромной черной туши. Теперь для них я был не просто информатором. Я был источником команд, отдающим распоряжения голосом, начисто лишенным шутовства.

Охота умерла быстрее, чем загнанный олень. Труба протрубила отбой — рвано, тревожно. Аристократия, поняв, что вместо героических баек получит допросы и сплетни, начала спешно расседлывать лошадей, пряча глаза. Ренар орал на капитана гвардии, обвиняя всех в заговоре, но его уже никто не слушал.

Элара всё еще хлопотала над королем. Когда процессия начала выстраиваться обратно к замку, она попыталась вырваться, бросив последний взгляд в мою сторону.

Но путь ей преградил капитан лейб-гвардии.

— Леди Меллис, — отрезал он, хотя по протоколу должен был падать ниц перед королевским лекарем. — Приказ короля: не отходить от него ни на шаг. Если господин шут издохнет в канаве — это будет трагедией двора. Если издохнет король — это будет концом Астерии. Займите свое место.

Он буквально втолкнул её в седло позади одного из охранников, вплотную к королю. Элара обернулась, её губы беззвучно шевельнулись — то ли ругательство, то ли заклинание бессилия. Наши взгляды встретились через головы стражи. Я слабо улыбнулся ей уголком рта — дескать, всё нормально, справлюсь. Она лишь нахмурилась в ответ, качая головой, и отвернулась. Её ладони легли на плечи Вильгельма. Белый конь фыркнул и тронулся шагом во главе колонны.

Моя очередь была последней. Найтингейл шла тяжело, опустив голову. Я держался за луку седла одной рукой, вторую прижимая к правому боку, чувствуя, как там медленно формируется огромный, горячий кровоподтек. Каждый скачок лошади вбивал осколки стекла глубже между моих ребер.

Ворота замка проглотили нашу процессию с глухим стуком. Во дворе царила суета, но уже не охотничья — деловая. Слуги бегали с ведрами горячей воды для короля, стража оцепляла казармы псарей, а Ренар всё еще багровел у коновязи, размахивая руками перед лицом побледневшего капитана гвардии. На шута никто даже не посмотрел. Для них я был просто грязным пятном на дорогом седле Найтингейл, которое вот-вот свалится в собственную блевотину.

Именно это пренебрежение сейчас спасало мне жизнь.

Я соскользнул с кобылы прямо в руки подоспевшему Иону. Земля качнулась навстречу слишком быстро. Колени подогнулись, и если бы не его плечо, я бы украсил дворцовый булыжник отпечатком своего лица.

— Эк тебя приложило, шеф, — хмыкнул лейтенант, закидывая мою руку себе на шею. От него пахло железом, дешевым табаком и абсолютной трезвостью. — Выглядишь так, будто кабан пытался высосать твою душу через ребра.

Я хотел огрызнуться, что-то съязвить, но из горла вырвался только сиплый выдох. Каждый шаг по направлению к западному крылу отдавался вспышкой белого огня под лопаткой.

Мы нырнули в неприметную дверь для прислуги. Коридоры здесь были узкими, пахнущими кухней и сыростью. Мимо пробежала горничная с тазом; она бросила на нас равнодушный взгляд — два пьяных приятеля возвращаются с гулянки — и поспешила дальше.

Шутовская каморка встретила меня привычным беспорядком. Я оперся рукой о стол, пытаясь восстановить дыхание, пока Ион задвигал засов.

— Панель, — просипел я.

Лейтенант кивнул. Его пальцы уверенно нажали на последовательность завитушек резного шкафчика. Дерево сухо щелкнуло, отъезжая в сторону. За ним открылся проход в мои покои. Никакой пыли, никакого шутовского тряпья. Только факелы, карты Севера на столе и запах озона от защитных печатей.

Ион практически волоком дотащил меня до кресла.

— Так, комедианты закончились, — его голос стал жестким, лишенным обычных подколок. Он упал на колени, начав расстегивать пряжки моей куртки. — Подними руки. Если там открытый перелом или внутреннее кровотечение, ты истечешь кровью прямо на мой любимый сапог, а мне потом писать отчеты.

Он содрал с меня кожаный колет. Ткань рубахи прилипла к коже намертво, пропитавшись сукровицей. Когда Ион рванул её, чтобы осмотреть бок, боль была такой острой, что перед глазами поплыли красные круги. Я вцепился в подлокотники кресла, скрипнув зубами так громко, что эхо отразилось от сводов.

Картина была живописной. Правый бок представлял собой один сплошной черно-лиловый синяк, вздувшийся пузырем. Три нижних ребра справа определенно сломаны, одно — трещина. Удивительно, как легкое еще цело.

— Постельный режим, — констатировал Ион, профессионально ощупывая края гематомы. Его касания были уверенными, почти нежными, без всякого злорадства. — Недели две минимум. Никаких крыш, никаких допросных. Ты сейчас разваливаешься на запчасти, Альд. Любое резкое движение — и твоя печень скажет нам «прощай».

Я попытался оттолкнуть его руку. Встать. Мне нужно было проверить посты. Нужно было отправить людей к Эларе...

— К демонам постель... — выдавил я. — Ульё во дворце, а мы тут прохлаждаемся...

Собственный голос прозвучал жалко. Голова кружилась от потери крови и болевого шока. Я вдруг ясно осознал: бродить по замку в таком состоянии — верх идиотизма. Меня выдаст не хромота. Меня выдаст отсутствие страха. Сейчас я пуст. Мой дар выключен физиологией — телу нечем вырабатывать адреналин. Любой Садовник посмотрит на меня и поймет, что внутри осталась только холодная оболочка. Это будет провал.

— Хорошо, — сдался я, тяжело откидываясь на спинку. — Два дня. Но только здесь. Привези мне чистую одежду. И бумагу.

Ион удовлетворенно кивнул, словно ждал этой капитуляции. Помог мне переодеться в свободную льняную сорочку, которая не давила на ребра. Укрыл плечи тяжелым шерстяным пледом.

— Образцы? — спросил он, разливая по кубкам вино из графина. Мне протянул разбавленное водой, теплое.

— Кровь и ткани, — я сделал глоток. Горло обожгло, но стало чуть легче. — Передай своим лучшим анатомам. Пусть ищут следы споровой сетки внутри мышечной ткани. Не на шерсти. Кабана накормили ими принудительно, они должны быть в кровотоке.

Я перевел взгляд на карту Пустошей, висящую над столом.

— Ренар. Свяжись с людьми в его палатке. Граф орал о покушении громче всех, хотя зверь шел на монарха, а не на него. Обычная неудача на охоте не вызывает такого панического торжества. Проверь его связи с контрабандистами соли. Ему могли заплатить за то, чтобы он отвлек внимание криками, пока кто-то другой делал работу.

— Или он просто обделался со страху и теперь пытается выдать себя за героя, который предупреждал, — фыркнул Ион, но глаза его оставались серьезными. — Понял. Допрос третьей степени для его оруженосцев. Они всегда знают, где спрятано нижнее белье хозяина.

Он допил свой кубок одним глотком.

— Держи связь, — Ион поднялся, оправляя пояс. — Ответы на твои депеши каждые полчаса. Иначе я вернусь сюда вечером, и единственное, что найдут слуги — это твой гниющий труп. А объяснять, почему Глава Теней умер в постели Шута... это будет очень неловкий разговор с палачом.

Он отсалютовал двумя пальцами и скрылся за потайной панелью. Щелкнул замок.

Тишина обрушилась на комнату мягким покрывалом. Боль никуда не ушла, но она стала фоновой, терпимой. Факелы отбрасывали длинные тени от стульев.

Я подтянул ноги на сиденье, сворачиваясь в клубок — единственная поза, при которой диафрагма могла двигаться. Зажмурился. Сон пришел мгновенно, без перехода, без сновидений. Черная, тяжелая вода сомкнулась над головой, гася пожар в разбитых мышцах. Последней осознанной мыслью было сожаление: Элара придет будить шута утром, принесет свои мази, а найдет лишь запертую изнутри дверь чужого кабинета. Она опять будет злиться на меня.

Сон оборвался не плавно, а ударом топора. Я рывком сел на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось о сломанные ребра тупым молотом, но это был просто выброс адреналина, а не агония.

Первым делом — инвентаризация боли. Медленный вдох. Выдох. Ребра стянуты тугой повязкой Иона, сделанной, вероятно, пока я спал. Тело лежит в одной позе уже часов шесть. Ничего не отбито дополнительно, суставы не вывернуты. Хорошо. Можно работать.

Мир сузился до задачи. Никаких шуточек. Никакого грима. Только холодный камень стен и пульсирующая головная боль от недосыпа.

Я сполз с кресла. Ноги держали плохо — мышцы затекли, а бок простреливало при каждом шаге. Доковылял до стола. Старый дуб протестующе скрипнул, когда я оперся на него ладонью.

Переговорный шнур змеился по краю столешницы — толстая бечева, уходящая прямо в стену. Единственный канал, который невозможно прослушать извне без физического присутствия в катакомбах. Я дважды дернул за узел. Один раз коротко, один длинно. Код «Срочно. Лично».

На том конце ответили почти мгновенно. Сквозь дерево мембраны прошел глухой щелчок.

— Заместитель, — голос в трубке был лишен интонаций. Ни имен, ни приветствий. Лейтенант знает правила: Глава редко говорит сам, чтобы тени могли двигаться в темноте.

— Сводку, — прохрипел я. Горло пересохло и саднило.

— Зверь мертв, — начал заместитель ровным тоном. — Анатомы работают. Предварительно: мышечные волокна прошиты черной сетью. Его действительно кормили принудительно, доза смертельная для человека, кабана ввела в режим берсерка. Голод притупил инстинкт самосохранения. Враг знал, кого выпускать из леса.

Холод внутри стал еще плотнее. Рой играет грязно.

— Аристократия? — спросил я, массируя переносицу.

— Заперта в малом зале под охраной наших людей. Плачут, блюют, клянутся в верности. Толку ноль. Никто ничего не видел, кроме оленей. Ренар... чист. Как слеза младенца. Мы проверили его счета, любовниц и долги. Он просто пьяная скотина. Косвенная вина есть — он распугал егерей своим криком, дав зверю фору. Но приказа убить короля он не отдавал. Зато мы нашли связь получше. Последние три дня граф ужинал исключительно с Кроули. Они закрылись в покоях инквизитора после полуночи трижды.

Кроули. Желтый паук. Ему нельзя устроить допрос третьей степени — Святейший Трибунал сожжет нас раньше, чем мы успеем раскалить щипцы. Любое открытое движение против Инквизиции вызовет гражданскую войну.

— Следить, — отрезал я. — Глаз не спускать. А пока перевернуть его официальные покои вверх дном. Каждый фут половицы, каждый подсвечник. Найти тайники. Допросить всех, кто выносил оттуда корзины для белья или приносил еду за последние сорок восемь часов. Мне нужно знать, куда он ходил физически. Какие коридоры использовал. Понять вектор его перемещений.

— Будет исполнено. Что-нибудь еще?

Пальцы сильнее сжали трубку. Вопрос, который сейчас волновал меня больше, чем заговор всей Церкви.

— Где леди Меллис?

Тишина. В переговорнике послышалось легкое шипение помех. Заместитель явно не ожидал такого вопроса от Главы Канцелярии посреди государственного кризиса. Но профессионализм взял верх.

— При короле, мессир, — ответил он чуть быстрее обычного. — Всё порывается уйти. То к себе, то обратно в лабораторию. Говорит, что нужны еще травы. Но монарх держит её так близко, как только может. Буквально вцепился в рукав. Боится отпустить дальше трех шагов. Если она сделает шаг к двери, гвардия решит, что это попытка побега.

Уголок моего рта дернулся вверх в сухой, невеселой усмешке. Вильгельм IV, параноик до мозга костей, нашел идеальный детектор ядов и успокоительное в одном лице. Элара же заперта в золотой клетке. Она злится, кусает губы, пытается придумать предлог, чтобы вырваться, вероятно, ко мне... а Король просто сидит и смотрит на нее, боясь закрыть глаза.

— Конец связи.

Я отпустил шнур. Бечева втянулась в стену с тихим свистом.

Значит, у меня есть время. Пока король использует лучшего лекаря королевства как живой оберег, она не сможет проверить мои ребра. Придется справляться самому.

Нужно умыться.

Я доковылял до медного таза с водой. От движений швы на повязке натянулись, заставив зашипеть сквозь зубы. Ополоснул лицо. Холодная вода смыла остатки сонливости и засохшую грязь охоты. На меня из зеркала смотрел не Шут. Лицо осунулось, под глазами залегли черные тени, кожа приобрела тот самый пепельный оттенок, который бывает у людей, долго балансирующих на грани смерти. Янтарные глаза казались слишком яркими на этом фоне. Живыми.

Вытерев лицо жестким полотенцем, я вернулся к столу. Нужно составить график патрулей для подземелий. Если Рой прячет Матку где-то в старых алтарях Единого Огня, нам придется резать камень фундамента вслепую.

Остаток вечера растворился в полумраке кабинета, превратившись в монотонный гул. Боль никуда не ушла — она просто спустилась в подвал моего восприятия, став фоновым шумом, сродни треску факела или капающей из крана воде. Тело смирилось со своей поломкой и перешло в режим энергосбережения.

Переговорный шнур грел ладонь. Я дергал его каждые полчаса: короткие приказы о смене патрулей в катакомбах, запросы данных из лаборатории анатомов, сводки из малого зала, где мои люди методично выжимали остатки самообладания из перепуганной знати. Карта на столе медленно покрывалась пометками углем. Красные линии перемещений сходились к одному сектору — Соборному кварталу.

К сожалению, пока всё вело к тому, что единственным подозреваемым оставалась сама Церковь. Чертовы фанатики. Они то ли борются с заразой, заливая пожар маслом, то ли сами подбрасывают хворост в костер ради «очищающего пламени». Неясно. Но то, что их действия сейчас намертво блокируют работу моих людей — это факт. Мы не можем перевернуть алтари Единого Огня без папской буллы, а Матка вполне может спать прямо у них под кафедрой.

Боковая панель стены скрипнула беззвучно. Я даже не поднял головы от пергамента, лишь повел носом. Запах Иона изменился — исчезли уличная пыль и порох, остался только холодный камень старых вентиляционных шахт.

Он вошел через боковой проход. Темным лазом, которым никто не пользовался лет пять — кирпичная кладка там осыпалась еще во времена деда Вильгельма.

— Либо ты решил меня обокрасть, либо дворец снова течет по швам, — констатировал я, откладывая стилос.

Ион усмехнулся, стряхивая кирпичную крошку с плеча. В тусклом свете единственной свечи его лицо казалось вырубленным из серого камня.

— Скорее второе, шеф. Хотя красть у тебя особо нечего, кроме дурных манер. У тебя проблема под дверью.

— Мыши? — предположил я, хотя уже сам догадался о чём он.

— Хуже. Леди Меллис. Стоит там уже который час. Ругается шепотом. На всякую сволочь, которая пытается выпроводить её подальше «чтобы господин шут отдохнул». Цитирую дословно. Она пообещала кастрировать старшего лакея ржавым ланцетом, если он сделает еще шаг к ней со своим стаканом воды.

Я горько улыбнулся, прикрыв глаза. Сбежала таки. Король мог держать её за рукав сколько угодно, но Элара всегда была сделана из стали Пустошей. Как только статус пациента перешел из критического в стабильный, долг перед сюзереном уступил место долгу перед другом. Или чем-то большим.

Ион подошел к столу, наливая себе вина. Он пил стоя, не снимая плаща.

— Анатомы подтвердили: споры искусственные. Выращены в тепле, подкормлены кровью. Это лаборатория, Альд, а не лес. Кроули чистит хвост так усердно, что скоро стерилизует сам себя. Его мажордом раскололся после третьей кружки — инквизитор спускался в Старые Печи трижды за неделю. Куда именно — мажордом не знает, ключи есть только у святых отцов.

Я слушал, машинально потирая висок. Старые Печи — это нижние уровни собора, примыкающие напрямую к древним канализационным сбросам Роттенбургов. Идеальное место, чтобы спрятать артефакт... или живое сердце улья.

Когда Ион закончил, он подошел к тайной панели, собираясь уходить. Уже положив пальцы на рычаг замка, он обернулся. Взгляд стал непривычно серьезным, почти тяжелым.

— Ты бы пустил её, что ли, — тихо сказал лейтенант. — Мне больно смотреть на ваши игры. Королевский лекарь спит скрючившись на гнилом коврике в коридоре для прислуги. Если кто-то из кухонных мальчишек увидит это утром — позора не оберешься. Ей плевать на твой статус, ей плевать на короля. Там стоит девчонка, которой нужно убедиться, что её идиот все еще дышит.

Я смотрел на свои руки. На синие тени под ногтями от холода этого подземелья.

— Знаю, — голос прозвучал хрипло.

Я стоял посреди кабинета еще минуту, глядя на книжные полки. Идеальный порядок. Карты разложены по датам. Чернильница полна. Это логово паука, а не человека. Элара там, за стеной, сидит на полу у грязного коврика. Контраст был настолько оскорбительным для здравого смысла, что свело челюсти.

Нужно было сменить декорации.

Я прошел к противоположной стене, нажал на неприметный завиток резьбы камина. Секция книжного шкафа со скрежетом отъехала в сторону, открывая проход во вторую часть — «жилую». Я шагил внутрь и позволил панели встать на место, отрезая путь в кабинет. Если девчонка решит сунуть нос куда не просят, она найдет лишь бутылки из-под дешевого бренди и счета от портовых шлюх. Пусть лучше думает, что я умираю здесь, среди этого позора.

Фиктивные апартаменты Шута встретили меня привычным запахом прогорклого масла, скисшего вина и нестиранного белья. Настоящий свинарник, который я поддерживаю специально — разбросанные карты Таро с приклеенными к ним мухами, перевернутые чернильницы, оставляющие темные лужи на паркете, шелковые чулки какой-то фрейлины, висящие на канделябре вместо подсвечника. Но раз уж мне приходится встречать гостью в такой обстановке, хотя бы сам я должен выглядеть чуть более живым, чем труп.

Я содрал с себя окровавленную сорочку. Ребра тут же отозвались глухим звоном, словно кто-то ударил в медный колокол прямо внутри грудной клетки. Зашипев сквозь зубы, я натянул простую льняную рубаху без воротника. Она была чистой, но жесткой — слуги стирали её щелоком, экономя мыло. Плевать. Главное, что белым пятном выделяется на фоне общей грязи.

Медные волосы падали на лицо спутанными прядями. Я попытался пригладить их пятерней, бросил это бесполезное дело и просто провел рукой по лицу, стирая остатки сонливости. Маска Главы Теней требовала льда и стали. Сейчас сил хватало только на то, чтобы стоять прямо.

Я подошел к входной двери. Массивное дерево казалось непреодолимой преградой. Положил ладонь на холодный металл засова. Медленный выдох. Отодвинул щеколду.

Дверь открылась наружу, в коридор.

Элара сидела прямо на каменном полу, привалившись плечом к стене. При моем появлении она дернулась, едва не вскрикнув — слишком глубоко ушла в свои мысли или дремоту. Волосы выбились из строгой прически, превратившись в темное воронье гнездо вокруг бледного лица. Темные круги под глазами делали её похожей на жертву нападения. На бархатном дорожном платье проступила пыльца из коридорных ковров.

Я смотрел на неё сверху вниз, и горло перехватило горьким спазмом. Переживала. Сидела тут, слушая мою тишину через дубовую доску, пока кости крошились в труху. Глупая, самоотверженная девчонка.

Она подняла голову. Её взгляд скользнул по моему лицу, задержался дольше обычного. Даже Элара, видевшая меня всяким, кажется, растерялась. Перед ней не было Шута. Не было кривляки с красным носом. Без грима, без фальшивой мимики, мое лицо выглядело пугающе пустым и жестким. Янтарные глаза казались почти черными в полумраке. Медные волосы, обычно смазанные жиром для парика, сейчас чуть пушились от статического электричества, выдавая крайнюю степень истощения нервной системы. Позу я держал автоматически — ровную, твердую, как стальной стержень. Боль стала частью архитектуры тела.

Она заслужила немного искренности. Притворяться перед той, кто несколько часов спала на пороге твоего ада — низко даже для Альда Вейнхольта.

Её губы дрогнули, готовые что-то спросить или выдать очередную лекцию о моей глупости, но слова застряли. Я заметил это, потому что привык замечать всё. Легкий румянец окрасил высокие скулы. Сначала я принял его за отсвет факелов из коридора, но потом понял: жар. Локализованный, внутренний. У неё снова поднялся пульс. Ей самой плохо? Истощение дара после короля?

Девушка тряхнула головой, сбрасывая секундное оцепенение, и решительно сделала шаг вперед, вглубь комнаты. Она не удивилась ни разбросанным картам, ни запаху — бывала здесь уже не раз, когда вытаскивала меня из запоев или последствий покушений. Лишь поморщилась брезгливо, переведя взгляд на «постель» — продавленную койку с несвежим бельем.

Внутри меня рвануло так сильно, что мир качнулся. Желание открыть ей настоящую дверь стало физическим зудом, потребностью впустить её туда, где горит огонь в очаге и пахнет озоном. Показать себя. Доверие уровня клинка у горла.

Я пошатнулся, инстинктивно ища опору. Воздух стал густым.

Но Элара оказалась быстрее. Или просто внимательнее. Она метнулась ко мне, сокращая расстояние одним стремительным движением лекаря, бросающегося к падающему пациенту. Её прохладная ладонь легла мне на грудь, прямо над солнечным сплетением, упираясь ровно в ту точку, где ребро пыталось проткнуть легкое. Давление помогло — острая вспышка боли сработала как нашатырь, вышибая туман слабости. Я выпрямился, перехватывая её руку за запястье и мягко, но твердо отстраняя от себя.

Нельзя. Как бы противно от этого ни было — нельзя. Если она сделает еще один шаг вслед за мной, если увидит потайную панель... Мой щит станет её гробом.

— Осторожнее, леди, — мой голос прозвучал хрипло, лишенный всякого веселья. — Здесь ступенька. Споткнетесь.

Она нахмурилась, уловив эту внезапную дистанцию, этот холодок между нами после такого момента уязвимости. Но спорить не стала. Профессиональный долг снова взял верх над эмоциями.

Элара усадила меня на единственный стул, предварительно смахнув с него рукавом какие-то пергаменты. Ворчание вернулось — привычный фон нашего общения, успокаивающий своей нормальностью.

— Раздевайся, — скомандовала она, доставая из поясной сумки ножницы. — Нет, всю рубашку снимать не надо, просто приспусти плечо. Шевелись, шут, я потратила половину резерва Его Величества на твои трещины, будь добр ценить вложенные инвестиции.

Она сноровисто размотала бинты, наложенные Ионом. Ткань отошла с неприятным влажным звуком, впитав свежую сукровицу. Элара тихо цокнула языком, осматривая черно-лиловый бок. Её пальцы — длинные, тонкие, всегда прохладные — коснулись кожи с невероятной осторожностью, прощупывая края гематомы. Взгляд стал абсолютно сосредоточенным, отрешенным от всего мира. Для неё сейчас существовала только анатомия моего разрушения.

Ткань бинтов отошла с влажным, чавкающим звуком. Элара работала молча, прикусив губу от сосредоточенности. Её пальцы двигались быстро и точно — холодные даже сквозь тонкую кожу перчаток. Она не просто снимала повязку, она «слушала» руками: где кость разошлась слишком сильно, где плевра натерта до мяса о реберный каркас.

Когда её ладонь легла мне прямо на центр гематомы, я инстинктивно задержал дыхание, готовясь к вспышке боли. Но вместо этого по телу прокатилась волна ледяного спокойствия. Это была магия совсем иного толка, чем у меня. Не страх, а поглощение страдания. Я чувствовал, как уходит жар из поврежденных тканей, как пульс под её пальцами замедляется, становясь размеренным и глубоким.

Сломанные кости остались сломанными — дар целительства латает плоть, но законы физики ему неподвластны, иначе лекарь выгорел бы дотла за неделю. Однако агония отступила. Остался лишь глухой, тяжелый фон, похожий на звук прибоя в раковине.

Я смог наконец сделать полноценный вдох. Глубокий, такой, что легкие расправились почти полностью, не встретив сопротивления треснувших пластин. В глазах прояснилось.

Элара чуть ослабила нажим, переходя от диагностики к лечению. Она начала медленно водить раскрытой ладонью над кожей, не касаясь её, вызывая легкое покалывание статики. И тогда она нарушила тишину. Голос прозвучал тише обычного, без привычных строгих ноток лекаря, распекающего пациента. Тепло. Почти ласково.

— Альдарин... — мое имя в этих стенах звучало чужеродно и интимно. — Зачем ты всё это терпишь? Зачем подставляешься?

Её рука замерла над моим боком. Взгляд был устремлен вниз, на черно-синюю рваную рану, но вопрос явно относился не только к сегодняшнему кабану. Ко всему сразу.

Я позволил уголкам рта дрогнуть в слабой усмешке. Привычный рефлекс — броня из колючего юмора.

— А были варианты? — прохрипел я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Представь строки завтрашних баллад: «Шутовской заговор». Или того хуже: «Шут промахнулся мимо монарха». Король Вильгельм заставил бы меня чистить конюшни голыми руками до конца жизни. Нет уж, вашество, мой зад привык к шелку, хоть и сидит на гнилой соломе.

Она молчала. Слишком долго для простой паузы между фразами. Мои слова повисли в воздухе, тяжелые и пустые. Я вдруг понял, что она их не услышала. Точнее — не приняла.

В этот момент пришло холодное, ясное осознание: да. Она бы предпочла, чтобы секач сбил монарха. Пусть лучше один человек умрет — даже король — чем тот, кто сейчас сидит перед ней со спущенной рубашкой, получит еще одну трещину в черепе. Для неё ценность моей никчемной, пропитанной ложью жизни почему-то перевешивала корону всей Астерии. От этой мысли в груди шевельнулось что-то острое и горячее. Нежность, настолько густая, что стало трудно глотать. Эта девчонка привязалась ко мне так глубоко, что это уже граничило с болезнью.

Но тут пазл щелкнул второй раз.

Глаза.

— Ты смотришь мимо, — сказал я чуть резче, чем хотел. Мой голос прорезал уютную тишину комнаты. — Уже давно. С самого порога. Выше плеча, ниже подбородка, куда угодно, только не на меня. Что случилось? Тебе плохо? Дар снова берет плату?

Элара вздрогнула, словно её поймали на краже. Её руки поспешно вернулись к работе — она сделала вид, что поправляет складку одеяла на моих коленях, хотя там ничего не было смято. Пальцы нервно сжали ткань.

— Мне... нет, — ответила она невпопад. Слишком быстро. Густой румянец, который я заметил ранее, теперь залил ей шею и поднялся к самым скулам. — То есть... хорошо. Просто...

Она запнулась окончательно. Закрыла глаза, собираясь с мыслями, и когда открыла их, взгляд всё равно уперся в мои ключицы.

— Без грима на лице, — выпалила она на одном дыхании, путаясь в словах. — Ты выглядишь куда лучше.

Повисла звенящая пауза. Только треск фитиля в канделябре отбивал секунды моего полного интеллектуального паралича.

Я моргнул. Шут внутри меня подавился заготовленной колкостью. Глава Тайной Канцелярии так же оказался совершенно не готов к такому повороту.

Мое лицо само по себе выглядит лучше, чем размалеванная маска идиота? Настолько лучше, что она боится поднять глаза?

Запах прогорклого масла, грязная комната, моя разбитая физиономия... Абсурд. Милосердный, пугающий абсурд.

Я медленно протянул руку. Не к ней — просто поднял ладонь на уровень своего лица, коснувшись щеки под глазом. Там, где обычно алеет нарисованный румянец. Кожа была чистой, бледной, обветренной. Живой.

— Элара, — позвал я тихо. Теперь в моем голосе не было ни капли металла или яда. Только хриплая усталость и что-то, чему я пока боялся дать название. — Посмотри на меня.

Она закусила губу так сильно, что побелела кромка. Плечи поднялись в защитном жесте. Но ослушаться не посмела. Медленно, мучительно медленно, её черные бездны поднялись и встретились с моими янтарными глазами. Расстояние между нашими лицами сократилось до фута. До дыхания.

Я смотрел на неё, впитывая детали, которые раньше казались просто шумом. Румянец на высоких скулах — лихорадочный, неестественный для её обычно бледной кожи. То, как дрожат темные ресницы, отбрасывая тени на щеки. Чуть приоткрытые губы, с которых сорвался этот нелепый, но бьющий под дых комплимент. Она задыхалась от внутреннего жара, и источником этого жара был я.

Но позволить этому случиться было бы актом высшей жестокости. Я убийца по профессии и проклятие по призванию. Всё, к чему я прикасаюсь, либо гниет, либо умирает в страшных муках.

Моя ладонь легла на её скулу. Кожа горела даже сквозь мозоли от рукояти ножа. Пальцы зарылись в густые черные волосы у виска, удерживая её лицо перед моим. Не притягивая ближе, а скорее пытаясь удержать дистанцию, которую она так отчаянно сокращала.

— Не стоит, — сказал я. Голос прозвучал настолько серьезно, насколько вообще позволяла моя изломанная природа. Это была самая честная фраза, сказанная мной за последние десять лет. — Элара... Я ничего не смогу тебе дать. Кроме боли. И ты это знаешь. Посмотри на меня. Моя жизнь — это только смерть и унижение. Ты заслуживаешь покоя, а не того, чтобы просыпаться по ночам от кошмаров.

Мой голос против воли сорвался на хриплый шепот. Слишком тихий, слишком интимный для грязной комнаты шута. От звука собственного голоса вдоль позвоночника пробежали колкие мурашки. Казалось, сам воздух между нами зазвенел от напряжения.

Элара чуть прикрыла глаза. Её прохладные пальцы накрыли мою руку, всё еще лежащую на её лице. Она не отталкивала её, наоборот — цеплялась за эту опору, словно боясь, что сейчас упадет. Или что я исчезну.

Она ответила всего два слова:

— Я знаю.

А потом мир взорвался.

Её губы были мягкими, горячими и совершенно неумолимыми. Она налетела на меня коротким, резким движением человека, который долго собирался с духом, стоя на краю обрыва.

Я не сразу понял, что произошло. Мозг, воспаленный сотрясением и болевым шоком, отказывался обрабатывать входящие данные. Миллисекунда пустоты, когда нейронные связи пытались сопоставить факт касания губ с реальностью. А затем до моего заторможенного сознания дошло: я пропустил момент. Тот самый перелом, где жалость девчонки к дураку переросла в нечто темное, опасное и абсолютно взаимное.

Она отстранилась так же быстро, как и начала. Вырвала мои пальцы из своих волос, разрывая контакт. Сделала шаг назад. Глаза её были огромными, черными омутами, в которых плескалось паническое осознание содеянного.

Не глядя на меня, она оставила на единственном шатком столике несколько склянок с мазями. Звякнуло стекло о дерево.

— Вам надлежит отдыхать, господин Шут, — произнесла она официальным тоном королевского лекаря. Но руки, поправляющие пояс, мелко тряслись.

Когда её спина почти коснулась тяжелой дубовой двери, я наконец смог пошевелиться. Воздух снова стал пригодным для дыхания, хотя легкие жгло огнем.

— Эли!

Слово вырвалось само. Хриплое, требовательное. Я замер, услышав собственную наглость. Назвать её этим домашним именем здесь, после такого...

Но отступать было поздно. Да и некуда.

— Тебе действительно не стоит приходить, — выдавил я, опираясь локтями о колени, чтобы хоть немного скрыть дрожь в ногах. — Это опасно. Для нас обоих.

Элара даже не повернулась. Лишь расправила плечи. Упрямо вздернула подбородок, став в этот миг похожей на маркизу Меллис куда больше, чем когда-либо ранее.

— Я сама решу, что мне стоит делать, а что нет, Альд.

Шагнула за порог. Дверь начала закрываться, отсекая полоску света коридора. Моё тихое «спасибо» догнало её уже в спину, ударившись о дерево. Она остановилась лишь на секунду. Чуть кивнула, не оборачиваясь, принимая благодарность. Щелкнул замок.

Тишина вернулась, но теперь она звенела иначе. Тяжелая, плотная, наполненная запахом её трав и моей глупости.

Я запрокинул голову, упираясь затылком в шершавое дерево высокой спинки стула. Смотрел на потолочные балки, покрытые копотью, и чувствовал себя последним идиотом во всей Астерии.

Как? Как профессиональный лжец, читающий людей лучше книг, мог так чудовищно облажаться?

Самобичеванием делу не поможешь. Жалость к себе — это роскошь, которую Глава Тайной канцелярии не может себе позволить даже со сломанными ребрами.

Я осторожно перенес вес на ноги. Мир качнулся, но устоял. Элара знала свое дело: боль притупилась до терпимого фона, а грудная клетка была перетянута так туго и грамотно, что я мог дышать полной грудью, если делать это очень медленно.

Словно прощаясь, я бросил взгляд на тяжелую дубовую дверь, за которой скрылась её прямая спина. А затем перевел глаза на «апартаменты». До дрожи в руках захотелось всё здесь сжечь. Смыть запах кислого вина, выстирать белье, выдраить пол от пролитых чернил. Убрать этот маскарадный хлам, который теперь казался оскорбительным. Но я одернул себя. Шут должен жить в грязи. Если утром служанка найдет здесь чистоту или перестеленную постель — легенда рухнет. Пусть лучше думают, что Альдарин просто свинья.

Я задвинул тяжелый засов на входной двери. Нажал на завиток каминной панели. Каменная кладка бесшумно отъехала в сторону, впуская меня обратно в логово паука. Прохлада камня ударила в лицо, отрезвляя.

Первым делом — отчет. Я доковылял до стола, дважды дернул переговорный шнур. Ответ пришел через минуту.

— Заместитель.

— Образцы? — прохрипел я.

— Кровь густая, как смола. Печень увеличена втрое. Споры проросли в нервную систему. Это химера, шеф. Кто-то скрестил древесный мох Роттенбургов с человеческой кровью. Он был разумен. Или управлялся кем-то разумным.

— Кроули?

— Мажордом инквизитора мертв. Выпал из окна своей комнаты час назад. Мы нашли под половицей чертеж нижних алтарей Собора. Он вел прямо в Старые Печи.

— Понял. Держите периметр. Отбой.

Я отпустил шнур. Церковники копают под нами быстрее, чем мы под них. Нужно менять тактику.

Умывшись ледяной водой из таза, я смыл с лица липкую паутину усталости. Посмотрел на свое отражение. Без краски кожа казалась серой, тени под глазами провалились глубже. Выгляжу как покойник, которому забыли сказать, что бал окончен. И что она только во мне нашла?

Сон. Тело требовало горизонтального положения. Я лег на жесткую койку, стараясь не тревожить правый бок. Закрыл глаза.

Но мозг отказывался отключаться. Перед сомкнутыми веками плясали черные бездны её глаз. Меня накрывало неуместной, теплой волной нежности, которая грозила перерасти во что-то горячее и разрушительное. Я пытался анализировать ситуацию холодно: она импульсивна, она целитель, они привязываются к тем, кого латают... Но логика разбивалась о память. О то, как дрожали её ресницы. О том, как уверенно её губы встретились с моими.

Это было бы верхом глупости и неблагодарности — убить всю её заботу за вечер своим цинизмом. Поэтому я просто лежал, позволяя телу восстанавливаться.

Когда сознание наконец начало плыть, сдаваясь перед истощением, последней мыслью, эхом отразившейся от сводов черепа, стали её слова:

«Без грима ты выглядишь куда лучше».

Темнота милосердно поглотила кабинет вместе со мной.

Утро началось не с запаха кофе или пения птиц, а с оглушительного треска. Ион пнул ножку кровати — судя по силе удара, он целился именно в неё, чтобы не потревожить мои ребра.

— Подъем, ваше шутейство! — бодрый голос друга резанул по ушам лучше любого будильника. — Солнце встало, птички поют, крысы в катакомбах доедают остатки вчерашних неудачников. А наш главный клоун решил проспать премьеру?

Я разлепил глаза. Потолок был тем же: закопченным и унылым. Значит, я всё еще жив. Мозг лениво начинал работать, анализируя факты. Ион вошел через основную дверь каморки, а не через тайную панель. Значит вход свободен. Голос разума оказался громче стука сердца. Хорошо. Одной проблемой меньше.

— Если ты еще раз пнешь мою мебель, Ион, — прохрипел я, садясь. Ребра тут же напомнили о себе тупым эхом, — я прикажу набить твои сапоги раскаленными углями. Как спалось на мягкой постели? Позвоночник не отвалился от непривычного комфорта?

Друг театрально схватился за сердце, прислонившись к косяку.

— Обижаешь, шеф! Я спал вполглаза на вонючем коврике под твоей дверью. Боялся, что леди Меллис вернется и попытается взломать замок шпилькой. Вчера она выглядела так, будто готова была вынести эту дубовую плиту тараном.

Я лишь скрипнул зубами, пропуская шпильку мимо ушей. Сейчас было не время для сердечных дел.

— Помоги мне одеться, — бросил я, свешивая ноги с койки. Пол приятно холодил босые ступни. — Сегодня мы идем проверять дворец лично. Я и так выпал из жизни на сутки. Прохлаждаться дольше — это уже лень, которую я не могу себе позволить. Дворец гниет без моего надзора.

Ион закатил глаза, но перечить не стал. Он знал этот тон — когда маска Шута падает окончательно, остается только Глава Теней, и спорить с ним вредно для здоровья.

Он помог мне сменить повязки. Свежие бинты туго охватили торс, фиксируя треснувшие кости. Дышать стало чуть тяжелее, зато появилась иллюзия целостности. Затем пришла очередь кожи: плотная куртка без рукавов поверх сорочки, высокие сапоги. Ион ворчал сквозь зубы, затягивая ремни портупеи так, что они наверняка отпечатаются на коже синяками, но делал свою работу безупречно. Поверх лег тяжелый дорожный плащ с глубоким капюшоном — идеальный инструмент, чтобы скрыть лицо от лишних глаз в коридорах.

Я подошел к медному тазу. Ледяная вода смыла остатки сна. Пальцы привычно собрали медные волосы в тугой хвост на затылке, перетянув их черной шелковой лентой. Никаких колокольчиков. Никакого грима. Только бледность после кровопотери и жесткий янтарь глаз.

Капюшон. Глухая маска, скрывающая верхнюю часть лица.

Через пять минут из комнаты вышел не Альдарин Вейнхольт. Вышла тень короля. Призрак Тайной канцелярии.

Мы вышли в коридор незамеченными слугами. Гвардейцы у лестниц вытягивались во фрунт, едва заметив мой силуэт. Их страх грел меня лучше вина.

Пока мы шли галереями, я обдумывал план действий. Статус позволял мне многое, но лезть напролом к Инквизитору глупо. Нужно сделать всё чисто.

— Пошли человека к Кроули, — начал я тихо, зная, что Ион услышит каждое слово. — С «прошением» о духовной аудиенции. Официально — обсудить ересь «Тихой весны». Он слишком горд и осторожен, чтобы отказать Главе Канцелярии в беседе о богохульстве. Когда он примет нас в своих покоях... поговорим иначе.

— Что по леди Изольде? — продолжил после паузы я, перешагивая через лужу, натекшую из водостока.

Лицо друга исказила недовольная гримаса.

— Пришлось вязать, — буркнул он. — Прямо в ее спальне. Устроила истерику. Рыдала, молилась Единому Огню, пыталась разбить голову о каминную решетку, чтобы уйти чистой. Мои люди зафиксировали её в кресле. Связали руки, заткнули рот, чтобы не прокляла никого. Сидит смирная, как мышь, но взгляд такой, что охрана боится поворачиваться спиной. Ждет мученического костра будто предвкушает его.

Отлично. Сумасшедшая фанатичка нам сейчас полезнее, чем тихая заговорщица. Страх делает людей предсказуемыми.

— Значит, сначала к ней, — кивнул я. — Посмотрим, насколько глубока кроличья нора нашей благородной дамы. После уже займусь церковью. Мне нужно знать имена всех послушников, которые приносили ей еду за последнюю неделю.

Мы свернули в сторону жилых покоев аристократии. Впереди ждала грязь, кровь и запах горелого воска. Утро начинало налаживаться.

Путь в гостевое крыло занял не больше пяти минут. Коридоры здесь пахли сандалом и чужим богатством — запахом людей, которые никогда не знали настоящего голода.

Когда Ион открыл дверь покоев леди Изольды ногой, я шагнул внутрь первым, готовый к запаху гнили или черной паутине на стенах. Но комната была стерильно чиста. Слишком чиста. А посреди спальни, прямо перед креслом, где билась в путах аристократка, стояла Элара.

Я замер. Повернул голову к Иону. Тот без слов понял мой немой вопрос, усмехнулся краем рта:

— Леди вздумала истерить так громко, что перебудила половину крыла. Пришлось звать ту, кто умеет затыкать рот без кляпа. Лекарь возвращает ей голос… точнее, забирает его обратно.

Элара услышала наше присутствие. Она медленно повернула голову. Её взгляд скользнул по мне — равнодушный, профессиональный, оценивающий. Задержался лишь на секунду на моей глухой деревянной маске.

И она поморщилась. Едва заметно, брезгливо, словно увидела паука в своей сумке с травами. Отвела глаза, возвращаясь к манипуляциям над горлом Изольды.

Внутри меня всё заледенело, а потом вспыхнуло горькой обидой. Конечно, она меня не узнала. Черная маска, капюшон, манера двигаться — сейчас от Шута во мне нет ничего. Для неё я просто один из клинков Короны, пришедший забрать её пациентку на допрос. Это правильно. Так нужно. Безопасность требует дистанции. Но после вчерашнего вечера, после того тепла, её пренебрежение ощущалось как удар кинжалом между ребер — ровно туда, где они еще не зажили.

Отбросив эту боль в ледяной подвал сознания, я порадовался холодным расчетом: мы успели. Перехватили Крейвенхолл до того, как её разум окончательно растворился в белом шуме Улья.

Я подошел ближе. Сел на корточки перед креслом, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Мои люди держали леди крепко, фиксируя плечи, но голова Изольды безвольно моталась из стороны в сторону.

— Леди Изольда, — начал я мягко. Голос из-под маски звучал гулко и низко. — Куда вы хотели пойти? Где источник заражения? Кто обещал вам... обратить вас?

Она даже не моргнула. Глаза цвета замерзшего озера смотрели сквозь меня. Губы шевельнулись, но вместо молитвы оттуда вырвался только сухой хрип — Элара действительно «забрала» звук, блокируя связки своим даром, чтобы та не прокляла охрану.

Изольда попыталась дернуться, замычала, указывая взглядом куда-то вверх, к небесам. Её разум хоть и не стал частью Роя полностью — у Садовников обычно стеклянные, счастливые глаза, а в этих плескался ужас — споры уже сделали свое дело. Они начали химическую перестройку тела.

Так работают не классические Садовники. Те мягко вводят в транс, вплетая личность в сеть постепенно, безболезненно. Это же капсулы с черного рынка. Сначала заражение плоти грибницей, а затем качели: то абсолютный покой, когда мицелий латает нервы, то жесточайшая ломка — ведь грибок ничем не поддерживается в теле извне, кроме собственных ресурсов носителя. Она находилась в фазе распада воли.

Мягкий подход мертв. Время уговоров вышло.

— Ион, — бросил я, не оборачиваясь.

Лейтенант тут же шагнул вперед, аккуратно, но властно взяв Элару за локоть. Он чуть отвел её назад, за мое плечо, отгораживая от кресла.

— Не мешай, лекарка. Сейчас будет громко.

Элара вскинулась, пытаясь возразить, но встретилась со мной взглядом поверх маски. В янтарных глазах не было просьбы — там был приказ хищника, защищающего свою территорию. Она поджала губы, кивнула и осталась стоять рядом с Ионом, скрестив руки на груди. Злая, напряженная, готовая вмешаться, если придется.

Я положил ладони на подлокотники кресла, почти касаясь сведенных пальцев Изольды. Закрыл глаза.

Мой дар работает иначе, чем пытка. Я не придумываю кошмары. Я становлюсь зеркалом. Я потянулся нитями своего восприятия к той липкой, холодной пустоте, которая заменяла леди душу, и нашел узел страха. Глубинный, первобытный ужас перед смертью и забвением.

Я нажал.

Воздух в комнате мгновенно похолодел. Огонь в камине съежился, оставив лишь синие всполохи. Тени по углам вытянулись, обретая форму когтей.

Для Изольды это выглядело так, будто стены комнаты рухнули в бездну, а ремни на руках раскалились добела. Споры внутри неё завыли, чувствуя ментальную угрозу своему покою.

— Говори, — прошипел я, вкладывая всю тяжесть своего голоса в её сознание. — Имя. Место. Или останешься здесь навсегда. Одна. Без Единства.

Изольда закричала. Это был не человеческий вопль, а животный визг существа, попавшего в капкан. Ее тело выгнулось дугой, мышцы взбугрились, едва не разрывая кожаные путы. По щекам градом катились слезы, смешиваясь с пеной в уголках губ. Глаза стали абсолютно белыми, закатываясь — стеклянные, слепые от боли.

— Дайте мне умереть! — наконец прорвалось сквозь заблокированное горло сдавленным бульканьем. — Просто дайте умереть! Я хочу к ним! В тишину!

Её рассудок трещал по швам. Споры дали ей обещание вечного покоя, а теперь демон в маске показывал ей реальность — гниющую плоть и одиночество могилы. Она хотела смерти не ради Улья. Она хотела её, чтобы прекратить мучения ломки.

Но мне нужно было знать больше. Просто «где» и «кто» — это уровень палача-дилетанта. Мне нужна структура.

Я надавил сильнее, погружая лезвие своего Дара глубже в истерзанный разум Изольды. Мир вокруг сузился до пульсирующей точки её ужаса. На грани восприятия я ощутил остальных людей в комнате, как фигуры на шахматной доске.

Люди из моей стражи, что держали леди за плечи, мелко дрожали. Их страх был густым, кислым — они боялись не боли пленницы, а того, что я сочту их физическое напряжение слабостью перед лицом чужого безумия. Ион стоял позади меня привычно-спокойным монолитом. Он единственный знал: я никогда не стану использовать дар на невиновном просто ради удовольствия. Его доверие заземляло меня.

А вот Элара... Её эмоции ударили по моему сознанию физической болью. Там была лишь тень страха за пациента, но поверх него — черная, вязкая нить, которая позволила мне уловить остальное. Злость. Ненависть. Презрение такой концентрированной силы, что у меня перехватило дыхание. Я чуть не потерял концентрацию на допросе. Королевский лекарь ненавидела Палача всей душой. И так же беззастенчиво, отчаянно любила Шута. Какая жестокая ирония судьбы — делить одну женщину на две такие разные эмоции.

Изольда тем временем вновь впала в «расслабленное» состояние транса. Тело обмякло в путах, голова упала на грудь. Я чуть коснулся пальцами её шеи. Грибок там пульсировал ровно и спокойно, пытаясь заглушить остатки личности носителя химическим опиумом, унять боль от ломки. Но без поддержки внешнего Роя эта сеть была уязвима. Она пыталась лечить рану, которую сама же нанесла.

Надавливаю пальцем на узел гриба. Изольда дергается, захрипев сквозь кляп. Снова то же самое. Слезы градом, мольба о покое… Единому Огню.

Её вера стала ключом. Церковь проповедует страдание как очищение. Что ж, очистим её досуха.

Я усилил нажим ментального резонанса, синхронизируя его с ритмом пульсации грибка. А затем начал читать вслух. Не свои слова. Молитвы Церкви Единого Огня. Те самые, где огонь очищает плоть через муку.

«И да прольется пламя на головы грешников, дабы сгорели их сомнения...»

Леди Крейвенхолл сразу же откликнулась. Заблокированное горло издало булькающий звук, но губы задвигались в такт, повторяя священные слова. Вот только она искажала их, изувечивала своим хрипом, превращая молитву во что-то инородное.

Грибок будто услышал знакомые вибрации. В такт этой жуткой литании нити внутри неё начали разрастаться быстрее, жадно впитывая энергию фанатичной веры. Я ослабил давление собственного дара, позволяя Церкви закончить работу за меня. Губы Изольды тронула та самая безмятежная, стеклянная улыбка, которую я видел у Садовников.

Она сказала всего три слова. Тихо, почти ласково. От этого голоса, идущего не от человека, а от паразита внутри него, у меня вдоль позвоночника пробежал настоящий мороз.

— Он защищает нас.

Не «она». Мать Улья всегда была женским началом — гнездо, утроба, покой. Здесь появилось слово «Он». Мужской род.

И он не дарит единство. Он защищает. Агрессивный вектор. Это уже не симбиоз. Это религия.

Я резко встал. Дернул плечами, сбрасывая липкую паутину чужой молитвы со своего сознания. Люди позади леди вздрогнули от неожиданности, ожидая удара или приказа убить, но остались на месте, лишь крепче уперев сапоги в пол.

Повернулся к Иону. Лейтенант встретил мой взгляд озадаченным прищуром. Он тоже заметил смену местоимения. Его пальцы едва заметно постукивали по рукояти кинжала — жест крайнего сосредоточения.

А вот Элара смотрела на Изольду расширенными глазами. Черные бездны лекарши сейчас казались двумя провалами в Бездну. На её лице застыл чистый, животный ужас пополам со страхом. Только вот... мой дар молчал. Я не ощущал в ней ни капли животного страха, который должен источать человек с таким лицом. Лишь сожаление. Горечь. Чужую фантомную боль, которую она впитывала прямо сейчас, вытягивая из воздуха. И... ненависть. Острая, чистая, направленная прямо на меня. Ко мне. К тому, кто стоит в маске.

Дура. Она думает, что это очередная игра. Или пытка Инквизиции. Она видит монстра, мучающего умирающую женщину псалмами, и не понимает, что этот монстр пытается спасти ту самую душу, которую она лечит.

— Уведите её, — бросил я гвардейцам, отворачиваясь от обвиняющего взгляда Элары. Голос из-под маски прозвучал мертво. — В Башню. Отдельная камера. Полная изоляция. Никакого огня, никаких икон. Вырезать всё дерево из мебели. Если попытается молиться — выбивать зубы. Мы идем к Кроули. Прямо сейчас.

Элара метнулась к креслу белой вспышкой, едва гвардейцы подхватили обмякшее тело Изольды. Она попыталась вклиниться между моими людьми и пациенткой, раскинув руки в бесполезном защитном жесте.

Мне пришлось перехватить её. Одной рукой я сжал тонкое предплечье лекарши, второй жестко зафиксировал плечо, разворачивая девушку лицом к себе и физически блокируя ей путь. Мои пальцы впились в плоть сквозь ткань — не больно, но абсолютно непреклонно. Сталь Короны во плоти.

Элара возмущенно вскинула голову. Её взгляд наткнулся на мою глухую маску. Для неё сейчас существовал только палач. Черный силуэт, от которого веет могильным холодом и государственной необходимостью. Она не видела за этим фасадом ни вчерашней слабости, ни бессонницы. Только инструмент пытки.

Я же впитывал эту ненависть всей своей прогнившей душой. Мне нужен был этот яд снаружи, чтобы тот, что копился внутри после её поцелуя, не разъел меня заживо.

— Дайте мне ей помочь! — гневно выдохнула она мне прямо в лицо. От неё пахло ромашкой, железом и бессилием.

Я горько усмехнулся. За гладким деревом маски этого всё равно не видно. Эмоции остались похоронены глубоко под кожей, там, где ребра пытались пробить легкие.

— Ты ей уже ничем не поможешь, Меллис, — мой голос прозвучал мертво и гулко. Механизм, а не человек. — Споры перешли в фазу доминирования. Теперь это просто сосуд. Пойдем.

Я почти силой потащил девушку прочь из помещения, игнорируя её попытки упереться каблуками в каменный пол. Хватка у меня была железной — та самая хватка, что ломает дверные засовы и шеи предателей. Элара поначалу сопротивлялась, шипя проклятия, но быстро сдалась, поняв тщетность борьбы против инерции моего движения.

Мы вышли в коридор. Я довел её до поворота, ведущего к гостевому крылу, и разжал пальцы, отталкивая от себя.

— Иди к себе, — приказал я тоном, не терпящим возражений. — Твоя помощь здесь больше не требуется.

Она обожгла меня взглядом. В черных глазах плескалось чистое, незамутненное презрение целителя к мяснику. Но спорить она не стала. Гордость рода Меллис оказалась сильнее желания спасти чужую душу вопреки логике. Элара молча развернулась, шелест юбок растворился в тишине галереи.

Я устало прислонился плечом к стене, глядя ей вслед. Сил вдруг стало меньше ровно наполовину.

Ион подошел бесшумно, встал рядом. Цыкнул языком:

— Строптивая.

Меня перекосило от злости. Я резко повернул к нему скрытое маской лицо. Янтарные глаза в прорезях должны были гореть предупреждением.

— Зря ты её позвал, — процедил я.

Друг лишь хмыкнул, скрестив руки на груди. Его бесцветные глаза смотрели насмешливо, изучающе.

— Раньше ты не был так категорично настроен на её счет. Что изменилось?

Мне нечего было ему ответить. Любой ответ обнажил бы слишком много личного. Это было бы роскошью, которую Глава не может себе позволить.

Я молча отвернулся, запахивая плащ. Сырой камень коридора высасывал тепло.

— Пошли, — бросил я через плечо. — Главный дворцовый алтарь.

Если мои расчеты верны, мое официальное «прошение» о встрече по вопросам чистоты веры уже должно лежать на столе Кроули. Инквизитор слишком горд, чтобы заставлять ждать Главу Тайной канцелярии, когда речь идет о ереси такого масштаба. Он скоро прибудет туда. А я буду ждать его в месте силы Единого Огня. Посмотрим, как долго продержится его желтый пергамент кожи вблизи источника моей боли.

Главный алтарь Единого Огня давил на плечи тяжестью векового камня. Здесь не было золота и витражей — только серый монолит, черная решетка жаровни в центре зала и запах раскаленного пепла. Место силы Церкви, призванное напоминать каждому вошедшему о его ничтожестве перед пламенем.

Я стоял у подножия статуи Святого Пилигрима, скрестив руки на груди. Маска скрывала лицо, капюшон прятал волосы. Со стороны я выглядел как еще один безликий исполнитель воли Короны, но гвардейцы за моей спиной знали: Глава сейчас похож на натянутую струну. Ребра всё еще ныли тупым эхом при каждом глубоком вдохе, а фантомный вкус её губ — никак не желал исчезать с языка. Это злило. Раздражение делало мысли острыми, как бритва.

Ион замер по правую руку, став моей тенью. Он тоже ненавидел это место. Камень алтаря глушил звуки, но мой дар работал здесь безупречно — страх жрецов, стоящих поодаль, пах ладаном и прогорклым жиром их тайных грехов.

Тяжелые двери из мореного дуба распахнулись с тягучим скрипом.

Гидеон Кроули вошел стремительно. Желтый пергамент его кожи сегодня казался еще нездоровее, контрастируя с глухим бархатом черной сутаны. Высокие воротники подпирали острый кадык, делая шею похожей на птичью. За ним следовали двое «Псов» Трибунала — без лиц, в серых робах, держащие ладони на эфесах коротких мечей.

Инквизитор остановился в десяти шагах от меня. Не поклонился. Лишь слегка склонил голову, обозначая приветствие равного среди равных.

— Лорд, — голос Кроули был сухим, лишенным эха. Звук пересыпаемого песка. — Ваше прошение... интригует. Ересь «Тихой весны» требует нашего общего внимания.

— Инквизитор, — ответил я. Мой собственный голос из-под маски звучал искаженно, металлически. Я позволил себе легкую паузу, давая тишине стать плотной. — Рад, что вы понимаете серьезность ситуации. Настолько, что решили обсудить её лично, а не прислали очередного писаря с отписками.

Кроули едва заметно дернул уголком рта. Ему не нравилось, что инициатива исходит от меня. Церковь привыкла допрашивать сама.

— Вы нашли источник заразы во дворце? — спросил он, обходя формальности. Его глаза-буравчики впились в прорези моей маски.

— Мы нашли вектор, — ровно произнес я. Сделал два шага вперед, сокращая дистанцию до вежливой, но некомфортной для церковника. Ион остался на месте, контролируя периметр. — Споры, которые мы извлекли из кабана и тел контрабандистов, имеют искусственную природу. Это капсулы лабораторного производства. Но самое интересное — то, что сказала зараженная ими перед тем, как окончательно потеряла связь с реальностью.

Я выдержал паузу, наслаждаясь напряжением, повисшим в воздухе. Жаровня позади Кроули отбрасывала пляшущие тени на его желтый череп.

— «Он защищает нас».

Лицо инквизитора осталось непроницаемой маской фанатика, но я почувствовал, как дрогнули пальцы его левой руки. Там, где скрыта татуировка ранга. Страх? Или узнавание?

— Безумие еретички часто рождает хульные образы, — проскрипел он. — Огонь Единого принимает разные обличья для заблудших душ.

— Перестаньте, Гидеон, — я чуть наклонил голову вбок. Маска сделала этот жест пугающе нечеловеческим. — Мы оба знаем, что Мать Улья всегда была женским началом. Рой — это утроба. А ваша подопечная молилась мужчине. Тому, кто обещает защиту через боль. Звучит очень похоже на проповеди, вам не кажется? Только вместо очищения души — покой гниющей плоти.

Это был удар ниже пояса. Обвинение в том, что Церковь сама создала идеологию подобную улью, чтобы контролировать массы через обещание безболезненной смерти.

Кроули побледнел еще сильнее, если это вообще было возможно. Серые «Псы» за его спиной сделали полшага вперед.

— Выбирайте слова, Глава, — процедил инквизитор. В его голосе впервые прорезалась сталь. — Вы стоите на святой земле. Одно слово лжи, направленное против Трибунала, и даже рука короля не спасет вас от костра.

Конфронтация достигла пика. Сейчас любое давление превратит разговор в войну ведомств. Мне нельзя подставлять корону. Вильгельм не готов к открытому конфликту со Святым Престолом, пока гвардия чистит ряды аристократии.

Я отступил на шаг назад. Демонстративно поднял открытые ладони в примирительном жесте.

— Я не обвиняю Церковь, инквизитор, — сказал я уже мягче, возвращая голосу нотки усталого чиновника. — Я лишь указываю на совпадения. Кто-то использует вашу риторику. Вашу символику. И ваши старые катакомбы под Собором. Мои люди зафиксировали перемещения ваших низших чинов в Старые Печи трижды за неделю. Они носили туда корзины. Что в них было, Гидеон? Священные реликвии или удобрения для спор?

Я бил фактами, которые мои теневые клинки выбили из мажордома перед его «случайным» падением из окна. У меня нет доказательств связи Кроули с Маткой, но у меня есть грязь на ботинках его слуг.

Инквизитор понял намек. Открытая дуэль умов закончилась, началась грязная торговля в тени алтаря. Он медленно выдохнул, расслабляя плечи.

— Храмовая стража очищает нижние уровни от гнезд демонов, — сухо бросил он. — То, что вы называете «удобрениями», является солью земли, освященной для сдерживания скверны. Если ваши ищейки суют свои носы куда не просят, неудивительно, что они видят заговор в каждой свечке.

Он признал присутствие своих людей в тех коридорах, превратив преступление в рутину. Мастерски. Ненавижу фанатиков за их логику.

— Значит, мы договорились? — уточнил я, опуская руки. — Вы прекращаете играть в прятки под фундаментом дворца. А я перестаю искать ваше имя в списках поставщиков черного рынка. До тех пор, пока следующая капсула не окажется в кубке короля.

Кроули смотрел на меня долго, тяжело. Между нами стояла жаровня — полоса живого огня.

— Вы слишком дерзите для человека, чья жизнь висит на волоске доброй воли Короны, — наконец произнес он. — Но ваша паранойя полезна трону. Мы проверим наши подвалы. А вы... займитесь своими. Леди Изольда теперь забота Трибунала. Передайте её моим людям на выходе.

Он развернулся. Сутулая фигура в черном бархате двинулась обратно к дверям. Его свита пятилась за ним, не поворачиваясь ко мне спиной — старая школа выживания.

Когда тяжелые створки закрылись, отсекая желтую кожу инквизитора и запах старого пергамента, я позволил себе медленно выдохнуть. Воздух обжег легкие болью — ребра тут же напомнили о вчерашнем падении тупым эхом.

Ион рядом со мной едва заметно напрягся. Его бесцветные глаза сузились, глядя в сторону закрывшихся дверей.

— Он знает, шеф, — тихо произнес лейтенант, пользуясь тем, что зал пуст.

Я замер, не донеся руку до маски. Холодок пробежал вдоль позвоночника, но это был не страх. Это было холодное, кристальное понимание. Обвинение Кроули в моей дерзости было дымовой завесой.

В массы не распространялись об истинной природе недуга леди Крейвенхолл. Официально она страдала от «огненной лихорадки», а для двора просто «удалилась на покаяние». Я ни разу не называл её имя при инквизиторе. Только местоимения.

Откуда он знает? Информация такого уровня не покидает стен допросной Тайной канцелярии. Значит, либо кто-то из моих людей или дворцовой стражи громко болтает — чего исключать нельзя, люди есть люди, — либо... это косвенная улика. Подтверждение того, что Инквизитор причастен к распространению заразы напрямую. Он знал, кого именно мы взяли. Знал еще до того, как вошел в алтарный зал.

— Следи за языком, Ион, — процедил я сквозь зубы, снова надевая маску холодного безразличия. — У этих стен слишком много ушей, замаскированных под камень.

Я чуть повернул голову, опуская голос до шепота, который мог разобрать только мой друг благодаря нашей многолетней связи:

— В Старые Печи. Двойку теней. Пусть растворятся в темноте и ходят хвостом за его «чистильщиками» так, чтобы даже пыль не оседала иначе. Мне нужны маршруты. Нужны лица тех, кто носит корзины. Если увидят книги Роттенбургов или серебряные нити — пусть отступают и докладывают лично тебе. Никаких арестов. Мы спугнем крысу.

Ион кивнул, принимая приказ всем своим существом. Для внешнего наблюдателя он просто переступил с ноги на ногу.

Я прочистил горло, возвращая голосу привычную глухую звучность маски:

— Передайте тело леди гвардейцам Трибунала на выходе. Пусть забирают. Это их юрисдикция теперь. Проследить, чтобы передача прошла публично, у всех на виду. Никаких закрытых повозок.

Мы развернулись синхронно. Тяжелый шаг по каменным плитам отдавался гулким эхом под сводами храма. Пламя жаровни вытянулось в струну, словно провожая нас взглядом Единого Огня.

Свежий воздух коридора после затхлости алтарного зала ударил в лицо запахом воска и мокрой кожи гвардейцев. Статус позволял мне уйти через главные врата, проигнорировав посты церковников. Что я и сделал, лишь коротко кивнув капитану гвардии, оставленному следить за порядком.

Теперь путь лежал обратно в сердце замка. Вейльгард гудел, переваривая новости о сорванной охоте. Слуги шарахались к стенам, когда видели мою черную фигуру, скользящую по галереям.

Королевский кабинет встретил меня тишиной и запахом остывшего кофе. Вильгельм сидел за столом, сгорбившись над картами Северных Пустошей. Он поднял взгляд, когда я вошел без стука. Король выглядел уставшим, но паранойя делала его глаза ясными и опасными.

— Ну? — вместо приветствия бросил монарх, жестом указывая на кресло. — Церковная ищейка сожрала свой поводок?

Я опустился в кресло. Тело требовало сна, но разум работал на полных оборотах. Я расстегнул верхнюю пуговицу плаща — здесь можно было позволить себе толику слабости.

— Церковь откроет нам свои подвалы, сир. Официально они ищут гнезда демонов. Но Кроули оговорился.

Король вскинул бровь. Ошибки Главы Канцелярии стоили голов, поэтому факты я всегда подавал четко.

— Он назвал пленницу по имени. Сир, об этом знали только вы, я, Ион и те, кто вязал её в покоях. Утечки внутри дворца быть не могло — мои люди молчат под пытками крепче, чем желают согрешить. Значит, утечка идет сверху. Из Собора. Он знает о грибке больше, чем делает вид.

Вильгельм откинулся на спинку кресла. Его пальцы выбили быструю дробь по столешнице.

— Паук почувствовал липкую сеть, — хмыкнул король. — Хочет первым найти Матку, чтобы объявить себя спасителем Короны? Или прикрывает поставщика?

— Пока неясно, — качнул я головой. — Мои тени уже спускаются в Старые Печи. Но одно ясно точно: доверять ему спину сейчас — всё равно что спать в одной постели с гадюкой. Нам нужен рычаг давления на Трибунал. И судя по тому, как быстро Ренар протрезвел после охоты, этот рычаг может оказаться ближе, чем мы думали.

Король посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Взглядом отца, который доверяет сыну самую грязную работу в семье.

— Работай, Альд, — наконец сказал Вильгельм, отворачиваясь к окну. — Выкопай мне этого паука вместе с его логовом. Но смотри, чтобы корона осталась чистой. Если ты начнешь войну с Церковью прямо сейчас, Астерия рухнет раньше, чем Рой успеет до неё доползти.

— Да, сир, — я поднялся, склоняя голову.

Аудиенция была окончена. Теперь у меня были развязаны руки. Война теней перешла из позиционной обороны в активную фазу. Нужно навестить графа Ренара. Посмотреть, насколько сильно испугался «случайностей» на охоте человек, чьи слуги носят корзины для Инквизиции.

Путь до покоев графа Ренара я решил срезать через боковой коридор для прислуги — узкую кишку, пропахшую кухонным чадом и сыростью. Меньше глаз, меньше ушей, больше шансов добраться до цели незамеченным.

Проходя мимо поворота к западному крылу, где располагалась моя «каморка», я сбавил шаг. Упрямое чувство дежавю кольнуло под ребра.

На пороге моих комнат, прямо на грязном коврике, сидела Элара. Она обхватила колени руками, спрятав в них лицо, но прямая спина выдавала напряжение. Девушка не спала — она ждала. Снова.

Завидев мою черную фигуру, вынырнувшую из полумрака служебного хода, девушка вздрогнула. Резко вскинула голову, откидывая спутанные волосы с лица. Носик тут же упрямо вздернулся вверх, а черные бездны глаз уставились на меня с вызовом. Словно это я виноват в том, что её благородные порывы разбиваются о глухую дверь.

Я вздохнул, остановившись. Усталость свинцом заливала плечи. Это становилось почти смешно. Трагикомедия одного актера и одной слишком самоотверженной зрительницы.

— Я велел вам идти к себе, леди Меллис, — произнес я. Голос из-под маски прозвучал глухо и надтреснуто. Слишком резко даже для палача.

Элара прищурилась, словно пытаясь пробить взглядом дерево моей маски. Её пальцы побелели, впиваясь в ткань дорожного платья. Она ответила легким, издевательским поклоном:

— Прошу прощения, господин... исполнитель. Но у лекаря тоже есть работа. Мне необходимо проверить состояние пациента. Жар может вернуться внезапно.

Я нахмурился. Капюшон упал чуть ниже на лоб. Мне совсем не хотелось, чтобы она стояла здесь истуканом весь день, ожидая, пока «шут» соизволит проснуться и откроет ей дверь. Ключей от каморки у неё не было — ни официально, ни по праву дружбы. И слава Единому Огню. Но тащить её сейчас силой прочь отсюда, зная характер этой девчонки, означало устроить скандал посреди дворца. А потом идти допрашивать Ренара, гадая, стоит ли она всё еще тут, плачет ли или пытается взломать замок шпилькой.

Ситуация зашла в тупик. Мой график трещал по швам из-за чужого упрямства.

Я оперся плечом о стену рядом с дверью, скрестив руки на груди. Всем своим видом я демонстрировал монолитность: этот коридор не освободится, пока мы не решим вопрос.

— И давно ты стоишь? — голос стал тише, теряя металлические нотки приказа. Он звучал просто смертельно усталым. — Вероятно, пациент не готов сегодня принять лекаря. Тебе самой нужен отдых. Ты едва держишься на ногах.

Элара лишь гневно сверкнула глазами, выпрямляясь во весь свой невеликий рост. Казалось, воздух вокруг неё заискрил от возмущения.

— А может, — процедила она, чеканя каждое слово, — у него уже развилась горячка. Или внутреннее кровотечение возобновилось. Может, он просто не может встать самостоятельно, потому что его грудная клетка превратилась в кашу!

Повисла тишина, тяжелая и густая, как туман в Пустошах. Только треск факела в настенном подсвечнике нарушал её. Я смотрел на нее сверху вниз, скрытый темнотой капюшона.

Мой разум судорожно искал выход. Если так пойдет дальше, мне придется буквально разрываться на два тела. Стоит лишь этой девчонке решить проявить милосердие днем, когда маска Шута лежит на столе...

Но затем я взглянул на Элару иначе. Отбросил раздражение. Включил наблюдателя.

Дрожащие пальцы, которые она пыталась сжать в кулаки. Влага, скапливающаяся в уголках черных глаз, которую она яростно смаргивает. Слишком резкие, дерганные движения человека, чей резерв сил подошел к концу.

Она ведь действительно переживает. Не выполняет долг. Не играет роль. Она боится. За меня. Как за живое существо, которое может умереть в одиночестве за запертой дверью. Наверное, единственная во всем этом проклятом замке, исключая Иона, кто искренне тревожится о судьбе Альдарина Вейнхольта, а не функции Главы или шута.

Но эта искренность становится опасной. Для неё в первую очередь. Если враг поймет, куда бить...

Нужно было ломать этот шаблон. Прямо сейчас.

— Я не чувствую за дверью никакого присутствия, — сказал я ровно. Сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, заставляя её отступить на пару дюймов назад, ближе к свету главного коридора. Загородил собой обзор на дверь. — Ни дыхания, ни сердцебиения. Там пустота, Элара. Холодный камень. Ты уверена, что твой пациент вообще там?

Элара смотрит прямо на меня, не отводя взгляда. В её черных глазах — упрямый вызов и готовность стоять здесь до ночи. Но затем она прикрывает веки, словно сдаваясь под тяжестью моего молчания. Видимо, пытается прислушаться к своему дару.

Её лицо чуть хмурится. Брови сходятся на переносице в знакомом жесте концентрации. Она открывает глаза, фокусируя взгляд на моей маске. Я делаю шаг назад максимально плавно, перенося вес на носки. Нельзя, чтобы она почувствовала ту рваную боль, что всё еще пульсирует под моими ребрами от резкого движения. Мое тело должно быть для неё безупречным щитом, а не развалиной.

Девушка растерянно переводит взгляд с моего лица на дубовую дверь. И обратно. Секунда тишины растягивается невыносимо долго. А затем её зрачки расширяются во всю радужку, заполняясь первобытным ужасом.

— Откройте дверь! — почти выкрикивает она. Голос срывается на высокой ноте паники. — Я знаю, вы можете!

Я удивленно смотрю на неё. Под деревом маски этого, конечно, не видно, но внутри я застываю. Что ей только в голову взбрело так кричать? Чего она испугалась?

Девушка, видимо, принимая мою секундную заминку за окончательный отказ или издевательство, чуть покачнулась. Потеряла равновесие от усталости. Я инстинктивно сделал шаг вперед, протягивая руку, чтобы поддержать её за локоть. Предсказуемая ошибка.

Элара с силой отпихивает мою ладонь. Неприятный, сухой звук удара кожи о кожу. Она шарахается от меня, как от прокаженного.

— Открой дверь! — теперь это уже шипение, шепот сорванного голоса. По бледным щекам начинают катиться слезы бессилия. — Пожалуйста...

— Почему я должен это делать? — спрашиваю я ровно, всё ещё не понимая причин этой истерики. Мой голос звучит глухо из-под дерева, отрезая любые эмоции.

Она уже не смотрит на меня. Её взгляд полностью поглощен дверью. Глаза полуприкрыты, губы беззвучно шевелятся — Элара судорожно сканирует пространство своим даром целителя, пытаясь пробиться сквозь толщу камня.

В ответ мне прилетает лишь обрывок фразы. Или она говорит это себе самой, бормочет под нос:

— Я же была уверена... что сделала всё... он не мог просто... не так...

И тут до меня доходит. Осознание обрушивается ледяным душем, выбивая остатки терпения.

Дура. Как есть глупая, самоотверженная и безнадежно влюбленная в фантом девчонка.

Она ведь лекарь. Для неё отсутствие признаков жизни при закрытой двери означает только одно. Она так искренне верит, что Шут — этот никчемный паяц — не мог просто пойти гулять по девкам, напиться вдрызг или валяться привычно пьяным где-то у кухни, что первой её мыслью стала смерть. Верно. О чем ещё могла подумать та, кто привыкла видеть угасающие серебряные нити?

Понимая, что словами я точно ничего не добьюсь — сейчас она либо разрыдается посреди коридора, привлекая стражу, либо попытается высадить дверь плечом — я со вздохом опускаю руку к поясу. Достаю тяжелую связку ключей. Старый, потертый металл тихо звякает в мертвой тишине замка.

Ловлю её благодарный, полный облегчения взгляд. На секунду она даже улыбается сквозь слезы — робко, доверчиво. И мне становится тошно. Горькая желчь подкатывает к горлу.

Что я творю? Ради сохранения какой-то нелепой тайны я позволяю ей излишне думать о человеке, которого сам же играю. Позволяю надеяться, чтобы через секунду растоптать эту надежду видом пустой комнаты и таких же пустых бутылок.

Я вставил тяжелый латунный ключ в замочную скважину. Замок щелкнул сухо, по-собачьи преданно.

Элара не стала ждать приглашения. Она буквально влетела внутрь комнаты — порыв ветра от её юбки едва не задул свечу на столике.

Я вошел следом, прикрывая дверь так, чтобы дерево не ударило о косяк. В каморке пахло пылью, кислым вином и моим собственным отчаянием. Элара замерла посреди этого свинарника, словно наткнулась на невидимую стену. Её плечи чуть опустились.

Она подошла к низкому столику у окна, туда, где ранее оставила холщовый мешочек. Пусто. Правильно. Мешок сейчас лежит в моем настоящем кабинете, под ворохом карт Иона. Я забрал его сразу после того, как ушел отсюда ночью, чтобы лейтенант смог сменить мне повязки, не пачкаясь в уличной грязи.

Девушка растерянно оглядела комнату. Взгляд зацепился за грязную кушетку: одеяло сбито в ком, простыни серые от пыли. Она медленно провела пальцем по краю стола. Остановилась. Обвела взглядом разбросанные карты Таро, перевернутый кубок, шелковый чулок, висящий на рожке канделябра. Наконец её черные бездны остановились на моей неподвижной фигуре в маске.

— Где?.. — произнесла она.

Это было сказано настолько потерянным, надломленным голосом, что внутри меня что-то оборвалось. Мне до боли в костяшках захотелось сорвать капюшон, отбросить маску в угол и просто притянуть её в объятия. Только бы она перестала плакать вот так — беззвучно, стоя посреди чужого бардака, чувствуя себя обманутой.

Но вместо этого я лишь безразлично пожал плечами. Дерево маски скрыло гримасу усталости.

— Вероятно, лечится крепким сном у кого-то другого под дверью, — отрезал я сухим, канцелярским тоном. — Или ищет вчерашний день в бутылках бренди. Это же шут, леди Меллис. Вы правда ждали встретить здесь образец добродетели?

Если бы люди действительно умели убивать взглядом, мое сердце остановилось бы в то же мгновение. Оно пропустило удар от холода, плеснувшего из её глаз. Такой чистой, концентрированной ненависти, злобы и бессилия я на лице Элары никогда не видел. Даже Кроули смотрел на меня с меньшим омерзением.

— Не стоит говорить подобное о человеке... за его спиной, — яростно прошипела она. Её голос дрожал от сдерживаемых рыданий.

Я чуть склонил голову набок. Против воли из моего рта вырвался глухой, каркающий смешок. Формально ведь я говорил сам о себе, верно? Шут защищает Главу Теней своим телом, пока тот работает.

Но девушка интерпретировала этот звук по-своему. Как очередное издевательство. Она гордо вскинула подбородок, выпрямляя спину во весь рост. По её взгляду — жесткому, сузившемуся — я с ужасом понял, что эта дура намеревается остаться тут. Сесть прямо на пол или встать истуканом у двери. Ждать шута. Будто бы мне назло. И зная её ослиное упрямство — дождется. Будет сидеть здесь часами, пока запах перегара окончательно не выветрится, а потом еще и лекцию ему прочитает. Тьфу ты, то есть, мне.

Терпение лопнуло. Капитуляция была неизбежна, иначе сегодняшний допрос Ренара пойдет прахом, потому что я буду думать только о том, замерзнет ли лекарша в коридоре.

Я чуть запрокинул голову, глядя в закопченный потолок. Тихо спросил:

— Если я дам тебе ключ от этой двери, ты уйдешь к себе? Хотя бы до вечера.

Элара удивленно обернулась. На секунду мне показалось, что она сейчас швырнет в меня чернильницей. Но она смотрела на меня долго, изучающе, будто видела впервые. А затем медленно, всё ещё не веря в то, что я действительно это предложил (да я и сам не верил), кивнула.

Я отсоединил от общей тяжелой связки один-единственный ключ — старый, потертый, с головкой в виде шута-колокольчика. Молча протянул ей. Внутри всё сжалось от дурного предчувствия. Лишь бы она с её проклятым любопытством не начала копаться в вещах. Под кроватью лежат старые клинки, в сундуке — записи казней в стихотворной форме. Мало ли до чего ещё она додумается, оставшись одна.

— Объясняться с пьяницей, откуда у тебя доступ к его норе, будешь сама, — добавил я, намеренно выделяя голосом слово «пьяница». Мой палец обвел показательный круг в воздухе, указывая на россыпь пустых бутылок из-под крепкого пойла, сваленных в углу.

Не дожидаясь её ответа, не желая видеть ее реакцию, которая разобьет меня окончательно, я резко развернулся на пятках. Каблуки гулко ударили по паркету. Выход в коридор.

Потом. Я решу потом, что мне делать со всем этим фарсом. Со мной. С ней. С тем фактом, что мой единственный островок спокойствия теперь имеет дубликат ключа от моей грязной берлоги. Сейчас меня ждет разговор по душам с графом дю Плесси. Уверен, он будет куда менее эмоциональным.

Коридоры гостевого крыла пахли пылью и застарелым потом слуг. Я шел быстро, чеканя шаг. Черный плащ Теней развевался за спиной, капюшон скрывал верхнюю часть лица, оставляя лишь глухую маску — идеальный инструмент для того, чтобы вытягивать из людей правду без единого слова.

Остановившись у тяжелых дубовых дверей покоев Ренара, я не стал пользоваться медным кольцом молотка. Просто поднял кулак в черной перчатке и трижды ударил по дереву. Глухо, тяжело. Как стучат судьи перед вынесением приговора.

Дверь распахнулась почти мгновенно. На пороге возник мажордом графа — бледный от недосыпа мужчина с трясущимися руками. Увидев мою фигуру, он побледнел еще сильнее, став похожим на утопленника, и согнулся в глубоком, подобострастном поклоне, едва не клюнув носом собственные колени.

— Лорд... Мы не ждали вас так скоро...

Я молча отодвинул его плечом, проходя внутрь.

Гостиная графа встретила меня запахом перегара, пролитого вина и животного страха. Сам хозяин жизни — граф Ренар дю Плесси — сидел в кресле у незажженного камина. При моем появлении он вскочил так резко, что тяжелое кресло отъехало назад, царапая паркет. Огромная туша графа попыталась изобразить поклон, но живот мешал ему согнуться достаточно низко, поэтому получилось лишь нелепое приседание.

Ренар лебезил. Он улыбался той широкой, щербатой улыбкой человека, который хочет казаться своим парнем для палача.

— Глава! Какая честь! Клянусь Единством, мы обыскались вас после охоты!

Мне стало резко, физически мерзко. От вони дешевого парфюма, которым он пытался перебить запах пота, от вида этих жирных пальцев, теребящих кружева манжет. Стоит этому же детине увидеть меня через час в образе Шута — размалеванного, кривляющегося дурачка — и от этого почтения не останется даже пыли. Он начнет швырять в меня кубками просто ради забавы.

Ренар из тех людей, которые видят только фасад. Дерево маски — значит, власть. Колпак с бубенцами — значит, грязь под ногами. Неудивительно, что Кроули смог зацепить эту примитивную шестеренку своей ложью и направить её ярость в нужное русло. Таким нужны хозяева.

— Сядь, — бросил я, проходя к столу. Мой голос из-под маски звучал как скрежет камней.

Граф поспешно плюхнулся обратно в кресло, вытирая внезапно вспотевшие ладони о штаны. Его свита — два таких же красномордых громилы — замерла у стен, боясь дышать.

Я оперся костяшками пальцев о столешницу, нависая над ним. Сухой тон допроса третьей степени всегда отрезвляет лучше ледяной воды.

— Инквизитор Кроули. Ваше общение за последние три дня. Подробно.

Ренар моргнул. Алкогольный туман в его глазах боролся со страхом. Он попытался снова надеть маску рубахи-парня:

— Да какой там инквизитор, мессир! Старый ворон! Сидели, винишко попивали, кости двору перемывали. Он мужик понимающий, свой...

Я чуть наклонил голову. Маска не выражала ничего, но воздух в комнате стал плотнее. Граф сглотнул.

— Пару дней назад, вечером, — прохрипел он, сдаваясь. — Ужин. Здесь. Он принес какую-то редкую птицу... деликатес. Сказал, есть разговор о чистоте веры. О том, что челядь слишком много себе позволяет возле короля. Предлагал союз против... ну... методов.

Слова лились вязким потоком. Ренар говорил охотно, надеясь купить мое расположение сдачей чужих секретов. Но чем больше он болтал, тем яснее становилась картина. Пешка. Абсолютно бесполезная, глупая пешка.

Кроули играл на его ненависти. Обещал влияние, обещал вес при дворе, если Церковь возьмет верх над Тайной Канцелярией. А этот идиот поверил, что желтый паук видит в нем равного партнера.

— Что конкретно связывает его и вчерашнего кабана? — прервал я его излияния. Голос оставался ровным, сухим.

Ренар заморгал.

— Кабана? Так это ж охота была! Зверь дикий, взбесился... Вы бы видели, как он пошел на флаг! Причем тут старый хрыч?

Он действительно не понимал. Или делал вид. Судя по тому, как дрожали его руки сейчас, когда рядом нет толпы придворных, — не притворялся. Страх разоблачения превратил его бахвальство в труху.

— Где были ваши люди ночью, пока вы ужинали с Церковью? — продолжил давить я.

— Мои? — он растерянно оглянулся на своих охранников. Те пожали плечами. — Кто где... Петро вот храпел, Жано девку валял... А что случилось-то? Почему такие вопросы?

Я выпрямился. Разочарование было горьким на вкус. Этот человек абсолютно пуст. Кроули использовал его крик на охоте как дымовую завесу, а сам действовал через других исполнителей. Ренар даже не знает, кто именно кормил зверя спорами. Для него заговор — это посиделки с вином, а не логистика убийства монарха.

Не услышав ничего, кроме жалоб на жизнь, пьяного бреда и попыток переложить вину на мертвецов, я развернулся.

— Свободен, — бросил я через плечо. — Если узнаешь хоть слово правды о Печах или Спорах — пришлешь весточку Иону. Иначе следующим кабаном, которого спустят с цепи, будешь ты.

Я вышел, оставив его сидеть в кресле, хватающего ртом воздух. Дверь закрылась с мягким щелчком, отсекая вонь его испуга.

Теперь к Иону. Лейтенант ждет в катакомбах под западной башней. Нужно передохнуть. Хотя бы полчаса.

Живот сводило голодной судорогой — последний раз я ел вчера утром, кусок холодной птицы перед охотой. Ребра трещали при каждом шаге тупой болью, отзывающейся звоном в ушах. Я провел рукой по боку, под плотной кожей плаща. Пальцы наткнулись на липкое. Кровь уже пропитала свежую повязку и начала стекать вниз, холодя бедро.

Тело требовало остановки. Играть в несгибаемого монстра дальше невозможно — я рискую просто истечь кровью прямо посреди коридора, и Элара окажется права в своем пророчестве о горячке.

Нужно взять паузу. Найти сухую одежду. Поесть. И поспать хотя бы пару часов, прежде чем спускаться в ад вслед за церковниками.

Тяжелая дубовая дверь кабинета Иона закрылась за моей спиной, отсекая гул катакомб. Лейтенант ждал меня здесь — в небольшой комнате без окон, освещенной лишь тусклой масляной лампой. На столе лежали развернутые карты Собора и пустая кружка.

Ион обернулся на звук шагов. Его бесцветные глаза скользнули по моей фигуре, отмечая неестественную неподвижность плеч и то, как тяжело я опираюсь о косяк. Вместо сухого доклада он издал привычный хмык:

— Смотрю, охота прошла успешно? Очередной свин оказался вегетарианцем и просто хотел обнять тебя покрепче?

Люди у стола рядом с ним — двое младших писарей из архивов — замерли, боясь пошевелиться. Они привыкли видеть Главу Тайной канцелярии окутанным аурой смертельного ужаса, а не объектом абстрактных шуток лейтенанта.

Я лишь махнул рукой. Жест получился тяжелым, лишенным обычной резкости. Не было сил даже на раздражение.

— Вон.

Этих двоих будто сквозняком выдуло из комнаты. Только скрип стульев нарушил тишину, пока мы с другом не остались одни за закрытой дверью. Замок щелкнул глухо, отрезая нас от мира титулов.

Я устало опустился на свободный стул напротив него. Дерево жалобно скрипнуло под моим весом. Маска всё еще была на лице, но держать спину прямо больше не получалось. Плечи сами собой ссутулились, пытаясь защитить грудную клетку.

Ион цокнул языком, качая головой. В его взгляде не было жалости — только холодная оценка ущерба.

— Совсем ты их запугал, шеф. Даже пыль теперь боится садиться там, где ты прошел.

Я лишь пожал плечами, разминая затекшие мышцы шеи движением, которое должно было быть незаметным, но вышло рваным.

— Есть новости? — голос из-под дерева прозвучал надтреснуто.

Ион качнул головой отрицательно. Отодвинул карту Собора в сторону.

— Пока пусто. Мои люди висят на хвосте у «чистильщиков» Кроули, но те двигаются кругами. Создают видимость работы для паствы, спускаются в старые склепы, нюхают плесень. Спускаться глубже к Печам они боятся без прямого приказа сверху.

Я снова шумно выдохнул, запрокидывая голову назад. Боль прострелила от затылка до копчика. Усталость давила многотонной плитой.

— Король знает про утечку имен, — начал я краткий пересказ, глядя в закопченный потолок. — Он зол, но спокоен. Велел искать паука, не сжигая замок. Элара... она снова ждала шута у двери каморки. Думала, что я умер внутри, когда я намекнул что признаков жизни не слышно. Пришлось открывать. Она вошла, увидела бардак, поняла, что я ушел, и устроила истерику. Решила, что если Шут исчез, значит, труп уже остыл.

Я перевел взгляд на друга, опуская подбородок. Говорить становилось всё труднее — каждое слово отдавалось спазмом в боку.

— Ренар. Жирный боров лебезит перед маской так, что тошнит. Боится до мокрых штанов. Но бесполезен. Абсолютно. Он ничего не знает ни о Печах, ни о корзинах. Кроули использовал его крик на охоте как дымовую завесу, чтобы отвлечь внимание, пока сам работал внизу. Граф годится только на роль пугала для аристократии.

Видя мое состояние — кровь, пропитавшая повязку наверняка уже начала сочиться сквозь кожу плаща, лицо под маской серое от кровопотери — Ион молча принял информацию к сведению. Ни лишних вопросов, ни вздохов. Просто кивнул.

— Тебе нужно отдохнуть, — произнес он ровно. — Сейчас всё равно ты больше ничего не можешь сделать. Твои тени работают, король ждет докладов завтра. Толку от тебя сейчас, как от сломанного клинка.

Я не нашел в себе сил спорить. Лишь молча и устало опустил голову на руки, упираясь костяшками пальцев в подбородок под маской. Глаза закрывались сами собой.

Тогда друг продолжил, доставая из-под стола потертую кожаную флягу:

— Переоденься у меня в комнате, там осталась пара рубашек твоего размера. Кровь привлекает слишком много внимания в коридорах. И иди к себе. Тебе нужна помощь лекаря, а ей сейчас отчаянно нужен повод заботиться о чьем-то здоровье, кроме короля.

Я лишь фыркнул на это предложение, не поднимая головы. Сарказм всегда был лучшей броней.

— Надеюсь, у тебя остался еще тот дешевый вискарь, — прохрипел я. — Потому что если шут вернется к ней трезвым после такой ночи, у девочки явно возникнет уйма вопросов. А я, конечно же, с радостью отвечу на каждый из них. Начну с истории жизни и закончу перечнем своих регалий. Отличный план.

Ион хмыкнул, но отвечать не стал. Он просто толкнул в мою сторону вторую кружку и плеснул туда янтарной жидкости из фляги. Поняв, что большего я тут не добьюсь — друг упрям, как сто ослов, когда дело касается моего здоровья, — я вновь поднялся со стула.

Из груди вырвался непроизвольный стон. Ребра обожгло огнем так, что на секунду потемнело в глазах. Мне действительно нужен лекарь. Прямо сейчас, иначе до своих покоев я просто не дойду, а свалюсь где-нибудь между Собором и казармами гвардии.

Дойдя до комнат Иона — благо запасные ключи от жилища лейтенанта у меня были с незапамятных времен, — я даже не озаботился закрыть дверь на засов. Просто пнул её бедром, чтобы захлопнулась под собственным весом. Скинул свои вещи прямо на каменный пол. Черный плащ упал с тяжелым, влажным шлепком — кровь действительно уже пропитала толстую кожу насквозь, превратив её в негнущийся панцирь.

В шкафу друга нашлась пара простых рубах из небеленого льна — такие носят младшие конюхи или кухонная прислуга. Никаких кружев, никакой вышивки. Натянуть это через голову было пыткой. Ткань царапала запекшуюся рану на боку, сухие волокна прилипали к коже. Я едва успел застегнуть три верхние пуговицы, как темное пятно начало стремительно расползаться по светлой ткани прямо на глазах. Кровь сочилась сквозь бинты, игнорируя мои попытки держать спину прямо.

Решив, что обезболивающее не помешает ни организму, ни моей легенде (шут должен быть навеселе), я доковылял до низкого буфета. В баре у друга обнаружилось какое-то пойло непонятного происхождения — мутное стекло, сургуч пахнет яблоками и дегтем. Не раздумывая, я сорвал печать и влил в себя половину бутылки в два жадных, обжигающих глотка.

Жидкий огонь прокатился по пищеводу. В голове привычно зашумело, мир чуть качнулся, теряя четкие грани. Но к моему глубокому сожалению, опьянеть по-настоящему мне довольно сложно — сказывался многолетний шутовской опыт и метаболизм человека, чья нервная система постоянно работает на пределе выживания. Алкоголь лишь притупил острую кромку боли, превратив её в глухой гул.

Я вернулся в кабинет Иона, забрал маску и ключ от своей каморки. Выходить отсюда через парадную дверь было бы глупо. Пришлось воспользоваться старым лазом за книжным шкафом — узким ходом для шпионов, который мой лейтенант содержал в идеальном порядке.

Будет странно, если из личных покоев лейтенанта выйдет знакомый всем рыжий Шут. Только оказавшись в закоулке бокового коридора для слуг, я позволил себе идти не таясь.

Путь до западной башни дался тяжелее, чем я ожидал. Ноги заплетались то ли от потери крови, то ли от дешевого пойла. Пара стражников по пути чуть морщили носы, глядя на мою покачивающуюся фигуру и запах спирта, хотя когда я проходил здесь менее получаса назад, они шарахались в стороны, прижимаясь к стенам. Смешные. Оказывается, достаточно сменить черный шелк маски на пьяную ухмылку, чтобы превратить объект страха в обычное недоразумение.

Открывая личным ключом дверь шутовской каморки, я уловил тонкий, чужеродный аромат сухих трав. Ромашка и мята. Она сидела на этом же полу, дышала этим воздухом.

С удовлетворением профессионального заговорщика — и одновременной горечью, я понял, что она всё-таки ушла. Ну и хорошо. А я дурак, если действительно верил, что леди проведет в этой грязи хотя бы час. Что она будет спать на коврике, ожидая пробуждения чудовища.

Оставлять свет я не стал. Сил хватило только на то, чтобы скинуть сапоги — они упали на пол с грохотом перевернутой мебели.

Не имея ресурса на то, чтобы сейчас придумывать хоть что-то еще — я просто рухнул на грязную постель. Посреди этого вечного шутовского бардака, среди разбросанных карт Таро и пустых бутылок. Колокольчики на забытом у матраса колпаке тихо звякнули от сотрясения.

Плевать. На грязь, на боль, на Кроули и на гордость. Мне просто нужно немного вздремнуть. Выключиться хотя бы на пару часов. Тут, среди вони кислого вина и старой кожи, хотя бы мягко.

Пробуждение было странным. Мягким, тягучим, как вязкая смола, заполняющая легкие. Отрезвляющая боль в ребрах не приходила — её надежно глушил густой туман алкоголя и холода, а потому мозг не спешил включаться в режим выживания. Спал я недолго, видимо; пойло Иона всё еще гуляло по крови, отдаваясь глухим звоном в ушах при малейшем движении.

Глаза открывались медленно, словно веки натерли песком. Зрение отказывалось фокусироваться: потолок моей каморки плыл, превращаясь в серое марево.

Первое, что я почувствовал — запах. Элара. Смесь сухих трав, озона и чего-то теплого, присущего только ей. Запах безопасности, который сейчас казался совершенно неуместным рядом со мной. Следом зрение сфокусировалось, выхватывая силуэт. Она сидела на хлипком стуле прямо рядом с кроватью. Поза напряженная, спина прямая, руки сложены на коленях. Кажется, она даже не шевелилась.

Поначалу я не совсем понял, что она делает в моих комнатах. Нахмурился, пытаясь собрать мысли в кучу. Но когда взгляд зацепился за злосчастную люстру, где вместо подсвечника болтался шелковый чулок, всё встало на свои места.

Все хорошо. Это просто моя фиктивная комната. Та самая берлога, от которой я сам же днём дал ей ключ. Логично. Упрямая девчонка воспользовалась пропуском.

Чуть застонав — звук вышел позорно громким и жалким в этой тишине — я попытался приподняться на локте. Мышцы отказались держать вес грудной клетки. Элара тут же встрепенулась, сон слетел с неё мгновенно. Глаза распахнулись, черные и огромные. Кажется, она сама успела задремать прямо так, сидя на жестком дереве. Как долго она здесь сидит? Час? Три?

Её ледяная и хрупкая ладошка легла мне на грудь, чуть надавливая, заставляя вернуться обратно на подушки. Я не сопротивлялся. Сил хватило лишь на то, чтобы проследить за движением её пальцев.

— Лежи, Альдарин, — сказала она.

Впервые моё полное имя прозвучало из её уст столь серьезным, почти материнским тоном. Никакой игривости лекаря, подтрунивающего над пациентом. Только сталь и забота. При этом личико оставалось таким же обиженным и нахмуренным, будто я разбил её любимую вазу.

Я улыбнулся, глядя на это комичное сочетание строгости и детской обиды, и попробовал привычно пошутить:

— Если я буду лежать, кто пойдет пугать короля своим видом?

Элара лишь сильнее свела брови к переносице. Её губы дрогнули, но она сдержала вздох разочарования. Вместо этого она начала меня отчитывать. Голос дрожал от смеси злости и страха:

— Мало того, что ты встал с постели со сломанными ребрами... Мало того, что шлялся неизвестно где, пока твой лекарь сходила с ума у закрытой двери... Ты ещё и пил! Эту дрянь, которую никто кроме тебя не пьет! Да от тебя разит так, что мухи дохнут на подлете!

А я просто смотрел на неё снизу вверх и улыбался. Не притворной, кривой ухмылкой Шута, растягивающей уголки губ механически. А искренне, тепло, насколько позволяла мимика лица. Видеть её гнев было приятнее, чем одобрение всего Королевского совета.

Видя, что я никак не реагирую на её ворчание — просто лежу и пялюсь на неё счастливыми глазами — девушка тяжело вздохнула. Устало потерла переносицу пальцами, снимая напряжение. Этот жест был настолько человеческим, что у меня перехватило дыхание.

— Это было необходимо? — тихо спросила она.

Тон изменился. Ушла учительская строгость. Осталась усталость человека, который видит перед собой стену и понимает, что биться о неё головой бесполезно. Я перестал улыбаться. Это был серьезный вопрос уставшего существа, которое вообще ничего не понимает в происходящем, но принимает правила игры.

Слова давались тяжело. Горло пересохло, да и признаваться в слабости всегда тошно.

— Это было нужно сделать, — ответил я ровно. Просто констатация факта.

Девушка медленно отняла руку от лица. Свет канделябра упал на её щеки, и я с неудовольствием, с острой, режущей болью нежности увидел влагу в уголках её глаз. Ресницы слиплись темными стрелками.

Не совсем отдавая отчет своим действиям — может, это так её лекарство влияет на мою кровь, делая голову пустой и легкой? — я молча привстал, опираясь на здоровую сторону. Движение вышло рваным, полусадящимся. Боль пронзила бок белым огнем, выбив воздух из легких, но я проигнорировал её.

Она дернулась навстречу, испугавшись моего резкого подъема, но я уже сомкнул руки вокруг её талии, притягивая к груди. Элара оказалась неожиданно легкой, хрупкой, уместившейся в кольце моих рук идеально. Она попыталась отстраниться, упереться кулачками мне в плечи, протестующе выдохнуть «Альд», но потом обмякла. Сломалась. Выпустила всю ту боль переживаний, что копилась в ней эти сутки, слезами мне на плечо. Тихие, судорожные всхлипы, которые она больше не могла сдерживать.

Я сидел неподвижно, боясь лишний раз вдохнуть, чувствуя, как промокает тонкое полотно моей рубахи. Одной рукой придерживал её за спину, другой осторожно зарылся в густые черные волосы на затылке, прижимая её голову ближе. Чем я заслужил это? Такую абсолютную, слепую веру Шута, которая переросла вот в это — готовность плакать над грязным идиотом, развалившимся посреди бардака.

Я сидел неподвижно, боясь лишний раз вдохнуть. Ребра горели тупым огнем при каждом движении диафрагмы, но эту боль сейчас перекрывало что-то иное — вязкое, тягучее, оглушающее. Нежность. Опасная, как неразорвавшийся снаряд под ногами.

Элара плакала долго. Плечи мелко вздрагивали, а горячие слезы пропитывали тонкую ткань моей рубахи насквозь. Я чувствовал, как мокрое пятно расползается по груди, холодя кожу сквозь лен. Хотелось обнять её крепче, зарыться лицом в волосы и просто сидеть так до утра, забыв про короля, Кроули и гниющий фундамент замка. Но я не мог пошевелиться. Любое резкое движение спугнет этот хрупкий момент, заставит её вспомнить, кто именно держит её в объятиях.

Когда она наконец затихла, просто обмякнув тяжелым грузом, я позволил себе медленно выдохнуть. Осторожно, самыми кончиками пальцев, провел по её волосам. Она не дернулась. Не отстранилась. Это было опаснее любого клинка.

— Почему ты стал шутом? — тихо спросила Элара в плечо. Голос дрожал, срываясь на сиплый шепот.

Вопрос прозвучал настолько нелепо здесь, посреди бардака из карт и пустых бутылок, что мой разум на секунду завис. Я замер. Моя рука, гладившая её спину, застыла в воздухе. Черт. Но она будто не заметила, поглощенная слезами.

— Это не было выбором, — глухо ответил я, глядя куда-то поверх её головы, на закопченные балки потолка. Смотреть ей в глаза было выше моих сил. — Просто кому-то нужно делать грязную работу. Выслушивать оскорбления вместо того, чтобы кормить червей. А Вильгельм... слишком уж невзлюбил меня... За длинный язык и короткую память на поклоны.

Она приподняла голову. Черные бездны глаз смотрели прямо на меня, пытаясь пробиться сквозь маску усталости.

— Тебя так наказывают?

Слово «наказывают». Как будто это чья-то воля, чей-то приказ свыше. А не моя собственная выжженная пустыня внутри. Сказать правду? Про то, что я чувствую смерть острее жизни? Она либо возненавидит меня окончательно, либо испугается до заикания. Ложь была единственным способом сохранить её.

— Да, — односложно бросил я, притягивая её обратно к себе, закрывая тему широким плечом.

Время потеряло форму. Когда дыхание Элары выровнялось, перейдя грань между истерикой и глубоким забытьем, я попытался встать. Нужно было переложить её хотя бы на свою койку — спать на полу я не могу ей позволить, а на завтра нужны силы.

Тело предательски хрустнуло. Боль вернулась мгновенно, выбив воздух из легких белым пламенем. Я сдавленно выругался.

Элара тут же встрепенулась, сонно моргая.

— Лежи, — пробормотала она, пытаясь снова притянуть мою голову к своей груди. Маленькие ладони уперлись мне в плечи.

— Если я буду лежать, Меллис, — прохрипел я, кривя губы в усмешке, которая наверняка выглядела болезненной даже в темноте, — крысы решат, что наследство можно делить прямо сейчас. Мне нужно хотя бы доползти до кресла, пока ноги еще держат.

Я сел, придерживая ребра рукой. Девушка смотрела на меня снизу вверх, и в её взгляде читалась такая смесь заботы и осуждения, что мне стало физически неловко. Словно школьнику, которого застали за кражей яблок.

— Тебе нельзя вставать, — строго сказала она, поднимаясь следом и оправляя сбившееся дорожное платье. — Ребра стянуты плохо. Ты вообще собираешься себя беречь?

Я тяжело оперся о колено, натягивая второй сапог. В голове шумело от выпитого пойла, но ясность мысли возвращалась вместе с привычной броней. Без маски на лице, но маска цинизма всё ещё работала.

— Беречь? Обижаешь, лекарка. Меня делали из обрезков старых кольчуг и скверного характера. Непробиваемый товар. Гарантия возврата денег отсутствует.

Я встал, чуть покачнувшись. Подошел к ней, нависая сверху. Посмотрел на эту упрямую черноволосую макушку. Боги, как же хотелось сгрести её в охапку, запереть дверь этой каморки на все засовы и выбросить ключ в выгребную яму. Пусть мир катится ко всем демонам, лишь бы она была в безопасности.

— Иди к себе, — сказал я уже мягче. Голос потерял металлические нотки, став просто смертельно уставшим. — Здесь воняет кислым вином и смертью. А завтра тебе лечить венценосного параноика. Тебе нужен нормальный сон на нормальной кровати. Без пауков под подушкой. Я буду осторожен.

Элара горько усмехнулась. Она потянулась к щеколде двери, но остановилась, обернувшись через плечо.

— Я слишком хорошо вас знаю, господин Шут, — произнесла она с легкой, печальной издевкой, — чтобы верить хоть одному вашему слову о бережливости.

Щелкнул замок. Звук её шагов стих в гулком коридоре.

Я остался один. Темнота комнаты больше не казалась уютной. Заперев засов, и доковыляв до панели что открывала путь к нормальной постели, я рухнул лицом в подушку, пахнущую пылью и остатками её трав.

«Слишком хорошо знаешь».

Да. Именно поэтому я только что подписал себе приговор, позволив ей подойти так близко.

Я проснулся не от боли — ребра, туго стянутые бинтами под свежей рубахой, лишь глухо ныли фоном. И не от света. В моём кабинете всегда царил полумрак. Меня разбудило настойчивое, тяжелое тормошение за плечо.

— Подъем, шеф. Солнце уже давно спалило задницы тем бедолагам, что ставят декорации на площади, а вы всё еще дрыхнете, как сурок в зимовье.

Я разлепил глаза. Ион стоял надо мной, скрестив руки на груди. На его бесцветном лице играла привычная ухмылка, но глаза смотрели серьезно.

— Старику нужно, чтобы шут принес ему утреннюю порцию лести и новостей? — прохрипел я, садясь на жесткой койке. Голос был хриплым со сна, во рту стояла горечь дешевого пойла.

Ион только пожал плечами, скидывая мне на колени сверток плотной ткани.

— Не совсем. Вызывали Главу Теней, Альд. Так что заканчивай паясничать хотя бы до вечера. У тебя есть полчаса, пока слуги носят горячую воду для королевской ванны. Я принес вещи.

Ворчать расхотелось. Если Вильгельм требует именно меня без маски — значит, новости либо очень плохие, либо он наконец-то готов слушать правду.

Я поднялся. Каждое движение отдавалось тупым эхом в боку, но острой вспышки не было. Элара постаралась на славу: её дар буквально склеил края переломов, оставив лишь глубокую, пульсирующую гематому.

Ион подошел ближе, пока я стаскивал через голову простую рубаху, в которой спал.

— Ребра?

— Держатся, — коротко бросил я, позволяя ему распутать старую повязку.

Лейтенант работал молча и быстро. Промыл края спиртом — защипало так, что перед глазами поплыли цветные круги, — и наложил свежий бинт. Туго, профессионально. Когда ткань легла на место, дышать стало легче.

Он поставил на стол у окна жестяную тарелку с холодным мясом, черствым хлебом и сыром. Сухой паек из дворцовых запасов. Есть с утра не хотелось совершенно, но тело требовало топлива. Я заставил себя прожевать кусок безвкусной говядины, запивая водой из кувшина.

Одевались мы в тишине. Плотная льняная сорочка, кожаный дублет без рукавов, тяжелый плащ цвета мокрого асфальта. Маска заняла свое место на лице последним щелчком. Дерево привычно отрезало эмоции от внешнего мира.

— Спасибо, — кивнул я, застегивая последнюю пряжку портупеи.

— Ерунда, — отмахнулся Ион. — Ты выглядишь почти живым. Для покойника, конечно.

Мы вышли через лаз в стене кабинета. Оказавшись в пыльном закоулке служебного коридора, я замер на секунду, прислушиваясь. Никого. Никто не должен видеть Главу Тайной канцелярии выходящим из каморки Шута по утрам. Это разрушит страх эффективнее звона бубенцов на голове.

Я поправил капюшон и шагнул в основной коридор. Лицо-маска смотрело прямо перед собой, игнорируя поклоны стражников. Мы шли в сторону королевских покоев. Ион держался чуть позади и правее — идеальное положение тени. Он ничего не спрашивал. Просто шел следом, готовый вытащить мою шкуру из огня снова, если король решит проверить её на прочность когтями своей паранойи.

Вильгельм завтракал.

Стол в его личных покоях ломился от яств: дичь с трюфелями, серебряные подносы с фруктами из южных провинций, свежевыпеченный хлеб, источающий такой аромат, что у меня свело желудок. Но король будто не замечал этой роскоши. Он сидел вполоборота к столу, лениво глядя в высокое окно на шпили собора, и меланхолично потягивал красное вино прямо из горла изящного графина.

Я кашлянул. Негромко, но эхо каменных стен разнесло звук по комнате. Король даже не повернул головы, лишь чуть дернул пальцем, давая понять, что услышал.

— Вышвырни всех, — бросил он в пространство, делая очередной глоток.

Ион молча шагнул к дверям. Короткий кивок страже в коридоре, тихий приказ шепотом. Через минуту мы остались втроем: Сломленный монарх, Глава и его тень.

— Праздник состоится, — произнес Вильгельм, всё так же пялясь в окно. Голос был лишен эмоций, словно он зачитывал список белья для прачечной. — Не смотря ни на что. Даже с учетом твоих... баек про инквизитора. Пока это пустые слова. Догадки параноика без веских доказательств мне не интересны.

Я чуть слышно скрипнул зубами сквозь дерево маски, но промолчал.

Король наконец поставил графин. Развернулся в кресле, окинув меня скучающим взглядом водянистых глаз.

— Как здоровье? Лекарь доложила, что ты едва стоишь на ногах после охоты.

— Я в порядке, сир, — скупо ответил я, склонив голову ровно настолько, насколько требовал этикет Главы Канцелярии.

Ион позади меня переступил с ноги на ногу, явно собираясь возразить, выдать королю полный анатомический отчет о состоянии моих ребер, но Вильгельм оборвал его одним движением кисти. Жест получился резким, как удар хлыста.

— Отлично. Значит, завтра утром именно ты будешь открывать бал.

Меня внутренне перекосило. Открывать бал — значит быть центром внимания всей знати. Танцевать, прыгать, улыбаться фальшивой пастозной улыбкой, когда каждый вдох отдается агонией в боку.

— За сегодня, — продолжил король равнодушно, возвращаясь к вину, — привести себя в порядок. Чтобы блестел, как новенький талер. Организовать посты стражи во дворце так, чтобы муха не пролетела незамеченной. И принести извинения всем этим напыщенным индюкам, которым твои тени за эти дни отдавили любимые мозоли при задержании Изольды. Слухи расползаются быстрее чумы.

Злость обожгла горло. Принести извинения? Тем самым мясникам, которые ржали надо мной?

Но я только коротко кивнул. Спорить с Вильгельмом IV, когда тот находится в фазе «вселенской апатии», бесполезнее, чем учить рыбу лазать по деревьям.

Когда тяжелые двери закрылись за нами, отрезая нас от королевского присутствия, Ион резко схватил меня за локоть и затащил в нишу за гобеленом.

— Какого черта ты сказал ему, что в порядке, шеф?! — зло прошипел лейтенант. — Ты выглядишь так, будто тебя пропустили через мясорубку и собрали обратно ржавыми гвоздями!

Я позволил себе тяжело опереться о стену, снимая маску. Дерево оставило красные следы на скулах.

— Ему все равно, Ион, — глухо ответил я, глядя в темноту складок ткани. — Королю плевать на истинное положение вещей, пока трон не качается. Если я признаюсь, что умираю, он все равно не отменит бал. А если даже он отменит бал — Кроули поймет, что мы боимся.

Ион долго смотрел на меня, сжимая кулаки. Желваки ходили на его челюстях. Затем он шумно выдохнул, выпуская пар.

— Ладно. Понял. Я возьму всё на себя. Стража, слуги, Ренар, извинения этим павлинам. Всё. А ты иди к себе. Запри дверь. Сегодня тебе разрешено просто дышать. Это может быть последний беззаботный день перед тем, как всё рухнет окончательно.

Я лишь молча кивнул. Он прав. Завтра мои кости снова будут трещать под чужими ботинками (Ренар постарается), а зубы сводить от унижения. Но сделать я ничего не мог. Мы оба пешки. Просто моя фигура сделана из более гнилого дерева.

Возвращаясь узкими переходами к своим комнатам, я вновь увидел её. Элара шла навстречу по главной галерее. На ней было простое серое платье служительницы Церкви — видимо, она только что покинула двор и теперь спешила ко мне, справиться о здоровье шута.

Увидев меня, она сбавила шаг. В её черных глазах мелькнула тревога, тут же сменившаяся профессиональным вниманием лекаря. Она наверняка чувствовала запах крови или видела мою кривую походку.

Мне пришлось натянуть капюшон глубже и прибавить шаг, разминувшись с ней в полумраке арки. Лишь легкий сквозняк коснулся лица там, где она прошла.

Она идет к Шуту. А я — кусок льда, запертый в кабинете Тайной канцелярии. Нужно держаться подальше. Хотя бы до тех пор, пока я не пойму, как смогу её защитить.

Я нырнул в темноту потайного хода, едва скрывшись от её взгляда. Деревянная панель встала на место с глухим щелчком, отсекая галерею и запах сухих трав Элары.

В кабинете было тихо и пыльно. Я содрал с себя проклятую черную кожу плаща и тугой дублет так быстро, словно они горели. Маска последовала за ними — дерево ударилось о столешницу с тяжелым стуком.

Я остался в свежих бинтах Иона и простых холщовых штанах. Рубаха пропиталась потом, но сил переодеваться полностью не было. Я рухнул в кресло, пытаясь унять дрожь в коленях.

Стук в дверь каморки шута раздался ровно через минуту. Слишком быстро.

Чертовщина какая-то. Чувствуя себя героем дешевого бульварного романа, где благородный герой вечно прячется от дамы сердца, я метнулся к стене. Успел в последний момент толкнуть скрытую панель книжного шкафа до того, как она повернула ручку. Щелчок механизма совпал со звуком второго стука.

— Открыто! — хрипло крикнул я, падая обратно в кресло и хватая со стола первую попавшуюся книгу. Сделал вид, что глубоко увлечен чтением.

Дверь приоткрылась. На пороге стояла Элара. В простом сером платье служительницы Единого Огня она выглядела еще более хрупкой и чужой для этого места.

— Прошу прощения, господин Шут, — начала она официальным тоном, но осеклась, увидев меня не лежащим пластом, а сидящим в кресле. — Вы... уже на ногах?

Я криво усмехнулся, откладывая фолиант.

— Видимо, сегодня звезды сошлись удачнее. Раз уж я умудрился даже закрыть за собой дверь. Прогресс.

Элара чуть смущенно опустила взгляд, теребя край рукава.

— Вчера она тоже была закрыта. Мне просто дали ключ. Глава сказал, это...

Я «удивленно» вскинул брови.

— А-а-а, — протянул я, небрежно махнув рукой. — Ну, раз Глава сказал надо, значит надо. Не будем спорить с начальством. Заходи, лекарка, здесь сквозит.

Она шагнула внутрь, прикрывая створку. Её взгляд тут же прошелся по комнате, зацепившись за мои ребра. Хмурое выражение лица стало еще глубже.

— Повязки чистые, — констатировала она вместо приветствия. — И кровь почти остановилась. Кто вас штопал? Надеюсь, не тот мясник-оруженосец?

— Обижаете, сударыня, — я попытался принять позу поэффектнее, закидывая ногу на ногу, но бок стрельнуло болью так резко, что пришлось ухватиться за подлокотник. — Просто ваш покорный слуга невероятно гибок от природы. Это дар богов таким убогим, как я.

Девушка лишь тяжело вздохнула, подходя ближе, и раздраженно отмахнулась от моей нелепости.

— Перестаньте. У вас дыхание сбивается от каждого слова. Какое там «гибок».

Она замерла рядом с креслом, явно сканируя своим даром состояние моих внутренностей. Тепло её присутствия снова начало глушить фантомную боль.

— Я слышала, празднование состоится, — нарушила она тишину. — Несмотря на недуг леди и кабана. Говорят, король лично выступил с речью.

Я позволил себе горькую усмешку. Дворцовая почта работает быстрее ветра. Мы сами узнали об этом от короля меньше часа назад, а слуги уже успели разнести невесть откуда услышанную весть по всем углам. Стоит ли удивляться, что враг опережает нас на несколько шагов вперед? Пока мы ищем доказательства, они уже меняют декорации.

Элара, видимо, почувствовала мое напряжение. Она мягко коснулась моего плеча, возвращая в реальность.

— Открытие бала будет... традиционным?

Какая тактичная формулировка. «Не будут ли тебя использовать как тряпичную куклу перед всей знатью?»

— О да, — коротко ответил я со смешком, который прозвучал скорее как кашель. — Его Величество велел мне репетировать мой лучший танец. Традиция требует жертв.

Я решил доказать свою правоту делом. Резко крутанулся в кресле, имитируя танцевальное па, намереваясь встать... Но тело сказало твердое «нет». Ребра взвыли, нога подогнулась, и я едва не сверзился на пол, схватившись за край стола. Со стороны это наверняка выглядело комично — неуклюжее падение профессионального акробата.

— Хватит паясничать! — строго сказала Элара. Её голос стал жестким, металлическим. Тем самым голосом, которым она всегда отчитывала меня. — Ты бледный как смерть. Ты не в состоянии даже стоять ровно, Альдарин!

Её забота должна была бы трогать. Вместо этого она вызывала только глухое раздражение на собственную слабость.

— Я знаю, — огрызнулся я, растирая ноющий бок сквозь ткань. — Спасибо за медицинский диагноз, леди. Но толку от него ноль.

Я поднял на неё глаза. Усталость, которую я обычно прятал под маской Шута, сейчас легла на лицо свинцом.

— Всем плевать, Элара. Королю всё равно, сломаны у меня кости или нет. Если монарх хочет, чтобы шут танцевал на костях ради показательной стабильности власти — всё, что я могу сделать, это делать это красиво. Или хотя бы попытаться не упасть лицом в салат раньше времени.

Она смотрела на меня долгую секунду. Затем медленно кивнула, признавая мою правду. Достала из поясной сумки маленький флакон темного стекла.

— Пей. Это снимет воспаление. Хотя бы сможешь дышать без скрипа. Репетировать свой «лучший танец» начнешь завтра на рассвете. Желательно лежа.

Элара не ушла сразу. Она опустилась на край моего единственного колченогого стула, и мы еще с полчаса перебрасывались ничего не значащими фразами — островок тишины посреди бушующего океана дворцовых интриг. Обсудили погоду, которая никак не решит, разродиться ли дождем над столицей, посетовали на скверный характер королевского повара, который вечно пересаливает дичь. Обычные человеческие мелочи, которые казались сейчас дороже золота.

Но главной темой её тихих наставлений стал алкоголь.

— Ни сегодня, ни завтра, — яростно настаивала она, сверкая черными глазами. В ней просыпалась та самая сталь, когда дело касалось здоровья пациента. — Твоя кровь и так похожа на болотную жижу после вечного пьянства. Если ты зальешь в себя хоть каплю перед выступлением, твои ребра просто сложатся внутрь при первом же пируэте!

Я из чистого спортивного веселья отстаивал свое право на «глоток для храбрости».

— Лекарь, да вы тиран! — кривлялся я, закидывая руки за голову. — Шуту полагается быть навеселе. Это часть контракта. Без этого мои муки становятся слишком... терпкими. Народ может не понять.

Она смотрела на меня долго, сканируя своим даром каждый мой вдох. Потом уголки её губ дрогнули — почти улыбка. Девушка поняла, что я больше кривляюсь от скуки и желания услышать её голос, чем всерьез спорю.

— Ох, Альд... — выдохнула она, поднимаясь. Усталость брала своё, тени под её глазами стали глубже. — Мне нужно идти. Король скоро проснется окончательно, а его вечный кашель требует присмотра.

Она задержалась в дверях, уже взявшись за ручку.

— Я зайду вечером, — сказала она тоном, не терпящим возражений. Проверила узел на бинтах взглядом. — Так что лежите смирно, господин Шут. Никаких прогулок по крышам.

Я лишь криво усмехнулся ей вслед, чувствуя, как натягивается кожа на лице.

— В этом и был мой план на сегодня, миледи, — бросил я в закрывающуюся дверь.

И ведь даже не соврал. План максимум: лежать пластом и не сдохнуть до бала.

Когда звук её шагов стих, я остался один в пыльном полумраке. Еще минут двадцать я просто лежал на грязной кушетке, заложив руки за голову и глядя в потолок. Там, среди тенет, танцевала одинокая пылинка в луче света. Я чувствовал себя вором, укравшим кусочек хрупкого, невозможного счастья прямо перед казнью.

Тело было свинцовым. Эффект от её дара смешивался с остатками усталости и общей кровопотерей. Боль отступила куда-то на задворки сознания, превратившись в глухой, теплый гул. Запах сухих трав, въевшийся в подушки, успокаивал лучше любого опиума. Разум, перегруженный схемами Кроули, масками и чужими страхами, требовал только одного — покоя.

Я сам не заметил, как вырубился. Просто моргнул, провожая взглядом пылинку, а в следующий момент темнота каморки сменилась вязким, глубоким сном без сновидений. Блаженная пустота.

Разбудил меня Ион.

Не криком, не тряской — коротким, лающим смешком прямо над ухом. Рефлексы сработали быстрее разума: рука сама выстрелила вверх в инстинктивном ударе костяшками пальцев, метя в кадык. Лейтенант даже не дрогнул — просто плавно ушел с линии атаки вбок, продолжая скалиться.

— Вживаетесь в роль, шеф? Или кошмары замучили?

Я лишь отмахнулся, тяжело садясь на кушетке. Голова гудела тупым колоколом, но сон принес облегчение — ребра ныли глухим фоном, а не взрывались болью при каждом вздохе.

— Докладывай, — прохрипел я, пытаясь проморгаться. Солнечный свет из щели в стене резал глаза.

Ион перестал улыбаться. Его лицо снова стало маской профессионального циника. Он прошелся по комнате, пнув ногой пустую бутылку так, что она откатилась в угол.

— По дворцу всё в порядке, — начал он буднично. — Стража расставлена. Слугам розданы инструкции извиняться перед знатью за «излишнее рвение». Скука смертная... Только вот...

Он сделал паузу, выдерживая театральную мхатовскую паузу, которая всегда выводила меня из себя.

— Мы поймали курьера, — наконец закончил он.

Я удивленно вскинул брови. Курьеры — это рутина. Это жизнь Тайной канцелярии.

— И в чем проблема? Он проглотил депешу и теперь страдает несварением? Помоги ему клистиром и займись делом.

Лицо Иона помрачнело окончательно. Он подошел ближе и сел на край стола, скрестив руки на груди.

— Это был зараженный, шеф. Но не церковью. Из Улья. Настоящий Садовник.

Я нахмурился, стряхивая остатки сна. Церковники используют страх и фанатизм. Улей работает иначе. Если рядовой носитель попался моим людям, значит, либо он новичок, либо дело совсем дрянь.

— Продолжай, — подтолкнул я друга.

— При нем нашли тяжелый кошель серебра и связку флаконов из темного стекла, — хмуро продолжил Ион. — Нашли случайно. Мальчишка буквально налетел на гвардейцев в западном крыле, извинился. Безупречно мягко, почти подобострастно. Ребята должны были пройти мимо, но... они как раз шли с брифинга. Целый час слушали новые вводные про споры. Сейчас все на иголках. Любой, кто дышит слишком ровно, вызывает подозрение.

Картинка начала складываться. Мягкие манеры истинного зараженного, которые он не может полностью скрыть, когда расслаблен. Кошель денег для взяток или оплаты услуг контрабандистов. Но зачем?

— Что было в склянке? — спросил я.

— Обезболивающее, шеф, — сказал лейтенант, доставая один из пузырьков из поясной сумки и протягивая мне. Темное стекло, плотно притертая пробка. — Сильнейшее. Используется при тяжелых родах или операциях на нервах. Мои ребята сверились с аптекарями Гильдии. Поставляет через контрабандистов порта. Дорогое удовольствие.

Я взял флакон. Повертел в пальцах. Холодное стекло приятно холодило кожу. Зачем Рою обезболивающее? Споры латают душу, дарят покой, гасят боль существования самим фактом единения. Истинным носителям физическая агония чужда.

— Зачем им это? — спросил я, уже предчувствуя ответ, который мне не понравится.

Ион коротко пожал плечами:

— Есть теория, что это для Матки. Чтобы поддерживать связь, ей нужен абсолютный покой нервной системы. Но судя по дозировкам, которые заказывает этот мальчишка... — он кивнул на записи допроса, лежащие на столе. — Ему нужно столько препарата, чтобы не спать сутками. Обезбол нужен постоянно. Для транса или для простого существования.

Я медленно поднял взгляд на Иона. Осознание ударило холодом, выбив остатки тепла после сна Элары. Оно прокатилось по позвоночнику ледяной волной, заставляя зрачки расшириться.

Значит, это человек.

Или то, что притворяется человеком.

Что-то, чья физическая оболочка настолько разрушена болезнью, гниением или возрастом, что только вытяжка спор позволяет этой боли не сводить его с ума каждую секунду. Сосуд удерживается вместе исключительно химией черного рынка.

Оно прячется где-то здесь. Прячется очень хорошо. Под самыми сводами дворца. Возможно, спит на шелковых простынях в гостевом крыле, пока мы ищем монстра в катакомбах.

Ион ушел, коротко кивнув на прощание. Он заверил меня, что они справятся и без моего участия: допросят мальчишку жестче, перекроют каналы в порту и возьмут под наблюдение всех аптекарей столицы.

Я остался лежать в каморке шута. Сил вставать всё равно не было — тело казалось набитым мокрым песком, а ребра при каждом движении напоминали о себе тупыми вспышками. Да и смысла дергаться не было. Элара обещала зайти вечером, а играть с ней в прятки через потайные панели сейчас я был просто не в состоянии. Слишком дорого обходится каждая такая встреча моему телу.

Жаль только, не удалось выяснить адрес доставки. Куда именно парнишка нес эти флаконы? В гостевое крыло? В покои кого-то из свиты Кроули?

Но если мои люди смогли перехватить такую крупную партию, пусть и случайно... это шанс. У Матки скоро могут закончиться запасы. Боль вернется, физическая оболочка начнет сбоить. Она будет вынуждена либо выйти из тени сама, чтобы найти новую дозу, либо совершить ошибку от истощения. Достать такой же объем препарата еще раз, когда все тени будут отслеживать подобные сделки у контрабандистов, станет для Роя проблематично. Мы получили передышку. Маленькую, но фатальную для них.

Через час или два массивная дверь каморки скрипнула. Я открыл глаза, даже не пытаясь притвориться спящим. На пороге стояла Элара.

Она выглядела бледной. Тени под глазами стали почти черными, а кожа приобрела тот самый алебастровый оттенок, который бывает у людей с плохим кровообращением. Мне вдруг до боли в костяшках захотелось утешить её, забрать эту усталость себе.

Я чуть подвинулся на узкой кушетке, освобождая место, и раскинул руки в приглашающем жесте, больше похожем на падение раненого зверя. Она мгновение колебалась, глядя на этот бардак, пыль и мою помятую персону, но затем осторожно шагнула внутрь. Легла рядом, бочком, положив голову мне на грудь.

Я обнял её здоровой рукой, чувствуя, как хрупкие лопатки прижимаются к моей груди. Под моими пальцами её пульс начал замедляться, выравниваясь. Тепло её тела сквозь слои ткани успокаивало лучше любого лекарства. Впервые за долгое время мой собственный внутренний хаос — страх разоблачения, боль, ненависть к короне — затих, уступая место простому желанию защитить.

Но тишина продлилась недолго.

Девушка внезапно напряглась. Её плечи дрогнули, и она впервые за несколько дней при мне зашлась сухим, надрывным кашлем. Звук был хриплым, рваным — словно легкие пытались избавиться от битого стекла.

Тревога ледяной иглой кольнула сердце. Я приподнялся на локте, заглядывая ей в лицо.

— Меллис?

Элара отвернулась, прикрыв рот ладонью. Когда спазм прошел, она слабо улыбнулась, хотя губы дрожали:

— Это остаточное... — прохрипела она. — Пыль. Или сквозняк. Скоро пройдет.

Мне сложно было ей верить. Я не целитель, моя специализация — чужие страхи, а не физиология, но разве такое состояние нормально? Этот кашель звучал слишком глубоко, слишком болезненно. Так ломается дерево изнутри от гнили.

— Какое к демонам «остаточное»? — нахмурился я. — Ты выглядишь так, будто неделю хоронила родственников пачками. Иди к себе. Там нормальная постель, сухо, и ты выпьешь нормальное укрепляющее, а не ту дрянь, которой поишь короля.

Она лишь покачала головой, мягко отстраняя мою руку, которая потянулась проверить её лоб.

— Нет, Альд. Правда. Со мной всё в порядке. Просто переутомилась. Давай лучше посмотрим на твои ребра...

Её взгляд стал профессионально-внимательным, цепким. Девушка села, начав ощупывать повязку. Она переключала внимание на меня — классическая уловка лекаря, когда пациентом становится кто-то другой, чтобы скрыть собственную слабость.

И мне пришлось отступить. Упереться затылком в стену и закрыть глаза. Потому что спорить с ней бесполезно. А главное — потому что я ничем не могу ей помочь. Глава Тайной канцелярии может сломать хребет любому врагу королевства, но он абсолютно бессилен против болезни той, кого хочет спасти. Злость на собственную слабость поднялась горьким комом к горлу.

Вечер опустился на замок быстро, принеся с собой запах остывающего камня и горящих факелов. Мы так и не встали с кушетки — просто лежали в полумраке, слушая дыхание друг друга. Это было странное, почти пугающее чувство покоя. Словно мы два корабля, выброшенные одним штормом на необитаемый остров, где можно ненадолго забыть о течах в трюме.

Она заговорила первой. Голос был тихим, сонным:

— Ты ведь понимаешь, что завтра всё может пойти совсем не по плану? — Элара чуть повернула голову, её черные волосы щекотали мою шею. — Король будет смотреть. Граф тоже... Если ты упадешь...

Я тяжело вздохнул, чувствуя, как тепло её тела размораживает ледяные узлы внутри меня.

— Я знаю, Меллис. Но знаешь, в чем главная проблема моей работы? Мне совершенно не доставляет удовольствие чувствовать боль. Ни свою, ни чужую. Так что я постараюсь не падать хотя бы ради того, чтобы мой ужин сегодня остался внутри, а не украсил королевский паркет.

Она тихо фыркнула, скорее от усталости, чем от веселья, но напряжение в её плечах немного спало. Она приняла этот ответ. Приняла тот факт, что под маской шута скрывается уставший человек, который просто хочет закончить смену без новых дырок в теле.

Спустя еще полчаса я понял, что она больше не отвечает мне. Просто дышит — глубоко, ровно, провалившись в сон прямо так, положив голову мне на грудь и обхватив рукой за талию, словно боясь, что я исчезну. Усталость наконец-то взяла своё, выключив вечный мотор её эмпатии.

Осторожно, стараясь не разбудить, я высвободил руку. Её голова безвольно скатилась на подушки. Девушка лишь пробормотала что-то неразборчивое во сне и перевернулась на бок, подтягивая колени к груди. Ребенок. Уставший, измученный ребенок играющий в лекаря.

Нужно было это прекращать. Оставлять её здесь — значит подвергнуть риску утром, когда слуги начнут носиться с горячей водой для короля. Да и Ион наверняка не упустит возможности подшутить.

Я мягко потряс её за плечо.

— Элара. Девочка. Просыпайся.

Она открыла глаза медленно, фокусируясь на моем лице с трудом. Взгляд был мутным, расфокусированным.

— М-м-м?

— Тебе пора, — сказал я как можно мягче. — Иначе гвардейцы решат, что Шут похитил личного лекаря монарха, и начнется международный скандал.

Она попыталась сесть, зевнув так широко, что хрустнули челюсти. Посмотрела на меня виновато.

— Прости... я отключилась.

— Бывает, — кивнул я, помогая ей встать. Ноги её едва держали. — Твой король выжимает тебя досуха.

Когда она уже стояла в дверях, придерживаясь за косяк, я добавил, натягивая привычную маску цинизма:

— И да... Завтра утром можешь не утруждать себя поисками. У Шута генеральная репетиция перед зеркалом. Важнейшая часть подготовки. Не хочу, чтобы кто-то видел мои потуги до премьеры.

Элара долго смотрела на меня. В её взгляде читалось понимание — она знала, что «репетиция» означает очередную порцию боли. Она ничего не сказала. Лишь горько вздохнула, поправляя серый воротник платья.

— Буду рядом со сценой, — тихо бросила она. — На случай, если твой танец пойдет не по сценарию.

Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине каморки.

Я стоял посреди комнаты, пока звук её шагов не стих. Чувства были разбиты вдребезги. С одной стороны — пьянящая, опасная нежность от осознания, что она пришла ко мне сама. С другой — холодный ужас. Я только что привязал себя к ней канатами толщиной с корабельный трос именно тогда, когда узнал, что мы оба в центре этого безумия.

Заперев дверь каморки на засов, я толкнул панель книжного шкафа. Прошел в свой кабинет. Запах трав здесь ощущался слабее, зато пахло кожей, бумагой и одиночеством.

Подошел к медному тазу. Ополоснул лицо ледяной водой. Выпрямился, глядя на свое отражение.

На меня смотрел чужой человек. Лицо осунулось, кожа туго обтянула скулы, под глазами залегли тени, которые не брала никакая маскировка. Янтарные глаза казались тусклыми. Маска Главы Канцелярии дала трещину, обнажив смертельно уставшего мужчину.

Я горько усмехнулся своему отражению. Завтра будет тяжелый день. Праздник Равноденствия соберет под одной крышей всю верхушку знати и весь клир Церкви. Теперь задача усложнилась стократно. Мне нужно вскрыть гнойник Улья, вывести на чистую воду Матку-человека... и одновременно разоблачить церковного подражателя, который использует веру людей как прикрытие для своих экспериментов.

Два паука в одной банке. А я застрял посередине, пытаясь понять, какой из них ядовитее.

Утро началось почти буднично. Никакого тормошения, никаких криков слуг под дверью — просто серый свет сочился сквозь щели в ставнях, и желудок свело от голода. Для разнообразия я встал сам.

Ребра отозвались глухим недовольством на подъем с кровати, но острой боли не было. Элара поработала на славу: её дар буквально склеил осколки костей воедино, оставив лишь глубокую, пульсирующую гематому под кожей. Я подвигал плечами, покрутил торсом. Терпимо. Выжить можно.

Подойдя к медному тазу для умывания, я плеснул ледяной водой в лицо. А затем замер, уставившись на собственное отражение.

Оттуда смотрел мертвец. Бледная кожа туго обтянула скулы, глаза запали, превратившись в темные провалы, а вокруг них залегли такие густые фиолетовые тени, что грим мог их и не перекрыть. Я выглядел как висельник, которому забыли выбить табурет из-под ног. Идеальное лицо для того, кто собирается танцевать перед королем.

Разминка заняла полчаса. Никаких резких движений — только сухая статика и контроль дыхания. Каждую мышцу нужно было разбудить, заставить вспомнить свою функцию. Лицевые мышцы сегодня требовали особого внимания. Мышцы вокруг рта, отвечающие за улыбку; круговая мышца глаза, чтобы прищур казаться озорным, а не безумным; жевательные — чтобы зубы не скрипели от злости, когда Кроули будет смотреть со своего балкона. Сегодня мое лицо должно стать пластилином. Это будет долгий день.

Закончив потеть в тишине кабинета, я вернулся к кушетке. Проверил повязки. Нижний слой бинтов пропитался сукровицей — тело всё еще пыталось вытолкнуть гниющую плоть. Сняв грязные ленты, я на скорую руку перебинтовался заново. Туго, профессионально, крест-накрест, фиксируя грудную клетку так, чтобы она стала монолитом. Дышать стало чуть тяжелее, зато исчез страх, что ребро проткнет легкое при неловком повороте.

Следом пошел корсет. Не тот декоративный ужас, который носят дамы при дворе, стискивая печень в фарш, а плотный, но мягкий кожаный бандаж, изготовленный лучшим шорником столицы по спецзаказу специально для таких ситуаций. Он сел на ребра как вторая кожа, распределяя нагрузку. Поверх него легла льняная рубаха.

А потом началась трансформация.

Я вытащил сундук. «Праздничное» одеяние лежало там, сложенное идеально ровно. Яркая форма шута — атлас цвета запекшейся крови и ядовито-зеленой плесени. Узкие штаны-чулки, короткий дублет, расшитый фальшивым золотом, которое осыпается через месяц носки. Одежда была неудобной, сковывающей движения и кричаще-аляповатой. Она должна была вызывать смех и жалость, скрывая хищника внутри.

Но венцом творения всегда был грим.

Я сел перед зеркалом. Взял баночку с белилами. Густая, меловая субстанция легла на лицо плотным слоем, стирая следы усталости, синяки и морщины. Я перестал быть человеком. Я стал холстом. Затем красный пигмент — пятна румян на щеках, делающие лицо похожим на маску демона из уличного театра. Черная угольная линия подчеркнула нижнее веко, делая взгляд пугающе огромным и пустым.

Был соблазн добавить нарисованные слёзы. Тонкую дорожку от уголка глаза вниз — дань моей внутренней сути. Но праздник Равноденствия требует веселья. Под левым глазом легла лишь яркая золотая звездочка. Кривая, небрежная. Символ радости Его Величества.

Ненавистный колпак занял свое место на голове последним. Пестрый, болтающийся кусок ткани с бубенцами, которые звенят издевательски громко при каждом движении. Звук этого металла вызывал у меня физическую тошноту.

Я поднялся. Оглядел себя в полный рост. Идеальная картинка. Жалкий, нелепый дурачок, чья единственная задача — развлекать тех, кто стоит выше. Ни капли от Лорда. Только Шут.

В таком виде я и вышел из каморки, толкнув дверь ногой.

Стража в коридоре, менявшая караул, замерла. На их лицах читалась смесь насмешки и облегчения — шут жив, представление состоится. Кто-то из молодых гвардейцев фыркнул в кулак, увидев мою походку — слишком ровную для пьяного, слишком напряженную для расслабленного. Слуги шарахались к стенам, прижимая корзины с бельем.

Я шел сквозь замок, оставляя за собой звон колокольчиков и запах дешевых красок. Театр начинался.

Ион поймал меня на подходе к главному залу самым варварским способом из возможных — просто втащил за шкирку в нишу между гобеленами, едва не впечатав лицом в пыльный бархат.

— О! — протянул лейтенант, окидывая меня оценивающим взглядом с головы до ног. — А я уж думал, тебя ветром унесло вместе с половиной занавесок. Решил сбежать через каминную трубу от позора? Костюмчик сидит как вторая кожа. Вторая, гниющая кожа утопленника.

Я картинно закатил глаза и издал страдальческий стон, который был бы уместен на сцене королевского театра.

— Да чтоб тебя... — просипел я, пытаясь восстановить равновесие и заодно почесать зудящее ребро сквозь жесткую кожу корсета. — Если ты еще раз поднимешь на меня руку, пока на мне этот колпак, клянусь, я прикажу набить твои сапоги раскаленными углями.

Он лишь отмахнулся, прислонившись к стене рядом со мной. Его лицо мгновенно стало серьезным, исчезла даже тень обычной ухмылки.

— Докладываю кратко, пока нас не растащили по разным углам, — прошипел он. — За ночь перевернули половину дворца. Следить будем за всеми: от золотаря до архиепископа. Твоя задача сегодня простая и грязная: найти нам еще зараженных. Если то будут церковные фанатики — отлично, больше компромата на Кроули. Если истинный Улей... может, удастся выяснить, кто именно носит титул Матки.

Я устало кивнул, массируя переносицу под слоем белил. Сил на полноценный доклад не было, мозг работал вполсилы, пытаясь удержать маску Шута на лице. Видя мое состояние, друг видимо решил выдать свою лучшую остроту дня. Он открыл рот, явно собираясь пройтись по поводу моей походки «циркуль на шарнирах» или цвета моего лица:

— Ну что, шеф, готов радовать публику? Выглядишь так, будто тебя уже начали праздновать...

Именно в эту секунду тяжелая портьера распахнулась с торжественным скрипом.

Вошла Элара.

Она замерла на пороге, увидев нашу композицию: меня в дурацком колпаке, которого служивый только что затащил в темный угол за воротник дублета, словно нашкодившего кота. Её черные брови сошлись на переносице.

Я удивленно перевел взгляд на друга. Мой левый глаз нервно дернулся, безмолвно спрашивая: «Ты что, не следил за окружением?»

Ион только мрачно кивнул и едва заметно тряхнул головой. Что именно это означает, я уже не успел догадаться.

Элара сделала шаг вперед. Гнев вспыхнул в её глазах ярче свечей в канделябрах, и направлен он был исключительно на Иона. Она ведь не знала контекста. Для неё мой лейтенант сейчас выглядел как хулиган, обижающий больного шута ради забавы, пользуясь тем, что у того связаны руки королевским приказом.

Ион подумал о том же самом. Уголок его губ пополз вверх в кривой усмешке человека, которому подарили бесплатный билет на отличное представление. Он чуть склонил голову набок, всем своим видом говоря: «Продолжай, лекарь, защищай своего паяца, это восхитительно».

Я в ответ закатил глаза так сильно, что заныли виски. Боги, дайте мне сил. Друг мне эту сцену ещё припомнит. Лет через десять, на моем сорокалетии, он обязательно расскажет об этом Вильгельму под бутылку коллекционного вина.

— Немедленно отпустите его, лейтенант, — холодно произнесла Элара голосом, которым обычно отдают приказы сжигать еретиков. В её руке уже блеснул маленький флакон с успокоительным — кажется, она была готова лечить мои нервы прямо здесь и сейчас. — Вам мало предоставленных развлечений?

Ион театрально вздохнул, разводя руками и наконец выпуская воротник моего костюма.

— Как прикажете, госпожа Лекарь. Но учтите, ответственность за сохранность этого недоразумения теперь на вас.

Он отвесил издевательский поклон и, проходя мимо девушки, игриво мне подмигнул. После чего, всё так же посмеиваясь, без возражений скрылся за дверями малого коридора.

Мы остались одни. Неловко получилось.

Элара резко развернулась ко мне. Гнев на её лице сменился привычным беспокойством врача. Она подошла вплотную, игнорируя суету готовящихся к выходу придворных позади, и положила прохладную ладонь на мой лоб.

— Ты горишь, — констатировала она тихо. — И дышишь так, будто поднимался сюда бегом от самых конюшен.

Я перехватил её руку, прежде чем она успела начать сканировать мои легкие даром прямо посреди толпы лакеев.

— Это называется актерское мастерство, миледи, — прошептал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вдох-выдох-кровь-из-носа. Классическая подготовка к монологу. Не мешай настраиваться. Мне нужно ненавидеть их всех искренне, а не притворяться.

Элара уже привычно отмахнулась от моих слов, словно я жаловался на легкий сквозняк. Убедившись, что пульс под её пальцами бьется ровно и повязки сухи, она кивнула своим мыслям. И тут же, как всегда, проигнорировала моё беспокойство о её здоровье — я лишь успел заметить лихорадочный блеск в её глазах, прежде чем девушка послала волну своего дара по моим мышцам.

Холод прошелся под кожей, тугой корсет перестал казаться тисками, а фантомная боль в боку просто исчезла, растворилась без следа. Она забрала даже ту самую «тень» боли, которая обычно остается после лечения.

— Вот так, — удовлетворенно кивнула Элара, отстраняясь и пряча руки в широкие рукава платья. — Если упадешь со сцены, это будет исключительно из-за врожденной неуклюжести, а не по медицинским показаниям.

Она развернулась, сливаясь с толпой слуг и фрейлин, спешащих занять свои места до появления короля. Серая ткань её платья поглотила её силуэт за пару секунд. Я остался один посреди шумного зала.

Тяжело вздохнув, я поправил съехавший набок колпак и направился в сторону королевской ложи. Монарх ещё отсутствовал — его выход традиционно предваряет начало бала минут на десять, чтобы все успели пасть ниц. А мне... мне стоит ждать там. Прямо у подножия трона.

Словно цепной пес с бантом на голове, охраняющий стул хозяина. От подобной аналогии меня самого передернуло от омерзения к самому себе. Какая изысканная метафора для Главы Тайной Канцелярии. Пудель Его Величества.

Я мысленно дал себе звонкий подзатыльник прямо сквозь дурацкий колпак. Звякнули бубенцы. Один из проходящих мимо лакеев вздрогнул и перекрестился.

Соберись, шут.

Сегодня нет никакого Альда Вейнхольта. Есть только размалеванное пугало, чья задача — кривляться достаточно громко, чтобы никто не услышал, как гниют кости фундамента этого замка. Тебе сегодня плясать. Так пляши, чтоб чертям тошно стало.

Тронный зал гудел, как растревоженный улей. Музыка еще не играла — музыканты на хорах только лениво перебирали струны, разминая пальцы, но этот гул голосов был куда более диссонансным аккордом. Воздух пах потом, духами «Черный лотос», пылью и страхом.

Я сидел прямо на ступенях возвышения под королевским троном, скрестив ноги по-турецки. Идеальная поза для идиота. Колпак съехал набок, закрывая один глаз. Любой придворный, бросивший взгляд в мою сторону, видел лишь скучающего дурачка, который ждет своего выхода. Никто из них не знал, что мои колени упираются в скрытые ножны кинжала, а глаза без всякого прищура сканируют толпу.

Они входили потоком. Сбор знати перед главной пляской года напоминал смотр зверей в передвижном цирке.

Первыми вплыли те, чьи родословные древнее плесени на камнях замка.

Баронесса Вивьен дю Грей в зал не вошла — она плыла над паркетом черной тенью. Глухое траурное платье темно-серого бархата поглощало свет канделябров, делая её силуэт плоским и нереальным. Она двигалась с пугающей экономией движений: ни одного лишнего поворота головы, ни единого жеста поправить прическу. Её высохшее лицо цвета старого пергамента было абсолютно лишено эмоций.

Я следил за ней поверх края своего колпака, который натянул низко на лоб. Мой дар обычно цеплялся за чужие пороки, как репейник. Страх измены у казначея, похоть маршала, жадность Ренара — всё это звучало для меня громкой музыкой. Но от Вивьен не исходило ничего.

Она остановилась у колонны, сложив руки на животе, и замерла. Просто стояла посреди живого, гудящего зала, глядя пустыми глазами в одну точку — чуть левее королевского штандарта. Люди обходили её стороной, словно призрак, даже не осознавая этого.

Слишком спокойна. Моя ладонь непроизвольно сжалась в кулак. Это не Улей — там всегда есть пульсация, тепло гниения. Здесь же была просто... стерильность. Мертвая вода. Такие люди заставляют меня нервничать больше всего; они либо святые, либо монстры, научившиеся имитировать камень. Нужно будет проверить историю её мужа позже. Если он умер «от сердечного приступа» во сне без свидетелей — я лично придушу эту статую.

Следом за ней пространство заполнил тяжелый запах лаванды, пота и болезни. Лорд Эдмунд Валериан, буквально ввалился в зал, опираясь на руку юного пажа.

Внешне он был полной противоположностью баронессе: эстетичный андрогин в шелках цвета слоновой кости, пальцы унизаны перстнями. Но желтоватая кожа и испарина на лбу выдавали человека, каждую ночь борющегося со своим телом. Его печень давно сдалась, и каждый вдох давался ему через боль.

Мой интерес к нему вспыхнул мгновенно, но причина была не в его желтухе. Я чувствовал серебряную нить его души. И она плясала.

Вот сейчас — ровный пульс умиротворения. Голова Валериана чуть склонена, плечи опущены. Он выглядит абсолютно спокойным, почти блаженным. Так ведут себя истинно верующие перед лицом Единого Огня.

Но проходит три удара сердца. Нитка дергается. Ритм сбивается. Лицо аристократа искажает легкая судорога боли. Он судорожно, мелко крестится, прижимая пальцы ко рту так быстро, что со стороны это выглядит просто как кашель или зевота. Бесшумная молитва. Никто не обращает внимания — на празднике Равноденствия принято молиться про себя, прося об очищении.

Молитва кончается. Вздох. Плечи расслабляются. Снова эта жуткая, звенящая пустота покоя.

Качели.

Это не естественные фазы хронической болезни. Естественная боль идет по нарастающей или держится фоном. Здесь же были четкие циклы: вспышка страдания — механическое подавление (молитва? наркотик?) — искусственный покой.

И этот покой пах спорами. Не дикими, лесными, а тем самым церковным составом, который дает иллюзию благодати.

Валериан прошел мимо меня, мазнув полой шелкового камзола по моим коленям. Он даже не заметил Шута у трона — его взгляд был расфокусирован, устремлен внутрь.

Церковный носитель. Или жертва Церкви. Одно другого стоит. Он слишком заметен из-за своей физической немощи, чтобы быть важной фигурой, но он идеальный канал связи.

Я проводил его взглядом, запоминая узор на спине камзола. Сегодня ночью тени нанесут визит в его покои. Главное, чтобы он не успел прочитать очередную «молитву», когда мои люди прижмут его к стене.

Следом плыл барон дю Плесси (отец Ренара) — бледный, нервный, постоянно оглядывающийся на гвардейцев. Чист. Его страх вонял кислой капустой и долгами. Обычное состояние этого дома.

Торговцы из гильдии шли строем. Нагло, оттесняя плечом обедневших графов. Мужчины в черном бархате, женщины — в золоте весом с небольшую наковальню. От них пахло мускусом, деньгами и уверенностью людей, которые покупают королей оптом. Я скользнул взглядом по их лицам. Никаких признаков транса. Их пороки были материальны: жадность, похоть, чревоугодие. Споры Улья питаются сломленной волей, а эти привыкли ломать других. Они чисты. Пока что.

Когда прибыли церковники запахло иначе. Жаркий воск, смирение и сладковатый аромат гниения. Процессия святых отцов во главе с Гидеоном Кроули вошла через главные двери так, словно они владели этим замком. И, возможно, они правы.

Кроули шел первым. Желтая кожа сегодня казалась натянутой на череп еще сильнее обычного. Он не смотрел на людей. Его узловатые паучьи пальцы методично поглаживали тяжелый наперсный крест. Движения механические, выверенные. Ни капли страха. Ни капли радости. Абсолютный нуль эмоций. Это пугало больше, чем открытая агрессия. Если Матка прячется среди клира, то она сидит очень глубоко, или же Кроули сам является ретранслятором, настолько слившимся с болью, что перестал её чувствовать.

За ним семенили младшие инквизиторы. Вот тут мой дар зацепился за аномалию. Молодой послушник, несший курильницу, двигался слишком плавно. Экономно. Так ходят люди, которым не нужно беречь дыхание, потому что это за них делает кто-то другой. Его глаза были пустыми. Когда он проходил мимо меня, бубенец на моем колпаке звякнул. Послушник едва заметно вздрогнул, но лицо осталось маской.

Улей.

Появление графа Ренара было предсказуемым бедствием. Огромный, краснолицый, уже слегка покачивающийся — видимо, успел причаститься «для храбрости» в буфете. На нем был камзол цвета раздавленной клубники, расшитый таким количеством фальшивых камней, что хватило бы выкупить половину Северных Пустошей.

Он непредсказуем. В этом его главная опасность. Церковники плетут интриги, аристократы считают монеты, а Ренар живет инстинктами. Увидев меня у трона, он сбился с шага. Его маленькие свинячьи глазки вспыхнули злобой вчерашнего дня. Рука дернулась к эфесу. Но между нами стояли два капитана гвардии. Граф прорычал проклятие себе под нос и прошел дальше, грубо толкнув плечом какого-то виконта. За ним тянулся шлейф перегара и агрессии. Сегодня вечером он попытается мне отомстить. Обязательно. Нужно быть начеку.

Мои размышления прервал звук труб. Протяжный, торжественный, мерзкий.

Тишина обрушилась на зал мгновенно, тяжелая и звенящая. Все головы повернулись к боковым дверям.

Вильгельм IV вошел. Выглядел он чуть лучше, чем утром, но походка оставалась деревянной. Рядом с ним шла Элара. Она держалась на полшага позади, готовая подхватить монарха, если старые кости подведут. Наши взгляды встретились на долю секунды через всё пространство зала. Она едва заметно кивнула — «я рядом». Я ответил легким наклоном головы — «знаю».

Король тяжело опустился на трон. Золото спинки приняло вес его высохшего тела.

Элара отступила в тень колонны, превращаясь в невидимку для всех, кроме меня.

Пора начинать представление. Мой выход.

Я встал, отряхивая шутовской зад ладонями. Бубенцы прозвенели похоронный марш моей гордости. Сделал шаг вперед, падая на одно колено перед ступенями трона, но сделал это нарочито неуклюже, перекатившись через плечо и вскочив на ноги уже лицом к толпе.

— Господа! — проорал я высоким, визгливым тенором. — Какое счастье видеть ваши постные рожи собранными в одном месте! Неужели Великий Равноденний Огонь наконец-то сжег остатки вашего чувства юмора вместе с налоговыми расписками?

По залу прокатилась волна нервных смешков. Кто-то фыркнул вином. Страх начал оседать тонким слоем пыли. Работа пошла.

Стоило мне вскочить на ноги, театрально раскинув руки для приветствия, как я ожидаемо получил монаршей тростью по затылку.

Звук получился сухой, гулкий — дерево ударилось о колпак с приятным Вильгельму стуком. Искры из глаз посыпались вполне натуральные. Больно, вообще-то. Я пошатнулся, едва не рухнув обратно на ступени, но удержал равновесие, схватившись за перила.

— Сядь, дурак, и не отсвечивай, пока взрослые говорят, — проскрипел король своим обычным скучающим тенором. Он даже не повернул головы, глядя поверх голов придворных.

По залу прокатилась волна сдавленных смешков. Самые глумливые лица при дворе осклабились в улыбках: «Смотрите-ка, старый лев всё еще умеет бить палкой». Мне захотелось вырвать эту трость и засунуть её монарху туда, где солнце не светит, но вместо этого я лишь картинно потер макушку, скорчил рожу обиженного ребенка и плюхнулся задом прямо на пол у подножия трона, скрестив ноги калачиком. Идеальная картинка послушного пса.

Я замер. Моя задача сейчас — быть мебелью. Фоновым шумом. Король ненавидит балаган во время своих редких приступов серьезности, а сегодня он видимо был настроен именно так. Вильгельм IV медленно поднялся, опираясь на ту самую трость, которой только что обеспечил мне звон в ушах. Зал мгновенно утонул в мертвой тишине. Даже купцы перестали шуршать шелками.

Монарх начал говорить. Голос его звучал глухо, надтреснуто, но заполнял собой весь огромный зал:

— Дети Астерии... В этот день Равноденствия, когда тьма спорит со светом за власть над миром, мы собрались здесь не просто ради праздного веселья. Мы собрались напомнить себе о силе духа. О том единстве, что связывает благородную кровь с потом землепашца. Церковь учит нас очищению через страдание. Пусть так. Но истинное пламя горит не в жаровнях инквизиции, а в сердцах тех, кто готов терпеть боль молча...

Абстрактная чушь. Набор слов, высеченных на памятниках павшим героям, которых никто не помнит. Тошнотворный сироп о сплоченности, который льется в уши тем, кто завтра же воткнет нож в спину соседа ради лишней десятины земли. От этой риторики скулы сводило зевотой.

Пока король вещал, мой взгляд скользил по толпе. Лицо-маска Шута позволяло смотреть куда угодно, не вызывая подозрений.

Вот Ренар стоит красный, как свекла, переминается с ноги на ногу. Ему плевать на слова, он ждет момента, когда можно будет пойти пить.

Кроули же застыл каменным изваянием. Глаза закрыты, губы беззвучно шевелятся. Молится? Или слушает кого-то в своей голове?

Лорд Валериан снова привлек моё внимание. Вот оно. Его глаза закрыты, лицо умиротворенное. Он впитывает каждое слово короля о «страдании» и «терпении», словно это божественный нектар. Серебряная нить пульсирует ровным белым светом. Спокоен.

Баронесса дю Грей у колонн… Всё та же статуя. Никакой реакции. Вообще. Это начинает пугать меня сильнее, чем дерганье остальных.

Когда Вильгельм наконец закончил свою речь фразой о «Вечном Огне нашей воли», которая должна была навеки сплотить народ, повисла пауза. Монарх тяжело опустился обратно на трон. И тут же — без замаха, тычком — ткнул древком трости мне в спину, между лопаток.

Я чуть дернулся вперед. На лице застыла приклеенная идиотская улыбка, но внутри я скрипнул зубами от боли. Удар пришелся ровно по тому месту, которое Элара так старательно лечила. Ребра отозвались тупым звоном.

«Можно было и словами сказать, старый хрыч, что сегодня планируется вечер высокой поэзии», — мысленно проворчал я, вставая. Поняв нехитрый намек («Твоя очередь шут, пора работать»), я откашлялся, прочищая горло, и шагнул ближе к ступеням, обращаясь уже к дворянству высоким, визгливым голосом:

— Какое счастье! Какие речи! Я аж прослезился! Ваше Величество, позвольте скромному шуту выразить общее мнение знати этим прекрасным экспромтом!

Я набрал в грудь воздуха, принимая трагическую позу:

— «Мы едины духом, телом тоже,

Но лучше б вы купили нам рейтузы!

Ведь если будем жаться мы друг к другу —

Протрет барон штаны свои до дыр...»

Граф Ренар дю Плесси шагнул вперед из толпы своих прихлебателей. Он даже не посмотрел в мою сторону, будто я был просто частью паркета, о которую он чуть не споткнулся. Вместо этого этот красномордый детина картинно бухнулся на одно колено перед королем, прижимая лапищу к сердцу.

— Светлейший государь! — пророкотал он так громко, что с хоров посыпалась пыль. Его голос заглушил мой поэтический настрой окончательно. — Ваши слова пронзают душу! Но пока мы тут рассуждаем о духе...

Ренар сделал драматическую паузу, обводя зал свинячьими глазками. Я мысленно застонал. Этот идиот сейчас испортит всё веселье своей пьяной болтовней.

— ...наша сталь скучает без дела! — продолжил граф, поднимаясь. — Всем известно, что за вашим королевским шутом должок еще с прошлой недели. Обещанный поединок чести! А раз сегодня наш юродивый оказался столь нерасторопен, что лезет со своими стишками впереди короны и самого монарха.

Я еле удержался, чтобы не закатить глаза прямо посреди поклона. Боги, дайте мне сил. Сочинял полночи ради того, чтобы меня заткнул местный громила?

Вильгельм IV медленно перевел взгляд с графа на меня. В его водянистых голубых глазах плеснуло холодное веселье. Монарх лишь едва заметно усмехнулся уголком рта, словно говоря: «Допрыгался, рыжий? Сам напросился».

Я скосил глаза вверх, изображая приступ благочестия, но Вильгельм знал меня слишком долго. Наши взгляды встретились, и я позволил себе один короткий, выразительный перекат глаз к потолку — «О, Единый, за что?». Король едва заметно кивнул, давая санкцию на представление.

Видя, что монарх не против, Ренар воспрянул духом. Он выпрямился во весь свой огромный рост, выпятив пузо:

— Истинные слова короля требуют истинной крови! — вещал он, брызжа слюной. — О великом Единстве твердят все, от церковника до нищего! Так давайте же докажем это делом! Сегодня праздник! Давайте забудем о грязной крови юродивого...

Грязной? Мое возмущение внутри достигло точки кипения. Да моя родословная чище половины этих напыщенных индюков, если копнуть архивы Канцелярии! Просто она заканчивается виселицей, а не замком.

— ...и пусть сталь говорит вместо него! — закончил он. — Я, граф Ренар дю Плесси, здесь и сейчас, под взором Единого Огня, требую сатисфакции! Скрестим мечи, краска размазанная!

Знать предвкушала кровь. По залу прошел одобрительный гул. Дамы прижали веера к груди, кавалеры начали делать ставки шепотом. Для них это было идеальным завершением официальной части: унижение Шута по правилам чести.

Я медленно разогнулся, чувствуя, как деревенеют мышцы лица под гримом. Поймал взгляд Иона с другого конца зала. Лейтенант прислонился к колонне, сложив руки на груди, и смотрел на меня с таким ехидным сочувствием, что захотелось кинуть в него кинжалом. «Ну что, шеф, опять импровизируем?», — читалось в его глазах.

Опять всё пошло не по плану. Спокойный вечер летел в Бездну быстрее, чем хотелось бы. Придется танцевать. Буквально.

Ренар раздувался от собственной значимости. Он отстегнул перевязь с парадным, богато украшенным мечом — слишком тяжелым и несбалансированным для быстрой рубки, но выглядящим внушительно — и передал его пажу. Ему подали другой клинок, полегче.

— Не трясись, краска размазанная, — пророкотал граф, поигрывая сталью так, что блики заплясали на потолке. — Я сегодня великодушен. Убивать тебя не стану, это было бы слишком милосердным подарком. Просто покажу этим лордам, как выглядит настоящее фехтование. Покажу тебе разницу между мужчиной и... тем, кто спит в ногах у короля.

Я принял из рук какого-то сердобольного виконта тренировочный фальшион. Сталь привычно легла в ладонь. Баланс идеальный, лезвие заточено до бритвенной остроты — видимо, надеялись увидеть настоящий фарш.

«Ну уж нет», — подумал я, перехватывая рукоять. Моя задача сейчас — быть смешным, а не мертвым или покалеченным окончательно.

— О, граф! — пропищал я высоким голосом, делая книксен прямо с клинком в руках. — Вы так добры, что дарите мне жизнь авансом! А то я уже боялся, что моя матушка будет плакать, а она ведь даже не знает, что зачала от кого-то кроме портового грузчика!

Ренар зарычал. Низко, утробно. Его лицо пошло багровыми пятнами.

— Хватит кривляться, выкидыш бродячего цирка! — рявкнул он, поднимая меч. — Встать в стойку! Покажи хоть раз в жизни, что ты мужик, а не девка портовая, которую перекинули через бочку!

Я картинно ахнул, прижав свободную руку к груди.

— Граф, ваши слова ранят меня глубже любой стали! Хотя... если вы настаиваете на бочке...

И тут же, продолжая эту нелепую пантомиму, я «случайно» разжал пальцы. Фальшион со звонким лязгом упал на мраморный пол. По залу прокатилась волна хохота. Кто-то кинул мне персик; я поймал его зубами на лету и выплюнул косточку в сторону графа.

Ренар взревел, теряя остатки терпения:

— Да чтоб тебя! Прекрати строить из себя идиота и дерись!

Я скосил глаза влево. Там, у колонны, стояла Элара. Она больше не пряталась в тени — вышла вперед, кусая губы. Её взгляд был прикован ко мне, полный такого искреннего, животного страха за мою шкуру, что внутри потеплело вопреки всему этому балагану. «Не смей геройствовать», — кричали её глаза.

В ответ я лишь тепло, искренне улыбнулся ей именно той улыбкой Альда, которую никто здесь не должен видеть. Улыбкой, говорящей: «Всё под контролем, просто смотри шоу». Она поняла. Нахмурилась еще сильнее, но осталась стоять.

От первого выпада Ренада меня спасла только десятилетиями отточенная интуиция убийцы.

Это было не движение глаз — зрение здесь бесполезно против массы графа. Это была вибрация пола. Едва заметный толчок воздуха перед падением тяжести.

Он ударил сверху вниз, вкладывая весь свой вес в этот замах. Настоящий мясницкий удар, способный развалить человека до пояса.

Если бы я стоял на месте — он бы перерубил мне ключицу даже сквозь кожаный корсет.

Боже, какой позор. Лучший мечник империи. Глава Тайной Канцелярии. Человек, убивавший демонов во плоти голыми руками. Сейчас я вынужден прыгать по тронному залу, как испуганная кошка, чтобы не превратить праздник в казнь.

— Стоять смирно! — ревел Ренар, наступая. Каждый его шаг сотрясал паркет.

Мне пришлось бежать. Буквально. Я семенил вокруг него мелкими шажками, пританцовывая, уворачиваясь от широкого свиста его клинка.

— Но граф, мой хвост застрял в ваших сапогах! — верещал я, перепрыгивая через брошенную кем-то подушку.

Публика ревела от восторга. Для них это была комедия дель арте. Шут унижает рыцаря своей трусостью.

Я знал, что долго бегать нельзя. Если я буду только уклоняться, это станет подозрительным даже для слепого. Мне нужно подставиться. Дать ему почувствовать вкус крови — хотя бы царапиной.

Я начал выбирать моменты. Когда его замах проходил мимо, я нарочно спотыкался. Когда он делал выпад вбок, я чуть-чуть не успевал убрать бедро.

Клинок Ренара полоснул меня по плечу. Боли почти не было — кожа куртки выдержала, оставив лишь жжение глубокой царапины. Толпа ахнула. Кровь выступила тонкой красной линией.

Отлично.

Второй удар пришелся вскользь по ребрам слева.

Вот тут я едва не зашипел вслух. Ткань корсета лопнула. Лезвие скользнуло по свежей повязке. Ребра, которые час назад долечила Элара, отозвались тупым, зудящим эхом боли. Словно кто-то провел раскаленным гвоздем вдоль позвоночника.

— Ага! Попался! — торжествующе взревел граф, занося меч для финального удара.

Я рухнул на колени, закрывая голову руками. Картина абсолютного, жалкого поражения. Мечи положено бросать, когда сдаешься? Нет, пусть валяется рядом. Пусть думает, что загнал дичь.

Но пока я сидел на коленях, глядя снизу вверх на нависающую гору мяса с железом, мой мозг работал холодно и четко. Нужно заканчивать этот балаган. Иначе мои кости превратятся в муку раньше, чем мы найдем Матку.

Ренар занес свой полуторник для финального, показательного удара. Тяжелое лезвие рассекло воздух там, где секунду назад была моя голова. Я сидел на коленях, вжимаясь в холодный мрамор, и ждал.

— Сдаешься, краска размазанная? — пророкотал граф, тяжело дыша. От него несло потом и дешевым элем. Он был доволен собой как никогда. Еще бы: загнал королевского шута в угол, унизил перед всем двором.

Я медленно поднял голову. Улыбка на моем лице стала чуть шире, обнажая зубы в оскале, который со стороны выглядел заискивающим.

— О, великий воин! — проскулил я, старательно давя постыдную дрожь в голосе от боли в ребрах. — Ваша сталь сияет ярче моего ума! Вы победили! Моя жизнь принадлежит вам... если вы согласитесь принять её в качестве залога за кружку эля!

Ренар фыркнул, опуская меч. Толпа взорвалась хохотом. Это было именно то, чего они ждали: шут признал поражение клоунадой, сохранив достоинство графа.

Но я видел, как сузились глаза графа. Радость победы боролась с профессиональным инстинктом хищника. Что-то было не так. Добыча вела себя слишком... послушно. Настоящий трус сейчас рыдал бы или пытался уползти под трон. А этот сидит ровно, смотрит снизу вверх и скалится.

Чувствует подвох. Но доказательств нет. Для всех вокруг он просто победил дурачка.

— Вставай, падаль, — буркнул Ренар, пиная меня сапогом под зад, скорее играя на публику, чем желая причинить боль. — Пошел вон с глаз моих, пока я добрый.

Я картинно взвыл, перекатываясь через плечо и вскакивая на ноги. Потянулся, хрустнув суставами, словно только что проснулся после сладкого сна. Поймал взгляд Иона, стоявшего у балконных дверей. Лейтенант едва заметно приподнял бокал с вином, салютуя мне. Взгляд его оставался холодным, но уголок губ дернулся вверх. «Красиво, шеф. Почти поверил».

Элара стояла белая как мел. Её руки были сжаты в кулаки так, что побелели костяшки. Как только Ренар отвернулся, она сделала шаг вперед, намереваясь пробиться сквозь толпу ко мне. Лекарь внутри неё требовал проверить рану, остановить кровь, забрать мою боль себе.

Наши взгляды встретились на долю секунды. Я перестал улыбаться. Мои глаза стали жесткими, янтарная радужка потемнела до цвета старой бронзы. Я едва заметно качнул головой. Не смей.

Она замерла. Губы дрогнули в беззвучном протесте. Затем она поняла. Шут не может позволить лекарю короля трогать свои раны посреди бала. Элара остановилась, плечи поникли. Она лишь обиженно, горько нахмурилась, отворачиваясь обратно к колонне. Прости, девочка. Сегодня ты лечишь короля. А я... я сам зашьюсь иглой позже.

Мне нужно было исчезнуть. Прямо сейчас. Ребра зудели огнем, корсет пропитался кровью, а легкие горели от нехватки нормального воздуха. Мне нужны две минуты тишины. Две минуты без маски идиота.

— Ваше Величество! — снова завопил я, поворачиваясь к трону и низко кланяясь. — Благодарю за урок смирения! Теперь я понял: истинное единство — это когда тебя топчут во имя великой цели!

Вильгельм лишь закатил глаза и махнул рукой — «исчезни».

Продолжая нести чушь и пританцовывая, я начал отступать спиной к выходу из зала, смешиваясь со слугами, таскавшими подносы. Каждый шаг отдавался болью, но внешне я оставался тем же нелепым прыщом.

Оказавшись в спасительном полумраке служебного коридора, я наконец позволил маске треснуть. Резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Достал из рукава платок, прижал к кровоточащему плечу.

Здесь, в тени гобеленов, меня уже ждал Ион. Он отставил бокал на подоконник.

— Есть новости? — бросил он тихо, глядя мимо меня на веселящуюся знать.

— Ренар — дебил, но интуиция на подлость у него звериная, — прохрипел я, морщась. — Вязать будем тихо, внизу. Первый — тот желтый аристократ. Валериан. Он носитель церковной дряни. Качели покоя и боли. Берите его прямо из кресла, когда пойдет "молиться" в садовую беседку.

— Сделаем, — кивнул Ион. Его взгляд метнулся обратно в зал, туда, где осталась Элара. — Ты выглядишь так, будто тебя пропустили через мясорубку.

— Мне нужно сменить повязки, — выдохнул я, возвращая на лицо кривую ухмылку. — А теперь вернись к гостям. Если король спросит, скажи, что шут пошел проверять крепость дворцовых вин. Бесплатно, разумеется.

Ион усмехнулся, отсалютовал двумя пальцами и растворился в толпе.

А я оперся о стену, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Минуты три. Мне нужно всего три минуты, чтобы перестать видеть черные пятна перед глазами, прежде чем возвращаться играть роль веселого мертвеца.

Стоило только Иону раствориться в толпе, как из-за поворота колоннады буквально выскочила Элара. Она двигалась стремительно, по-хозяйски. Чуть нахмурившись при виде того, что лейтенант так долго находился рядом со мной в пустом коридоре, она быстро огляделась по сторонам. Убедившись, что нас не пасут чьи-то любопытные глаза, девушка почти силой — хотя какая сила у лекаря против моего веса? — втолкнула меня в ближайшую каморку для хранения гобеленов.

Я картинно вздохнул, поддаваясь её напору и прислоняясь к стеллажу с пыльным реквизитом.

— Осторожнее, леди, — протянул я шутливым тоном. — Не стоит столь прекрасной деве пачкать свои нежные ручки о мою грязную кровь. Говорят, от неё заводятся блохи.

Элара возмущенно фыркнула, доставая из поясной сумки баночку с мазью и чистые бинты. В полумраке кладовки её лицо казалось высеченным из мрамора.

— Если у кого здесь кровь и грязная, Альд, то точно не у тебя, — отрезала она, хватая меня за плечо и разворачивая спиной к себе. — Снимай камзол. Живо.

Я картинно закатил глаза к потолочным балкам, всем своим видом изображая оскорбленную невинность.

— Леди, вы пользуетесь моей беспомощностью! Это похоже на совращение сирого и убогого королевского шута...

Под моим ворчанием щелкнули пряжки. Я стянул тяжелую верхнюю часть костюма, оставшись в одной пропитанной потом рубахе. Элара удовлетворенно кивнула, увидев плотный кожаный корсет-бандаж под ней. Но когда я ослабил шнуровку и снял жесткую кожу, её брови снова сошлись на переносице.

Открытых ран действительно не было — моя регенерация и старые навыки уклонения сделали свое дело. Но багрово-лиловая гематома расползлась от ребер до самого бедра. Кости целы, внутренних разрывов нет, но выглядит это действительно жутко.

— Почему ты позволил ему победить? — вопрос прозвучал тихо, но ударил хлестче плети.

Я моргнул, переспросив скорее от неожиданности, чем от непонимания:

— В каком смысле... позволил?

Элара ничего не ответила сразу. Её прохладные пальцы зачерпнули густую мазь с резким запахом трав. Она начала аккуратно, но настойчиво втирать её в кожу, обходя края синяка. Движения были профессиональными, лишенными всякой чувственности, но мне всё равно захотелось зашипеть от холода.

— Ты ведь хороший мечник, Альдарин, — наконец произнесла она, отрывая зубами край бинта. Голос был лишен привычной лекарьской строгости, в нем звучало лишь недоумение. — Тебе даже не пришлось бы показывать зубы. Пара точных выпадов, уход с линии атаки, и этот пьяный боров Ренар лежал бы на лопатках еще до того, как успел осознать, что его развели.

Последняя фраза заставила меня напрячься. Я перехватил её запястье, останавливая движение бинта.

— О чем ты, Меллис? Какой из меня мечник? — я постарался вложить в голос максимум искреннего изумления. — Даже клинок держать толком не умею. Махал им, чтобы публику развлечь, вот он и выбил...

Элара лишь усмехнулась той самой горькой улыбкой, которой врачи встречают ложь безнадежных пациентов. Она закончила накладывать свежую повязку — туго, профессионально, фиксируя грудную клетку — и помогла мне затянуть шнуровку кожаного корсета обратно.

Выпрямившись, она посмотрела мне прямо в глаза:

— Это не так заметно со стороны, — сказала она мягко, словно пытаясь успокоить ребенка. Видимо, решила, что я стесняюсь своих навыков. — Но я лекарь, Альд. Я видела сотни неумелых воинов. Видела, как они держат рукоять, как дрожат их колени перед ударом. Они рубят воздух или, хуже того, самих себя. А ты... ты танцевал вокруг него. Ты играл в увальня. Легко уходил от его тяжелых, медленных замахов и подставлялся ровно там, где граф просто взмахивал клинком впустую.

Слыша такое холодное, анатомически точное разоблачение, я похолодел сам. Надеюсь, она действительно единственная столь наблюдательная зрительница во всем этом проклятом зале.

Не найдя иного решения, кроме как отступить на шаг, я пожал плечами, стараясь выглядеть максимально нелепо:

— Отец преподал мне пару уроков в детстве. Давно. Когда еще надеялся сделать из меня солдата, а не ошибку природы.

Элара смотрела на меня секунду дольше положенного, явно чуя фальшь, но затем лишь качнула головой. Она не стала давить, требовать признаний. За эту милосердную слепоту я был готов целовать её руки.

Когда шутовской камзол вновь занял свое место на моих плечах, скрыв окровавленные бинты, а боль окончательно ушла на задний план, заглушенная травяным дурманом, я позволил себе слабость. Которую никогда не позволил бы Главе Канцелярии.

Мои пальцы чуть дрогнули, коснувшись тяжелой черной пряди её волос, упавшей на щеку.

Девушка замерла. Прижалась виском к моей ладони, прикрывая глаза. На её губах появилась та самая редкая, теплая улыбка, которую никто при дворе должно быть никогда и не видел. Мы стояли так мгновение — два изгоя, нашедшие островок тишины посреди шторма.

Элара первая прервала этот хрупкий момент. Она чуть отстранилась, разрывая контакт наших тел, но не отступила далеко. Её черные глаза смотрели на меня в упор — прямо, без страха и кокетства. В них читалось всё: пережитый страх за мою спину во время поединка, злость на мое упрямство и что-то еще... то, чему нет места в стенах дворца.

Не дав мне опомниться или пошутить, она сделала шаг вперед. Движение было быстрым, уверенным, таким же хозяйским, как когда она тащила меня в эту каморку. А затем наклонилась и накрыла мои губы своими.

Я качнулся назад от неожиданности, инстинктивно упираясь лопатками в стеллаж позади. Проклятые колокольчики на моем колпаке звякнули коротко и жалобно, словно предостерегая хозяина о потере бдительности. Но сейчас звук показался просто шумом. Пустой фоновой нотой. Впервые с момента надевания этой маски я позволил себе перестать слышать звон проклятого металла.

Шок длился секунду. А потом мир сузился до запаха её кожи, вкуса вина на губах и ощущения прохладных пальцев, впившихся в плечи поверх шутовского дублета. Я перехватил инициативу. Положив руку ей на затылок, удерживая, а второй обхватив талию, я впечатал девушку в ближайшую стену из грубого камня. Мой ответный поцелуй был уже не вопросом — это была констатация факта. Нежная, требовательная, непреклонная. Словно ставя клеймо «Моё» там, где раньше были только синяки от падений.

Она ответила со всей страстью человека, который долго сдерживал бурю. Мир исчез. Не было короля, не было Кроули, не было Роя под фундаментом. Только мы в пыльной кладовке, дышащие друг другом.

Снизу, из зала, вдруг прорезался резкий аккорд лютни. Кто-то начал веселую плясовую мелодию. Звук ударил по нервам, как ледяная вода.

Я дернулся назад, разрывая поцелуй так резко, что Элара тихо выдохнула мне в губы. Опомнился. Чертов рефлекс. Нельзя давать двору даже призрак повода для сплетен о том, что Шут застрял в чулане с лекарем дольше положенного.

Девушка открыла глаза. Взгляд был чуть затуманенным, дыхание сбилось, выбившиеся пряди прилипли к моим нарисованным румянам на щеках. Уголок её губ дрогнул в слабой, счастливой улыбке.

— Проклятый грим, — хрипло прошептал я, проводя большим пальцем по её нижней губе. На фарфоровой коже остался след от моих белил.

Элара тихонько хихикнула, прикрыв рот ладонью. Этот звук в полумраке прозвучал музыкой.

— Без него было бы лучше, — эхом отозвалась она, слизывая краску с моего пальца.

Нужно было привести себя в порядок. Я нашарил в широком рукаве камзола плоское карманное зеркальце в серебряной оправе — обязательный аксессуар любого Шута, которому нужно следить, не потек ли нос.

Но Элара лишь покачала головой. Она мягко, но настойчиво выхватила у меня из рук не зеркало, а маленькую кисточку для пудры, лежавшую рядом. Прежде чем я успел возмутиться или спросить, что она творит, девушка сама принялась поправлять мою рисованную маску.

Её пальцы двигались удивительно ловко. Она стерла размазанный уголок кроваво-красного рта, подвела линию брови заново, припудрила мой собственный, настоящий синяк под глазом, чтобы он не выделялся на фоне белой краски. Каждое касание было легким, почти невесомым, но оно прожигало кожу насквозь.

Я стоял неподвижно, позволяя ей хозяйничать над моим лицом, и буквально тонул в смеси абсолютной нежности и глухого сожаления. Сожаления о том, что между нами всегда будет стоять эта краска. Эта сталь. Эти тайны.

Когда она закончила, критически осмотрев результат, Элара смущенно вложила кисточку обратно в футляр и протянула зеркальце мне. Наши пальцы соприкоснулись.

Я не смог удержаться. Коротко, крепко притянул её к себе, зарываясь лицом в макушку. Медные волосы заглушили запах трав, оставив только её.

— Нам пора, — шепнул я в её волосы. — Бал ждет внизу.

Она кивнула, не поднимая головы, впитывая тепло последнего объятия. Затем выскользнула из моих рук. Вышла первой, растворяясь в полоске света из-под двери. Обернулась на пороге, бросив быстрый взгляд через плечо. Хмурый, сосредоточенный взгляд Лекаря вернулся на место:

— Господин Шут, — прошипела она одними губами, оглядывая коридор. — Сведи последующие сцены к минимуму. Иначе лечить придется тебя всю ночь, а у меня дежурство у короля.

Я лишь отвесил ей глубокий, театральный поклон, прижимая руку к сердцу.

— Как будет угодно миледи. Ваш покорный слуга исполнит любой каприз.

Элара фыркнула, покраснев то ли от возмущения, то ли от смеха, и окончательно скрылась в шуме бала.

Я остался один. Ненадолго.

Тяжело вздохнув, я провел рукой по волосам, стирая остатки наваждения. Грим снова лег ровно. Маска вернулась на место. Боль в ребрах напоминала о себе тупым зудом, но корсет держал крепко.

У меня ещё есть неоконченная работа. День только начался.

Я шагнул обратно в зал, и шум ударил по ушам тяжелой волной. Музыка, смех, звон бокалов — какофония празднующей толпы, не знающей, что под их ногами гниет фундамент.

Первым делом я методично «влился» в поток слуг у стены. Ловким, отработанным движением карманника выхватил с проносимого мимо серебряного подноса тяжелый хрустальный кубок. Не останавливаясь ни на секунду, опрокинул в горло обжигающую жидкость — крепкий бренди пополам с вином. Глотку обожгло, но мне нужен был не эффект опьянения, а запах. Теплый, густой аромат алкоголя должен перебивать любой другой запах: кровь, пот или страх.

Я вернул пустой кубок на следующий поднос и нырнул в толпу уже окончательно. Начался мой любимый танец — вальс лицемерия.

Для дам я был воплощением угодливости. Я лебезил перед баронессой дю Грей, которая всё так же стояла истуканом у колонны.

— Ах, ваше ледяное высочество! — пропищал я, падая в поклоне прямо перед ней. — Вы сегодня прекрасны, как надгробие святого! Позвольте облобызать край вашего траура?

Баронесса даже не моргнула. Её серебряная нить души пульсировала ровно, холодно. Есть слабый отклик, но будто из под слоя ваты. Странно. После истории с Изольдой я ожидал увидеть здесь хотя бы одного истинного Садовника из высшего света. Но если она чиста... значит, сеть либо ушла глубже, либо прячется там, где я её пока не вижу. Ладно. Запомним.

Мужчины видели во мне удобную грушу для битья. Граф Ренар, проходя мимо с очередной кружкой, отвесил мне смачный щелбан по колпаку. Звякнули колокольчики.

— Пшел вон, рыжий, ты загораживаешь мне обзор на декольте виконтессы!

Я картинно схватился за лоб, упал и перекатился ему под ноги, заставив графа споткнуться и грязно выругаться. Толпа захохотала. Меня подняли за шкирку гвардейцы и тут же заставили плясать джигу с двумя фрейлинами, которые визжали от смеха каждый раз, когда я намеренно наступал им на ноги.

Всё это время, улыбаясь до боли в челюстях, я сканировал зал внутренним взглядом.

Валериан. Вот он. Стоит у стола с закусками. Серебряная нить снова натянута струной блаженного покоя. Он жует инжир с абсолютно счастливым лицом. Рядом его жена что-то гневно шепчет ему, судя по артикуляции — о том, что он обещал уехать домой еще час назад. Валериан лишь ласково гладит её по руке, продолжая смотреть сквозь неё. Ион им займется.

Мальчишка-послушник теперь крутится возле самого Кроули. Инквизитор положил свою костлявую руку юноше на плечо, словно благословляя. От этой точки контакта исходит едва заметная вибрация — Рой передает приветствие своему агенту? Или агент передает данные Хозяину.

Кроули стоял посреди группы таких же желтокожих фанатиков. Они обсуждали что-то вполголоса, глядя на танцующих свысока. Я скользнул ближе, превратившись в тень, притворяясь, что ищу оброненную кем-то брошь под их ногами.

«...нужно больше катализатора», — уловил я обрывок фразы одного из старших братьев. — «Запасы в портовых катакомбах подходят к концу».

«Архиепископ недоволен скоростью», — прошипел второй. — «Говорит, паства должна гореть ярче».

Мои пальцы замерли над паркетом. Катакомбы. Портовые склады. Это объясняет поставки обезболивающего. У них там целая лаборатория?

— Господь учит нас смирению, Шут. А также умению вовремя заткнуть свой любопытный нос, дабы не вдохнуть серы адовой.

Голос Кроули прозвучал прямо над моей головой. Я вздрогнул, выпрямляясь и больно ударяясь затылком о столешницу буфета. Обернулся, изображая испуг кролика перед удавом.

Инквизитор нависал надо мной, опираясь на посох. Его глаза-буравчики смотрели без всякого веселья.

— Святые слова, Ваше Преосвященство! — пропищал я, пятясь и прижимая руки к груди. — Я просто искал монетку! На пожертвование вашей чудесной бороде!

Толпа вокруг тихонько захихикала, ожидая расправы. Кроули наклонился ниже. Улыбка растянула его пергаментные губы, обнажая редкие зубы.

— Твои пожертвования, шут, обычно состоят из сломанных ребер и унижения, — тихо произнес он, чтобы слышал только я. — Иди, развлекай чернь. И молись Единому Огню, чтобы твоя удача не иссякла раньше, чем мы закончим нашу... беседу.

Он толкнул меня древком посоха в грудь, отправляя в полет прямо в объятия смеющихся лордов.

Бал был в самом разгаре. Музыканты на хорах вспотели, играя без остановки. Воздух стал густым от духов, вина и скрытой агрессии.

Я продолжал улыбаться. Мой корсет промок от пота. Ребра зудели под повязкой Элары, напоминая, что я всего лишь человек, запертый в клетке из жалких костей. Ноги гудели от бесконечных прыжков и падений. Лицевые мышцы сводило судорогой от необходимости держать маску идиота.

Но я улыбался. Потому что знал то, чего не знал никто в этом зале.

Улей нервничает. Церковь спешит.

А значит, они совершают ошибки. Мне осталось только дождаться, когда одна из этих ошибок упадет мне прямо в руки.

Праздник выдохся далеко за полночь, превратившись из блестящего бала в сытое, пьяное болото. Аристократия достигла той стадии опьянения, когда смех становится громким и бессмысленным, а танцы превращаются в неуклюжее топтание на месте. Запах пролитого вина смешался с тяжелым духом немытых тел под слоями парфюма. Я чувствовал эту липкую сытость кожей — она оседала на мне грязью похлеще пыли из каморки шута.

Кроули стоял у колонны, беседуя с архиепископом. На его желтом лице играла редкая для инквизитора эмоция — самодовольное удовлетворение. Он что-то получил сегодня. Информацию? Кого-то из моих людей облажался? Или просто убедился, что король слишком занят развлечениями, чтобы лезть в церковные дела? Как бы то ни было, подобраться к нему снова не удалось. Каждый раз, когда я пытался вклиниться в их круг «случайно» споткнувшись, взгляд Кроули холодел до абсолютного нуля, и меня буквально выталкивало невидимой силой. Пришлось отступить.

В один из редких перерывов, когда музыка стихла для смены блюд, Ион материализовался рядом, держа два кубка пунша. Он бесцеремонно сунул один мне в руку, второй залпом выпил сам, после чего резко схватил меня за грудки и встряхнул так, что колокольчики на колпаке жалобно звякнули, а перед глазами поплыли круги. Стоящие неподалеку фрейлины захихикали, решив, что Шут опять перебрал.

— Соберись, рыжая морда, — прошипел Ион мне прямо в ухо, пока удерживал от падения. — Ты выглядишь так, будто тебя пожевали и выплюнули.

— Это называется "актерская самоотдача", дубина, — огрызнулся я шепотом, перехватывая его запястье.

Пока он тряс меня, я успел быстро проговорить:

— Послушник. Тот крайний парень. У него метка Роя. В теории свежая. Они используют Церковь как транспортную сеть.

Ион кивнул, запоминая, хотя по его лицу было видно, что идея следить за свитой Инквизитора ему нравится не больше, чем зубная боль.

— Валериан?

— Сегодня ночью, — подтвердил я. — Живым. В допросную. Желательно без шума, иначе Гильдия Торговцев поднимет вой о пропавшем друге. Его пасут твои люди?

— Сменяются каждые полчаса, — хмыкнул Ион, наконец отпуская ворот моего костюма и поправляя мне съехавший набок колпак. — Жена уже дважды пыталась его увести, но мои парни изображают очень настойчивых лакеев с вином.

— Хорошо, — выдохнул я. — Продолжай...

Я осекся, потому что Ион закатил глаза и отвесил мне легкий подзатыльник — чисто дружеский жест, означающий «иди работай». Под новые смешки толпы я «вывалился» обратно в зал, картинно хватаясь за сердце.

Мне пришлось еще пару раз покривляться на потеху публике. Какой-то вдрызг пьяный барон даже потребовал поэзии. Ну, сами напросились. Я продекламировал скабрезный стишок про епископа и козу, который услышал недавно в портовых кабаках. Зал выл от восторга, а лицо Кроули в дальнем углу стало напоминать грозовую тучу. Маленькая месть удалась.

Краем глаза я видел, как работают тени. Аккуратно, незаметно. Когда лорд Валериан наконец решил «освежиться», пробираясь к выходу на террасу, путь ему преградили сразу двое гвардейцев, якобы ищущих оброненный веер жены. Хорошо. Сам Хранитель ничего не заметил, продолжая блаженно улыбаться пустоте. Его жену мягко, но непреклонно взяли под локти две дамы из свиты королевы, увлекая разговором о новых модах. Капкан захлопнулся. Сегодня ночью мы узнаем что то интересное…

Элара была моим маяком в этом море лицемерия. Она стояла чуть позади королевского трона, прямая как струна. Весь вечер. Я ловил её взгляды время от времени — тревожные, темные. Девочка искренне переживала за этого размалеванного идиота. Настолько, что один раз я даже позволил себе роскошь — намеренно налетел на какого-то напыщенного маркиза, сбив того в фонтан с шампанским, просто чтобы увидеть, как Элара испуганно дернется вперед, прежде чем взять себя в руки и остаться на посту.

Благо обошлось без сюрпризов. Никаких внезапных приступов падучей у гостей, никаких отравленных кинжалов. Бал катился к своему логичному завершению: тошноте и головной боли утром.

Когда Вильгельм IV наконец соизволил зевнуть во весь рот и подняться, опираясь на трость, толпа начала медленно стекаться к дверям. Музыка смолкла. Слуги начали тушить лишние свечи.

Я подошел к трону последним, ожидая короля. Ноги гудели, ребра пульсировали болью в такт сердцу, несмотря на травы лекаря. Лицевые мышцы одеревенели. Хотелось содрать кожу вместе с белилами.

Король спускался по ступеням, проходя мимо. На секунду он задержал взгляд на моем лице. Не на маске — сквозь неё. Взгляд старого, больного хищника, оценивающего состояние своей лучшей ищейки.

— Держишься, Альд? — тихо спросил он так, чтобы слышал только я.

— Служу короне, сир, — прохрипел я в ответ, склоняя голову.

Монарх лишь хмыкнул и пошел дальше, тяжело опираясь на руку капитана гвардии.

Аудиенция окончена. Театр закрывается.

Я остался стоять посреди опустевшего зала. Огни тускнели, пахло остывшим воском и разочарованием. Праздник закончился.

Но моя работа только начиналась. Впереди была ночь. Долгая ночь в подвалах Тайной канцелярии.

Я буквально вывалился из тронного зала, как только за королем закрылись двери. Ноги гудели так, словно я пробежал марафон по раскаленным углям. Ребра под корсетом пульсировали тупой болью в такт сердцу — травы Элары держали удар, но кости всё равно помнили тяжесть меча Ренара. Лицевые мышцы свело судорогой от многочасовой приклеенной улыбки.

Мне нужно было в каморку. Срочно. Содрать с себя эту мокрую от пота тряпку, смыть проклятый грим, который уже начал стягивать кожу, и превратиться обратно в Лорда Вейнхольта. У меня был час. Час тишины перед тем, как ночь поглотит остатки здравого смысла.

Я почти добрался до поворота к служебным коридорам, когда из тени колонны шагнула тень поменьше.

Элара.

Она не стала тратить время на приветствия. Просто преградила мне путь, скрестив руки на груди. Её черное платье служительницы Единого Огня делало её похожей на строгую гувернантку, поймавшую ученика за кражей варенья.

— Стой, — сказала она тихо, но таким тоном, которым обычно приказывают ампутировать конечность. — Ты выглядишь так, будто тебя пропустили через мясорубку дважды. Сначала граф, потом танцы. Живо в комнату.

Во мне вспыхнуло глухое раздражение вперемешку с усталостью. Время. Каждая секунда сейчас была на вес золота. Мои люди внизу готовятся брать Валериана, Ион ждет распоряжений, а Кроули что-то замышляет. А я стою здесь, потому что девочка решила поиграть в няньку.

— Элара, у меня нет времени на... — начал я, пытаясь обойти её.

— Шаг в сторону расценивается как побег, — отрезала она, хватая меня за рукав шутовского дублета и практически волоча обратно к кладовке. — Если ты рухнешь от кровопотери посреди коридора, король будет недоволен. А недовольный король — это плохие чаевые для шута.

Я позволил ей затащить меня внутрь. Ощущение неуютной задержки повисло в воздухе тяжелым одеялом. Я трачу драгоценные минуты. Драгоценные часы. Но глядя, как она уверенно подходит к столу, зажигает масляную лампу и начинает раскладывать свои инструменты, я понял, что сил спорить просто нет. Да и если честно... сопротивляться этому ощущению заботы оказалось сложнее, чем уклоняться от ударов Ренара.

— Садись, — скомандовала она, кивнув на кушетку. — И сними этот дурацкий колпак, он тебе не идет.

Я тяжело опустился на край лежанки. Колпак полетел в угол.

— Только быстро, Меллис, — выдохнул я, позволяя себе расслабиться впервые за вечер. — Мне еще нужно...

— Молчать, — перебила она, начиная расстегивать пряжки моего костюма.

Это было странно. Тесно. И одновременно... правильно. Она работала молча, сосредоточенно. Ловкие пальцы справились с завязками кожаного корсета быстрее, чем мои собственные. Когда тяжелая, влажная от пота кожа упала на пол, я невольно втянул воздух сквозь сжатые зубы — ребрам стало легче дышать.

Она заставила меня поднять руки, снимая пропитанную потом рубаху. Провела прохладными пальцами вдоль багровой гематомы на боку.

— Гематома снова расползается, — констатировала она хмуро. — Кости целы, спасибо твоему хваленому бандажу. Но завтра будешь синий, как слива.

Я сидел неподвижно, пока она смешивала мази. Наслаждение её присутствием боролось во мне с паникой убегающего времени. Запах сухих трав, тепло единственной лампы, звук её дыхания — всё это создавало иллюзию мира, где нет ни Роя, ни Инквизиции. Мира, которого у меня никогда не было.

Когда последняя повязка легла на место, а ребра были заново зафиксированы свежей полосой ткани, возникла проблема. Элара не уходила. Она собрала сумку, села в кресло напротив и просто смотрела на меня.

В комнате повисла тишина. Минуты утекали, как песок. Нужно придумать повод. Любой.

— Мне нужно отдохнуть, — ляпнул я первое, что пришло в голову. — Эта мазь всегда вызывает сонливость...

— Я могу посидеть рядом, — тут же предложила она, подаваясь вперед. — Почитаю трактат о свойствах болотных мхов. Не буду мешать.

Проклятье. План «А» провалился.

— Нет! То есть... мне нужно бежать, — я вскочил, лихорадочно натягивая чистую рубашку поверх бинтов. — В королевскую гримерку! Моя труппа уезжает на гастроли в северные провинции прямо сейчас! Они ждут только меня! Если я не приду, они уедут без главного комедиантa!

Элара медленно поднялась с кресла. Закатила глаза с такой силой, что казалось, они сейчас увидят собственный затылок.

— Альд, — протянула она устало. — Всем известно, твоя "труппа" — это два пьяных акробата и облезлая обезьяна, которые спят в обнимку со свиньями в порту.

Тишина стала густой и вязкой. Я замер с рукавом рубашки в руке. Мой жалкий фарс рассыпался в прах.

Она подошла ближе. Совсем близко. Подняла руку и коснулась моей щеки, там, где белил уже не было — лишь настоящая усталость и синяк.

— Скажи мне правду, — её голос дрогнул. — Тебе... претит быть рядом со мной?

Вопрос ударил под дых сильнее, чем кулак графа. Я смотрел в её черные глаза и понимал, что увяз по самую макушку. Этот спектакль затянулся слишком надолго.

Мое лицо, привыкшее лгать, вдруг отказалось подчиняться. Маска Шута дала трещину.

— Нет, — ответил я хрипло. Голос прозвучал настолько чужим и уставшим, что я сам его не узнал. — Боги, нет, Элара. Я бы... я бы рад провести с тобой хоть всю жизнь.

Слова вырвались сами. Те самые слова, которые настоящий Шут никогда не посмел бы сказать лекарю короля.

Её глаза распахнулись от удивления. Огромные, испуганные.

Но ужас ледяной волной накрыл прежде всего меня самого.

Бездна. Я заглянул в бездну собственной глупости.

Я допустил это. Позволил девчонке привязаться ко мне. Думал, что контролирую ситуацию. А теперь стоял здесь, признавая вслух то, чего боялся больше допросов Кроули: я безбожно, катастрофически привязался к ней сам. Пропал. Сгорел в собственном огне.

Мы стояли так, наверное, вечность. Два идиота, пойманные правдой в пыльной кладовке.

Затем её взгляд изменился. Удивление сменилось задумчивостью. Она отступила на шаг, склонив голову набок, изучая меня, как редкую болезнь.

— Ты вернешься ночью? Сюда? — спросила она тихо. Не требовательно, а скорее проверяя границы этого нового мира.

Печаль сдавила горло.

— Скорее всего только под утро, — честно признался я. — Там... дела. Важные. Шутовские.

Она долго смотрела на меня, взвешивая что-то в своей голове. Потом глубоко вздохнула, принимая правила игры.

— Хорошо, — кивнула Элара. — Иди. Спасай свою труппу от позорного бегства.

Она подошла к двери, взялась за ручку. Обернулась. Полумрак кладовки скрывал половину её лица, но глаза блестели ярко.

— Но учти, — произнесла она полушутливо, грозя мне пальцем. Однако глаза её были серьезнее, чем у инквизитора на допросе. — Если завтра до меня дойдет хотя бы слух, что господин Шут провел ночь в чьих-то покоях... или заснул мертвецким сном в винном погребе... я лично волью тебе в горло такое слабительное, что твои кишки выйдут через уши.

Я картинно ахнул, пошатываясь и хватаясь за сердце:

— Как можно, миледи?! Вы разбиваете мне сердце! Я чист и непорочен, как первый снег! Я... я только ваш.

Последние слова сорвались с языка сами. И звучали они не как шутка. Теплые, тяжелые, искренние. От них смутились мы оба. Щеки Элары залил легкий румянец, она отвела взгляд, пряча улыбку, которая могла осветить весь замок.

— Спокойной ночи, Альд, — прошептала она наконец.

Дверь закрылась. Звук щелкнувшего замка показался мне пушечным выстрелом, отделяющим войну от мира.

Я остался один.

Ненадолго.

Подошел к маленькому зеркалу над умывальником. Стер остатки белил влажной тряпкой. На меня посмотрел смертельно уставший мужчина с разбитым лицом и глазами человека, потерявшего свой единственный щит.

Улыбаться больше не хотелось.

Нужно идти. Работа ждет.

Но впервые за долгие годы мысль о возвращении в холодные казематы канцелярии вызывала тошноту. Потому что теперь я точно знал, куда хочу вернуться на самом деле.

Ночь опустилась на Вейльгард тяжелым, мокрым саваном. Я покинул каморку шута лишь тогда, когда шаги Элары окончательно растворились в гулкой тишине спящего замка. Смена маски всегда требовала времени — это был самый опасный момент перехода.

В кабинете было темно, пахло остывшим воском и кожей. Грим я смывал долго, сдирая его вместе с верхним слоем эпидермиса. Белизна покидала лицо неохотно, словно шутовское амплуа решило забрать мою личность в качестве сувенира. Затем пришла очередь одежды. Яркий атлас отправился в сундук для слуг.

Черная кожа плотно обхватила торс, фиксируя ребра лучше любого корсета. Высокий воротник закрыл шею до самого подбородка. Тяжелый плащ лег на плечи свинцом, скрывая очертания фигуры и делая её бесформенной тенью. Капюшон скрыл волосы. Деревянная маска глухо щелкнула, закрывая верхнюю часть лица.

Альд Вейнхольт умер до рассвета. На охоту вышел Глава Теней.

Лаз в стене кабинета привычно пропустил меня в сырую прохладу служебных ходов. Здесь пахло пылью веков и крысами. Идеальное место для того, кто предпочитает оставаться невидимкой.

Ион ждал меня внизу, у входа на допросные уровни. Он сидел на бочке, лениво покачивая ногой, и чистил кинжал кусочком промасленной замши. При моем появлении из темноты он даже не вздрогнул.

— Ну наконец-то, — буркнул лейтенант, не поднимая головы от клинка. — А то мы уж думали, ты там под троном корни пустил. Или леди решила оставить тебя себе в качестве комнатной собачки. Выглядишь так, будто тебя пожевали и выплюнули дважды.

Я проигнорировал шпильку, стряхивая пыль с плаща.

— Докладывай. По существу.

Ион тяжело вздохнул, поднялся и кивнул двум гвардейцам у двери. Те мгновенно вытянулись по струнке, побледнев — присутствие Главы без предупреждения всегда действовало на рядовой состав как ведро ледяной воды.

— За первый день бала отработали чисто, шеф, — начал он, шагая по коридору, освещенному редкими факелами. — Картинка вырисовывается... неприятная. Церковь прогнила изнутри. Не как политика, а как труп недельной давности. Снаружи румянец праведности, внутри — сплошной распад.

Он толкнул тяжелую железную дверь. Мы вошли в блок предварительного содержания. Холод ударил в лицо.

— Инквизиторы жгут еретиков пачками, поддерживают страх, — продолжал Ион, доставая связку ключей. Звяк металла эхом разнесся по коридору. — Но внизу, в трущобах, народ молится о «благословенном заражении». Представляешь? Они видят в Спящем Улье спасение от старости. Зачем ждать рая после смерти, если можно получить вечный кайф здесь?

— Псевдозараженные, — констатировал я.

— Именно. Фанатики. Хотят уйти в сеть добровольно. Леди Изольда больше не кажется мне такой уж сумасшедшей. Она просто сделала выбор раньше остальных.

Мы остановились перед двумя разными дверями. Камера один. Камера два.

— Что по образцам? — спросил я, наблюдая за лицом лейтенанта.

— Вот тут интересно, — ухмыльнулся Ион, открывая замок первой камеры. — Ты заешь, ребята давно пасут контрабандистов порта. Той ночью взяли крупную партию, днём пришел отчет. Новые образцы отличаются от старых кардинально. Это лабораторный штамм. Чистый, агрессивный. Растет быстрее лесного мха Роттенбургов.

Он достал из поясного кошеля стеклянную колбу. Внутри пульсировала черная масса, похожая на застывший деготь.

— Скрипач ещё с нами, — Ион перешел ко второй камере. — С учетом вводных глупо сжигать образец «Истинного». Связь с Роем прямая, но воля сломлена физически. Церковники же... Там химия плюс психология.

Я вошел в камеру скрипача первым. Парнишку держали крепко. Он висел на цепях, прибитых к потолку, едва касаясь пола кончиками пальцев — поза максимального растяжения мышц, болезненная, но не калечащая. Рядом на столе лежал медный шар усилителя и пластина с гравировкой.

— Работаем, — бросил я техникам. — Частота погребальная. Начинайте с малого.

Мальчик забился в конвульсиях, стоило меди завибрировать. Улей внутри него взвыл, пытаясь заглушить внешнюю вибрацию своей. Боль должна была быть адской — разрывать барабанные перепонки изнутри.

Это будет долгий разговор.

Во второй камере нас ждал лорд Валериан. Мужчина сидел на табурете, привязанный лишь тонкой веревкой — физические путы ему были почти не нужны. Его желтая кожа блестела от пота, глаза бегали.

Увидев мою маску он попытался отползти в угол.

— Лекарь сказал, вам нужно тепло, — мягко произнес я, присаживаясь на край стола прямо перед ним. — Тепло успокаивает боль. Расскажите мне про единение.

Валериан затравленно смотрел на меня. Мой дар сейчас работал вполсилы — я специально глушил его, чтобы не перегружать свои разбитые нервы, но остаточного фона хватало, чтобы видеть: этот человек балансирует на грани. Навязанный страх борется с желанием покоя.

— Вы... вы тоже хотите покоя? — прошептал он.

— Я хочу знать, где берут споры, которые заставляют вас так хотеть покоя, — отрезал я. — Кто поставляет реагенты для вашей химии?

Его защита рухнула даже слабого давления моего дара. Вид человека, который понимает его зависимость, сделал то, чего не смогли бы сделать раскаленные клещи. Он заговорил. Быстро, сбивчиво. О людях в сером, приходящих ночью. О мешочках, оставляемых в исповедальне собора Святого Огня. О том, что порошок дает сон, какого не бывает даже в утробе матери.

Пока он говорил, я анализировал. Значит, всё-таки синтез. Корни уходят глубже, чем в старые катакомбы Роттенбургов. Это индустрия.

Закончив первичный опрос, я оставил Валериана на попечение дежурного дознавателя. Тот парень умеет слушать очень внимательно. Особенно когда речь идет о поставщиках, мешающих монополии Короны на грехи.

Когда я вернулся в главный коридор, Ион уже ждал меня.

— Хорошие новости? — спросил он.

— У нас есть лаборатория, — ответил я, растирая затекшую шею. — И имя. Осталось найти адрес.

— Уже ищут, — кивнул Ион. — Ребята шерстят винные погреба и каналы. Но знаешь, что странно? — он понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Скрипач говорит, что песню им напели там. В Пустошах. Говорит, песня сама рождается из земли, когда ветер дует через расщелины.

Я замер. Северный лес. Место рождения болезней. Земля, пропитанная солью богов.

Пазл начинал складываться в слишком страшную картину. Если источник звука природный...

— Возвращайся к Скрипачу, — приказал я, запахивая плащ. — Выдави из него всё. Каждое имя. Каждый маршрут караванов. Мне нужен склад.

— Понял, шеф.

Ион исчез в темноте коридора.

Я остался один.

Подошел к столу. Карта Астерии была расстелена поверх донесений казначейства, утыканная булавками с черными головками. Красные нити паутиной оплетали столицу, сходясь узелком где-то в районе Соборного квартала, но постоянно обрываясь на подступах к Пустошам.

Я тяжело опустился в кресло. Дерево жалобно скрипнуло под моим весом. Голова всё еще гудела от бала, а ребра напоминали о себе тупой пульсацией при каждом вдохе. Но физическая боль сейчас была наименьшей из проблем.

Спустя минут сорок дверь кабинета беззвучно открылась. Вошел Ион. Он двигался бесшумно, как умеет только он, но по его чуть более резкой линии плеч я понял: новости паршивые. Он бросил на стол передо мной стопку бумаг с протоколом.

— Валериан разговорился, — начал лейтенант, падая в соседнее кресло так, словно из него вынули кости. — Старые винные погреба Роттенбургов, сектор «Бета». Там не просто склад, шеф. Там лаборатория. Полноценная. Дистилляторы, колбы... Работают явно не любители. Технология уровня алхимиков покойного короля.

В этот момент дверь снова приоткрылась. Наш дознаватель — парень лет двадцати, бледный от недосыпа — просунул голову внутрь.

— Господин, мы сверили маршруты караванов со списком поставок во дворец...

Я поднял руку, прерывая его. Парень побледнел еще сильнее, передал протокол и исчез, плотно прикрыв створку.

Ирония ситуации всегда меня забавляла: стоило Главе Тайной Канцелярии войти в комнату, как самые болтливые языки королевства моментально присыхали к небу. Мы остались втроем: я, Ион и гора дерьма, которая называлась отчетами.

— Говори, — кивнул я Иону.

Лейтенант потер переносицу, собирая мысли.

— Смотри. Караваны идут не из Пустошей напрямую. Они приходят через северные рыбацкие порты. Маркировка груза — «Медикаменты для королевских госпиталей» или «Благотворительность Церкви Единого Огня».

Он подтолкнул ко мне листок с цифрами.

— Объемы растут экспоненциально. Споры перестали быть редкостью черного рынка. Это промышленное производство. И самое мерзкое... — Ион ткнул пальцем в строчку отчета. — Реагент. Та самая соль земли, которую используют для мазей. Она консервирует споры. Не дает им прорастать раньше времени. Без неё порошок гниет за сутки. С ней — живет месяцами.

Я откинулся назад, закрыв глаза. Мозговой штурм начался сам собой, слова падали тяжелые, как камни:

— Значит, сеть растет не стихийно. Её культивируют. У них есть база. Лаборатория. Поставщик реагентов среди знати... или тех, кто имеет доступ к поставкам короны. И канал сбыта через церковную благотворительность. Идеальное прикрытие. Никто не проверяет дары милосердия.

— Хуже, шеф, — голос Иона стал тише, серьезнее. — Валериан упомянул имя. Отец Игнатий. Главный Исповедник Короля. Тот самый святой отец, который отпускает грехи Его Величеству перед сном. Именно он благословляет эти грузы. Говорит, это «слезы ангелов», дарующие забвение.

Повисла тяжелая пауза. Только треск факела нарушал тишину.

Картинка сложилась целиком. И она была настолько уродливой, что хотелось разбить кулаком каменную кладку.

Церковь Единого Огня.

Они не просто борются с Ульем. Они его создали. Или возглавили. Используют веру людей, их страх смерти, чтобы продавать им синтетический рай. А те крохи порошка, что доходят до Роя естественным путем — лишь верхушка айсберга. Основной поток контролируется ими.

— Церковь нам не прижать, — глухо сказал я, открывая глаза. Мой янтарный взгляд, наверное, сейчас светился в темноте. — Если мы ударим по ним открыто, король лишится легитимности. Народ выйдет на улицы жечь нас заживо вместе с храмами. Кроули знает это, поэтому и сидит ровно.

Я перевел взгляд на карту. На Северные Пустоши. На родовые земли Меллис.

А вот это было хуже всего. Гораздо хуже религиозного фанатизма.

Соль. Консервирующие минералы. Знания рода Меллис о том, как сдерживать духов мертвецов теми самыми песнями.

Складывается ли это в единую картину? Элара — источник? Мать?

От одной этой мысли внутри поднялась такая волна холодной, расчетливой ярости, что пальцы впились в дерево подлокотников, едва не ломая дуб.

— Нет, — процедил я сквозь стиснутые зубы. Звук получился похожим на скрежет металла. — Нет.

Я вскочил, начав мерить шагами кабинет. Десять шагов туда, десять обратно.

Я рубил фразы, пытаясь упорядочить хаос в голове.

— Род Меллис веками изучал свойства спор в Пустошах. У нее прямой контакт с сетью. Она единственная, чьи слезы заставляют мой дар замолчать. Даже болезнь… Всё указывает на неё!

Я ударил кулаком по столешнице. Чернильница подпрыгнула, оставив кляксу на карте столицы.

— Но какой ей смысл?! — я развернулся к Иону, чувствуя, как маска трещит по швам, обнажая лицо — злого, растерянного и уставшего мужчины. — Зачем ей растить эту опухоль? Зачем давать людям ложный покой, если она сама страдает от каждого чужого вздоха? Зачем спасать гвардейца вчера, чтобы сегодня травить народ порошком?!

Ярость смешивалась с бессилием. Я смотрел на этого хрупкого лекаря в своем воображении и не мог сложить два плюс два. Образ заботливой девушки, вытирающей пот с моего лба, никак не вязался с образом кукловода, управляющего эпидемией ради собственного удовольствия. Это противоречило всей логике её поведения. Она лечила мою физическую боль, впитывая моральную. Зачем создавать новую боль?

— Альд, — тихо позвал Ион. — Посмотри на факты. Она маркиза тех земель. Она знает химию Пустошей. Она дружна и с короной и с церковью. И она единственный человек во дворце, чья серебряная нить никогда не искажается паникой.

— Вот именно! — рявкнул я, отталкивая кресло. Оно отъехало назад, врезавшись в стену. — Потому что она контролирует всё! Она создала идеальный наркотик для аристократии! Способ контролировать знать без единого клинка!

Но даже произнося это, я понимал, насколько нелепо это звучит. Элара ненавидела интриги. Она презирала власть. Ей нужна была только ее лечебница и покой.

— Либо она святая, либо лучший актер этого столетия, — выдохнул я, проводя рукой по лицу, размазывая остатки усталости. — И я склоняюсь к первому. Что пугает меня больше, чем заговор Кроули.

Я посмотрел на Иона. В желтом свете факела мое собственное лицо, отраженное в лезвии его кинжала, выглядело маской мертвеца.

— Оставайся здесь. Перебери отчеты таможни еще раз. Мне нужен тот, кто платит за перевозку соли. Найди деньги, Ион. След ведет к кошельку, а не к молитвеннику.

Я направился к двери, ведущей в личные покои. Нужно было сменить одежду окончательно. Запах подземелий въелся в кожу.

— Куда ты? — окликнул Ион.

— Искать вторую половину уравнения, — бросил я через плечо, уже ступая в темноту коридора. — Если Элара — не виновна, значит, рядом с ней есть тот, кто ею управляет. Или то, чем управляют её. И оно всё еще во дворце.

Дверь закрылась, отрезая меня от единственного человека, которому я теперь доверял.

Уже занимался рассвет, окрашивая восточные шпили Вейльгарда в цвет запекшейся крови. Но для меня солнце не взошло. Внутри всё еще царила глухая, чернильная ночь.

Я шел по коридорам замка, и слуги шарахались от моей тени, как от прокаженного. Я их не замечал. Мои мысли бились о стенки черепа с той же тупой болью, что пульсировала под ребрами.

Ее кто-то подставляет. Мысль была спасительной, навязчивой. Это ошибка. Такой явный след — соль Пустошей на руках, знание песен Улья — кукловод такого уровня никогда бы не оставил таких улик. Это слишком просто.

Только вот логика, холодная и беспощадная, тут же ставила подножку. Если это действительно она... если это Элара... Она ведь из тех безумцев, кто верит в собственное благочестие. Для нее это не интрига. Это милосердие. Она бы не стала прятать сеть так тщательно, потому что искренне считает ее даром небес. В этом нет логики преступника. В этом есть логика фанатика.

Но мотив? Мотив рассыпался в прах. Зачем ей растить Рой, который дарит покой через смерть, если сама она едва держится на ногах от чужой боли? Зачем создавать порошок, если её дар может лечить без химии? Ничего не сходилось. Ни-че-го. Нет мотива. Нет логики. И самое страшное — во мне больше не было веры. Сомнение стало кислотой, разъедающей кости.

Уже на подходе к гостевому крылу, где располагалась моя каморка, я увидел её.

Элара шла быстро, почти бежала. Растрепанная, бледная даже сквозь утреннюю серость коридора. На ней было простое платье служительницы Единого Огня, волосы выбились из небрежного узла. Судя по кругам под глазами, она успела задремать лишь на пару часов, прежде чем бежать сюда. К моей каморке. Снова проверять раны шута.

Дьявол. Как же всё это не вовремя.

Она увидела меня. Вернее, фигуру в черном плаще и глухой маске, перегородившую узкий служебный проход. Её шаг сбился. Всего на мгновение. Лицо, только что встревоженное «моим» состоянием, исказилось раздражением. Она узнала силуэт Главы Теней. Нелюбимого призрака дворца.

Элара попыталась молча обойти меня, прижавшись к стене. Но я шагнул вбок, преграждая путь. Моя ладонь легла на её предплечье — твердо, жестко, останавливая движение. Гораздо жестче, чем хотел. Хватка дознавателя сработала раньше разума.

Девушка запнулась. Не столько от моего рывка, сколько от вспышки боли в плече. Инстинкт самосохранения ударил быстрее этикета. Она дернулась, пытаясь вырваться, зашипела рассерженной кошкой, когда поняла, что хватка стальная. Этот шипящий звук, полный ярости и уязвленного достоинства, взорвал мой собственный гнев до критической отметки.

— Куда-то спешите, маркиза? — Мой голос прозвучал сухо, лишенно всяких интонаций. Голос Главы Канцелярии, а не Шута. Слово «маркиза» я выделил отдельно, вкладывая в него весь сарказм ситуации. Полуночный визит Главы к лекарю выглядел именно так, как должен был выглядеть — подозрительно.

— Мне нужно идти, — процедила она, пытаясь сохранить остатки вежливости. Пальцы пытались разжать мою хватку, но сил не хватало.

— Вам стоит пойти за мной, — отрезал я. Сухо. Раздраженно. Так говорят с пойманными заговорщиками, а не с лекарями короны. — Прямо сейчас.

Если уж сама судьба толкает главного подозреваемого прямо в руки дознавателя, грех было бы упускать такой шанс. Мне нужны ответы. Мне жизненно необходимо знать правду. Убедиться, что это чудовищная ошибка. Что кто-то намеренно вывел её на этот след, чтобы утопить нас обоих.

Элара замерла. Настороженность в глазах сменилась растерянностью. Она оглянулась через плечо — туда, где в конце коридора скрывалась дверь моей каморки. Будто надеялась, что оттуда выйдет настоящий Альд и объяснит этому мрачному истукану правила поведения.

Я закатил глаза. Жест остался скрытым под маской, но раздражение передалось всему телу.

— Идем, — повторил я настойчивее, слегка подтолкнув её вперед. Это уже не просьба. Это констатация факта.

Она зло сверкнула глазами, но кивнула. Послушно пошла рядом со мной по темным переходам, стараясь держать дистанцию, словно я был заразен. Мы остановились у первой попавшейся пустой комнаты — одной из комнат ожидания для мелких просителей. Пахло пылью и остывшим чаем.

Я толкнул дверь, пропустил её внутрь и вошел следом. Замок щелкнул, отсекая нас от спящего замка.

Мы одни.

Я отошел к столу, разворачиваясь к ней всем корпусом. Черный плащ лег на пол тяжелым саваном. Деревянная маска скрывала лицо, но янтарные прорези глаз в полумраке комнаты должны были казаться горящими углями.

— Объясните мне, леди Меллис, — начал я, опираясь костяшками пальцев о столешницу. Голос из-под маски звучал глухо и лишен эмоций — голос Главы Теней, а не Шута. — Почему следы ваших солей ведут прямиком в лабораторию Роттенбургов?

Элара стояла посреди комнаты, прижимая руки к груди. Она не пыталась бежать. Лишь смотрела на меня с тем упрямым вызовом, который всегда выводил меня из себя своей чистотой.

— Я лекарь, — просто ответила она. — Я лечу боль. Вы сами знаете результат мой работы.

Ее ровность взбесила меня окончательно. Эта святая непогрешимость.

— Я вижу результат, — процедил я, делая шаг к ней. Мой дар шевельнулся под кожей, холодный и острый. — Я вижу людей, которые гниют заживо изнутри ради «покоя». Таких чистых порошков не бывает без лаборатории. Кто поставляет реагенты? Кроули?

Она молчала. Смотрела на меня своими черными безднами, и это молчание бесило больше любых криков. Дар во мне взвыл, пытаясь пробить её защиту, но там была лишь звенящая пустота эмпата, запершего всё внутри.

— Новая химия творит чудеса, маркиза, — продолжил я, обходя стол по кругу. Каждое слово было рассчитано, как удар клинка. — Говорят, после нее люди рассказывают даже то, чего никогда не знали. Даже самые стойкие ломаются, когда понимают, что их разум им больше не принадлежит.

Я давил. Искал слабину. И нашел.

В тот момент, когда я упомянул новые методы допроса, сопротивление дрогнуло. На долю секунды. Невесомая, почти невидимая нотка страха проскользнула сквозь её броню. Будто сквозняк из приоткрытой двери. Но это был не её страх. Это был отголосок чужого ужаса, эхо того самого скрипача, засевшее в ее эмпатии. Она боялась не за себя. Она боялась... способа.

Это стало последней каплей.

Контроль рухнул. Злость, копившаяся во мне всю эту проклятую ночь, вырвалась наружу ядовитым гейзером. Как смеет она играть в святость?! Как смеет смотреть на меня этими всепрощающими глазами, зная, что именно это «благо» убивает моих людей?!

Мой дар впился в неё голодным зверем. Я не просто читал эмоции — я выворачивал её волю наизнанку, используя свой резонанс как таран, чтобы проломить эту невыносимую стену праведности.

Она не закричала. Не стала биться в конвульсиях. Элара просто осела на пол, закрыв лицо руками. Плечи затряслись в беззвучных рыданиях.

И в этот миг, глядя на её сломленную позу, я испугался сам себя.

Что я наделал? Дикий, животный ужас от содеянного полоснул по нервам. Я ослабил хватку воли, готовясь упасть на колени прямо здесь, в пыли, сорвать маску и просить прощения у этой девчонки, которую чуть не уничтожил своим отчаянием...

Но в следующий миг произошло нечто странное.

Боль и страх, которые я только что вбивал ей в глотку, внезапно... утекли. Словно вода уходит в песок. Её плечи перестали дрожать. Рыдания оборвались так резко, будто кто-то перерезал нить марионетки.

А затем пришла злость. Чистая, горячая, концентрированная ярость. Но направлена она была не на меня. Взгляд, которым она прожгла меня через пальцы, был полон материнской злобы к Рою.

Поняв, что нащупал ту самую болевую точку, ту скрытую пружину, я действовал инстинктивно. В два шага преодолел расстояние, разделявшее нас. Обхватил её горло пальцами — жестко, но без намерения душить, скорее чтобы зафиксировать, лишить возможности отвернуться. Приподнял её голову, заставляя посмотреть на меня снизу вверх.

— Смотри на меня, — приказал я.

Её защита рушилась под весом моей воли, обнажая нутро.

Она попыталась сглотнуть, кадык дернулся под моими пальцами.

— Я не хотела... — прошептала она, и плотина наконец прорвалась. Слезы хлынули с новой силой, стекая по бледным щекам. — Они просили... они умоляли забрать это. Их тела разрушены! Я лишь хотела помочь... Чтобы им не было больно. Это благо. Они вольны выбирать между мучительной жизнью и тихим уходом...

Её искренность ударила сильнее любого кулака. Она действительно верила в это. Верила, что дарит милосердие.

Меня отбросило назад, словно от удара током. Я разжал пальцы, отпуская её горло, и отступил к стене, врезавшись спиной в книжный стеллаж. Бумаги посыпались на пол.

Злость поднялась со дна души черной, вязкой волной. Горечь разочарования выжигала легкие.

«Ты почти доверился ей», — сказал внутренний голос тембром шута. Насмешливый, презрительный тон Арлекина, кривляющегося перед королем.

— Ты всем своим «пациентам» предлагаешь такой выбор? — выплюнул я. Маска треснула окончательно. Перед ней сейчас стоял не Глава Канцелярии. Перед ней стоял обманутый мужчина, чье доверие превратили в пепел. — Это твой «дар»? Забрать их страхи, чтобы подсадить на иглу навязанного покоя?

Элара дернулась, как от пощечины. Вытерла слезы тыльной стороной ладони, размазывая грязь. Когда она снова посмотрела на меня, в её взгляде вспыхнула странная, пугающая гордость. Гордость фанатика.

— Есть люди более стойкие, — горько сказала она, тяжело поднимаясь на ноги, цепляясь за край стола. — Более живые, чем я когда-либо была.

От этого ответа ледяной холод сковал позвоночник. Она не оправдывалась. Она жалела меня. Жалела потому, что я всё еще чувствую страх, стыд и боль. А она — нет. Для неё это была привилегия, которой я недостоин.

Элара не сопротивлялась. Ни когда я сдернул её со стула, ни когда тащил по коридору — мой стальной захват на её предплечье был скорее защитой от самой себя, чем конвоем. Она шла за мной, спотыкаясь в полумраке подземелий, и единственное, что выдавало её состояние — это слишком частое, поверхностное дыхание.

Ион ждал меня у поворота к лестнице, ведущей в подвалы Канцелярии. Он стоял скрестив руки на груди, его лицо было непроницаемой маской профессионала, но взлетевшие вверх брови выдали всё. «Шеф? Какого демона?»

Я лишь мотнул головой в сторону.

Потом, говорил этот жест. Все вопросы потом.

Убедившись, что в коридоре нет лишних глаз и ушей, я наклонился к самому уху лейтенанта. Мой голос прозвучал как могильный сквозняк:

— Я нашел Мать.

Брови Иона сошлись на переносице. Он открыл рот, собираясь засыпать меня вопросами о доказательствах, логике и том, окончательно ли я сошел с ума, играя в кошки-мышки с лекарем прямо под носом у Короля. Но одного моего короткого, злого жеста хватило, чтобы он захлопнулся.

Потом.

— Веди, — коротко бросил он, перехватывая алебарду.

Я повел Элару вниз, в боковой коридор. Туда, где располагались камеры для «особых» гостей. Кем бы она ни была — истеричной девочкой или Матерью Улья, погубившей десятки людей — я не мог позволить ей сидеть в общей камере. Не хотел, чтобы к ней прикасался кто-то, кроме меня. Эта мысль вспыхнула в сознании так ярко и неожиданно, что я едва не сбился с шага. Это делало меня уязвимым перед врагом. Если она действительно Мать, я только что привел хищника в самое сердце моей берлоги. Но глядя на то, как она идет — гордо выпрямив спину, несмотря на дрожь в ногах — мое проклятое, изломанное сердце всё еще отказывалось верить, что она враг.

В камере пахло сыростью и холодным камнем. Наручники щелкнули глухо, почти нежно. Тонкая цепь звякнула, пристегнутая к кольцу в стене. На всякий случай — повязка на глаза и плотный кляп. Стандартная процедура при работе с одаренными. Мы не знали пределов её дара.

Когда железо сомкнулось на её тонких запястьях, а дверь закрылась, отрезая её от меня, я почувствовал странную пустоту. Словно из комнаты ушел весь воздух.

Я прислонился лбом к холодной стали двери. С той стороны послышался тихий, скрипучий звук — дерево перетиралось о металл цепи. Там стояла хрупкая девочка, которая искренне верила, что её совесть чиста. Которая всегда жалела этот мир сильнее, чем саму себя.

Прикрыв дверь, я обернулся. Ион уже стоял там, скрестив руки, привалившись плечом к косяку. Его взгляд требовал объяснений. Сейчас, без свидетелей, маска мне была не нужна, да и сил играть Главу тоже не осталось. Я просто был смертельно уставшим человеком.

— Она созналась, — сказал я хрипло. Голос сел после допроса. — Фактически. Прямым текстом. Хотела помочь. Чтобы им не было больно. Говорит про благо и выбор.

Я провел рукой по лицу. Пальцы дрожали.

— Я сорвался, — признался я, ненавидя себя за эту слабость, но понимая, что другу можно об этом знать. — Использовал дар. Вывернул её наизнанку. Думал, сейчас упаду перед ней на колени и буду извиняться... Она злится, Ион. Злится на Рой, который каким то образом общается с ней. Всё неправильно. Это не сходится. Кукловод не оставляет таких явных следов и не плачет над испорченным платьем жертвы.

Ион долго молчал, переваривая информацию. Его лицо оставалось мрачным, но обвинений в адрес Элары там не было. Только тяжелая работа мысли.

— Мы во всем разберемся, шеф, — наконец произнес он своим обычным, спокойным тоном. — У нас есть время. Камера экранирована. Дар оттуда не выйдет.

Я кивнул, чувствуя, как ноги становятся ватными. Адреналин уходил, оставляя после себя выжженную пустыню.

— Никого к ней не пускай, — глухо приказал я. — Вообще никого. Даже стражу короны.

Ион удивленно вскинул бровь, но тут же снова стал серьезным.

— Само собой, шеф. Мои люди будут дежурить снаружи. Если кто-то сунется...

— Занимайся ей лично, — перебил я. — Лично ты. Мне нужен полный ментальный профиль. Каждый вздох. Почему она кашляет кровью, если лечит других? Почему боится методов Кроули?

Он отсалютовал двумя пальцами:

— Понял. Будет сделано.

Я развернулся и пошел прочь из подземелий. Ноги казались чужими. Нужно подняться наверх. Поспать хотя бы час-два. А затем... Затем предстоит самый мерзкий разговор. Объяснять Вильгельму IV, почему Глава Тайной Канцелярии задержал королевского лекаря посреди главного торжества Королевства.

Объяснить ему, что лучший лекарь страны подозревается в создании чумы. Спаси нас Единый Огонь.

Я добрался до каморки Шута на чистом упрямстве. Механизм двери щелкнул, отрезая меня от гула замка, и я наконец позволил себе опереться о стену.

В нос ударил запах её трав. Сухой, лекарственный, въевшийся в дерево полок. На кушетке валялся забытый ею платок. На столе стояла недопитая кружка с остывшим отваром. Эта комната больше не была моей берлогой; она стала склепом для призрака по имени Элара Меллис. Каждая вещь здесь кричала о ней: об этом дурацком желании лечить всё живое, о том, как она дышит мне в шею, когда бинтует ребра, о той невозможной нежности во взгляде там, в коридоре.

Я прошел за панель, в свой настоящий кабинет. Скинул маску — та упала на стол с глухим стуком. Пальцы дрожали, пока я расстегивал пряжки кожаного дублета. Умылся ледяной водой, пытаясь смыть с лица остатки чужой боли и своей ярости. Не помогло.

Добравшись до узкой койки, я рухнул на неё, даже не сняв сапог. Думал, что буду лежать часами, глядя в темноту и переваривать этот клубок из злости, предательства и жалости. Но сознание отключилось ровно в тот момент, когда затылок коснулся подушки. Мир просто выключился.

Резкий звук внутреннего хронометра вырвал меня из темноты через час. Тело ныло, требуя еще сна, но разум уже работал на износ.

Грим ложился тяжело. Кисточка скользила по лицу, создавая маску веселья поверх синяков под глазами. Я растягивал губы в оскале перед зеркалом, натягивая нити лицевых мышц так, чтобы получилась идеальная маска веселого идиота. Хотелось выть в голос. Выть, бить кулаками в стены, разнести эту комнату к демонам. Вместо этого я растянул улыбку шире, обнажая зубы в приветливом оскале пса. Зеркало отражало монстра, который научился носить чужие лица лучше, чем свое собственное.

Путь до королевских покоев был пыткой. Каждый шаг отдавался болью в ребрах, напоминая о допросе. О том, как я это сделал. О том, как ломал девчонку своим даром, а потом чуть не встал перед маткой на колени, извиняясь за свою жестокость.

Король принял меня в малом кабинете. Вильгельм сидел над картами, водяно-голубые глаза смотрели сквозь бумаги. Он презирал Шута, но ценил Главу Канцелярии. Это всегда было мерзкое раздвоение личности.

— Докладывай, — бросил король, не отрываясь от карты.

Я говорил сухо. Факты. Статистика. Вчерашние задержания. Склад Роттенбургов найден. Лаборатория существует. Поставки идут через церковную благотворительность.

О Эларе... я сказал лишь одну фразу, чувствуя, как внутри всё переворачивается:

— Лекарь нужен нам прямо сейчас. Она внизу. В допросной.

Это не было ложью. Но сказать королю «Ваш личный лекарь — Мать Улья» означало подписать ей приговор немедленным аутодафе. Публичным. Перед всем двором. Инквизиция сожжет её медленно, смакуя каждый вопль, доказывая ересь. А я буду молча смотрел на это пламя? Нет. Только не её. Не ту, чьи пальцы останавливают кровь одним прикосновением. Сердце болело тупой, тяжелой гирей, а душа рвалась на части между долгом перед Короной и желанием свернуть шею любому, кто посмеет тронуть её волосы.

— Лекаря вернуть до рассвета, — коротко бросил король, возвращаясь к карте. — Свободен.

Я вышел, едва сдерживая желание сорвать проклятый колпак и размазать лицо ладонями. В ушах всё еще стоял звон её тихого голоса и треск разрываемой ткани.

Предстоял тяжелый день.

Ритуальная церемония всегда была самой выматывающей частью придворной рутины. К счастью, протокол требовал от Шута лишь одного — быть фоном. До вечера я был свободен от активных действий: просто стоять возле трона, скалиться на знать и изображать домашнего зверька Его Величества. Идеальное прикрытие для того, чья голова сейчас раскалывалась от попыток сложить два плюс два.

Главная алтарная зала встретила меня треском огня в гигантской жаровне и спертым воздухом тысячи тел. Я едва успел пригнуться за колонной, как получил чувствительный тычок древком алебарды пониже спины от молодого послушника у дверей.

— Больше почтения к святому месту, Шут! — прошипел он, думая, что наказывает наглеца.

Я не стал его убивать, хотя очень хотелось. Лишь растянул губы в резиновой улыбке, отвесил настолько глубокий поклон, что чуть не уткнулся лбом в собственные колени, и проскулил:

— Простите, святой отец! Мой дух слишком тяжел, чтобы вознестись к вашим шпилям!

Послушник скривился, но промолчал. Миссия выполнена: иерархия соблюдена, шут унижен, бог доволен.

Церемония тянулась бесконечно. Король Вильгельм восседал на троне, похожий на мумию, укрытую горностаем. Верховные жрецы Единого Огня бубнили молитвы о страдании во имя очищения. Приближенная знать стояла ровными рядами, делая вид, что внимает каждому слову, пока их пальцы нервно теребили тяжелые цепи медальонов.

Я сел на пол у подножия монаршего ложа, там, где полагалось сидеть псу. Скрестив ноги, положил подбородок на сцепленные кисти рук. Для всех вокруг — поза ленивого дурачка. На деле — идеальная точка обзора.

Молитвы лились потоком, но мой разум работал холодно, отсекая эмоции. Основной массив информации складывался в схему прямо здесь, в пыли под ногами короля.

Поставки. Церковная благотворительность. Грузы с солью Пустошей идут караванами под видом «святых даров». Значит, цепочка: Порт Роттенбургов -> Черный рынок реагентов -> Алхимическая лаборатория (вероятно, в катакомбах собора) -> Рой.

Ключевые фигуры. Отец Игнатий. Слишком благочестив. Слишком контролирует доступ к королю. И инквизиторы. Они знают об Улье больше, чем говорят. Вероятно, они пытаются приручить сеть, а не уничтожить её.

Получив несильный, но болезненный тычок по голени от сапога Вильгельма, я вздрогнул и поднял взгляд. Монарх смотрел на меня сверху вниз одним глазом. Взгляд говорил яснее слов: «Ты опять уплыл».

Проклятье. Я слишком глубоко ушел в мысли. Негоже Шуту игнорировать главное представление двора так открыто. Это подозрительно даже для безумца.

Пришлось возвращать внешний интерес. Сегодня никаких громких выходок. Никаких сальто через головы знати. Только убогие «прошения».

Когда верховный жрец начал предлагать исповедаться публично о грехе праздности, я согнулся пополам, схватившись за живот.

— О великий свет! — заныл я, ползая по полу между сапогами аристократов. — Прошу прощения за ту радость, что мы причиняем вам своим существованием! Мы недостойны топтать ваш паркет своими грязными шутовскими пятками!

Кто-то из молодых лордов громко заржал. Кто-то сморщился. Жрецы смотрели на меня с плохо скрываемым презрением. Граф Ренар оскалился, показывая желтые зубы. Всё шло по плану. Я вернулся на свое место у ног короля, свернувшись клубком, словно побитый пес.

И вдруг поймал себя на мысли, которая должна была свести меня с ума своей нелепостью.

Я должен поговорить с Эларой.

Не как Глава Теней. Не как следователь с подозреваемой. Мне нужно было увидеть её глаза без этого тусклого света допросных ламп. Нужно было понять, насколько глубоко она погрязла во лжи самой себе. Сколько правды было в том теплом взгляде вчера? А сколько — месяц назад? Она врала мне всё это время? Или врала только себе, искренне веря, что дарит людям спасение?

Эта мысль выбивала почву из-под ног. Если Матка — это она, то кто тогда та девушка, которая лечила мои ребра? Иллюзия? Часть роя, играющая роль? Но ведь её дар... её страх за чужие жизни...

Жрецы затянули новый гимн. Высокий звук заставил завибрировать кости черепа.

Снова посмотрел туда, где стояли дамы. Элары среди них непривычно не было. Конечно же. Она в моих подземельях.

Мне нужно посмотреть ей в глаза. Сорвать эту маску спасительницы или мученицы и посмотреть, что прячется внутри. Понять, кому именно я хочу переломать шею — Матери Роя или девчонке, которая плакала во сне.

Я досидел до конца церемонии на чистом упрямстве и злости. Каждый аккорд органа, каждый возглас жреца отдавался в ребрах тупым эхом. Я сидел у ног короля ссутулившись, обхватив колени руками, и выглядел настолько дерганым и притихшим, что даже послушник у дверей — тот самый наглый юнец, что ткнул меня древком алебарды при входе — проводил меня удивленным взглядом.

Когда я проходил мимо него к выходу из залы, он не удержался:

— Проникся, шут? — бросил парень мне в спину со смесью насмешки и уважения. — Гляди-ка, святые слова и тебя проняли.

Я лишь молча хлопнул дверью так, что штукатурка посыпалась. Пусть думает что хочет. Главное, чтобы верил в маску.

Пока знать будет предаваться ритуальному омовению перед вечерним застольем, пока будут менять свечи и стелить свежие скатерти, у меня есть пара часов. Пара часов тишины.

Колпак пришлось снять еще в коридоре — бубенцы звенели слишком громко для тайных ходов. Я шел пустыми переходами для прислуги, прижимаясь к холодным стенам. В обход парадных залов, по винтовым лестницам вниз, туда, где пахло сыростью и камнем. Лицо под гримом казалось чужим. Сейчас здесь был только Альд.

Иона я нашел в одной из допросных комнат уровнем ниже. Он был не один — двое дознавателей склонились над картой, рассыпая сухие листья трав вперемешку с пергаментами.

Скрываясь от лишних глаз — никто не должен видеть Шута спускающимся в пыточные, а времени на постоянные прятки уже не было, да и желания тоже — я скользнул глубже в тень за колонной. Достал из рукава заранее подготовленный мелок и дважды стукнул по камню: короткий удар, длинный. Код «Прочь».

Ион услышал. Его плечи чуть расслабились. Он поднял ладонь, останавливая своих людей жестом, который был понятнее любых слов. Парочка дознавателей молча сгребла бумаги и исчезла в смежном помещении. Лейтенант остался один, тяжело опираясь о стол локтями. Выглядел он паршиво — серее обычного.

Он повернул голову в мою сторону, всматриваясь в темноту, но даже не усмехнулся. Не съязвил про мой помятый вид. Просто ждал.

Я вышел из тени закрывая панель.

— Есть новости? — спросил я тихо. Голос сел.

Ион потер переносицу. Устало вздохнул.

— Всё запутано, шеф, — произнес он своим обычным, лишенным эмоций голосом. — Девчонка... она твердит одно и то же. Как заведенная игрушка.

Он взял верхний лист из стопки.

— Бдуто истинные зараженные никому не вредили. Ни одного случая нападения. Они просто... укладывают их спать. Насилие, страх и принуждение шли исключительно от Церкви. Инквизиторы открыто проповедовали очищение болезнью как даром Единого Огня. Говорят, Мать плачет, когда люди страдают, поэтому дарит им забвение.

Друг сделал небольшую паузу оцениваю мою реакцию. Я просто ждал продолжения.

— По косвенной информации это подтверждается. — Ион кивнул на кипу бумаг. — Церковь контролирует каналы поставок соли через свои госпитали. Лаборатория действительно находится в катакомбах собора. Но мы не можем разобрать этот клубок быстро. Без доступа в архивы Собора это лишь побочные догадки и пустые слова врага, пытающегося свалить вину на клир.

Я слушал его, чувствуя, как внутри натягивается струна. Каждое слово ложилось точно в схему, которую я строил часами. Логика кричала: Элара — центр сети. Она знает химию, она носитель, её дар идеально подходит для контроля роя.

Но когда Ион произнес слово «враг», я невольно дернулся. Словно получил физический удар под дых.

Враг.

Слово обожгло гортань. Воспринимать её так категорично... ту, чьи пальцы вчера касались моих шрамов... Боль стала почти невыносимой. Это ломало что-то внутри конструкции моего разума. Если она враг, если всё это игра... значит, та нежность во взгляде была самой искусной игрой лучшей актрисы королевства. А если нет?

— Где она сейчас? — голос прозвучал хрипло.

— Там же, — ответил Ион. — Наручники зачарованы, кляп изъят. Она сидит ровно. Ждет. Боится, конечно, — этого ужаса в ней полно, но паники улья нет. Только человеческая растерянность. Спрашивала про вас.

Я прикрыл глаза. Человеческая растерянность. Значит, девчонка всё еще там, внутри этой ледяной статуи. Или она гениальная актриса, которая играет роль эмпата лучше, чем я — роль Шута.

— Подготовь чистую камеру, — приказал я, открывая глаза. — Ту, что без цепей. Переведи её туда. Лично. Никто больше не должен входить. Понял?

Ион нахмурился сильнее, но спорить не стал. Лишь коротко кивнул.

— Само собой, шеф. Что-нибудь еще?

— Да, — я посмотрел на свой колпак, валяющийся на столе. Яркая тряпка казалась издевательством. — Найди того, кто поставляет соль Пустошей Кроули. Мне нужен адрес склада. До вечера. Иначе наш Святой Отец сгорит на костре вместе с нами всеми.

Я остался один. Тишина давила на уши, вытесняя звон колокольчиков, который всё еще стоял в памяти фантомным эхом.

Колпак так же лежал на столе рядом. Издевательство. Пестрый фантик для гниющего нутра. Я смотрел на него и чувствовал лишь глухое отвращение к собственной роли.

Нужно было спускаться. Тенями. Так же, как я пришел сюда из зала — минуя посты гвардии, по узким служебным лазам, где пахнет пылью и забвением. Мой путь вниз был путем призрака: ни одна живая душа не должна видеть Шута в подземельях Канцелярии. Это ломает легенду сильнее, чем снятая маска.

Когда дверь камеры со скрипом приоткрылась, прошло ровно десять минут. Десять минут томительного ожидания в серой пустоте, освещенной лишь тусклой магической сферой под потолком.

Элара вошла без сопротивления. Ион вел её бережно, но крепко держа за предплечье. На девушке была простая серая роба послушницы, волосы убраны назад. Но самым страшным были не цепи — их не было вовсе, только мягкая веревка, связывающая руки спереди, чтобы она не могла сотворить заклинание жестами. Самым жутким была повязка. Плотная полоса ткани закрывала глаза полностью. Она шла вслепую, высоко подняв подбородок, ступая уверенно, словно видела всё сквозь полотно.

Ион остановился посреди комнаты. Его взгляд метнулся от меня — сидящего на скамье — к ней. В глазах лейтенанта плескалось сочувствие пополам с профессиональным холодом. Он понимал масштаб катастрофы лучше других.

— У вас есть час, — бросил Ион коротко, по-военному чеканя слова. Ни лишних вопросов, ни комментариев.

Он толкнул дверь, выходя наружу. С той стороны лязгнул тяжелый засов. Звук прозвучал как удар гильотины.

Мы остались вдвоем.

Я сидел на деревянной скамье, сжимая в руках свой дурацкий колпак. Стилет привычно грел бедро сбоку, второй прятался в голенище сапога. Предосторожность на случай, если Мать Улья решит забрать своего верного слугу прямо сейчас. Хотя... кого я обманываю? Рука не поднимется. До сих пор не уверен, что смогу выпустить кишки этой девочке, даже если она бросится на меня. Жалкое зрелище, должно быть.

Выглядел я действительно жалко. Да и чувствовал себя не лучше. Потерянно. Грим Шута потек от пота, смешавшись с уличной грязью, превращая лицо в маску безумного Пьеро. Яркий костюм выглядел издевательством над ситуацией. Глава Тайной Канцелярии, поймавший Матку роя, сидит перед ней в костюме паяца, потому что забыл переодеться после бала.

Она стояла там, где оставил её Ион. Спокойная. Пугающе спокойная. Повязка скрывала глаза, лишая меня возможности считать эмоции, но вся её поза кричала о готовности принять любую судьбу.

Я молча швырнул колпак в угол. Тот проехался по полу, звякнув бубенцами, которые теперь казались похоронным звоном.

Элара вздрогнула всем телом. Звук узнавания прошил её насквозь — она дернулась так, словно её ударили током.

— Альд? — выдохнула она. Голос был тихим, надломленным, полным такого искреннего облегчения, что мне на секунду стало стыдно за собственную тень.

Я подошел к ней вплотную. Снял повязку с глаз одним резким движением. Она зажмурилась от света лампы, а когда открыла их... посмотрела прямо на меня. Не сквозь, не мимо. Прямо в янтарные провалы моих глаз.

Коснулся кончиками пальцев её волос, отводя прядь от лица. Кожа всё еще была прохладной, но лихорадочный жар никуда не делся.

— Где мы? — спросила она тихо, будто боясь спугнуть тишину. — Что ты тут делаешь?

Я горько усмехнулся, отходя назад и опираясь о стол.

— У королевского любимчика есть пара привилегий, — хрипло ответил я. — Например, ключи от подвалов. Удобно, правда? Спускаешься сюда поплакать, пока никто не видит твоих слез из-за разбитого сердца.

Она смотрела на меня долго, изучающе. А потом сделала то, чего я никак не ожидал. В этой сырой камере, стоя перед палачом, она нахмурилась:

— Тебя накажут, — произнесла Элара обеспокоенно. — Если узнают, что ты спускался ко мне... Король...

И вот тут мой цинизм дал сбой окончательно. Я фыркнул, отворачиваясь к стене, чтобы скрыть лицо:

— О, наказание уже свершилось, лекарка. Меня спустили с лестницы граф Ренар. Дважды. Думаю, лимит унижений на сегодня исчерпан.

Она всхлипнула. Тихо, почти беззвучно. Но плечи затряслись. Слезы — настоящие, горячие — покатились по бледным щекам, оставляя дорожки на пудре.

— Зачем ты так с собой... — прошептала она. — Зачем позволяешь им...

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё леденеет от ужаса. Дар молчал. Абсолютно. Никакого притворства, никакой игры разума Улья. Передо мной сидело живое воплощение абсолютной, самоубийственной честности. Ей было больно видеть мои синяки больше, чем свои собственные наручники.

Это было настолько чудовищно неправильно, что хотелось закричать. Почти верил. Проклятые боги, я почти ей поверил.

Отвернулся. Уставился в стену, потому что смотреть на это было физически больно.

Молчание затягивалось, давило тяжелым саваном. Слышно было только наше дыхание и капающую где-то воду.

— Зачем тебе обезболивающее? — спросил я глухо, лишь бы разрушить эту мертвую тишину.

Элара запнулась. Плечи снова дрогнули.

— Мой дар... он берет плату, — выдавила она. — Ты знаешь. Когда я лечу других, моя собственная воля истончается. Из-за того что количество семян растет... они требуют подпитки. Постоянного глушения чужого страдания. Это началось как подарок для пары человек, Альд. Чтобы помочь. А сейчас... этот гул. Постоянный гул тысяч голосов. Я постоянно хочу спать.

Она говорила правду. Всю, до последнего слова. Логика улья выстраивалась идеально: Мать должна быть свежа, иначе рой сожрет сам себя от боли своих носителей.

— Интересно, — хмыкнул я, стараясь удержать голос ровным.

А затем она сказала фразу, которая заставила меня дернуться и резко обернуться к ней всем корпусом.

— Я рада была бы всё разорвать, — прошептала она, глядя в пол. По щекам текли слезы, но голос звучал твердо. — Умереть самой. Отпустить все эти души. Разорвать связь навсегда.

Я затаил дыхание, чувствуя, как сердце пропускает удары.

— Но тогда придут другие, — продолжила она, поднимая на меня взгляд полный такой невыносимой, взрослой скорби, какой не должно быть у двадцатилетней девчонки. — Что станет с теми, кто придет после? Люди... они извратили магию, Альд. Вывернули её наизнанку. Если не я буду связывать этот клубок воедино, держать его, чтобы семеня просто не сожрали их разумы заживо... то кто? Кроули? Или этот... Глава?

Мир качнулся. Воздух выбило из легких.

Она поставила нас в один ряд.

Меня. Главу Тайной Канцелярии. Человека, который ломал людей на куски лишь ради Короны. Рядом с Инквизитором.

Кровь бросилась в голову. Ярость поднялась такая ослепляющая, что захотелось схватить её за горло и встряхнуть. Как она смеет?! Как смеет сравнивать мою работу по спасению Королевства с кострами этих фанатиков?!

Я смотрел на неё в упор, не скрывая этой черной, обжигающей злости. Янтарные глаза сейчас должны были казаться ей двумя провалами в Бездну.

Элара вздрогнула всем телом. Она отшатнулась назад, врезавшись лопатками в каменную стену камеры. В её взгляде промелькнуло недоумение — искреннее непонимание. Почему злюсь? Разве она сказала что-то плохое?

— Ты... ты плачешь из-за этого? — мой голос прозвучал хрипло, сорванно. Я ткнул пальцем себе за спину, подразумевая саму ситуацию — Потому что тебе жаль оставлять их без твоей «колыбельной»? А то, что «этот Глава» держит тебя здесь, потому что твоя «песня» скоро сожрет половину столицы, это нормально?!

Она всхлипнула. Громко, надрывно. Закрыла лицо ладонями, словно пытаясь спрятаться от моих слов. Плечи затряслись. Элара буквально сползла по стене вниз, падая на колени прямо на холодный камень.

Я поморщился, как от физической боли. Ненавижу женские слезы. Особенно настоящие. Это было слишком... интимно для допросной. Слишком неправильно.

Но Элара восприняла мое недовольство иначе. Решив, что расстроила меня, она начала сбивчиво извиняться, давясь слезами:

— Прости... прости меня, Альд... Я не должна была... я просто хотела помочь...

— Когда? — мой голос прорезал её лепет холодным ножом. Я шагнул вперед, нависая над ней. Яркий наряд казался насмешкой. — Когда ты собиралась меня... приютить, Эли?

Я опустился перед ней на корточки, сокращая дистанцию до опасной. Мои пальцы всё еще ныли от желания сомкнуться на чем-то твердом. Когда она наконец нашла в себе силы поднять заплаканное лицо от коленей, наши взгляды встретились.

— Когда бы ты решила, что я достоин стать твоей марионеткой? — спросил я тихо, почти ласково. Голос сочился ядом. — После того, как сломаю пару ребер ради Короны? Или когда начну выть во сне, видя чужую смерть? Сколько нужно боли, чтобы твой драгоценный дар решил, что мне пора подарить покой?

Элара смотрела на меня снизу вверх, и ужас моих слов медленно выживал из её глаз остатки человеческого страха.

— Нет, — выдохнула она, отчаянно мотая головой. Слезы лились уже беззвучно. — Никогда... никогда... Ты сильный, Альд. Ты другой. Тебе это не нужно. Ты лучше меня... лучше их всех...

Я горько усмехнулся. Горько и зло. Настолько фальшиво, что самому стало противно. Оттолкнулся от пола, выпрямляясь во весь рост. Навис над ней яркой громадой. Видя, что я отстраняюсь, физически закрываюсь от неё, Элара замолчала. Всхлипы прекратились. Она просто сидела на полу, глядя на свои связанные руки.

— Альд, я же... — прошептала она едва слышно. Так тихо, что звук должен был раствориться в воздухе подземелья.

Но я услышал. Мой слух всегда работал на пределе.

— ...Я люблю тебя.

Мир не взорвался. Небо не рухнуло на землю.

Ничего не произошло. Только где-то глубоко внутри, там, где у нормальных людей должно быть сердце, окончательно лопнула последняя нить. Та самая, которую Элара так старательно латала своим даром. Душа умерла окончательно. Разум заволокло серым туманом равнодушия.

Я стоял, глядя на эту нелепую, чудовищную сцену: влюбленная девчонка сидит на ледяном полу тюрьмы Тайной Канцелярии, а тот, кого она любит, стоит над ней в шутовском гриме.

Горькая, кривая усмешка исказила мои губы измазанные гримом.

Я поднял с пола свой дурацкий колпак. Бубенцы звякнули жалобно, издевательски. Звук собственного безумия. Сделал шаг к двери. Стучать пришлось дважды. Кодовый ритм, который знали только мы.

Щелкнул засов. Дверь приоткрылась. На пороге возник силуэт лейтенанта. Он посмотрел на меня, потом перевел взгляд на коленопреклоненную девушку на полу. Лицо Иона осталось каменным, но в глазах плескалась тревога. Он видел достаточно, чтобы понимать: шеф держится на одной лишь силе воли.

Я обернулся через плечо. Посмотрел на Элару в последний раз. На этого ангела милосердия, который хотел исцелить даже демонов.

— Я тоже, Эли, — бросил я глухо, прежде чем закрыть дверь. — Тоже любил.

Тяжелая дубовая панель встала на место, заглушив все звуки внешнего мира. Засов вошел в паз с глухим лязгом. Приговор подписан.

Оставшись в коридоре, прислонившись лбом к холодному камню кладки, я позволил броне упасть.

Проклятая сентиментальность разрывала меня на части. Острая, физическая боль в грудине, которой не могло быть без магии — фантомная агония сердца, которое отказывалось биться после таких признаний.

Хотелось разбить кулаки о камни. Хотелось смеяться. Хотелось выть.

Вместо этого я просто стоял в темноте подземелий, пока дрожь в руках не утихла, сменившись привычной пустотой. Грим Шута снова показался единственным надежным доспехом.

Я отлепился от холодного камня стены подземелья, чувствуя, как Ион сверлит взглядом мой затылок. Он хотел спросить. О камере. О девушке на полу. О том, какого демона Глава Тайной Канцелярии едва не рыдает как сопливый юнец.

— Церковь, — бросил я хрипло, не оборачиваясь. Голос всё еще звучал мертво, лишенный привычной издевки. — Сосредоточься на Святом Отце и его прихвостнях. Мне нужны имена поставщиков соли до заката. Остальное... потом.

Ион молча кивнул. В этом молчании было больше понимания, чем в любых словах сочувствия. Я скользнул мимо него обратно во тьму служебных ходов.

Путь до шутовской каморки прошел сквозь строй любопытных глаз. Придворные слуги шарахались по углам, завидев мою сгорбленную фигуру, но пара молодых стражников у винтовой лестницы не удержалась. Один из них присвистнул:

— Светлых праздников, господин Шут! Никак опять с лестницы катался? Или девка сковородой отходила?

Второй заржал, поддакивая. Обычно я бы ответил колкостью, сбил спесь или швырнул в них косточкой от персика. Но сейчас внутри была лишь звенящая пустота.

Я просто мазнул по ним невидящим взглядом, криво ухмыльнулся разбитыми губами так, что грим треснул, и пробормотал заплетающимся языком:

— Праздник удался... Ик... Угощайтесь...

Стражники переглянулись, поморщились будто бы от меня действительно пахло перегаром и отстали. Для них я был просто пьяным дураком, переживающим неудачную интрижку. Пусть лучше думают так.

Внутри каморки пахло пылью и разочарованием. Я действовал механически. Руки двигались сами по себе: смыть остатки потекшего грима влажной тряпкой, нанести новый слой белил — ровно, профессионально, скрывая синеву под глазами. Нарисовать широкую улыбку кроваво-красным пигментом. Натянуть колпак.

Из зеркала на меня смотрел идеальный паяц. Внутри же была выжженная пустыня. Элара любила меня. Не Шута. Не Главу Теней. Она всегда смотрела сквозь маски прямо в ту гниль, которую я прятал даже от себя самого. И назвала это любовью.

Большой зал встретил меня шумом, запахом жареного мяса и духотой сотен тел. Широкая П-образная столешница ломилась от яств. Моя «сцена» находилась чуть ниже уровня трона. Место шута — быть фоном для чужого величия.

Темный угол, где можно отсидеться, пока монарх не потребует развлечений. Кормить меня никто не собирался — королевский стол накрыт для равных, а шут ест объедки со стола или то, что кинут повара на кухне.

Голод скручивал внутренности узлом, смешиваясь с болью в ребрах. Выдерживать этот фарс на пустой желудок было выше моих сил. Пришлось сделать крюк через кухню для слуг.

Толстуха Марта, главная кухарка, увидев мое лицо, всплеснула руками, едва не выронив половник.

— Альд, мальчик мой! Да на кого ж ты похож?! Кто тебя так?!

Её причитания должны были раздражать, но вызывали лишь глухую усмешку.

— Какой из меня мальчик, тетя Марта? — криво усмехнулся я, принимая завернутый в холстину кусок холодной говядины. — Разве что вашими молитвами молодею.

Женщина махнула рукой, отметая мои слова, как назойливую муху.

— Брось хорохориться! — она сунула мне в руки еще теплый пирог. — Сразу видно, милок. Видно же, когда мужик страдает. Первая ссора с невестой, оно всегда такое... Ничего, ежели даже она натворила чего, али ты сам в немилость попал. Время расставит всё по местам, вот увидишь!

От этой простодушной, кухонной мудрости стало тошно. Она будто бы и впрямь всё знала.

— Спасибо, тетушка, — выдавил я, комкая ткань свертка. Желание слушать этот бред испарилось мгновенно. — Благослови вас Огонь.

Я выскочил из кухни, прижимая еду к груди. Великолепно. Теперь весь дворец будет шептаться о том, как бедного шута бросили. Слухи поползут быстрее чумы.

Вернувшись к своему месту у окна, я привалился плечом к холодному камню. Зал медленно заполнялся. Стол сервировали хрусталем и серебром — парадный фарс во всей красе. Гости стекались ручейками красного бархата и золотого шитья, распространяя запах духов и немытых тел.

Скоро начнется основное действо.

Мне предстоит улыбаться. Читать глупые стишки по первому требованию короля. Танцевать нелепые танцы. Делать сальто, от которых спину ломит так, будто там поселились демоны.

Я заставил себя выпрямиться. Мозг работал отдельно от тела, пытаясь собрать осколки реальности в единую картину. Обводя взглядом зал, я сканировал новоприбывших. Сейчас я мог лишь наблюдать. Запоминать. Кто с кем говорит. Кто избегает смотреть на Кроули. Кто слишком долго задерживает взгляд на королевской ложе.

Вечер прошел смазано, слившись в один бесконечный круговорот лиц.

Я жонглировал горящими факелами перед пьяными мордами купеческой гильдии. Они ржали, когда искра упала мне на рукав, прожигая дыру.

Я читал скабрезные басни про неверных жен для Старой Аристократии. Лорд дю Плесси хохотал так громко, что вино выплескивалось из его кубка прямо на платье соседки.

Я падал. Снова и снова. Прыгал через столы, поскальзывался на пролитом вине, делал вид, что теряю равновесие. Знать обожала зрелище чужого унижения. Каждый раз, когда я кубарем летел под стол, раздавались одобрительные смешки и звон монет, брошенных «несчастному калеке».

Король внимательно смотрел на мои кривляния со своего возвышения. И этот внимательный, холодный взгляд пробивал даже маску Шута. В какой-то момент меня прошиб холодный пот. Мы нашли Матку. У нас есть лаборатория Роттенбургов. Но монарху я об этом так и не сказал. Ни слова.

А завтра утром... Завтра утром король потребует лекаря себе в покои. Ему станет скучно без её успокаивающего присутствия. Он позовет Элару. А я был не готов её ему отдавать.

Я запнулся на этой мысли. Нелепица. Абсурд. Она же Мать Улья. Я должен сдать её Инквизиции. Обязан. Это мой долг как Главы Канцелярии. Логика кричала об этом.

Но рука, держащая факел, дрогнула. Огонь лизнул пальцы, но боли почти не было. Только фантомное эхо холода её пальцев на моей шее.

Не хочу отдавать.

Мысль была эгоистичной, грязной, предательской. Я Глава Теней. Моя работа — вырывать такие язвы с корнем.

И выпустить тоже не могу.

Если она окажется на свободе или попадет к инквизиторам... Рой сойдет с ума. А если они поймут, кто она...

Она ведь их контролирует, верно? — попытался убедить себя разум. Она держит сеть. Она сама говорила.

Мысль о том, что девчонка имеет лишь иллюзию контроля над этим ульем, а нити давно держат её саму, мелькнула на периферии сознания, но я отбросил её. Останавливаться на ней сейчас опасно. Слишком больно.

Но идея засела гвоздем. Если это всё правда... Если она действительно просто удерживает клубок от распада... Если мы сможем договориться с Ульем...

Глупо звучит. Безумно. Использовать чуму как оружие против Церкви. Но эта мысль отозвалась в груди неожиданным теплым эхом. Так я смогу молчать дальше. Не говорить Вильгельму правду. Оставить её рядом. Держать близко. Чтобы...

Додумать эту мысль до конца оказалось физически невозможно. Что "чтобы"? Чтобы что? Охранять её сон? Держать на поводке? Какая чудовищная, извращенная пародия на привязанность.

Я постарался выкинуть эти мысли из головы. Затолкать обратно в ту черную дыру, где обычно жила моя совесть. Но идея проросла сквозь череп слишком глубоко. Весь оставшийся вечер я почти не запомнил. Тело двигалось само: кувырки, падения, идиотский смех. Механический болванчик, исполняющий программу.

Когда Король наконец встал, тяжело опираясь на подлокотник, и объявил всем своим скрипучим голосом, что устал от их унылых лиц, праздник официально закончился.

Для знати началось похмелье. Для меня — освобождение.

Едва за королем закрылись двери его личных покоев, я буквально выскочил из зала вслед за ним. Шут исчез. На ступенях остался только Глава Тайной Канцелярии, которому нужно срочно найти способ спасти женщину, которую он обязан казнить.

Я бежал.

Нужен был кто-то, с кем можно просто говорить. Кто не пошлет меня к демонам в первую же секунду, как только я открою рот и признаюсь, что хочу спасти Матку Роя от костра ради того, чтобы она могла лечить мои ребра по ночам.

Кто-то из стражи попытался меня окрикнуть — кажется, узнал походку или колпак Шута. В спину прилетело улюлюканье пьяной знати: «Смотрите, рыжий спешит! Наверное, штаны забыл надеть!» Плевать. Сейчас всё это было просто фоновым шумом. Белым шумом на фоне гула крови в ушах.

Шутовская каморка встретила меня запахом пыли и отчаяния. Я не стал тратить время на церемонии. Скинул колпак. Не смыл этот проклятый грим, превращающий лицо в маску мертвеца. Просто набросил поверх шутовского тряпья тяжелый плащ Тайной Канцелярии. Тьма и дерево скрыли красные румяна и нарисованную улыбку, оставив лишь желтую прорезь взгляда.

Тайный ход поглотил меня. Черная тень Главы неслась вперед, распугивая случайную стражу одним своим присутствием. Я почти не видел дороги перед собой. Зрение сузилось до туннеля. Где-то сбоку, в одном из темных коридоров для слуг, мелькнула пара силуэтов, жмущихся друг к другу — барон и чья-то любовница? Они испуганно заикались извинениями, врезавшись в мою черную фигуру. Краем сознания я отметил их лица, занес в архив памяти (потом доложу королю об адюльтере), но даже не замедлил шаг. Мне нужен был Ион.

Подземелья Канцелярии пахли сыростью и железом. Люди на посту вытянулись при моем появлении, глядя на черный плащ с ужасом пополам с облегчением — Глава вернулся, значит, порядок будет восстановлен.

— Лейтенант? — мой голос прозвучал глухо сквозь дерево маски. — Где он?

— Отдыхает... сменился час назад... мессир... — пролепетал дежурный, бледнея под моим взглядом.

— Дьявол, — прорычал я, разворачиваясь на пятках так резко, что плащ взметнулся следом. Смена маршрута. К казематам идти дольше, а времени нет. Комната Иона располагалась недалеко отсюда — благослови его боги за эту привычку спать рядом с работой.

Я чуть не снёс дверь плечом. Железо жалобно звякнуло о косяк.

Ион обнаружился быстро. Он сидел за столом, без формы, в одной нательной рубахе, методично чистил стилет. Уставший, спокойный, абсолютно уверенный в том, что конец света отложили до завтра. Увидев черную фигуру, ввалившуюся к нему без стука, он лишь приподнял одну бровь. Чуть прикрыл веки, словно свет лампы резал ему глаза после смены.

— Неужели теперь по мою душу, Лорд? — спросил он ровным голосом. Ни капли страха. Только бесконечная усталость и капля черного юмора.

Я сделал два шага внутрь и тяжело оперся руками о стол, нависая над ним. Дерево стола затрещало под весом моего тела и накопившейся злости.

— Хуже, — выдохнул я, понимая, насколько безумно это звучит со стороны. — Намного хуже. Она внизу?

Ион моргнул. Его взгляд метнулся от моей размалеванной физиономии к двери, потом обратно. Он понял, про кого речь, хотя имени я не называл.

— В экранированном блоке. Цела пока. — уточнил он, медленно кладя стилет на столешницу. — Шеф... ты себя слышишь сейчас?

— Слышу отлично, — прохрипел я, выпрямляясь и начиная мерить комнату шагами. Три шага туда, три обратно. Движения загнанного зверя. — Церковь, Ион. Вся эта дрянь идет через них. Отец Игнатий. Благотворительность. Лаборатория под алтарем. А Элара... она не Мать, понимаешь? Она просто удерживает узел. Если мы её заберем, если сожжем... сеть сорвется с цепи. Город утонет в истерике за ночь.

Я остановился, поворачиваясь к нему. Маска и грим искажали черты, делая выражение лица похожим на оскал черепа.

— Мы можем использовать это, — слова давались тяжело, они были ересью. Предательством всего, чему я служил. — Договориться. Держать её здесь. Под замком. Контролировать Улье через неё. Это единственный способ вытащить девчонку из-под топора и не обрушить Королевство нам на головы.

Ион долго смотрел на меня. Молча. Так долго, что факел на стене начал потрескивать от сквозняка. Затем он потер переносицу пальцами.

— Ты предлагаешь оставить источник чумы во дворце. Рядом с королем. Потому что тебе нравится, как она лечит твои переломы.

— Да, — ответил я прямо. Без увиливаний. Пусть лучше считает меня влюбленным идиотом, чем предателем. Хотя бы один человек должен знать правду. — И потому что другого выхода нет. Мы не найдем иное решение быстрее, чем король потребует её голову. А если мы прижмем Кроули открыто — начнется гражданская война.

Ион хмыкнул. Сухой, лающий звук, лишенный всякого веселья.

— Ты понимаешь, что если ты ошибся... если она просто играет с тобой...

— Она не играет, — перебил я его. Голос сел окончательно. — Я проверял. Там ничего нет. Никакой лжи. Только она. Усталая, перепуганная девчонка, которая думает, что спасает мир.

Ион посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Взглядом человека, который взвешивает шансы выживания королевства против шанса выжить самому.

— Хорошо, шеф, — наконец произнес он, вставая и вешая нож на пояс. — Допустим. Что конкретно ты предлагаешь делать с Инквизицией, которая уже точит колья для её костра? Ты собираешься сказать им: «Простите, Святой Отец, мы тут решили приютить вашу главную ересь, будьте добры, поделитесь солью»?

Я поморщился, отворачиваясь к столу. На столе лежала карта катакомб.

— Нет. Мы скажем им, что нашли склад Роттенбургов. Полуправда — лучшая ложь. Мы накроем лабораторию сегодня ночью. Официально. Покажем королю результаты. А неофициально... — я ткнул пальцем в точку на карте глубоко под собором. — Мы предложим Улью сделку. Им нужна защита от инквизиторов и доступ к реагентам. Нам нужно, чтобы они перестали травить знать и начали работать на Корону. Элара станет посредником. Добровольно. Мы обеспечим ей безопасность. Прямо здесь. В этих стенах.

Я поднял взгляд на друга.

— Ты со мной? Или мне придется сажать её в клетку официально, выписывая ордер самому себе?

Ион молчал. Смотрел на карту. На жирный крест, поставленный под Собором. Потом перевел взгляд на мое размалеванное лицо. Криво ухмыльнулся, обнажая зубы:

— Самоубийца. Но идея красивая. Работаем.

Напряжение немного отпустило. Теперь нас было двое. Двое сумасшедших, решивших договориться с эпидемией, чтобы спасти Королевство.

Ион тяжело вздохнул, опираясь бедром о край стола и скрещивая руки на груди. Его взгляд прошелся по моему размалеванному лицу, перепачканному белилами и потом.

— Умойся хотя бы, шеф, — проворчал он. От него самого пахло железом, кожей формы и дешевым табаком. Спокойствие Иона всегда было самым надежным якорем в этом безумии.

Я лишь коротко кивнул, не тратя силы на слова. Подошел к умывальнику в углу. Деревянная маска легла на столешницу с глухим стуком. Холодная вода обожгла лицо, смывая потекший грим, кровавые разводы вокруг глаз и липкий слой чужих эмоций. Я плеснул воды еще раз, приводя себя в чувство. Затем взял маску. Тщательно, методично стер остатки белил мягкой ветошью. Дерево должно быть чистым. Маска — это броня. Без неё Глава Тайной Канцелярии слишком уязвим даже для собственных мыслей.

Дерево снова легло на кожу, скрывая янтарные глаза за темными прорезями.

Ион за моей спиной уже успел сменить пропотевшую рубаху на строгий дублет лейтенанта гвардии. Он двигался быстро, молча, собирая свое оружие. Мне вдруг стало мучительно жаль этого человека. Мое безумие тянуло его за собой на дно. В случае провала оно убьет нас обоих без суда и следствия.

Мы вышли из комнаты молча. Шли коридорами Канцелярии: впереди Ион, расчищающий путь своим видом палача, следом я — черная тень Главы.

В камере Элары ничего не изменилось. Стальные наручники, цепь, прикрученная к кольцу в стене. Кляп во рту и плотная повязка на глазах. Она сидела на табурете ровно, как ученица пансиона благородных девиц. Услышав звук открывающейся двери и наших шагов, девочка упрямо вздернула подбородок. Даже слепая, закованная в железо, она пыталась выглядеть королевой.

Пока мы шли к ней, я разглядывал её фигурку. Тонкую, почти прозрачную в тусклом свете подземелья. Синяки на бледных запястьях там, где тер металл. Неудобная поза, которую она держала из чистого упрямства. Частое дыхание, вздымавшее грудь под серой тканью. Она была похожа на загнанного зверька, который всё еще пытается скалить зубы.

Ион подошел к ней первым.

— За тебя просили, девочка, — бросил он сухо, вытаскивая кляп. — Попытайся не дерзить.

Он сдвинул повязку с её глаз на шею.

Элара заморгала, привыкая к резкому свету масляной лампы. Её взгляд метнулся от лица Иона ко мне. Брови сошлись на переносице в знакомую раздраженную линию при виде моего черного плаща и маски.

— Кто? — спросила она хрипло. Голос сел после слез, но сталь в нем никуда не делась.

Ион опередил меня буквально на долю секунды. Лейтенант умел бить словом точнее многих клинков:

— Господин Шут очень высокого мнения о вас, маркиза. Он утверждает, что вы согласились сотрудничать со следствием.

Элара удивленно моргнула. Посмотрела на Иона, затем перевела настороженный взгляд на меня. По-детски распахнутые черные глаза, полные недоверия и какой-то хрупкой надежды.

— Альд... просил за меня?

Это прозвучало так нежно и изумленно, что мое сердце пропустило удар, а потом ухнуло куда-то вниз. Проклятый механизм внутри грудной клетки дал сбой. Пришлось сделать вид, что я просто переступаю с ноги на ногу, чтобы скрыть секундную дезориентацию.

Я смог лишь хрипло выдавить вопрос, который сжигал меня изнутри последние несколько часов, пока я сидел в темноте под троном:

— Насколько ты... контролируешь Рой?

Элара вскинула голову. В её черных глазах вспыхнул вызов — тот самый упрямый огонек, с которым она спорила со мной о методах лечения гвардейцев. Сейчас это показалось мне до странного милым. Она выглядела как котенок, который только что научился шипеть на собак и искренне верит, что те испугаются.

— Я их не контролирую, — отрезала она, вздернув подбородок. Голос звенел от обиды за то, что я вообще мог такое подумать. — Они не марионетки.

Я чуть прищелкнул языком. Сухой, резкий звук, полный скепсиса Главы Теней.

Она тут же смутилась. Опустила взгляд на свои руки, теребящие край рукава. Плечи поникли.

— Но они... они не станут делать ничего дурного, если я попрошу, — тише добавила она. — Они чувствуют боль. Если я скажу, что так нужно...

— Хорошо, — тихо ответил я. Одно слово. Приговор или помилование. Пока еще сам не понял.

Теперь предстояла самая сложная часть. Разведка боем. Мне нужно было понять границы её власти, пока мы оба не наделали фатальных ошибок.

— Слушай внимательно, — начал я, нависая черной тенью над ней. Маска искажала голос, делая его жестким, лишенным всяких эмоций. — Церковь использует их. Игнатий знает про лабораторию. Нам нужны доказательства. Железные. Чтобы прижать Святого Отца к стенке прямо перед королем, а не устраивать гражданскую войну. Ты можешь помочь моим людям найти компромат? Показать им входы в катакомбы, которые знают только посвященные?

Она нахмурилась, явно пытаясь переключиться на дело.

— Теоретически... да, — протянула она. — Споры тянутся к тем местам, где концентрируется страх или радость. Мои люди могли бы почувствовать направление... Но приказывать... — она запнулась. — Я никогда не пробовала говорить с ними приказами. Я просила.

Я кивнул. Этого достаточно. Просьба работает лучше принуждения. Значит, будем играть в дипломатию.

— Приведи скрипача, — бросил я Иону.

Друг возник из тени бесшумно. Его брови поползли вверх, формируя идеальную дугу сарказма.

— Шеф? — переспросил он одними губами.

Но я молчал. Просто смотрел сквозь прорези маски на Элару. Мой взгляд должен был заставить её вспомнить допросную, казематы, костер. Напомнить, кто здесь решает, кому жить, а кому дышать пылью подземелий.

Элара поняла всё без слов. Устало прикрыла глаза, принимая правила игры этого чудовища.

— Если вы скажете ему, что нужно собрать еще Арники для настоя, он не будет сопротивляться, — ровным голосом произнесла она, обращаясь скорее ко мне, чем к лейтенанту. — Он посчитает вас моим другом.

Ион настороженно посмотрел на неё, потом на меня. Понял, что деталей не будет. Мученически вздохнул — звук получился театрально-громким, полным вселенской скорби за судьбу Королевства, управляемого двумя сумасшедшими.

— Принято, шеф, — буркнул он. — Пойду портить вечер хорошему музыканту. Надеюсь, обойдется без любезностей.

Он вышел, закрыв тяжелую дверь. Щелкнули замки. Мы остались вдвоем. Глава Тайной Канцелярии и Мать Улья. Между нами лежала пропасть шириной в государственную измену.

Молчание затягивалось, становясь густым и тяжелым, как воздух в склепе. Элара стояла посреди комнаты, прижимая кулачки к груди — жест настолько неестественный для её обычной ледяной вежливости, что это выглядело почти жалко. Она явно не знала, как говорить с Главой Тайной Канцелярии.

Я оперся бедром о край стола, чувствуя себя донельзя нелепо в этом черном плаще наедине с ней. Хотелось уйти. Сбежать обратно во дворец, где всё просто: есть враг, есть цель, нет никаких «я тоже тебя люблю», сказанных умирающим голосом.

Видя что её мучает невысказанный вопрос, я нарушил тишину первым.

— Говори, — вышло слишком резко. Более грубо, чем я хотел. Маска треснула, остался только уставший дознаватель, которому нужно было поспать еще позавчера.

Элара вздрогнула от моего тона, но тут же вскинула подбородок. Гнев вспыхнул в её глазах так быстро, что я едва успел подавить желание отступить.

— Вы... — начала она зло, но осеклась. Набрала воздуха. Попыталась снова. Голос стал тише, почти просительным. — Альдарин... Он... с ним все хорошо?

Снова. Её волновал нелепый шут. Этот размалеванный идиот, который не так давно заставил её рыдать.

Я не сдержался. Фыркнул коротко и зло. Звук получился похожим на рычание.

— По всей имеющейся у меня информации, с твоим Шутом всё в порядке. Пока что.

Она выдохнула. Плечи опустились на дюйм, словно из неё вынули стержень.

— Спасибо, — тихо выдохнула она.

И снова тишина. Я смотрел, как поднимается и опускается её грудь под серой тканью. Ждал подвоха. Ожидал просьбы отпустить её, слез или очередного приступа праведности. Но она молчала, глядя куда-то сквозь стену.

— Мне можно его увидеть? — вдруг спросила она. Так тихо, что я едва расслышал. — Еще раз. Если он... если он не против. Просто... поблагодарить.

Я открыл рот, чтобы ответить. Сказать, что-то оскорбительное, что-то вроде: «твой шут» сейчас наверняка спит без задних ног в своей грязной каморке, нажравшись дешевого вина. Но слова застряли в горле. Я не знал, что сказать. Не знал, имею ли право решать за него. За себя.

Додумать мне не дали. Тяжелый засов лязгнул, и дверь распахнулась. На пороге возник Ион. А за его плечом...

Мальчишка-скрипач вошел следом. Спокойно. Руки схвачены кандалами перед собой, звенья цепи глухо бьются о голенища сапог при каждом шаге. Он двигался плавно, экономно — походка танцора или убийцы. Ни капли страха. Только то самое пугающее умиротворение зараженного. Улей внутри него спал, свернувшись клубком.

Он скользнул по мне взглядом пустых глаз, задержавшись лишь на деревянной маске, и перевел взгляд на Элару. В его взгляде мелькнуло узнавание. Тепло.

Ион закрыл дверь за собой, отрезая нас от коридора. Прислонился к косяку, сложив руки на груди. Заметив мой вопросительный, тяжелый взгляд, брошенный поверх головы пленника, лейтенант лишь едва заметно кивнул.

Всё в порядке.

Парень безопасен. По крайней мере, пока.

Я снова посмотрел на скрипача. Тот стоял смирно, ожидая распоряжений. Идеальный пациент. Идеальное оружие.

А Элара смотрела на этого мальчика так, будто увидела призрака. Губы дрогнули в слабой, неуверенной улыбке. Уголки губ поползли вверх впервые с момента моего присутствия в этой допросной.

— Мне нужны доказательства, — произнес я, не сводя глаз с мальчишки. Мой голос звучал глухо из-под маски, но в нем больше не было издевки. Только холодная, расчетливая необходимость. — Я должен знать, что они подчиняются тебе. Что ты можешь отдать приказ.

Элара раздраженно фыркнула. Звук получился неожиданно громким в тишине камеры.

— Он вас слышит, Глава, — бросила она, даже не удостоив меня взглядом. В её тоне сквозило презрение к моей тупости.

Скрипач перевел на меня свой пустой взгляд. На секунду его зрачки расширились, заполняя почти всю радужку. Он замер, словно прислушиваясь к чему-то за пределами этой комнаты, доступному только ему. Его плечи чуть расслабились, а дыхание выровнялось до состояния глубокого сна стоя.

Я подался вперед, впиваясь в него взглядом. Меня интересовало устройство этого механизма. Как работает переключатель? Где проходит грань между человеком и проводником?

Одновременно с этим движением Элара резко прикрыла глаза, плотно сжимая веки. Она глубоко вздохнула, словно ныряя под воду.

— Это... хор, — внезапно подал голос скрипач. Голос был тихим, лишенным всякого эха, ровным и абсолютно спокойным. Таким тоном говорят о погоде. — Мать поет. Мы слушаем. Если Мать велит стоять — мы стоим. Если велит идти — идем.

От того, как он это сказал — от отсутствия эмоций в голосе человека, который минуту назад выглядел обычным музыкантом — у меня вдоль позвоночника прошел мороз. Это была не одержимость. Хуже. Это была абсолютная вера.

— Это безопасно? — спросил я хмуро, поворачиваясь к Эларе. Вопрос предназначался ей. Контроль над разумом толпы — это оружие массового поражения.

Но к моему нарастающему раздражению ответил снова парнишка, всё так же глядя сквозь меня:

— Сейчас да.

Мое терпение лопнуло. Рык зародился где-то в груди и вырвался наружу низким, опасным звуком. Больше никаких вопросов мертвецам.

— Пшел вон, — рыкнул я, грубо пихнув мальчишку ладонью в грудь. Не сильно, просто чтобы прервать этот транс. Тот покачнулся, звякнув цепью, но устоял, тут же вернувшись в состояние овоща.

Я шагнул к Эларе, преодолев расстояние в два широких шага. Схватил её за предплечья, встряхивая. Нужно было вытрясти из неё ответы, пока не случилось страшное.

— Открой глаза! — приказал я.

Она послушалась. Распахнула черные бездны, полные влаги. Кашель скрутил её тело мгновенно, без предупреждения. Сухой, рвущий звук. Багровые капли сорвались с её губ, оставляя пятна на черной коже моего плаща прямо напротив сердца.

— Тише-тише, — процедил я сквозь зубы, перехватывая её второй рукой за талию, чтобы она не рухнула на каменный пол. Поддержал вес её обмякшего тела.

Но вместо благодарности или хотя бы принятия помощи, Элара дернулась назад, как от удара плетью. Её мышцы напряглись в попытке отстраниться от моего касания. Инстинктивное, животное отторжение. Ей сейчас физически больно было принимать мою «помощь», моё тепло.

Разжав руки, я позволил ей отстраниться, отступив на шаг. Мои ладони сжались в кулаки от бессильной злости. Опять эта стена. Даже когда я пытаюсь помочь, для неё моя маска лишь источник угрозы.

— Ваше беспокойство излишне, Лорд, — отрезала она. Зло. Упрямо. Гордо, несмотря на бледность и дрожащие пальцы. Каждое слово било наотмашь. — Мы поможем вам найти доказательства. Выведем ваших людей куда нужно. Но сделать это из допросной камеры будет проблематично.

Это был ультиматум. Тонкая, едва заметная попытка диктовать условия Главе Тайной Канцелярии. От осознания этой дерзости — от того, что она смеет торговаться со мной после всего, что я ради неё делаю — внутри снова поднялась волна холодной ярости. Которую, впрочем, пришлось немедленно задавить. Она нужна мне снаружи. Живая.

Я раздраженно хмыкнул. Звук получился глухим, неестественным из-под дерева маски.

— Я всё еще не получил гарантий, маркиза, — процедил я. — Ваше слово звучит красиво в тронном зале, но здесь внизу оно стоит не больше пыли под ногами. Вы получите свободу передвижений по дворцу только тогда, когда я буду уверен, что вы не прирежете моего лейтенанта во сне ради спасения своего «детища».

Элара дернулась, как от пощечины. Она вскинула голову, и вся её аристократическая бледность сменилась пылающим гневом.

— У вас нет причин сомневаться в моем слове! — выплюнула она. Голос звенел от обиды и гордости, которая казалась нелепой в этих стенах. — Я своему слову верна, Глава!

Я чуть прикрыл глаза, чувствуя, как начинает болеть голова. Проклятье. В этом и заключался весь ужас ситуации: у меня действительно не было рычагов давления, кроме её совести. А на одну совесть в политике ставку делают только идиоты перед смертью.

Ситуацию спас Ион. Он стоял, прислонившись к стене, с видом смертельно скучающего человека. Ленивым, почти небрежным жестом он провел рукой в воздухе, будто отгоняя муху.

— К тому же, — протянул лейтенант, даже не открывая глаз, — если маркиза Меллис запамятовала законы Короны... Отныне за все деяния источника заразы ответственность несет поручитель.

Он сделал паузу, давая словам впитаться в спертый воздух камеры.

Новый виток этой странной игры в прятки. Шантажировать пленницу тем, что в случае бунта перед палачом висеть будут они оба. Изящно. Подло. Эффективно.

Элара поняла это мгновенно. Её плечи дрогнули, словно от удара током. Она резко вскочила на ноги — цепь мерзко, протестующе звякнула о камень. Скрипач, стоявший до этого неподвижной статуей, тоже напрягся. Его пальцы сжались в кулаки, а взгляд стал пустым и острым одновременно. Марионетка услышала команду хозяйки «к бою» и теперь лишь ждала сигнала, чтобы разорвать глотку моему лейтенанту.

— Не трогайте его! — выкрикнула Элара. Это был крик отчаяния, звонкий и режущий слух.

Она тут же осеклась, будто споткнувшись о собственный голос. Следующие слова прозвучали тише, надломленно:

— Я… я всё сделаю. Всё, что попросите. Только оставьте его в покое…

Мне стало физически тошно. Горький ком желчи подкатил к горлу. Использовать эту ее слепую преданность ко мне… манипулировать ею так грубо. Но маска Шута — единственный способ держать Мать Роя в узде. Если для безопасности Королевства нужно быть последней сволочью — значит, долг есть долг.

Я лишь коротко кивнул. Этого хватило.

Ион шагнул к девушке. Щелкнули замки тяжелых наручников. Элара тихо выдохнула, растирая красные следы на тонких запястьях. Она выглядела подавленной, уничтоженной, злой на весь мир. Когда её взгляд упал на скрипача, всё еще закованного в железо, она снова нахмурилась, собираясь возразить.

— Зараженный останется в камере, — холодно бросил Ион, опережая её. Тон лейтенанта не терпел возражений. — С ним посидят мои люди. Без цепей внутри, но без выхода наружу.

Элара открыла рот, явно желая спорить, доказывать, что мальчик безопасен. Но вспомнила условие про «поручителя». Закрыла рот, зло поджав губы. Лишь коротко кивнула.

Я подошел к ней вплотную. Протянул руку и взял за локоть — крепко, но без агрессии. Просто обозначая направление. Мне нужно было вывести её отсюда, пока она не решила устроить бунт прямо сейчас.

Элара дернулась всем телом, пытаясь вырваться. Натянулась струной, выпрямляя спину.

— Я пойду сама, — процедила она сквозь зубы.

Отпускать её было тактической ошибкой, но удерживать силой значило спровоцировать взрыв. Я убрал руку, просто следуя рядом.

Когда мы вышли в коридор, где дежурили мои тени, я краем глаза уловил движение. Ион смотрел на нас. На то, как Лорд Вейнхольт конвоирует королевского лекаря через подземелья. Лейтенант едва заметно приподнял бровь и уголком губ изобразил самую ехидную усмешку, на которую был способен. «Ну-ну, шеф. Развлекайтесь».

Я молча прошел мимо него.

Это был определенно самый странный вечер в моей жизни.

Элара сделала пару шагов вперед с видом оскорбленной королевы, гордо вскинув подбородок. Но наткнувшись на первый же поворот подземелья, где дежурила моя стража — двое гвардейцев в полном доспехе, молча склонивших головы при моем появлении, — она чуть запнулась. Нервно сглотнула и тут же отступила мне за спину, прячась от чужих взглядов.

Я не удержался. Уголки губ под маской дернулись в усмешке, которую никто не должен был видеть.

— Хорошая девочка, — прошептал я ей почти в самое ухо. Голос прозвучал низко и хрипло.

Элара резко обернулась. Её взгляд метнул молнии. В черных глазах плескалось чистое, незамутненное возмущение такой фамильярностью.

Но меня это больше не злило. Наоборот. Вызвало приступ какого-то иррационального, совершенно неуместного умиления. Эта фурия пыталась скалить зубы даже сейчас, стоя посреди казематов Тайной Канцелярии в одной сорочке. Я едва сдержал желание растрепать её волосы, просто чтобы посмотреть, как она будет шипеть.

Обойдя её на шаг, я убедился, что Элара следует точно за мной, держась моего плаща, словно утопающий за обломок мачты. Мы двинулись вверх по служебным лестницам, прочь от сырости катакомб.

Когда мы дошли до развилки — одна дорога вела в служебные коридоры, другая уводила в жилой сектор дворца, где располагались покои приближенной знати, — Элара замерла на месте как вкопанная. Она смотрела направо, туда, откуда тянуло запахом кухни и прачки. Чуть приоткрыла рот, явно собираясь попросить разрешения сделать крюк.

Я остановился. Оборачиваться было необязательно; маска скрывала лицо, но тратить силы на лишние движения сейчас не хотелось. Я без слов понял всё, что она хотела сказать или сделать.

Не останавливаясь, лишь чуть повернув голову, я бросил через плечо усталым, лишенным эмоций голосом:

— Завтра, миледи. Вы можете навестить вашего друга завтра.

Ей понадобилось секунды две-три на осмысление. Сзади послышался тихий вздох, а затем быстрый, семенящий стук каблуков по камню. Она догнала меня, теперь идя строго след в след.

Мы миновали еще один коридор, сворачивая в жилое крыло. Звук наших шагов стал глуше, сменившись ворсом ковровой дорожки.

— Куда вы меня ведете? — тихо спросила она. Впервые за долгое время в её голосе проскользнуло нечто похожее на страх перед неизвестностью.

— Тебя ждет Король, — сухо ответил я, не сбавляя шага.

Она запнулась. Буквально споткнулась на ровном месте, еле слышно выдохнув. Воздух вокруг неё похолодел на градус от шока. Но вслух она ничего не сказала. Просто шла рядом, пытаясь переварить информацию.

— И советую помалкивать первое время, — добавил я, не оборачиваясь. Почти приказ. Не просьба.

Спиной я почувствовал её удивленный, испуганный взгляд. Она ждала чего угодно, но скорой аудиенция у Короля...

Я молча продолжил идти. Мозг лихорадочно работал, перебирая варианты лжи. Вильгельм умен. Параноик до мозга костей. Он почует фальшь в интонации быстрее, чем собака найдет мясо.

Сказать правду нельзя — он сожжет её. Сказать полную ложь — опасно, если девчонка расколется на первом же серьезном давлении со стороны.

Нужно найти середину. Нужно дать монарху то, что он хочет услышать. А хотел он сейчас только одного: подтверждения своей безопасности и наличия козырной карты против Церкви.

Значит, будем продавать ему десерт. Главное — не смотреть на Элару, пока буду говорить. Иначе этот взгляд сведет всю конспирацию к демонам Бездны.

Стража у дверей королевского кабинета дернулась вперед, выставляя алебарды поперек прохода.

— Его Величество изволит отдыхать, — начал старший караула, но осекся.

Я не произнес ни слова. Просто чуть приподнял голову, позволяя свету канделябра упасть на прорези моей маски. В янтарных глазах плескалась такая холодная, концентрированная пустота, что даже самые верные псы Короны инстинктивно отшатнулись, пряча взгляды в пол. Они отошли к стенам сами, освобождая путь.

Дверь закрылась за нами с тяжелым стуком, отрезая шум коридора. Здесь пахло остывшим вином и старым пергаментом. Вильгельм IV действительно отдыхал. Он развалился в глубоком кресле у камина, вытянув длинные ноги в тяжелых сапогах. Глаза монарха были прикрыты, черты лица расслабились до состояния почти человеческого, сбросив маску «Сломленного».

Он услышал нас. Не открывая глаз, лишь лениво повел кистью руки в сторону слуг, суетившихся у столика с графинами. Те испарились беззвучно.

— Докладывай, — коротко бросил король, так и не повернув головы. Только пальцы, лежащие на подлокотнике, чуть дрогнули.

Я сделал шаг вперед. Без поклонов. Без приветствий. Мы давно миновали стадию формальностей.

— Лекаря возвращаем во дворец, — ровно начал я, глядя поверх плеча короля на огонь. — Данные обнаружены частично. Мои люди получили доступ к архивам Церкви через старые каналы контрабандистов. Формула порошка модифицирована для массового применения. Завтра, во время финальной церемонии Осеннего Равноденствия, будет проведен внезапный осмотр складов провизии и личных вещей знати. Маркиза Меллис необходима мне после, как эксперт для проверки составов. Ожидается обнаружить споры в еще живых носителях среди прислуги.

Ни слова о Матке Роя. Ни слова о том, где она провела ночь или кто её допрашивал. Сухая выжимка фактов. Планы на будущее. Я давал монарху то, что он хотел: решение проблемы без паники.

Затылком я чувствовал изумление Элары. Она стояла чуть позади меня, прямая как струна, и пыталась понять, почему Глава Теней только что расписал королю план захвата церковной сети, упомянув её имя лишь как инструментальную экспертизу. Почему нет наручников? Почему нет обвинений?

Вильгельм медленно открыл глаза. Посмотрел на огонь сквозь хрусталь бокала.

— Ясно, — протянул он. Голос был лишен эмоций. — Но впредь изволь предупреждать меня о похищении моего личного лекаря заранее. Свободен.

— Да, сир, — кивнул я.

Я развернулся, чувствуя тяжелый взгляд Элары, направленный мне в спину.

Уже взявшись за ручку двери, я позволил себе последнее действие. Чуть повернул голову, встречаясь с ней взглядом сквозь дерево маски. Взгляд был требовательным. Непреклонным приказом: «Молчи».

Элара смутилась. На долю секунды маска ледяной леди треснула, выдав растерянность. Она судорожно вздохнула, открыла рот, чтобы что-то спросить или возразить... но затем просто кивнула. Едва заметно. Выдохнула и вернула лицу выражение холодного достоинства. Умница.

Я вышел за дверь.

Теперь всё зависело только от неё. От девчонки, у которой всё еще виднеются синяки за запястьях, а сейчас должна была войти к Сломленному Королю и убедить его, что она всего лишь верный лекарь, получивший выговор от начальства.

Я очень надеялся, что она не облажается. Потому что если Элара Меллис выдаст себя перед Вильгельмом прямо сейчас — спасать Королевство завтра будет некому.

Тяжелая дверь каморки Шута отрезала меня от гула королевского крыла. Здесь пахло пылью, старым вином и моим собственным отчаянием. Я прислонился к стене, позволяя себе секунду просто дышать.

Ион уже ждал меня, внутри кабинета за панелью. Он сидел в моем единственном кресле, закинув ноги на край стола, и чистил стилет кусочком промасленной кожи. При моем появлении он даже не поднял головы, лишь лениво повел плечом:

— Ну что, похоронил девчонку? Или она всё-таки согласилась стать твоей ручной чумкой?

Я молча прошел мимо него к умывальнику. Движения были механическими, выверенными годами службы.

Первым делом — снять маску. Дерево влажно чмокнуло, отрываясь от кожи. Лицевые мышцы заныли тупой болью, когда я позволил им расслабиться. Маска упала на стол с глухим стуком. Пустой взгляд из деревянной прорези смотрел в стену.

Затем — плащ. Тяжелый бархат упал на пол бесформенной грудой. Шутовской дублет, который я так и не снял, последовал за ним. Под тканью рубахи скрывался плотный кожаный бандаж, который Ион заставлял носить под угрозой четвертования. Расстегнуть его было почти блаженством. Ребра отозвались ноющей пульсацией — напоминание о падении во время танца.

Я плеснул в лицо ледяной водой, смывая остатки белил. В зеркале отразилось чужое лицо: серое, осунувшееся, с тенями настолько глубокими, что они казались нарисованными сажей.

Ион наблюдал за мной молча. Его молчание давило сильнее любых криков. Когда я начал расстегивать шнуровку штанов, чтобы переодеться в простую холщовую сорочку, он тяжело вздохнул, наконец откладывая клинок.

— Ты сведешь нас всех в могилу, шеф, — произнес лейтенант своим обычным, лишенным эмоций голосом. Усталым тоном, каким говорят о плохой погоде. — Своей неуместной привязанностью.

— Это необходимо для дела, — огрызнулся я, стаскивая сапоги. Ноги гудели.

Ион фыркнул так презрительно, что это прозвучало громче любого крика.

— Для дела нужно было оставить её в цепях в допросной, шеф! — жестко бросил он. — Она дала тебе «доступ» к скрипачу? Дала. Значит, могла бы дать доступ и сейчас. Раскрыть сеть изнутри, пока мы контролируем источник. Но нет. Нашему великому стратегу захотелось поиграть в благородство. Её присутствие во дворце — это риск уровня государственной измены. А ты притащил её прямо под нос королю!

Он встал. Потянулся всем телом, разминая затекшую спину, хрустнув позвонками. Подошел ко мне вплотную. Насмешка исчезла из глаз, осталась только сталь.

— Не заиграйся только, Альд, — сказал он уже тише, почти шепотом, глядя мне прямо в глаза. — Нам нужна твердая рука у руля Канцелярии. А не звон похоронных колокольчиков над твоим гробом. Понял?

Я хотел огрызнуться. Напомнить, кто здесь Глава. Но язык не повернулся. Слова застряли в горле сухим комом.

— Выбирай слова, друг, — выдавил я вместо этого. Жалкая попытка сохранить лицо.

Ион лишь усмехнулся уголком губ. Он знал, что угрозы с моей стороны сейчас — пустой звук. Развернулся и вышел, оставив меня одного в тишине кабинета.

Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как приговор.

Я остался один.

Разбитый. Опустошенный. Сомнения грызли разум голодными псами: правильно ли я поступил? Не продал ли я Корону ради смазливой лекарши? Не станет ли эта ошибка последней?

Но под всей этой гнилью сомнений, глубже страха перед Роем и гневом короля, сидела упрямая, иррациональная уверенность. Твердая, как камень. Я сделал то, что должен был. Я спас её. Убрал из-под удара Инквизиции. Держу близко, чтобы контролировать... Да. Контролировать. Именно так.

Тяжело опустившись на кровать, я рухнул лицом в подушку, даже не сняв окончательно сапоги. Последняя мысль перед тем, как сознание милосердно отключилось, была горькой и отчаянной:

Так правильно же, верно?

Ответа не последовало. Только храп старой собаки где-то в коридорах дворца да гул крови в ушах.

Утро началось не с рассвета, а со стука.

Глухого, отчаянного стука костяшками пальцев по дереву за потайной панелью. Мозг соображал туго — в черепе перекатывались свинцовые шары недосыпа и вчерашней боли. Элара. Точно. Девчонка пришла проверять своего «шута».

С тихим рыком раздражения я скинул остатки одежды Главы Канцелярии прямо на пол. К черту все. Не умывшись, даже не сполоснув лицо, я шагнул в тесный проход тайника. Механизм щелкнул, вставая на место за спиной, отрезая меня от кабинета Альда Вейнхольта.

К моменту, когда я вышел в каморку, стук прекратился. Но воздух всё еще вибрировал от чужого отчаяния. Она стояла там, прижавшись лбом к доскам двери, словно пытаясь просочиться сквозь дерево.

Я распахнул дверь резким рывком. Петли давно требовали смазки, но у нас вечно не хватало рук на такие мелочи. От неожиданности или слабости Элара покачнулась вперед и буквально упала мне в руки.

Я поймал её. Механически. На чистом рефлексе, как ловят падающий инструмент. Часть моего мозга, отвечающая за эмпатию и всякую лирическую чушь, всё еще спала мертвым сном где-то под обломками вчерашнего допроса. Поэтому объятие получилось жестким, лишенным тепла. Просто фиксация объекта, чтобы не упал.

— Ой! — выдохнула она, упираясь ладонями мне в грудь, чтобы отстраниться. Смущение окутало её запахом озона и трав. — Прости...

Убедившись, что девушка держит равновесие сама, я отступил на шаг назад. Холодно. Дистанция. Сплетен при дворе и без того слишком много, нам только публичных сцен привязанности сейчас не хватало для полного счастья.

Элара сделала шаг внутрь комнаты. Улыбка, которая начала было робко появляться на её губах, увяла. Осанка, державшаяся на одном лишь упрямстве, сломалась. Плечи опустились. Она осунулась так стремительно, словно из неё разом выпустили весь воздух, увидев мое выражение лица. Или то, что скрывалось под ним.

Я молча прошел мимо неё к столу. Оглядел её с ног до головы. Руки она себе подлатала: пальцы чистые, мелкие царапины затянулись. А вот тени под глазами стали глубже, сливаясь с синяками от бессонницы. Черт. Об этом я не подумал. Выжал досуха своим даром, а потом оставил одну переваривать заточение и допросы. Молодец, Альд. Настоящий джентльмен.

К счастью, Ион был предусмотрительней. В тумбочке нашлись несколько склянок темного стекла с притертой пробкой — часть той партии обезболивающего, которую перехватили наши люди. Пригодилось.

Я взял две колбы. Молча подошел к ней и протянул зелья. Просто выставил руку перед собой, держа стекло кончиками пальцев.

Элара удивленно моргнула. Посмотрела на флаконы, потом на меня.

— Откуда?.. — начала она спрашивать, но наткнулась на мой взгляд.

Взгляд был ровным, пустым и тяжелым. Взгляд, который оценивает актив, а не человека. Девушка смутилась окончательно. Щеки залил едва заметный румянец стыда за свою слабость.

— Спасибо, — тихо выдавила она, принимая склянки. Голос звучал надломлено.

Я ничего не ответил. Мне нужно было смыть с себя эту ночь.

Пройдя к умывальнику, я плеснул ледяной водой в лицо. Провел мокрыми ладонями по волосам, зачесывая их назад. Поднял голову, глядя в мутное зеркало.

Мертвец выглядел бы лучше. Желтые круги под глазами, обострившиеся скулы, бескровные губы. А уж мертвец под надзором леди Меллис вообще смотрелся бы как главный экспонат анатомического театра. Думать об этом парадоксе не хотелось совершенно.

Игнорируя девушку в комнате, будто её здесь и не было, я начал разминаться. Суставы хрустели. Что бы ни происходило в моей личной жизни — если этот хаос можно было так назвать — работу никто не отменял. Сегодня финальный рывок.

Элара постояла посреди комнаты секунду, потом прошла к кушетке. Забралась на неё с ногами, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Замерла понурым воробьем. Сидела и просто смотрела, как я разминаюсь — проверяю гибкость позвоночника, вращаю плечами, разгоняя кровь.

Разум постепенно включался в работу, выходя из режима автопилота. Было непривычно. Обычно после таких ночей я оставался один. Боль была моим единственным собеседником. Сейчас присутствие живого, дышащего существа рядом сбивало настройки. Приходилось тратить силы еще и на то, чтобы игнорировать тепло, исходящее от её стороны комнаты.

Терпения Элары хватило минут на двадцать. Я как раз заканчивал общий круг разминки, чувствуя, как по спине бежит первая приятная волна жара от разогретых мышц, когда она наконец заговорила.

Тихо. Так тихо, будто её голос мог вывести меня из себя и спровоцировать на новый приступ ярости.

— Спасибо... — прошептала она в пустоту комнаты.

Слова вырвали меня из полутранса физического напряжения. Я не сбился с ритма упражнения, даже не запнулся. Лишь сухо кивнул ей в ответ, продолжая растягивать плечевой пояс. Я видел всё: как она нахмурилась, как дрогнули губы, готовые то ли расплакаться, то ли накричать на меня за холодность. Но ничего больше сказать я не мог. Не сейчас. Смертельная усталость вывезла всё остальное прочь. Я уже просто не понимал, кто я такой и зачем вообще тяну эту лямку. Шут? Палач? Идиот?

Закончив разминку, мышцы приятно зудели, напоминая, что я всё еще жив. Я подошел к умывальнику. Совершенно не стесняясь присутствия девушки, — стянул пропитанную потом рубашку. Провел влажной тряпкой по лицу, шее, груди, смывая пот и грязь каморки.

В мутном зеркале над раковиной отразилось движение. Элара смотрела на мою спину. Сначала смущенно, но затем с чисто профессиональным интересом лекаря. Да, посмотреть там было на что. Десятки шрамов. Старые отметины, следы ножей наемников, рваные полосы от когтей тварей Пустошей. Всё это сливалось в жуткую мозаику, более не скрытую синевой гематом, которые били сквозь бледность кожи. Карта моих провалов.

Решив нарушить тишину первым, пока мы оба не утонули в этой неловкости, я произнес ровным, сухим голосом:

— Леди не пристало столь пристально проявлять интерес к мужчине. Это неприлично.

Элара вздрогнула, выныривая из созерцания. Смутилась, опустила взгляд, но тут же вскинула подбородок, нервно хмыкнув:

— А вот лекарь может себе это позволить.

Она встала, явно намереваясь рассмотреть «узоры» поближе. Я замер, позволяя ей этот осмотр. Все гадал, спросит или нет. Я чувствовал повисшее между нами напряжение. Знал, что она видит: эти шрамы оставлены не плетью тюремщика. Там были следы стали, огня и магии.

— Кто это с тобой сделал? — спросила она почти беззвучно.

Я смотрел на её отражение в зеркале. Одно слово. Короткое, как удар клинка:

— Жизнь.

Я знал, что этого мало. Видел, как расширились её зрачки, анализирующие глубину рубцов. Она была слишком хорошим врачом, чтобы поверить в сказку про плеть палача. Эти раны рассказывали историю о битвах, предательстве и выживании любой ценой. Историю Главы Тайной Канцелярии, а не шута.

Но что мне всегда нравилось в Эларе — она никогда не давила. Никогда не лезла под кожу там, где я выставлял щиты. Просто вздохнула, принимая мой отказ говорить об этом, и отступила назад, возвращаясь к кушетке.

Понимая, что начинаю тонуть в собственных чувствах снова — смотреть на неё становилось физически больно, — я плеснул в лицо остатки ледяной воды из кувшина. Вытерся насухо. Отойдя от умывальника, я вдруг осознал, что мне придется подойти к ней вплотную. Кушетка стояла рядом с комодом с одеждой.

Пришлось шагнуть вперед, вторгаясь в её личное пространство. Мне пришлось встать прямо перед ней, сидящей. Слишком близко.

И, пожалуй, стоит признаться хотя бы самому себе — мне до ужаса нравилось смотреть, как она смущается моего обнаженного торса. Как эта непробиваемая леди теряется, оказавшись так близко к голому мужскому телу. Моему телу.

Решив, что после всего пережитого я заслужил немного житейской, примитивной радости, я позволил себе сделать еще один крошечный шаг, сокращая дистанцию. Следил, как румянец заливает её скулы, спускаясь ниже, к ключицам. Как лихорадочно блестят глаза, которые она отчаянно старалась держать выше уровня моей груди. Старательно смотрит на стену, лишь бы не туда, куда сейчас стекают капли влаги с мокрых волос, очерчивая линию моих ключиц.

Ухмыльнувшись собственной дерзости, я протянул руку и коснулся кончиками пальцев её подбородка, заставляя поднять голову.

Она дернулась, вспыхнула маковым цветом, попыталась спрятать взгляд еще сильнее, закусив губу. Безуспешно, в общем-то. Её выдавали зрачки — огромные, испуганные, любопытные.

— Мои глаза выше, Эли, — прошептал я ей прямо в порозовевшее ухо, понижая голос до интимной, опасной хрипотцы, которую приберегал для совсем других моментов.

Девушка дернулась, словно её током ударило. Вскинула на меня возмущенный взгляд, вспыхивая вся, от корней волос до шеи.

— Дурак! — выпалила она, замерев, и легонько ударила меня кулачком в предплечье. Возмущение получилось каким-то детским, совершенно не вязавшимся с образом сурового кукловода Улья.

Я отстранился, не скрывая широкой, искренней ухмылки. Определенно дурак. Даже злиться на неё долго не получалось. Стоило увидеть это возмущенное смущение, и весь мрак последних дней казался просто плохой погодой.

Наклонившись, я достал из корзины свою рубашку, небрежно набрасывая её на плечи. Холод никуда не делся, но внутри стало чуть теплее. На секунду показалось, что даже дышать стало легче.

Я позволил себе еще секунду смотреть в эти черные, растерянные глаза, прежде чем отстраниться окончательно. Отошел к умывальнику, чувствуя странное, почти забытое тепло где-то под ребрами. Нелепая ситуация грела лучше любого камина.

Элара осталась стоять у кушетки, пытаясь привести дыхание в порядок. Она всё еще смущалась — это было видно по тому, как она теребила край рукава, но теперь к смущению примешивалась какая-то решимость.

Я же принялся за рутину. Механика подготовки успокаивала. Достал из сундука свежую рубашку для Шута — плотную, без лишних кружев. Рядом легла палетка с гримом: белила, сурьма, кармин. Расческа со звоном упала на столешницу. Я провел гребнем по влажным медным волосам, приводя их в подобие порядка. Это был мой утренний ритуал перед тем, как надеть маску. Подготовка мертвеца к выходу на сцену.

Девушка следила за мной взглядом, сидя на кушетке. Когда я закончил с волосами и потянулся за колпаком, то решил наконец нарушить тишину. Голос звучал глухо:

— Как прошел разговор с монархом?

Она смотрела на меня сверху вниз. В глазах читался вопрос.

— Всё то ты знаешь, — удивленно пробормотала она.

Нервный, лающий смех вырвался сам собой. Искренний, что пугало даже меня самого. Я запрокинул голову, опираясь руками о края столешницы.

— Работа такая, — прохрипел я, давя остатки смеха. — Рассматривать грязное белье знати. Грешки двора всегда валятся под стол, а Шуту положено собирать объедки.

Элара лишь закатила глаза, возвращая себе привычную язвительность. Кажется, мое веселье действовало на неё отрезвляюще.

Когда она снова заговорила, голос стал серьезным, деловым:

— Глава не сказал королю о том, что нашли... Мать. Обо мне. Почему?

Я ничего не ответил. Лишь пожал плечами, продолжая водить расческой по волосам. Что я мог ей сказать? «Потому что если Вильгельм узнает правду до того, как мы найдем кукловода, он прикажет тебя сжечь, а пепел скормит собакам»? Сейчас её надежда была полезнее истины.

Она нахмурилась, пытаясь разгадать эту загадку. Я видел, как крутятся шестеренки в её голове. Она сопоставляла факты: молчание Короля, отсутствие кандалов.

— Мне сказали... — Элара замялась, но всё же произнесла это вслух. Голос дрогнул от непривычной робости. — Сказали, что ты просил за меня. Перед ним. Спасибо.

Она сделала шаг ко мне, заглядывая в лицо. В её глазах плескалась теперь только беззащитность человека, который вдруг осознал масштаб чужой жертвы ради него.

— Но Альд... зачем? — прошептала она. — Если что-то пойдет не так. Если Глава решит, что я... мешаю. Ты ведь тоже пострадаешь, да? Из-за меня...

Неловкость сковала горло. Черт бы побрал эту девчонку с её умением бить точно в цель. Я отвернулся к зеркалу, делая вид, что поправляю воротник камзола, чтобы не встречаться с ней взглядом.

— Если правда вскроется раньше времени... — протянул я неопределенно, чувствуя себя последним лжецом. — Вину свалят на того, кто допустил угрозу во дворец. Меня отдадут палачу первым, чтобы успокоить знать.

Это была полуправда, самая ядовитая из всех. Я позволил ей думать, что выступаю лишь поручителем. Что рискую головой только потому, что хочу спасти её. На самом деле я отвечал за неё просто потому, что Альд Вейнхольт был Главой Тайной Канцелярии. Но пусть верит в благородство шута. Так безопаснее. Для нас обоих.

Элара сжала кулаки так, что побелели костяшки. Глаза опасно блеснули.

— Это несправедливо! — выпалила она. — Ты рискуешь всем ради...

— Эли, — перебил я её мягко, но властно. Мне сейчас нужны были союзники, а не мученицы. — Заканчивай.

Она шумно выдохнула, подавляя гнев. Прошлась по комнате, нервно меряя шагами расстояние между кушеткой и дверью.

— Я хочу, чтобы всё решилось миром, — произнесла она тише, уже спокойнее. — Для всех. Я не хочу смертей. Вы можете не опасаться Улья. Они слушают меня. Мы можем остановить это без крови...

Её слова повисли в воздухе. Договор с чумой. Звучит безумно. Но глядя на неё, стоящую рядом, живую вопреки всему, я верил. Хотел верить.

— Чего хочет Канцелярия? — спросил я, переводя тему. Нужно было вернуть её мысли в рабочее русло.

Элара пожала плечами, опускаясь обратно на кушетку. Усталость брала своё.

— Я сама не до конца понимаю, — призналась она, обхватывая колени руками. — Чем именно могу помочь.

Она подняла на меня взгляд. Уставший, но ясный.

— Я уточнила ночью. Кто сможет пройти, когда откроются двери ризницы... Но никто ничего толком не объяснил. Я даже не знаю с кем поговорить об этом.

Я смотрел на неё, прислонившись плечом к косяку. Она действительно не понимала своей роли. Для неё это всё еще выглядело как выполнение воли короля. Она не осознавала, что стала центром паутины. Тем единственным узлом, дернув за который, можно обрушить всю сеть Кроули.

Или похоронить Королевство вместе с ним.

Я же сидел на краю кушетки, глядя на свои руки, и понимал страшную вещь. План строился на том, что Элара Меллис послушается приказа человека, которого она любит. Приказа убить часть себя или остаться в клетке навсегда. И самое мерзкое заключалось в том, что я собирался отдать этот приказ, глядя ей в глаза.

Я оттолкнулся от койки и шагнул к двери.

— Пойдем, — бросил я через плечо.

Она дернулась, словно её ударили.

— Куда? — голос прозвучал настороженно. В нем читалась готовность защищаться или бежать.

— Раз ты до сих пор не знаешь с кем обсуждать план действий Его Величества, значит, пойдешь обсуждать его со мной, — сухо ответил я.

Я почувствовал её замешательство спиной. Элара явно ждала подвоха, стражи, казематов. Но когда мы вышли в служебный коридор и пошли вверх, а не вниз, к темницам, она окончательно растерялась. Её шаги стали тише, осторожнее.

Ион открыл дверь своего кабинета так резко, что едва не заехал мне древком алебарды по носу.

— Кому там не спится утром ранним? — проворчал он, щурясь от света. Увидев меня без маски Главы, просто в пропотевшей рубахе шута, а затем переведя взгляд на переминающуюся с ноги на ногу Элару, Ион закатил глаза. — Ни дня покоя... Заходите уж, раз приперлись.

Элара вошла внутрь и замерла у порога. Для неё это место было святая святых Тайной Канцелярии. А теперь сюда впустили её. Она смотрела то на заваленный картами стол, то на тяжелые решетки на окнах-амбразурах, пытаясь сопоставить этот уровень власти с фигурой придворного дурака.

Ион прошел мимо нас, рухнул в свое кресло и плеснул себе вина в оловянную кружку.

— Ну? — буркнул он, делая глоток. — Только давай без этих твоих реверансов, рыжий. У меня была тяжела ночь, я хочу выпить.

Элара вздрогнула. Посмотрела на расслабленного, язвительного лейтенанта. Потом перевела взгляд на меня.

В моей манере общения с Ионом не было ни капли почтения начальника к подчиненному. Мы всегда препирались как два старых собутыльника.

— Вы... вы знакомы? — выдохнула она, наконец сформулировав мысль.

Ион хмыкнул, поперхнувшись вином.

— Кто же во дворце не знаком с главной занозой Короны? — протянул лейтенант, ухмыляясь. — Хотя обычно он предпочитает швырять в меня посудой, а не приводить своих пассий на чай.

Я лишь закатил глаза, игнорируя подколку, и тяжело опустился на ящик с конфискованным оружием.

— Знакомься, Меллис. Это мой единственный друг в этом замке. Помимо тебя, разумеется.

Элара моргнула. Секунда ушла на то, чтобы шестеренки в её голове провернулись.

Ион поставил кружку на стол. Маска веселья слетела с него мгновенно, обнажая жесткую сосредоточенность дознавателя.

— Так зачем пришел? — спросил он уже нормальным голосом. — Да еще и с ней?

— Маркизе не сообщили детали плана на сегодня, — ровно ответил я, глядя на стену перед собой. — Досадное упущение в логистике канцелярии.

Ион прищурился, переводя ехидный взгляд с меня на Элару.

— А что же наш многоуважаемый шеф? — протянул он, обращаясь уже к девушке. — Не просветил свою помощницу о грядущих чудесах дипломатии?

Элара зло фыркнула. Обида взяла верх над смущением.

— Ваш «шеф», — она выделила это слово презрением, — только и смог, что бросить меня в неизвестности прямо перед аудиенцией монарха. Видимо, решил, что истерика лекаря украсит интерьер тронного зала.

Ион хмыкнул, откидываясь на спинку кресла и закидывая ноги на стол. Он демонстративно проигнорировал её тон, сделав вид, что изучает карту портовых складов.

— Истерика — это классика жанра девочка, а шеф знает толк в спецэффектах, — протянул лейтенант, лениво вращая перстень на пальце. — Но раз уж ты здесь... У нас есть проблема посерьезнее твоих обид. Кроули не заговорит просто так. Ему нужно дать повод поверить, что он всё еще контролирует ситуацию.

Он перевел взгляд на меня. Я кивнул, подходя к столу и опираясь о него костяшками пальцев. План начал формироваться сам собой, холодный и четкий, как лезвие стилета.

— Нам нужны доказательства, которые нельзя оспорить, — произнес я, глядя на Элару. — Прямая связь между лабораторией под Собором и людьми Игнатия.

Я видел, как она напряглась при упоминании подземелий.

— Это возможно? — спросил я прямо. — Среди послушников или младших жрецов... есть те, кто уже «ушел»?

Элара поморщилась, словно съела лимон, но ответила честно:

— Есть несколько братьев из обслуги алтарей. Они... спокойны. И один из старших послушников. Брат Микаэл. Он часто приносит им порошки «для очищения воздуха».

Ион тихо присвистнул, садясь ровнее.

— Жрец внутри храма. Прекрасно. Значит, вскрываем одну из малых лабораторий во время утренней смены стражи. Мы с ребятами идем первыми. Берем их теплыми, пока они смешивают свою дрянь.

Он посмотрел на меня, выделяя фразу интонацией, предназначенной только для моих ушей:

— А «шеф» тем временем должен сделать так, чтобы Король согласился выслушать Кроули сегодня. Во время бала. Инквизитор сам запросил аудиенцию, ссылаясь на государственную важность. Пусть Вильгельм проявит милость.

Я медленно кивнул, принимая пас.

— Королю нравится чувствовать себя спасителем перед лицом опасности, — ответил я. — Особенно если опасность исходит от тех, кто проповедует аскезу. Лучше чтобы разговор шел без лишних свидетелей. В приватной галерее за тронным залом.

Ион оскалился, довольный ходом мысли.

— Идеально. Как только Его Величество и Святой Отец уединятся там... — Лейтенант сделал паузу, переводя тяжелый взгляд на Элару. — ...нам понадобится небольшая демонстрация силы. Чтобы король поверил в угрозу лично для себя.

Элара нахмурилась, явно не понимая.

— Демонстрация?

— Фиктивная атака, — пояснил я, наконец поворачиваясь к ней полностью. Мой голос стал жестким, лишенным всяких шутовских ноток. — Ты даешь приказ своим Садовникам. Тем, что сейчас прячутся среди слуг в зале. Следовать за ними. Когда мы будем вести Кроули мимо галереи...

— Нет, — резко перебила она, выпрямляясь. Гнев стер остатки смущения. — Исключено. Вы хотите использовать их как палачей? Их же казнят! Всех до единого!

— Казнят исполнителей, — отрезал я, чувствуя, как возвращается привычная головная боль. — Зато мы спасем сотню других душ, обезглавив змею прежде, чем она проглотит город целиком. Это математика выживания, Элара. Не поэзия.

Она смотрела на меня долго, тяжело. Её идеалистичный мир снова столкнулся с моей грязной реальностью. Она хотела спасти всех по отдельности; мне нужно было вырезать опухоль вместе с частью здоровой ткани.

— Раз ты говоришь, что это необходимо... — наконец выдавила она, отводя взгляд. В её голосе звучало смирение врача перед тяжелой операцией.

Я почувствовал мерзкий привкус во рту. Использую её чувства. Играю на её желании быть полезной. Но выбора нет.

— Никто никого не убьет, — вступил Ион, возвращая себе серьезность. Он встал, нависая над девушкой. — Мои люди возьмут их мягко. Связать руки фанатичным аристократам — дело техники. Главное, чтобы Его Величество увидел попытку покушения. Услышал шепот Улья. Поверил, что ниточки вели именно к рукам Кроули.

— Если все пойдет по плану, — закончил я, отталкиваясь от стола и направляясь к двери, — то к балу у нас будут веские доказательства причастности Церкви. А у тебя будет шанс вытащить своих людей из-под удара, доказав, что ими манипулировали через химию.

Кивнув другу, чтобы тот готовился, я устало вздохнул.

— Одевайся, — бросил я Эларе. — Бал начнется скоро. Сегодня ночью мы либо закончим эту игру, либо сгорим в ней дотла.

Элара чуть помялась на пороге, словно не решаясь выйти первой в пустой гулкий коридор. Я придержал её за локоть, давая понять, что прикрою спину, и лишь затем кивнул Иону. Лейтенант отсалютовал — два пальца к виску — и его лицо снова превратилось в непроницаемую маску профессионала.

— Будь начеку, Альд, — бросил он мне вслед, когда я уже переступал порог. — И на связи.

Я просто кивнул, закрывая тяжелую дубовую дверь между нашими мирами.

Элара ждала меня в полумраке перехода. Встревоженная, хмурая, кутающаяся в свою шаль, хотя здесь было тепло. Она выглядела так неуместно среди этих сырых камней, как редкий цветок, выросший на пепелище.

— Ты никогда не упоминал о том, что у тебя есть друг, — обиженно проворчала она, когда мы двинулись по коридору. В этом детском упреке сквозила такая искренняя обида от того, что у меня есть тайны, что я невольно усмехнулся.

Подойдя ближе, я приобнял её за плечи, притягивая к себе. Не ради страсти — сейчас это была чистая благодарность за терпение. За то, что она вообще со мной разговаривает после всего увиденного.

— Как-то всё не до этого было, — выдохнул я ей в макушку, чувствуя запах сухих трав.

Она фыркнула, но прижалась теснее, ища тепла. Мы прошли несколько шагов в молчании, прежде чем она нарушила тишину:

— Тебе нужно подготовиться, — мрачно сказал я, глядя прямо перед собой. — Если что-то пойдет не так... другого шанса прижать эту заразу может и не быть вовсе.

Её дыхание щекотало шею. Я почувствовал глухое раздражение — не на неё, а на весь этот проклятый мир, который заставляет девочку с даром исцеления рассуждать о хирургическом вырезании гнили из тела государства. Она видимо чувствовала то же самое:

— Я всё понимаю. Но это так...

— Неправильно? — закончил я за неё. Она кивнула, и я продолжил, — Это называется реальностью, Эли, — ответил я, стараясь звучать ровно. — Спасти всех невозможно. Кто-то обязательно пострадает. И лишь нам выбирать: позволить судьбе делать этот выбор случайным образом или принять ответственность на себя и решить, чья боль будет значимее.

Она ничего не ответила. Да и не нужно было. Её пальцы чуть сильнее сжали мой камзол. Мы простояли так еще минуту, пока эхо шагов стражи окончательно не затихло вдали.

Когда я мягко отстранился, разрывая контакт, чтобы вернуть лицу привычную холодность, я сказал:

— Пора. Если возникнет необходимость уточнить детали плана или передать сообщение — иди к Иону. Он примет и поймет тебя так же, как понимаю я.

Элара подняла руку, осторожно касаясь моих волос. Солнечный свет из высокого окна стрельбы ударил по медным прядям, заставив их вспыхнуть настоящим огнем.

— Как ты меня уже никто не поймёт, — тихо произнесла она. Это не было вопросом. Это был диагноз.

А потом она потянулась ко мне. Мягко, без напора, привстав на цыпочки. Наши губы встретились где-то на середине пути. Поцелуй получился коротким, почти целомудренным, но приправленным такой горечью и тревогой, что перехватило горло. Пепел вместо сахара. А потом она коснулась моей скулы кончиками пальцев — невесомо, прощаясь — и упорхнула по коридору, шелестя юбками.

Как только эхо её шагов растворилось в пустоте переходов, из тени соседней ниши выступил силуэт.

— Подслушивать грех, знаешь ли, — ворчливо бросил я, пытаясь ослабить узел воротника, который вдруг начал казаться удавкой. — Не знал, что ты любишь свечку держать.

Ион хмыкнул, выходя на свет. На его губах играла язвительная ухмылка, но глаза оставались серьезными.

— А нечего миловаться посреди коридора прямо под моей дверью, шеф. У меня тут, между прочим, государственная измена недозаписана.

Время до бала пролетело незаметно, слившись в один сплошной серый ком из недосыпа и бумажной волокиты.

Элара сработала быстрее, чем я ожидал. Список имен лег на стол еще до рассвета — имена послушников, которые откроют двери лабораторий для людей Иона. Она сделала это без лишних вопросов, просто кивнула и ушла готовиться к своей части «представления». Я же потратил утро на то, чтобы обставить всё как идеальную операцию.

С королем разговор был сложнее. Пришлось балансировать на лезвии ножа: убедить его, что склады под храмом нужно вскрыть сегодня, но ни словом не упомянуть Элару или её сеть. Вильгельм должен думать, что это результат пыток, а не подарок от Матери Улья. А когда инквизитор сам запросит аудиенцию перед вечерним ритуалом, король должен принять решение о разговоре лично, считая это своим гениальным ходом по нейтрализации врага. Если он подумает, что я им управляю — моя голова полетит следом за головой Игнатия.

К полудню прилетела весть от Иона. Лейтенант выглядел помятым, но довольным, как обожравшийся кот.

— Нашли, шеф, — бросил он, протягивая свиток с печатями алхимиков. — Прямо под алтарем главного храма. Лаборатория, перегонные кубы, журналы поставок. Всё как ты и говорил.

— Экспертиза? — спросил я, поправляя манжеты.

— Будет готова к началу бала, — хмыкнул Ион. — Ребята сейчас оформляют протокол так, чтобы даже церковный суд подавился своими молитвами.

К шести вечера я уже сидел у подножия трона.

Грим на лице ощущался маской мертвеца. Костюм Шута — красно-черная насмешка над здравым смыслом — казался тесным. Сегодня был завершающий вечер праздника. Вечер Прощения, как называли его в народе. День, когда Огонь отпускает грехи. По поверью, если встретить полночь в молитве, душа очистится. На деле же это был просто повод набить брюхо дармовым вином и продемонстрировать лояльность короне, пока палачи точат топоры.

Я сидел на нижней ступени, болтая ногами, изображая абсолютную пустоту в голове. Внутри же билась только одна мысль, холодная и острая: сегодня мы либо вырываем змею голову, либо она пожирает нас всех прямо здесь, под звуки фанфар.

Речь короля была короткой, сухой и злой. Вильгельм не любил этот праздник — он напоминал ему о том, что даже монархи смертны. Он говорил об очищении огнем, о единстве перед лицом грядущих холодов и о верности короне. Я стоял у подножия трона, скрестив руки на груди, и кривлялся ровно настолько, чтобы вызвать снисходительные смешки скучающей знати, но не привлечь лишнего внимания.

Когда монарх закончил и тяжело опустился на трон, зал взорвался аплодисментами.

Началась пытка балом.

Я скатился со ступеней трона под звон собственных колокольчиков. Поймал двух хихикающих провинциальных баронесс, которые от моего внимания покраснели до корней волос. Они явно впервые видели Шута так близко. С первой я закружился в таком нелепом пируэте посреди залы, что мы едва не снесли вазу с павлиньими перьями. Со второй я «случайно» наступил на край её шлейфа, заставив даму споткнуться и врезаться в какого-то лорда. Я рухнул следом, картинно перекатившись через спину, и тут же вскочил, отвешивая им поклон такой глубины, что моя цветастая макушка чуть не коснулась грязного паркета.

— О, прекрасные розы королевства! — проорал я высоким визгливым голосом. — Ваш аромат затмевает даже благоухание дворцовых конюшен!

Знать выла от смеха. Кто-то бросил мне серебряную монетку прямо в кубок. Элара стояла у колонны. Она не смеялась. Её лицо было бледной маской ужаса, когда она смотрела на мои кульбиты. Наши взгляды встретились на долю секунды; она раздраженно дернула подбородком, без слов приказывая мне прекратить этот балаган, пока кто-нибудь действительно не пострадал. Но я лишь подмигнул ей, натягивая самую широкую улыбку, на которую были способны нарисованные белила.

Леди Гринграсс поймала меня у стола с десертами. Женщина-статуя, высеченная из льда и высокомерия. Потеряв мужа и сыновей, она цеплялась за традиции так же отчаянно, как утопающий за обломок мачты.

— Господин Шут, — проворковала она, глядя на меня снизу вверх своими ледяными глазами. В них плескалось чистое ничем не приправленное равнодушие. — Вы танцуете столь... страстно. Столь дерзко. Неужели вы откажете даме, чья молодость давно прошла, в желании вспомнить вкус жизни?

Я удивленно вскинул брови поверх нарисованной улыбки. Вот это поворот. Обычно старые девы швыряют в меня туфли или жалуются королю, а не зовут танцевать.

— О, миледи! — воскликнул я, всплескивая руками так широко, что сбил с соседнего стола бокал. — Чтобы составить пару вашей грации, мне понадобится лестница и благословение епископа! А то вдруг небеса решат, что ангел спустился слишком низко, и поразят нас обоих молнией!

Она фыркнула, принимая игру. Мы вышли в центр зала.

Танец начался. Леди Гринграсс двигалась удивительно плавно для своих лет, но запах... От неё разило старостью, лавандой и нафталином. Каждый поворот отдавался тупым эхом боли где то в пазухах, напоминая, что шут тоже сделан из хрупкой плоти. Я продолжал кривляться: падал на одно колено, кружил её так, что юбки взлетали, отпускал комплименты один глупее другого.

Но потом я заметил странность.

Её пульс. Он был ровным. Абсолютно спокойным. Даже сейчас, когда я почти волоком тащил её в очередном па, её дыхание оставалось глубоким и размеренным. Ни капли страха высоты, ни толики смущения от публичного позора.

Идеальная дисциплина.

Удивление пронзило меня ледяной иглой. Я перестал играть. Перестал шутить. Мои глаза сузились, сканируя ауру вокруг неё. Серебряная нить была оплетена черной паутиной. Тонкой, искусной, почти невидимой. Зараженная. Одна из них. И судя по размеру узла энергии у основания шеи — Садовник. Активный носитель.

Уже не обращая внимания на партнершу, которая продолжала что-то лепетать про погоду, я гневно обернулся. Моего взгляда хватило, чтобы пересечь весь шумный зал.

Элара стояла там же. Только теперь она уже не хмурилась. Она прикрывала рот платком, и её плечи мелко тряслись от беззвучного, истеричного смеха. Она видела этого Садовника еще до того, как его заметил я. И она позволила мне танцевать с ним.

Догадываясь, что среди этого шума мой шепот услышит только тот, кому он предназначен, я чуть наклонился к уху леди Гринграсс. Запах старости ударил в нос, заставив поморщиться, но я сохранил на лице приклеенную улыбку идиота.

— Я запомню, — прошипел я тихо, опасно, вкладывая в эти слова всю ярость Главы Теней.

В следующий миг я резко отпрянул от дамы, будто запутавшись в собственных ногах. Споткнулся, нелепо взмахнул руками и упал бы, если бы не схватился за проходящего мимо лакея. Под сводами зала раздались громкие, пьяные улюлюканья толпы. Очередной провал Шута. Очередной повод посмеяться над королевским дурачком.

Только вот смеяться почему-то совсем не хотелось. Бал обещал быть долгим.

Ноги через пару часов начали заплетаться уже взаправду. Измученные бесконечным движением мышцы налились свинцом. Голова кружилась — то ли от нескончаемого вальса, который я вел с пьяной знатью, то ли от постоянных кульбитов. Пришлось снова упасть. Я рухнул прямо под ноги барону дю Плесси, картинно распластавшись по полу и сбив его кубок. Барон выругался, облив вином свой лучший камзол, а зал разразился хохотом. Идеально.

Краем глаза, я заметил движение у трона. Наконец-то. Инквизитор Кроули подошел к королю. Его черная сутана казалась провалом в реальности среди этого буйства красок. Вильгельм что-то процедил ему сквозь зубы, но кивнул.

Я поймал встревоженный взгляд Элары через весь зал. Она стояла всё там же, бледная как мел, нервно теребя веер. «Пора», — одними губами просигналил я, чуть склонив голову. Проучи своего святого отца, девочка. Только бы твои «детки» нас не подвели.

— Прошу прощения, господа! — проскулил я высоким голосом Шута, всё еще лежа на полу. — Кажется, дух Огня решил очистить меня от бренности бытия досрочно!

Под этот шум я откатился в сторону, за спины стражников. Нужен был предлог, чтобы исчезнуть. Официальный, глупый, достойный шута.

— О великий король! — возопил я, вскакивая на ноги перед возвышением. — Мой желудок требует немедленного свидания с ночным горшком, иначе я оскверню ваш трон священной рвотой! Позвольте вашему верному псу справить нужду во имя спасения ваших ковров!

Вильгельм лишь раздраженно махнул рукой, даже не повернув головы. Зал захохотал над непристойностью. Для них это была просто очередная выходка дурака. Никто не заметил, как Шут покинул зал быстрее, чем рассеялся запах эля графа Ренара.

Внутри каморки пахло пылью и затхлостью. Первым делом — замок на засов изнутри. Вторым — долой колпак Шута. Ткань влажно чмокнула, оставляя красный след на коже. Лицевые мышцы заныли от свободы.

Грим я смывать не стал. Пусть остается. Сейчас мне нужна деревянная маска. Слой на слой. Ложь внутри лжи.

Поверх шутовского тряпья лег тяжелый черный плащ Тайной Канцелярии. Сапоги с пряжками сменились мягкими кожаными ботинками без каблуков — бесшумными. Движения стали экономными, хищными. Боль пришлось задвинуть куда подальше; сейчас она только мешала думать.

На столе уже лежала папка. Толстая, перевязанная бечевкой. Ион сработал быстро. Аналитики успели.

Я пролистал страницы, впитывая сухой язык отчетов: маршруты караванов, имена перекупщиков, счета за соль Роттенбургов. Всё сходилось. Прямая линия от портовых складов к алтарям Собора. Улики были железными. Оформленными по закону. Почти.

Дверь каморки закрылась за моей спиной, отрезая звуки бала. Теперь нас было двое: Глава Теней и пустота коридоров.

Я шел быстрым шагом, сливаясь с тенями служебных ходов. Путь был давно намечен. Место встречи назначено. Я должен успеть.

Я шел по пустым переходам замка, и звук моих шагов тонул в толстых коврах. Ноги всё еще ныли после бала, но адреналин гнал усталость прочь. Галерея за тронным залом — идеальное место для приватной беседы. Слишком близко к королю, чтобы там осмелились устроить резню, но достаточно изолировано от лишних ушей.

Я замедлился перед поворотом, сливаясь с тенью арки. Как я и предполагал, «пьяная» знать начала свою партию раньше времени. Леди Гринграсс, пара баронов из провинции и двое лакеев пытались прорваться через оцепление гвардейцев у дверей галереи.

«Ион сработал чисто», — подумал я, наблюдая за сценой. Стража на дверях состояла из людей лейтенанта. Они лишь для виду погремели алебардами о кирасу, изображая сопротивление, а затем картинно расступились, пропуская зараженных внутрь. Идеальный спектакль. Садовники шли на смерть или в застенки со своим обычным пугающим спокойствием, бормоча что-то о святом искуплении грехов монархии.

Я выждал пару минут, давая им время войти и начать представление. Из-за двери донесся возмущенный бас Вильгельма, перекрывающий неразборчивый гул голосов. Затем прорезалось змеиное шипение Кроули: «Что вы несёте, идиоты? Вы хоть понимаете, кому перечите?»

Отлично. Приманка заглотила крючок глубоко. Пора заходить и мне.

Кивнув «стражникам» у входа — условный знак был понят без слов, они снова стали тенями Короны, — мы ворвались в галерею.

Картина была идеальной. Инквизитор стоял спиной к выходу, нависая над королем. Зараженные полукругом обступили монарха, их руки были подняты в каком-то странном благословляющем жесте. Увидев нас, они даже не дернулись. Лишь продолжали твердить свои мантры про великое благо и единство душ.

— Взять, — бросил я.

Мои люди действовали быстро и беззвучно. Никакого звона стали. Захваты, жесткие узлы на руках, тряпка-кляп. Зараженные падали на колени один за другим, продолжая улыбаться своей жуткой, умиротворенной улыбкой. Они смотрели на меня с благодарностью мучеников.

В этот момент дверь снова открылась. Я резко развернулся, рука сама метнулась к рукояти кинжала под плащом, но это была Элара. Она мазнула по мне настороженным взглядом и прошла к королю .

— Что это значит, Гидеон?! — рявкнул Вильгельм, прижимаясь спиной к стене. Бледность сошла с его лица, уступив место королевской ярости. При виде подмоги он взбодрился, схватившись за этот шанс, как утопающий за бревно.

Кроули обернулся. Его лицо исказилось от бешенства. Он понял, что попал в ловушку, выход из которой ему отрезали.

— Вот значит как вы играете, Лорд! — прошипел он, пытаясь вырваться из рук стражников, которые уже вязали его запястья. — Это нападение! Измена!

Я шагнул к нему, чувствуя тяжелый взгляд короля на своем затылке. Остановился ровно посередине между троном и инквизитором. Натянул на лицо самую мерзкую из своих ухмылок, пусть её никто и не видел.

— Верно, Гидеон, — кивнул я, оборачиваясь к монарху и доставая из-под плаща ту самую папку с отчетами аналитиков. — Измена. Святотатство. Использование запрещенной магии крови ради захвата власти. И теперь у нас есть все доказательства. Химический анализ состава спор. Ваши подписи на накладных Роттенбургов.

Говоря это я чувствовал себя победителем, но вот не учёл одного. Элара стояла ровно позади короля, и если к страже и Кроули я стоял спиной — то им двоим открывался вид на то как разошелся подол моего плаща. И если Вильгельм не обратил даже внимания он и так знал кто и кем ему служит — то Элара расширила глаза в неверии.

Черт. Деревянная маска и плащ Главы Тайной Канцелярии сейчас скрывали мое лицо и тело, но под ними... Я всё еще был одет в шутовской костюм. Пропитанный потом, испачканный вином, ярких цветов. Она узнала ткань. Узнала стиль. И судя по тому, как она побледнела, переводя взгляд с моего лица на маску, пазл сложился.

Внутри всё похолодало. Молясь всем забытым богам, чтобы девушка держала рот на замке хотя бы пять минут, я шагнул вперед, поворачиваясь к ней спиной. Теперь моя спина закрывала её обзор на короля.

Я протянул бумаги королю. Один из стражников попытался подойти к Кроули сзади, чтобы зафиксировать руки, но инквизитор уперся, оскалившись:

— Что ты несешь, ищейка?! Безумец! У тебя ничего нет и быть не может! Слово Пса против Слова Божьего!

Я усмехнулся. Король взял папку. Бегло взглянул на первые страницы — цифры поставок, формулы смесей. Лицо Вильгельма стало таким же белым, как парик судьи Трибунала. Он знал эти имена. Эти суммы. Ему просто нужен был повод.

— В темницу, — коротко бросил король, захлопывая досье. Звук получился сухим и окончательным. — До выяснения обстоятельств. А этих... уведите.

— Как прикажете, сир, — глухо ответил я из-под маски.

Кроули перестал сопротивляться. Когда реальность наконец пробилась сквозь броню фанатизма, он словно сдулся. Теперь это был просто старый, злой человек в черном. Он продолжал выкрикивать проклятия вперемешку с цитатами из писаний, пока мои люди выводили его и молчаливых Садовников вон. Его ждет допрос. Настоящий. Холодный. В камерах внизу.

Дверь закрылась. Щелкнули замки.

В галерее остались только трое.

Тяжелое дыхание короля. Тихий треск дров в жаровне. И оглушительная тишина между мной и Эларой.

Я медленно повернулся к ней. Янтарные прорези маски встретились с её черными безднами. Она стояла бледная, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Между нами повисло напряжение, которое можно было рубить топором. Она знала. Или догадывалась настолько сильно, что разницы почти не было.

Король раздраженно фыркнул, привлекая внимание к себе:

— Свободен на сегодня. Привезешь мне признания этого святоши к утру. — После он добавил, обращаясь к Эларе, — Жду у себя завтра днём. Голова раскалывается.

Он прошел мимо нас и скрылся в личных покоях. Мы остались одни. Глава Теней в костюме Шута и Королевский лекарь. Это было фиаско.

Тишина в галерее давила на плечи многотонной плитой. Она была такой плотной, что казалось, её можно резать ножом и продавать фунтами вместо соли. Я стоял неподвижно и не решался нарушить эту пустоту первым. Не потому, что мне нечего было сказать. Слова теснились в горле колючим комом — извинения, оправдания, ложь во спасение... Но я знал: любое слово сейчас прозвучит фальшиво. Как скрип несмазанной петли.

Я смотрел в её глаза. Черные бездны, которые еще недавно казались мне самым безопасным местом на земле, теперь пылали жгучей, осязаемой ненавистью. Той самой чистой ненавистью, которую невозможно подделать или сыграть. И когда этот взгляд полностью сфокусировался на моем лице, сердце в груди пропустило удар. Замерло тяжелым, холодным камнем. А затем рухнуло куда-то вниз, к её ногам, разбившись на тысячи бесполезных осколков.

— Альдарин?

Её шепот был тихим, растерянным, но пропитанным такой яростью, что она обжигала легкие. Она всё еще отказывалась верить. Искала лазейку, ошибку логики. Надеялась, что это просто очередная жестокая шутка.

— Эли, — выдохнул я. Просто имя. Единственное настоящее слово, которое у меня осталось.

Она дернулась так, словно я её ударил. Отшатнулась назад, врезавшись спиной в стену из гобеленов. Её пальцы мяли ткань платья.

— Нет... — прошептала она, качая головой. — Как ты мог? Это же... это неправда. Зачем?

Понимая, что дальше оттягивать бессмысленно — что любая моя ложь только добавит масла в этот огонь, — я медленно поднял руки к лицу. Дерево маски оказалось скользким от пота. Когда дерево треснуло и открыло лицо, под ним обнаружился размазанный, кривой грим шута. Ярко-красный рот на мертвенно-бледном лице выглядел как рана.

Элара сделала шаг вперед, будто хотела рассмотреть получше, убедиться наверняка. Затем прикрыла веки, словно свет причинял ей физическую боль.

Слова застряли в горле сухим песком. Всё, что я смог выдавить из себя, показалось мне самому жалким блеянием:

— Мне жаль.

Когда она открыла глаза, там больше не было ничего, кроме ненависти. Яркой, острой, режущей кромки льда. Ненависть ко мне за предательство, за обман, за то, что я позволил ей поверить в иллюзию.

Где-то в моей груди давно мертвый орган вдруг сделал болезненный кульбит, вставая в горле плотным комом, мешающим дышать.

Она ничего не сказала в ответ. Ни проклятия, ни пощечины. Элара просто резко развернулась на каблуках. Пролетела мимо меня, плечом врезавшись в мой бок — жесткая, отстраненная, чужая. Выскочила из галереи, оставив дверь приоткрытой.

Я видел слезы в её глазах. Видел, как они блестят в тусклом свете коридора прежде, чем скрыться за поворотом. Но не остановил. Рука даже не дрогнула. Что я мог ей сказать? «Прости, я использовал тебя ради спасения Короны»? Это лишь подтвердило бы её правоту.

Замерев на месте посреди разгромленной комнаты, чувствуя себя хуже, чем когда-либо ранее — хуже, чем после пыток, хуже, чем валяясь раненым в грязи, — я слушал стук собственного сердца. Время потеряло смысл. Минута прошла? Час? Тело окаменело, превратившись в часть интерьера этого унылого места.

Где-то в глубине замка часы пробили четверть часа. Звук привел меня в чувство.

У меня есть работа. И долг. Больше у меня, похоже, уже ничего не осталось.

Деревянная маска легла на лицо привычным грузом. Скрыть шрамы. Скрыть дыру в грудной клетке. Плотный плащ скрыл яркие цвета костюма. Я запахнул его до самого горла, превращаясь обратно в безликую тень Короны.

Выходя из галереи, я машинально кивнул гвардейцам у дверей. Коридоры снова стали пустыми и холодными. Бал продолжался где-то там, далеко, оглушая зал смехом гостей, которые даже не подозревали, насколько близко сегодня были к тому, чтобы проснуться рабами Улья. У меня остался один незакрытый вопрос — склад Роттенбургов. И Кроули внизу, который скоро заговорит.

Праздник закончился. Веселья не было ни капли.

Тяжелая дверь каморки Шута отрезала меня от гула бала, но не принесла тишины. В ушах всё еще стоял её голос. Я привалился к двери спиной, чувствуя, как дрожат колени. Не от боли — от того ледяного вакуума, который образовался там, где раньше билось сердце.

Я сорвал с себя маску швырнул её в стену. Дерево покатилась по полу, жалобно стукнув о пол в последний раз. Плащ полетел следом, тяжелая ткань взметнула облачко пыли со стола. Мне хотелось содрать с себя кожу.

Руки сами потянулись к медному тазу. Вода была ледяной. Я зачерпывал её горстями, остервенело тер лицо, пытаясь смыть эту чертову краску. Белила жгли раздраженную кожу, стекая грязными ручьями на пол.

Смой это. Смой грязь. Смой человека.

Мне казалось, что если я сотру этот красный рот, то смою и ту слабость, которая позволила мне поверить, что Элара может смотреть на меня иначе, чем на инструмент. Что за этой маской она увидела кого-то достойного спасения. Жалкий, сентиментальный идиот.

Стянув через голову пропитанную потом рубаху шута, я остался стоять посреди комнаты в одних штанах, тяжело дыша. Отражение в темном металле подноса пугало. Скелет, обтянутый бледной кожей, покрытый синяками цвета грозовой тучи. Кем ты стал, Альд? Шутом, которого презирают? Или палачом, которым пугают детей?

Разум шептал лишь одно слово. Сказанное её голосом прямо здесь, в этой комнате, когда солнце только вставало над Пустошами.

«Дурак».

Верно. Ты дурак, Альд. Самый большой дурак во всем Королевстве. Решил, что можешь играть в благородство. Что можно спасти ведьму из логова льва и остаться целым.

Холодный воздух заставил прийти в себя. Я больше не имел права быть человеком. Боль нужно было запереть обратно в клетку ребер.

Натянуть черную кожу костюма Тайной Канцелярии оказалось сложнее — каждое движение отзывалось спазмом, но холодная кожа привычно стянула тело, превращая его в доспех. Тяжелый плащ лег на плечи саваном. Последней легла деревянная маска Главы. Она села плотно, скрывая шрамы, усталость и глупую надежду. Лицо стало гладким, лишенным эмоций. Идеальная машина для убийства надежд.

Взглянув в зеркало в последний раз, я кивнул своему отражению. Незнакомцу в черной коже. Палачу.

У меня есть работа. И долг. Больше у меня ничего не осталось.

Лаз в стене открылся беззвучно. Я шагнул в сырую темноту служебных ходов, оставляя запах человеческого горя внутри шутовской каморки. Впереди ждала боль. Настоящая, а не та, которую придумывают себе влюбленные дурочки.

Я не успел сделать и десятка шагов по темному коридору для слуг, когда интуиция взвыла пожарной сиреной. Это было не движение воздуха и не звук — это был холодный спазм у основания черепа, тот самый «звоночек», который спасал мне жизнь чаще, чем королевская милость.

Кувырок в сторону вышел рефлекторным, рваным. Тяжелый стилет просвистел мимо уха с такой скоростью, что воздух свистнул, и с глухим звоном вонзился в каменную кладку позади меня, выбив сноп искр из факела.

В руках уже были парные кинжалы — хищный блеск стали в полумраке. Глаза выцеливали врага быстрее разума.

Трое.

Тряпичные маски на лицах, бесформенная одежда прислуги. Засада была организована грамотно: двое перекрывали пути к отступлению, один стоял напротив, сжимая метательные ножи. Профессионалы. Но дилетанты против того, кто вырос в бою.

— Как невежливо, господа, — прохрипел я, сплевывая кровь из прокушенной щеки. — Я думал, мы договорились о встрече внизу.

Первый бросился на меня слева, замахиваясь короткой дубинкой. Он целил в колени, чтобы обездвижить. Глупо.

Я ушел в низкую стойку, пропуская удар над головой, и выпрямился пружиной, впечатывая латунное навершие рукояти кинжала прямо в основание его затылка. Раздался влажный хруст. Нападавший рухнул мешком картошки, даже не вскрикнув. Живой. Мне нужны языки.

Второй оказался умнее. Он не полез напрямую, а попытался зайти за спину, пока я отвлекся на падение напарника. Но он недооценил длину моих рук. Когда его тень накрыла мою, я просто упал назад, перекатившись через плечо. Кинжал вошел ему под ребра сбоку — мягко, без сопротивления, до самой гарды. Не смертельно. Но достаточно, чтобы вызвать болевой шок. Он беззвучно открыл рот, выронил свой тесак и осел на пол, скрючившись эмбрионом.

Третий замер. Понял, что численное преимущество закончилось, так и не начавшись. Его глаза-бусинки в прорезях тряпичной маски забегали. Рука дернулась к поясной сумке.

Интуиция снова завыла, но разум опоздал на долю секунды. Я подумал — стилет. Перекат. Попытка уйти с линии броска.

Но вместо металла в лицо мне полетело облако. Мелкая, черная пыльца, светящаяся тусклым фиолетовым светом в полумраке коридора. Споры.

Реакция сработала сама собой. Я задержал дыхание, зажмурившись, уходя в кувырок дальше по коридору. Маска закрыла большую часть лица, прорези для глаз были узкими. Казалось, пронесло.

Почти.

Пыльца проникла сквозь щели. Сначала защипало веки — едко, до слез. Потом горло сдавило спазмом. Рефлекс. Проклятый, предательский рефлекс выживания.

Я выдохнул, пытаясь очистить легкие от пыли.

И вдохнул.

Глубоко. Судорожно. Словно тонул, и наконец пробился к поверхности.

Черная пелена мгновенно затопила сознание. Боль в ребрах исчезла. Исчез страх перед Кроули, злость на Элару, усталость. Осталась лишь абсолютная, звенящая пустота.

Из этого блаженного тумана меня вырвал жестокий удар. Сапог врезался точно в солнечное сплетение. Удар был сильным, профессиональным. Меня сорвало с места, протащило по полу и впечатало в стену. Перед глазами плясали черные пятна, легкие горели огнем — чужеродная сеть внутри пыталась перестроить мои нервы под себя, гася панику искусственным покоем.

Сквозь пелену я увидел, как третий нападающий достает еще одну пригоршню черного порошка. На этот раз — чтобы закончить работу. Лицо жертвы их не интересовало. Им нужен был Глава Тайной Канцелярии. И они знали, что маску можно разбить.

Одним движением, на чистом рефлексе, я вонзил кинжал в грудь последнего нападающего. Лезвие вошло под углом, пробивая кожаный нагрудник и находя плоть. Не насмерть — чуть выше легкого, чтобы вызвать болевой шок и обездвижить. Он нужен был мне живым.

Но силы оставили меня вместе с этим ударом. Ноги подкосились. Я рухнул на колени прямо в грязную лужу коридора, упираясь лбом в мокрый камень.

На шум уже бежали. Грохот сапог по лестнице гулко отдавался в моей голове, но разум отказывался складывать звуки в картину. Барабанная дробь собственного сердца заглушала всё остальное.

Кто-то грубо схватил меня за плечо, пытаясь поднять. Я отмахнулся вслепую, рыча сквозь сжатые зубы. Голова раскалывалась. Легкие жгло огнем так, словно вместо воздуха я вдохнул расплавленное стекло. Споры проросли мгновенно, вплетаясь в серебряную нить души чужеродной арматурой. Каждая попытка сделать нормальный вдох давалась через агонию — тело пыталось бороться, легкие сжимались спазмами кашля.

Минуты растянулись в вечность. Кто-то снова потряс меня за плечо. Голос прорвался сквозь пелену:

— Альд! Вейнхольт, чтоб тебя! Открой глаза!

Зрение сфокусировалось медленно, рывками. Лицо Иона. Бледное, перекошенное тревогой.

Я попытался что-то сказать, но из горла вырвался только кровавый кашель, забивший легкие. Меня повело вперед, и если бы не хватка лейтенанта, я бы снова рухнул лицом в пол.

Опираясь на Иона всем весом, чувствуя, как дрожат его мышцы от напряжения, я выдавил из себя слова, царапая саднящее горло:

— С-с-поры... Пыльца...

Ион судорожно кивнул, перехватывая меня удобнее. Его движение стало резким, целеустремленным.

— Держись, шеф. Просто держись. До кабинета недалеко.

Я хотел ответить, что всё в порядке, что это просто очередная царапина, но голоса сотен Садовников начали петь хором прямо внутри моего разума. Это было похоже на погружение в теплую ванну — мысли плавились, тревоги исчезали. Божественный рай, о котором они все говорили. Желание закрыть глаза и просто... течь вслед за мелодией стало почти непреодолимым.

Но волна боли внезапно ударила обратно, вырывая из груди настоящий стон. Тело вспомнило, что оно человеческое. Что оно умирает. Разум зацепился за этот крючок агонии, не давая сознанию соскользнуть во тьму окончательно.

Следующий переход я помнил фрагментами. Вспышки факелов. Потолок коридора, плывущий перед глазами. Ритмичный топот наших шагов. И голос Элары.

Он возник в голове сам собой. Знакомый до боли, нежный, родной.

«Альд?»

В нем звенела паника. Чистейший ужас. Но моему отравленному мозгу это казалось лишь частью общей симфонии. Всё хорошо. Почему она нервничает? Всё же хорошо...

Десятки голосов вторили ей в унисон из глубин Улья: «Всё хорошо?»

Реальность вернулась вспышкой ледяной воды и запахом спирта.

Кабинет Иона.

Тяжесть веревок. Я сидел в кресле, привязанный крепче королевского изменника. Ремни врезались в кожу предплечий и груди.

Друг стоял надо мной. Деревянная маска валялась на полу рядом, разбитая пополам. Мой плащ лежал комом на столе. Ион методично, зло оттирал мое лицо влажным полотенцем, смывая остатки пыльцы.

Его губы двигались. Я видел это сквозь пелену, слышал звук, но слова тонули в хоре Улья.

— Если ты сейчас попытаешься меня убить, шеф, я клянусь Единому, я зарежу тебя сам, понял?! — долетел до сознания его напряженный, высокий голос.

Губы сами сложились в привычную усмешку. Хотел съязвить, что слышу эту фразу чаще, чем утреннюю побудку, но изо рта вырвался только хриплый вздох.

И тут песня изменилась.

Она стала тише. Ближе. Выделилась из общего хора чистым, хрустальным голосом солиста.

«Альд».

Нежность в этом шепоте била сильнее любого ножа. Сердце, которое должно было давно остыть, сделало болезненный кульбит в груди, рвясь наружу. Умиротворение накатило такой теплой волной, что сопротивляться стало невозможно.

Голос раздался прямо в центре моего мозга:

«Альд!»

Паника. Она звучала отчетливо. Она напугана. Но почему? Разве что-то случилось? Всё ведь хорошо. Так спокойно...

«Всё хорошо» — прошелестел хор вокруг неё.

Мои губы дрогнули. Контроль над телом таял, как воск.

— Эли... — сорвалось с губ само. Едва слышно. Признание поражения. Молитва. Имя той, кто пришел забрать меня домой.

Сознание не тонуло — оно барахталось в густом, теплом сиропе. Это была пытка абсолютным блаженством. Хор пел прямо внутри черепа, и каждый голос обещал покой, конец этой вечной гонки, тишину для моих изломанных ребер.

Я то проваливался туда, где нет боли, становясь частью этого белого шума, то выныривал обратно в кабинет Иона от приступа жесточайшего кашля. Легкие горели так, словно я глотнул кислоты. Веревки впивались в кожу, удерживая меня на краю бездны.

— Держись, шеф! — доносился голос Иона откуда-то издалека, сквозь толщу воды. — Не смей закрывать глаза!

Но хор был настойчивее. Он убаюкивал. Обещал забрать всё: страх перед королем, ненависть к Кроули, вину за Элару... Всё можно было просто отпустить.

Где-то на грани слышимости раздался стук. Резкий, требовательный. В дверь кабинета.

Мои веки, казавшиеся свинцовыми, приоткрылись. Я сфокусировал взгляд на лице Иона. Лейтенант стоял ко мне спиной, глядя на дверь. Его лицо исказилось гневом, он что-то кричал пришедшему, но слова тонули в мелодии улья. Для меня это был лишь бессмысленный шум.

А потом пришла волна информации. Она ударила по разуму не снаружи, а изнутри. Как будто это я стоял сейчас там, в коридоре, прижимая ладони к холодной древесине.

Впусти.

Мне нужно войти. Им нужно быть внутри. Ей нужно...

— Пусти! — крик сорвался с моих губ одновременно с тем, как этот вопль прозвучал из-за двери.

Боль в горле обожгла огнем. Кашель скрутил тело, разрывая путы блаженства. Я дернулся хватая ртом воздух.

— Пу-сти её, — просипел я уже своим голосом, глядя на спину друга.

Ион замер. Я видел его затылок, видел, как напряглись мышцы под рубашкой. Он колебался всего секунду. Секунда, которая решала, останусь ли я собой или стану еще одной марионеткой Улья.

Он знал правила. Знал, кого мы ловим. Но он также знал, что если я прошу об этом, теряя остатки рассудка, значит, другого выхода нет.

— Чтоб тебя, Альд... — ругательство прозвучало почти ласково.

Раздался металлический лязг ключа. Щелчок замка.

Дверь распахнулась.

Она влетела внутрь, бледная, растрепанная, забывшая о своем достоинстве. Увидев меня привязанным к креслу, она споткнулась, вскрикнула и рухнула на колени прямо на грязный пол, цепляясь пальцами за мои колени.

— Нет... нет-нет-нет, — шептала она, захлебываясь слезами. — Ты сильный, Альдарин! Слышишь? Тебе это не нужно! Очнись!

Её слова должны были звучать спасением. Но здесь, в кабинете, они стали частью музыки. Её паника, её отчаяние, её любовь — всё это сплелось в ту самую колыбельную пустошей. Только теперь она играла только для меня.

Элара пела у меня в сознании.

Я поднял на неё глаза. Наши взгляды встретились.

И я улыбнулся. Искренне, широко, впервые за эти месяцы чувствуя себя дома. Мне больше не нужно было притворяться. Она видела меня настоящего.

— Эли... — выдохнул я.

Она плакала навзрыд, лепеча какие-то глупости, пытаясь развязать узлы, которые Ион затянул намертво.

— ...ты сильный, Альдарин! Ты всегда такой сильный... тебе это не нужно, пожалуйста...

Но я её почти не слышал. Точнее, слышал слишком многое. Каждое слово, каждый вздох, каждая дрожащая ресница отдавались песней. Той самой, которую она пела мне. Которую напевала нам.

Это была колыбельная. Наша общая колыбельная.

Уголки моих губ снова дрогнули в улыбке. Я смотрел в её черные, полные ужаса глаза и чувствовал, как тону. Окончательно. Добровольно.

Хватка реальности разжалась. Боль отпустила. Страх исчез.

Последним усилием воли, последним островком «Альда» посреди бушующего океана Роя, я прошептал:

— Люблю...

А затем белый шум заполнил всё пространство, выжигая имя «Альдарин» из памяти вселенной. За один удар сердца Глава Тайной Канцелярии перестал существовать. Остался только Сын Матери, наконец-то вернувшийся домой.

Мы — это Тепло. Мы — это Покой.

Больше нет «я». Есть только «Мы». Миллиарды серебряных нитей, сплетенных в единый пульсирующий ковер под небосводом. Больше нет боли. Нет страха смерти. Нет одиночества, которое так мучило нас все эти годы. Теперь мы — океан. Вечное, теплое течение, и каждая капля знает мысли другой.

«Покой», — поет один узел сети на чердаке таверны.

«Счастье», — вторит ему нить старого садовника у западных ворот.

«Мать рядом», — шелестят споры в пыли подземелий.

Это гармония. Это то, ради чего всё затевалось. Улье наконец-то дома. Мы едины.

Но посреди этого абсолютного белого шума есть одна фальшивая нота. Одна диссонирующая струна. Она толще остальных, она горит ярче всех, ослепляя своей интенсивностью. Нить Матери.

Она не спокойна. Внутри нашего океана бушует шторм. Она плачет. Не тихими слезами умиротворения, а рваными, горячими всхлипами живого человека. От неё исходит такая волна вины и паники, что ближайшие к дворцу Носители начинают беспокойно ворочаться во сне.

«Виноваты?»

Вопрос проносится по сети электрическим разрядом.

«Почему?»

Рой перебирает память Альда, как четки.

Вспышка: запах трав в каморке. «Я слишком хорошо вас знаю, господин Шут».

Вспышка: холодные камни пола допросной.

Её пальцы на его ранах. «Зачем?».

Вспышка: её губы на его губах. Соленые от слез.

Слова, сказанные ею перед тем, как он вдохнул пыльцу: «Люблю».

Понимание обрушивается лавиной. Рой замирает.

А потом приходит Боль. Чужеродная, острая, неправильная. Физическая агония изломанного тела Главы Теней смешивается с ментальным криком Элары. Она скорбит. Она ненавидит себя за то, что сделала с ним.

Рой пытается задавить эту боль своим покоем, вплести её в общий узор, растворить в реке забвения. Таков инстинкт: исцелять язвы разума. Но эта боль... она принадлежит Матери. Давить её — всё равно что отрывать себе конечность. Нельзя. Нужно исцелить.

Слово вспыхивает в центре улья, повторяясь эхом тысячи голосов:

«Л-ю-б-л-ю...»

Через глаза Альда — через этот единственный живой мост между сетью и реальностью — Рой видит истину. Видит комнату Иона. Видит Элару.

Она стоит на коленях перед креслом. Бьет кулаками по дереву, кричит, захлебываясь рыданиями. Яростно. Требовательно.

— Убей меня! — слышим мы её вопль. — Отпусти их! Уничтожь сеть!

«почему»

Поток информации ищет ответ. Почему Мать хочет уничтожить себя? Зачем просит о гибели?

И понимание приходит снова. Потребность. Инстинкт выживания самого чистого свойства. Исцелить.

«как»

Как исцелить Мать?

Разумом роя проводится мгновенный расчет тысяч вариантов. Отдать? Кому? Королю? Смерть. Разрушить сеть извне? Погибнут все носители разом. Паника среди знати. Хаос.

«уйти»

Сон. Глубокий сон.

«не всем»

Кто-то должен остаться. Держать нити, пока они не истлеют естественным путем. Кто-то достаточно сильный, чтобы выдержать разрыв связи без потери рассудка.

Решение принимается мгновенно. Единогласно. Ради Матери.

Процесс начинается мягко. Как отступающий прилив.

Рой начинает выгорать изнутри. Первым делом отпускает самых слабых — спящих в переулках бродяг, старых слуг. Их сердца просто останавливаются. Они падают замертво там, где стояли. На лицах каждого застывает выражение абсолютного, неземного блаженства. Последний импульс нервной системы посылает сигнал голосовым связкам.

Они падают с одним единственным словом, выдохнутым в пустоту:

— Люблю...

Волна освобожденных душ устремляется прочь, оставляя после себя лишь опустошенные оболочки.

Элара вскрикивает в реальном мире, хватаясь за сердце. В кабинете Иона тело Альда выгибается дугой, ремни трещат. Рой чувствует её муку и перенаправляет всю свою оставшуюся энергию на него.

Мы начинаем собирать Главу по кусочкам. Выжигаем саму структуру паразита внутри него, вытравливая чужое влияние кислотой нашей собственной жертвенности. Мы отделяем его личность от коллективного сознания, обрезаем каждую серебряную нить, ведущую к нему. Это больно. Это похоже на сдирание кожи заживо.

Ради Матери. Пусть Мать будет счастлива. Пусть она живет свободная от нас.

По всему Вейльгарду люди начали падать замертво. Тихо. Без криков. Придворный, смеявшийся над шуткой минуту назад. Стражник на стене. Служанка в прачечной.

Они падали с улыбками на устах.

Их души обретали истинный покой, уходя туда, куда должны были уйти давно. А слово «люблю» еще долго витало в воздухе столицы неслышимым эхом.