Bleach: Император душ. (джен)

После тьмы небытия всегда приходит свет. Не мягкий, рассветный, а резкий, злой — будто кто-то решил ввинтить раскалённые спицы прямо в глазницы. Я зажмурился, но это, разумеется, не помогло. Солнце прошивало веки насквозь, выжигая мир мутным багровым цветом и настойчиво напоминая: поздравляю, ты снова где-то живой. Ну, или почти живой. В моём случае нюансы случались регулярно.

Где-то неподалёку надрывно и противно орала птица. С таким надрывом, будто у неё только что отобрали смысл жизни, и теперь она требует у вселенной компенсацию. После абсолютной тишины посмертия этот визг даже немного радовал. Почти.

Запахи вернулись следом: пыль, сухая трава, старое дерево, что-то кислое, человеческое и давно немытое. Нос тут же попытался пожаловаться, но я мысленно поставил ему прогул. На языке появился вкус слюны, в лёгкие вошёл тёплый, шероховатый воздух с отчётливым привкусом пепла.

Перерождения никогда не бывают приятными, но в первых мгновениях после небытия есть свой кайф: тело ноет, нос морщится от вони, лёгкие цепляются за первый вдох — и ты понимаешь, что тебя опять выпнули в существование. Наверное, для кого-то это событие. После сорока с лишним смертей — уже скорее знакомая процедура.

Я лежал неподвижно, не открывая глаз, и собирал себя по кускам. Сначала пальцы: длинные, сильные, отозвавшиеся сразу, без привычной после переноса ватности. Под ногтями скрипнула пыль. Я сжал кулак — сухожилия двинулись под кожей мягко и уверенно. Другая рука слушалась точно так же. Ноги, шея, спина — всё работало без задержки. Чужая оболочка вела себя так, будто всю жизнь только меня и ждала.

Бывало хуже. Сильно хуже.

Однажды я очнулся в теле восьмилетнего ребёнка и первые полгода падал чаще, чем ходил. В другой жизни получил тушу с наглухо убитым коленом: сделал три шага, высказал много нового местным богам и лёг обратно. Сейчас судьба, похоже, решила компенсировать прошлые издевательства.

А потом меня накрыло.

Без боли и судорог — просто где-то под рёбрами распахнулась бездонная пропасть, и в неё хлынуло нечто горячее, тяжёлое и абсолютно живое. Сила текла вместе с дыханием, пульсировала в такт крови и отчаянно рвалась наружу просто потому, что могла. Под кожей на груди ощутимо потеплело, словно внутри лениво раздували угли.

Я напрягся.

Сила замерла сразу — без борьбы и рывков, без дикого характера, который в прошлых жизнях иногда приходилось усмирять месяцами. Чуть ослабил внутреннюю хватку — она потекла к пальцам. Сжал — остановилась. Повторил ещё раз. Тот же результат.

Вот так просто. Даже слишком.

Я попробовал привычный приём дыхания — мимо. Потянулся так, как когда-то тянулся к магии, — тоже не то. Старые шаблоны здесь не работали, а новая сила всё равно слушалась подозрительно легко.

«Либо я на автомате освоил управление этой дрянью, — подумал я, всё ещё валяясь на земле, — либо тело само знает, что делать, а я тут просто пассажир». Вторая мысль мне совсем не понравилась.

Но заниматься внутренней философией можно было и позже. Для начала стоило открыть глаза.

Я сел. С белой тоги посыпалась налипшая сухая земля, из-под бедра выскочил мелкий камешек. Движение вышло на удивление лёгким. Мышцы сработали идеально: ни скрипа в суставах, ни затёкшей спины, ни головокружения. Такое чувство, будто тело вообще не спало, а просто терпеливо ждало, пока я перестану прохлаждаться.

Я поднёс ладони к лицу. Большие, с длинными пальцами. Кожа чистая, без единого изъяна. В прошлой жизни у меня был отличный, честный рубец на предплечье — с историей, со смыслом, — а здесь не осталось ничего, словно эту оболочку только что сошлифовали на станке и выдали со склада. Стерильно, без единой рабочей царапины.

Одежда вызвала отдельную паузу.

Белоснежная тога, расшитая золотыми нитями. Мягкая, дорогая ткань, совершенно не предназначенная для местной грязи. На плечах — тяжёлые наплечники с орлами. На голове — золотой лавровый венок. Я снял его, повертел перед носом и аккуратно водрузил обратно. Венок холодил кожу и слегка цеплял волосы, мгновенно добавив пафосному божественному образу изрядную долю бытового идиотизма. В конце концов, раз уж выпало быть Императором, надо соответствовать и ходить при полном параде.

Потом я поднялся и впервые нормально осмотрелся. Пейзаж вокруг, прямо скажем, парадным не выглядел: покосившиеся деревянные лачуги, крыши из соломы, трухи и честного слова, узкие грязные проходы между домами и пыль. Столько пыли, будто местные считали её главным строительным материалом. Пахло старым деревом, сушёной рыбой, дымом и чем-то неуловимым, напоминающим холодный пепел на языке.

Люди, сновавшие по переулкам, были одеты в одинаково унылые кимоно — серые, бурые, засаленные до блеска. Низкорослые, темноволосые, с лицами, на которых усталость давно стала частью анатомии. Двигались они медленно, будто экономили каждую калорию. Если догадка про загробный мир из Bleach верна, картина сходилась слишком хорошо: кимоно, нищета и пустые взгляды тех, кому вместо обещанного рая подсунули ту же самую убогую бедность, только теперь посмертную.

Но торопиться с оценками я не собирался. Излишняя уверенность в условиях неизвестности — это самый быстрый способ пропустить первый, решающий удар.

Ещё бросалось в глаза, что на улице никто не смеялся и почти не разговаривал. Только шарканье ног, сухой ветер, скрип телеги вдалеке и всё та же хриплая птица, которая, похоже, решила стать официальным фоном моего перерождения. Где-то коротко хлопнула ставня, и сразу стало понятно: за мной наблюдают.

Я обвёл взглядом этот натюрморт и негромко буркнул:

— Тотошка, у меня такое ощущение, что мы больше не в Канзасе.

Улыбка сама полезла на губы. Потом опустил взгляд на свои орлы, золото и... босые ноги. Обувь в автомате перерождений не предусмотрели. Серьёзно? Тело Императора Человечества, лавровый венок, вид живого бога — а ботинки зажали.

Честно говоря, опасения были. Когда на экране автомата появилось лицо Императора, я приготовился к худшему. Вархаммеровский оригинал, если память не подводила, вымахивал под четыре метра. Ходить эдакой башней и цеплять головой потолки мне не улыбалось, но судьба, кажется, сжалилась.

— Придётся смириться со своей карликовостью, — хмыкнул я, прикидывая рост относительно ближайшей избушки. — Всего-то метра два двадцать. Ну, два тридцать максимум. Повезло.

«Повезло» — это, конечно, громко сказано. Я возвышался над местными, как шкаф посреди детского сада. Прохожие быстро это заметили: бросали короткие взгляды, останавливались, пятились. Один мужик с ведром так засмотрелся, что пролил воду себе на ногу и даже не выругался.

Впрочем, прятаться было поздно, а паниковать — скучно. Поэтому я, как человек, давно потерявший стыд и большую часть социальных тормозов, начал разминаться прямо посреди улицы.

Сначала дыхание: лёгкие раздулись, как кузнечные мехи. Воздух царапал горло, но дышалось слишком легко. Несколько раз взмахнул руками, повернул корпус, проверил равновесие, наклонился — пальцы без труда коснулись земли. Колени не хрустнули, спина не возмутилась. Пыль, правда, послушно липла к босым ступням, и это немного портило величие момента.

Вес чувствовался, но не мешал. Стоило повернуться — плечи, спина и ноги срабатывали как единое целое, без лишнего рывка. Это был не неповоротливый амбал, набравший массу в ущерб скорости, а кто-то огромный, тяжёлый и опасно точный в каждом движении.

Пока я не мог оценить силу объективно — для этого нужен был противник или хотя бы приличный булыжник, который можно с умным видом запустить в стену. Но интуиция уже шептала: эта туша способна на многое. И это радовало. Особенно с учётом того, что меня выкинуло в мир шинигами, Пустых и парней, которые называют свои мечи по имени.

Но жить хотелось прямо сейчас. Для начала — найти воду, потом тень, а затем — кого-нибудь разговорчивого, кто не попытается сразу ткнуть в меня железом. Желательно именно в таком порядке.

Я как раз разминал плечо, когда взгляд зацепился за четвёрку мужчин поодаль. До воды я, похоже, не дошёл.

Они выделялись не одеждой — та была такой же рваной и грязной, как у остальных, — а повадками. Держались кучно, но без строя и явно привыкли брать числом. На поясах — мечи, не кухонные тесаки, а изношенное, но вполне рабочее холодное оружие. Один жевал травинку, другой лениво чесал бок под поясом, но глаза у всех были слишком внимательными для обычных обывателей. Коренастый наклонился к босому пацану, выслушал торопливый шёпот и отмахнулся. Пацан тут же нырнул между домами — местная агентурная сеть на грязных пятках.

Главарь — невысокий, плотный, с перебитым носом и привычно зажатыми плечами человека, готового ударить первым, — шёл впереди. Остальные жались чуть сбоку: достаточно близко, чтобы казаться стаей, и достаточно далеко, чтобы при провале дать дёру. Вечная классика.

После короткого совещания четвёрка двинулась ко мне. Окружающие отреагировали мгновенно: люди расступались, вжимали головы в плечи и отводили глаза. Женщина у ближайшей стены судорожно прижала к груди пустую корзину, будто у неё могли отнять и её. Старик, чинивший верёвку, уткнулся в узел так старательно, словно ничего интереснее в мире не существовало. Не уважение — просто въевшаяся в подкорку привычка не попадаться под руку.

Я смотрел на это и улыбался. Угроза была слишком знакомой. Этих персонажей не нужно было раскладывать по неизвестным законам нового мира и долго гадать об их мотивах. Всё было просто: они опасны для слабых, раздуты от собственной важности и свято уверены, что мир устроен правильно, пока на их стороне численное преимущество и кусок стали на поясе.

Я отметил мечи, расстояние между противниками, ведущую руку главаря и то, что левый бок бородатого почти не прикрыт. Прикинул, кто побежит первым, кто замрёт, а кто попытается ударить в спину. Расслабил плечи и позволил ладоням свободно повиснуть вдоль тела. На лица почти не смотрел: локти, колени, хватка на рукояти, распределение веса — тело всегда выдаёт правду раньше языка. Умереть в первые пять минут от местного сюрприза было бы глупо. Даже если каждый из них окажется мастером меча, в чём я сильно сомневался, новое тело явно позволяло за себя постоять.

Главарь шагал с видом человека, твёрдо намеренного продемонстрировать статус хозяина улицы. На каждом третьем шаге он машинально поправлял ножны. Чем ближе он подходил, тем сильнее меня накрывало абсурдное дежавю. Из глубин памяти одной из земных жизней всплыл старый комичный ролик: азиат с мечом и его нелепая коронная фраза: «На мечах сражаться будем?».

Картинка встала перед глазами настолько ярко, что я не выдержал. Уголки губ дрогнули. Я честно пытался сохранить статусное лицо, но физиономия Императора выдала такую многообещающую ухмылку, будто живой бог вспомнил очень удачную шутку палача.

Четвёрка сбилась с шага. Главарь замер на полушаге, один из подручных едва не налетел ему на спину, двое других остановились следом. Улыбка им явно не понравилась.

Началось короткое совещание. Главарь шипел на своих и тыкал пальцем в мою сторону; те отвечали без особого энтузиазма и всё чаще поглядывали назад.

— Думают, — пробормотал я. — Жадность уже пришла, смелость задерживается.

Через минуту они всё же двинулись дальше. Главарь шёл первым, сжав челюсть и держа ладонь на рукояти. Подручные держались за ним, но прежней бодрости в походке уже не было.

Они остановились в двух шагах. Для меня — удобная дистанция, для них — слишком близкая. Главарь задрал голову, встретился со мной взглядом и сглотнул. Я не шевелился и не торопил.

«Смелый всё-таки малый, — отметил я про себя. — Хоть и гопник обыкновенный».

За его спиной троица молчала. Один косился на мои руки, другой — на венок, третий заметно перенёс вес назад, готовясь при случае отступить.

— Новенький? — хрипнул перебитый нос. Голос был такой, словно парень чаще орёт на базаре, чем разговаривает. — Тогда топай к Мацуре-сама. И побрякушку свою отдай. С золотом тут просто так не ходят.

Я не ответил. Смотрел без агрессии — так поглядывают на лающую за забором собаку: гавкай, мол, мне не жалко.

Главарь скривился. Сделал полшага ближе — не потому, что хотел, а потому что сзади подпирали свои. Носки его ступней при этом остались развёрнуты чуть в сторону, к отходу. Ни один из них не держал дистанцию правильно. Двое смотрели на мои плечи, а не на руки. Злости много, мыслей мало.

— Ты глухой? — рявкнул он и коротко, с лязгом дёрнул меч из ножен. — Побрякушку снял. Живо.

Я дал тишине повиснуть на несколько долгих, вязких секунд. Люди вокруг замерли. Даже птица, кажется, решила временно заткнуться.

Потом я спокойно сказал:

— Побрякушка останется там, где лежит. А ты голос приглуши. И руку от железяки убери.

Голос Императора Человечества прокатился по улице — не голос, а натуральный глас. Пафоса я не добавлял, но воздух вокруг будто разом потяжелел. У ближайшей стены кто-то тихо икнул и тут же зажал себе рот.

«С таким голосом и без ботинок проживу», — мелькнуло у меня.

Главарь на секунду опешил, а потом распалился ещё сильнее. Перед своими пятиться он уже явно не собирался.

— Ты мне угрожаешь?! — выплюнул он и вскинул меч.

Движение вышло резким, но неуклюжим: ярости много, техники ноль. Лезвие тускло блеснуло на солнце, а за спиной у главаря подручные дружно отступили на полшага. Очень слаженно, почти строевым шагом.

Я не шелохнулся и не отвёл взгляд. Главарь ждал, что я отпряну, зарычу, схвачусь за оружие — сделаю хоть что-то понятное. Не дождался.

Глядя, как он орёт и трясёт железякой, я скосил глаза на свой кулак. Потом на его грудную клетку. Нет. Проверять на нём прочность нового тела не хотелось. Напугать — как-то гуманнее. Заодно посмотрим, хватит ли слегка выпустить ту силу, что плескалась внутри.

Я не стал менять позы. Просто чуть ослабил внутреннюю хватку там, под сердцем, где плескался неподъёмно тяжёлый океан. Самую малость, на волосок.

Воздух вокруг разом уплотнился, словно в барокамере при скачке давления. Никакого сияния, молний или дешёвых спецэффектов — только тяжёлая, невидимая волна, плеснувшая наружу. Пыль у босых ног послушно легла и прижалась к земле. Ставня на соседней лачуге глухо хлопнула, а надрывная птица мигом заткнулась.

Подручные за спиной главаря побелели. Бородатый попятился и едва не упал, щуплый замер с открытым ртом, третий зажмурился, словно надеялся, что если не видеть проблему, она проявит вежливость и уйдёт сама.

А главарь смотрел на меня так, будто земля ушла у него из-под ног. Пальцы разжались сами собой. Меч клюнул остриём в пыль, но бандит даже не попытался сразу его поднять. Стоял, сбивчиво дышал и смотрел на меня расширенными зрачками.

Тяжело, будто преодолевая сопротивление воды, он всё-таки наклонился и подобрал упавший клинок. С первой попытки в ножны не попал — руки ходили ходуном. Кое-как справился со второй.

Я решил, что хватит, и снова сжал внутреннюю силу. Давление исчезло так же быстро, как появилось.

— Пошли, — хрипло бросил главарь своим. — Мацуре-сама скажем.

Он развернулся и быстро пошагал прочь. Банда ломанулась следом, только пятки сверкали.

Я выдохнул. Ни отдачи, ни усталости. И вот эта идеальная, податливая лёгкость как раз и настораживала.

В памяти сразу всплыл мальчишка-маг из одной моей прошлой жизни — с обугленными губами и выжженными глазами. Он тоже безумно радовался, что огонь слушается его без усилий. Ровно три недели радовался. Я не собирался повторять его ошибки.

Стоило мне повернуть голову, как несколько любопытных лиц в окнах тут же исчезли, оставив после себя только щели в ставнях.

— Наверное, это к лучшему, — пробормотал я. — Для начала нужно осмотреться.

Понять, куда конкретно я попал, кто здесь главный, чем живут местные, как часто сюда заглядывают твари с белыми масками и насколько далеко я смогу зайти в этой жизни. За углом мелькнула босая пятка, потом ещё одна. Кто-то уже вовсю бежал докладывать местному начальству. Прятаться поздно, а значит, остаётся идти дальше с таким видом, будто я именно это с самого начала и планировал.

Я поправил венок, стряхнул с плеча пыль, которая тут же вернулась обратно, и спокойно пошёл вдоль улицы — туда, куда умотал один из местных пацанов.

Главарь ушёл, но перед тем как свернуть за угол, он всё-таки оглянулся — быстро, зло, из-под бровей. Не как признавший поражение противник, а как зверь, который просто запомнил, где сидит слишком крупный хищник.

Ну и ладно. Будет проблема — решу. Не первая.