Сгущённое солнце (гет)

Бульк...

Кубик льда упал на дно стакана.

— Опять они со своей планировкой.

— Почему «опять»?

На таком расстоянии лица мужчин почти не различались: у одного был длинный нос, у другого светлые волосы почти сливались с вечерним светом, отчего сам силуэт казался тонким и вытянутым.

— Потому что каждый год одно и то же. Реконструкция, пожароопасность, генплан, естественный буфер...

— Красивое решение, между прочим, — оживился Тонкий. — Это про депо?

— Именно.

— Смешно выходит.

— Ну.

— Рыбную площадь тянули дугой вдоль русла, а проулок за ним будто вырезали ножом.

— Консервным?

Послышался короткий смех, как кашель.

— "Отрицательное пространство", — жидкость в стакане зашипела, — Гениальная инженерная мысль!

— Гениальная? У них рельсы кончились.

— Возможно. — он улыбнулся, — Хотя мне нравится думать, что это ливнёвка. Помнишь кораблики пускали? Спустишь у фабрики, а выныривает он у моста, и всегда быстрее, чем добежишь.

— Это потому, что ты бегал плохо.

— Я бегал прекрасно.

В стакане снова тихо зашипело.

— Кстати, как там наши вчера сыграли, не видел?

— В ничью вроде.

Голоса стали сливаться. Отдельные слова ещё долетали, но уже не складывались в разговор. Длинноносый плеснул себе ещё. Крупная ладонь сжала горлышко почти целиком, прежде чем он поставил бутылку на землю. Тёмная, пузатая — что-то между алхимической колбой и чернильницей, в которой темнела жидкость янтарного цвета, густого на вид, хотя невозможно было понять, так ли это.

Тонкий развернул газету. Голоса снова стали различимы.

— Но если... если здесь три квартала, то почему...

— Почему что?

На плане домики теснились друг к дружке мелкими прямоугольниками, как спичечные коробки, поставленные в ряд. Он обвел пальцем пустой квадратик с депо. Рельсы сливались двумя серыми полосами.

— Неважно. — сказал он.

Длинноносый потряс стаканом.

— У них не вышло. Читай, чёрным по белому: Стащили они рельсы.

— Они хотели между проулками уместить его.

— Ну и?

Тонкий сложил газету пополам.

— Но не вышло.

— Видишь? Мы пришли к одному и тому же выводу.

Он постучал газетой по столу.

— Ты не слушаешь. Их не может быть меньше. Хотя... может.

Помолчал.

— Нет.

— Смотри на заголовки. Бюджет они распилили. Не хватило рельс.

— Нет, да причем тут рельсы!

Тонкий вскочил.

— Улиц много, а места мало, ты идёшь и не замечаешь, потому что...

Каштан щёлкнул о край стола — зелёный, острый, наверное, его только вчера вымачивали в уксусе для игры, — и укатился в траву.

Оба уставились на него.

Длинноносый скосил глаза в заросли рядом. Вечерние тени уже сгустились, но сердце всё равно колотилось в ушах.

— Вот! — он схватил его за грудки, тыкая в сторону каштана, — Это и есть доказательство, Тобиас! Ты слушаешь меня?!

— Ну слушаю, слушаю. Управа для тебя полвека эту землю вымеряла.

— Ты мне не веришь?

— Специально.

— А куда делись?!

— Кто? Ярды?

Длинноносый отцепил его руки.

— Не знаю. Но земля пустой не бывает.

Тонкий помолчал.

— Бывает. Но ты... Ты не хочешь видеть правду! Их просто криво спланировали. Где должно быть триста шагов, получилось сто. Остаток как будто запихнули между складками, как бумагу в карман. Гармошка... Взяли улицу, схватили за концы и...

Он развёл руки, а потом свёл их.

— Фух.

Длинноносый посмотрел на него.

— Что?

Тонкий открыл рот. Закрыл.

— Я не знаю.

— А я знаю теперь, куда делся твой талант архитектора.

Они снова сели. Газета порвалась, но Длинноносый даже не взглянул на неё — и плеснул в стакан. Солнце доедало день, но по крышам ещё катались последние зайчики — круглые и рыжие, как медные пятачки. — будто там что-то тлело.

— Слушай, — сказал он после долгой паузы, — а давай ещё по одной.