Сгущённое солнце (гет)

В августе яблочные дольки становились почти прозрачными: облака казались золотистыми, а река карамельной. Девочка потерла глаза, поудобнее устроившись на мостике прямо под покосившейся табличкой «КОРМИТЬ ЗАПРЕЩЕНО», и бросила одну в реку; вода зашипела.

— Что… что ты делаешь? — раздался еле слышный голос позади.

Она обернулась: листва светилась насквозь, а под ней залегла такая густая тень, что ничего не было видно.

— Тебе-то что?

Девочка поспешно встала, но силуэт вытянулся, сделав несколько шагов к мостку.

— Просто там... — он вышел на свет, и она смогла разглядеть фигуру, — ...там трубы под мостом.

Мальчик остановился у самой кромки, щурясь и переводя взгляд с её красно-рыжих волос на пальцы, сжимающие пакет яблок.

— И в такой среде любая органика...

— Вредит, я знаю, — фыркнула она, облокотившись на перила и глядя вниз: поверхность была гладкой, но ещё тихо лопались мелкие пузырьки. — Под мостом холодно, а они такие махонькие... — продолжила она, усаживаясь обратно на край.

— Я же говорю, там нет—

— Наверное, прячутся на самом дне.

Он поднялся на мосток, и она наконец рассмотрела его, сморгнув влагу с ресниц: пиджак явно не по размеру — рукава закрывали пальцы, — и весь мальчик казался каким-то ненастоящим, будто вырезанным из старой фотографии.

— И ты... всегда так говоришь?

— Неважно! — он сел на противоположный край, темные пряди упали на глаза. — Здесь написано, что уровень pH в воде огромный, и органика, любая органика...

Он снова замолчал. Теперь они сидели так близко, что он смог разглядеть веснушки у неё на носу и мокрые дорожки на щеках, сбегающие ручейками к подбородку.

— Это реакция, — прошептал он. — Там щёлочи, фосфаты, тяжёлые металлы...

— Ну и что, — она порылась в пакете, доставая ещё, — и что я не вижу этой надписи?

— Да это… это и так ясно! Элементы, они... — Он огляделся по сторонам. — Пена! — он указал на берег, — Видишь пену? Много фосфатов, и поэтому... Ты... Ты же видела! Из стирального порошка или...

Она ткнула ему дольку в рот, засмеявшись.

— Ну, скажем, это витамины для рыб-мутантов. Они такое обожают.

Мальчик быстро прожевал.

— Я Лили. — сказала она и бросила ещё одну в реку, — А ты?

Не дождавшись ответа, девочка отвернулась; кусочек дёрнулся и исчез.

— Северус.

По воде разошлись круги, на мгновение отливая радугой, — и из глубины поднялся пузырёк:

Бульк...

Бульк...

Кубик льда упал на дно стакана.

— Опять они со своей планировкой.

— Почему «опять»?

На таком расстоянии лица мужчин почти не различались: у одного был длинный нос, у другого светлые волосы почти сливались с вечерним светом, отчего сам силуэт казался тонким и вытянутым.

— Потому что каждый год одно и то же. Реконструкция, пожароопасность, генплан, естественный буфер...

— Красивое решение, между прочим, — оживился Тонкий. — Это про депо?

— Именно.

— Смешно выходит.

— Ну.

— Рыбную площадь тянули дугой вдоль русла, а проулок за ним будто вырезали ножом.

— Консервным?

Послышался короткий смех, как кашель.

— "Отрицательное пространство", — жидкость в стакане зашипела, — Гениальная инженерная мысль!

— Гениальная? У них рельсы кончились.

— Возможно. — он улыбнулся, — Хотя мне нравится думать, что это ливнёвка. Помнишь кораблики пускали? Спустишь у фабрики, а выныривает он у моста, и всегда быстрее, чем добежишь.

— Это потому, что ты бегал плохо.

— Я бегал прекрасно.

В стакане снова тихо зашипело.

— Кстати, как там наши вчера сыграли, не видел?

— В ничью вроде.

Голоса стали сливаться. Отдельные слова ещё долетали, но уже не складывались в разговор. Длинноносый плеснул себе ещё. Крупная ладонь сжала горлышко почти целиком, прежде чем он поставил бутылку на землю. Тёмная, пузатая — что-то между алхимической колбой и чернильницей, в которой темнела жидкость янтарного цвета, густого на вид, хотя невозможно было понять, так ли это.

Тонкий развернул газету. Голоса снова стали различимы.

— Но если... если здесь три квартала, то почему...

— Почему что?

На плане домики теснились друг к дружке мелкими прямоугольниками, как спичечные коробки, поставленные в ряд. Он обвел пальцем пустой квадратик с депо. Рельсы сливались двумя серыми полосами.

— Неважно. — сказал он.

Длинноносый потряс стаканом.

— У них не вышло. Читай, чёрным по белому: Стащили они рельсы.

— Они хотели между проулками уместить его.

— Ну и?

Тонкий сложил газету пополам.

— Но не вышло.

— Видишь? Мы пришли к одному и тому же выводу.

Он постучал газетой по столу.

— Ты не слушаешь. Их не может быть меньше. Хотя... может.

Помолчал.

— Нет.

— Смотри на заголовки. Бюджет они распилили. Не хватило рельс.

— Нет, да причем тут рельсы!

Тонкий вскочил.

— Улиц много, а места мало, ты идёшь и не замечаешь, потому что...

Каштан щёлкнул о край стола — зелёный, острый, наверное, его только вчера вымачивали в уксусе для игры, — и укатился в траву.

Оба уставились на него.

Длинноносый скосил глаза в заросли рядом. Вечерние тени уже сгустились, но сердце всё равно колотилось в ушах.

— Вот! — он схватил его за грудки, тыкая в сторону каштана, — Это и есть доказательство, Тобиас! Ты слушаешь меня?!

— Ну слушаю, слушаю. Управа для тебя полвека эту землю вымеряла.

— Ты мне не веришь?

— Специально.

— А куда делись?!

— Кто? Ярды?

Длинноносый отцепил его руки.

— Не знаю. Но земля пустой не бывает.

Тонкий помолчал.

— Бывает. Но ты... Ты не хочешь видеть правду! Их просто криво спланировали. Где должно быть триста шагов, получилось сто. Остаток как будто запихнули между складками, как бумагу в карман. Гармошка... Взяли улицу, схватили за концы и...

Он развёл руки, а потом свёл их.

— Фух.

Длинноносый посмотрел на него.

— Что?

Тонкий открыл рот. Закрыл.

— Я не знаю.

— А я знаю теперь, куда делся твой талант архитектора.

Они снова сели. Газета порвалась, но Длинноносый даже не взглянул на неё — и плеснул в стакан. Солнце доедало день, но по крышам ещё катались последние зайчики — круглые и рыжие, как медные пятачки. — будто там что-то тлело.

— Слушай, — сказал он после долгой паузы, — а давай ещё по одной.

Одно. Два. Три солнечных пятна. Утром они лежали ближе к окну. После обеда перебрались к стенду. Завтра, если будет дождь, их не будет вовсе. Лили знала, что после дождя каменные ступени высыхают неравномерно. Сначала светлели края, потом середина, а тёмные подтёки между ними исчезали последними.

Она оторвалась от окна. На стенде уже торчал угол газеты, закрывая расписание. Недавно он был загнут сильнее.

Она потянула за край.

— …говорю тебе, там целая коллекция банок.

— Перестань. Я есть хочу!

Лили сразу отошла от стенда, едва не спотыкаясь о стеллаж. В коридоре было тесно. Мимо прошли две девочки, и кто-то рядом задел её плечом.

Она остановилась.

Взгляд зацепился за рукав — черная, начавшая бахромиться, будто её теребили годами ткань, — и он закрывал пальцы целиком, так что наружу не торчало даже костяшек.

— Привет... — прошептала она.

Северус поднял голову.

— Я взяла учебник и не знаю, как—

— Не сейчас, — сказал он, мельком глядя в сторону стенда, — Библиотека там.

— Я только хотела—

— Таблички. Смотри на таблички.

— Спасибо, — она фыркнула. — Я умею читать.

Она вернулась к стенду. Но теперь там стоял кто-то, приклеивая край; От клея проступали белёсые потёки, воздух заходил под бумагу, приподнимая её мягким пузырём.

— Ты не обращай внимания, он всегда такой. — сказала одна из девочек.

— Всегда? — переспросила Лили.

— Ну, почти всегда.

— Почему?

— Не знаю.

— Он просто лучше ладит с книгами. — донеслось от стенда.

Девочки прыснули.

— Ой, — сказала другая, заправляя светлые кудряшки за ухо, — Привет, поэт. Ты уже в литературном?

Старшеклассник промолчал и отлепил угол, попробовав снова — пузырь на нем только сместился и стал ещё круглее.

— Ты не обращай, правда, — повторила первая, доставая из сумки бутерброд, — Он так со всеми.

Вторая перестала накручивать пряди и перевела взгляд на Лили.

— Кстати, — сказала она, — У тебя офигенные волосы. Ты их специально так укладываешь?

— Они сами такие, — честно ответила Лили.

— Серьёзно? — она наклонила голову, разглядывая. — Я бы убила за такой цвет.

Лили замялась, не найдя что ответить.

— Мы с тобой, по-моему, в одной параллели были в начальной?

— Да, — соврала она.

— Я Мэри. Ты же меня помнишь? А это Алиса.

— Привет, — сказала Лили.

Алиса промычала что-то приветственное с набитым ртом. Коридор постепенно редел. Прямой, с рядом одинаковых дверей по одной стороне и окнами по другой — опустевший, он казался чуть длиннее, чем был на самом деле. На полу дрожали круглые пятна солнца — как монеты. Люди проходили сквозь них, и свет на мгновение лип к рукавам и сумкам. Лили подумала, что на вкус они были бы кисло-сладкими...

— Что у вас сейчас? — спросила она.

Девочки переглянулись.

— Естествознание, — сказала Мэри. — А что?

Алиса рассмеялась, прикрыв рот ладонью, — смех вышел сдавленным, приглушённым, растянутым на несколько секунд.

— Что? — спросила Лили.

— Вспомнила, — сказала Алиса, глядя на Мэри, — Уже готовлюсь падать в обморок.

— Ну, может, он не заставит резать на первом же уроке... — сказала Мэри.

Старшеклассник подошел.

— Чё там, правда лягушки будут?

— Ага, — ответила Мэри, поворачиваясь к нему, — Её брат сказал, что его чуть не стошнило.

— Резать? — подхватила Лили, — Живых?

— Не знаю, — ответила Мэри.

— «...особая роль школьного распорядка…» — поэт наклонился, заглядывая Лили в учебник, — Ого. Мы уже здесь? — ткнул в пятую страницу. — Скукотища.

Лили быстро захлопнула книгу.

— Отстань, — сказала Алиса. — Не мешай человеку.

— Пошли бы лучше каштаны пинать.

Алиса проигнорировала его, откусив ещё кусок.

— Конечно, — согласилась Мэри. — Конечно, до Блэка ещё копать и копать... — она понизила голос, наклонившись к Лили, — Он любит потемнее.

— Ты знаешь его? — спросила она.

— Да мы с ним тоже из одной параллели.

Лили взглянула на поэта, который, по всей видимости, не был старшеклассником. Он, кажется, их слышал и сразу поднял голову, подтянув объемный воротник к подбородку.

— Нам вчера рассказывали, — продолжила тему Алиса, — Мол, там целая коллекция мути.

— А некоторые, говорят, вообще с прошлого века, — подхватила Мэри, — Он толком не объяснил. Может, и живых. Я полночи не спала, честно, лежала и представляла...

— Перестань! — поморщилась Алиса, — Перестань, ты испортишь мне аппетит.

Мэри фыркнула.

— А если нас заставят это рассматривать, я буду прятаться за тобой, — продолжила Алиса, — Или за ним, — кивнула на поэта. — Он повыше.

— Нет, не смей! — сказала Мэри, толкнув её в плечо.

— А что? Испугаешься?

— Тебя? Никогда.

— Ну-ну.

Алиса, смеясь, вцепилась ей в рукав, и они принялись толкаться, пытаясь выкрутить друг другу запястья. Блэк победно отвернулся от листа и прошел мимо них в кабинет.

Хлопок.

— Открываем учебник, — послышался монотонный голос, — Страница три. Введение.

Внутри стояла духота — плотная, почти ощутимая на вкус, с примесью мела и чего-то кисловатого. Девочки сели рядом, и ей пришлось занять свободное место у окна.

— Какая страница? — шепнул сосед, которого она узнала сразу.

— Я… — она запнулась. — Я на пятой.

— Хм, — Блэк перелистнул, — Ладно.

Лили попыталась дочитать абзац до конца, но строчки сливались в серые полосы. Она не сдержалась и перелистнула страницу. Сверху были черно-белые картинки. Гвоздь, стекло, яблоко. Подписи под рисунками вдруг показались слишком маленькими, будто буквы отступали куда-то назад, вглубь страницы, теряя резкость. Лили моргнула — медленно, один раз, — и всмотрелась.

«1. Ржавление гвоздя под воздействием влаги и воздуха.

2. Запотевание стекла при резком перепаде температур.

3. Изменение цвета среза на яблоке в результате окислительных процессов.»

Она снова потерла глаза: Гвоздь покрылся ржавчиной; яблоко стало красным...