Место, которого нет (джен)

Тишина как будто стала еще плотнее, и впервые за всё время Катарина почувствовала не растерянность, а необходимость принять какое-то решение. Она снова посмотрела на двери и поняла, что ни одна из них не предлагает “правильного” выбора, надо просто идти дальше.

Катарина медленно пошла по коридору. Она не искала знаки, не прислушивалась к шепоту, который, казалось, мог скрываться за каждой из дверей. В конце концов, она слишком хорошо знала цену подсказкам судьбы. Слишком часто чужие руки выбирали за нее. Она положила ладонь на первую попавшуюся дверь.

— Эту.

Фердинанд внимательно посмотрел на нее:

— Ты уверена?

Катарина почти улыбнулась:

— Нет.

И, кажется, именно это было самым честным ответом за долгое время.

Дверь открылась без сопротивления. За ней не было ни коридора, ни новой загадки. Только свет, теплый, золотистый свет летнего дня.

Катарина замерла на пороге. Она ожидала чего угодно: очередного зала, суда, воспоминаний, которые заставят ее оправдываться. Но вместо этого увидела сад. Настоящий, с высокой травой, дорожками из светлого камня и деревьями, под которыми лежали пятна тени. Где-то журчала вода, пахло цветами.

День стоял тихий и тёплый, ветер чуть шевелил листву. Перед Катариной была сцена, будто выхваченная из безмятежного сна: на низкой каменной скамье у старой яблони рядом с мужчиной сидела девушка. Девушка смеялась. Не громко, не так, как смеются на праздниках или балах, а так, как смеются люди, которым хорошо, и не нужно никому это доказывать.

Катарина узнала её мгновенно — Каролина Ариго. Не тот образ, что застыл на портрете, не имя из летописей, не тень придворных пересудов… А живую мать — непривычно юную, озаренную лёгкой, почти беззаботной улыбкой. Рядом, вполоборота к ней, сидел мужчина. Он держал раскрытую книгу и время от времени что-то говорил, заставляя Каролину улыбаться. А потом он поднял голову, и Катарина узнала и его. Молодой Горацио Капотта, придворный поэт, наставник её братьев… Её отец.

Странно было увидеть родителей такими. Не тайными любовниками из книг Дидериха, не причиной будущих бед. Просто двумя людьми, сидящими в саду.

Каролина слушала Капотту, положив руку на край скамьи, а он что-то читал ей вполголоса. Она смеялась, иногда перебивая его, и в этом смехе не было ни королевств, ни интриг, ни страха. Была только счастливая юная девушка.

Катарина смотрела на нее и чувствовала странное, почти невыносимое раздражение. От этой встречи она могла ожидать чего угодно. Обвинений, упреков, слез. Может быть, даже попытки оправдаться. Но перед ней была женщина, которая еще не знала, сколько решений ей предстоит принять. Не знала, что она будет творить зло, и ее имя будут произносить с ненавистью. Не знала, что ее дочь станет королевой.

— Ты ждала чудовища? — тихо спросил Фердинанд.

Катарина резко посмотрела на него.

— Нет. Я слишком хорошо ее знаю, чтобы ждать чудовища, — она снова перевела взгляд на сад, будто искала в переплетении ветвей ответ, который не решалась произнести вслух. — В этом-то и проблема.

Фердинанд ничего не ответил.

— Если бы она была чудовищем, было бы проще, — Катарина привычно сжала край платья в пальцах. — Но она не была.

В ее голосе появилась горечь.

— Она могла быть нежной. Могла любить. Могла смеяться. Могла заботиться, — Катарина замолчала.

Именно это было самым страшным. Не то, что Каролина совершала ужасные вещи, а то, что их совершала живая, любящая женщина, которую Катарина помнила как свою мать.

— Ты хочешь о чем-то спросить ее? — спросил Фердинанд.

Катарина долго смотрела на мать.

— Нет.

— Нет? — удивился Фердинанд

— Я знаю ответы.

И это была правда.

Она знала историю с самого начала. Знала про Горацио Капотту. Про себя и своих братьев. Про Жермона. Про Пьера-Луи. Про Магдалу Эпинэ. Про Штанцлера. Про то, как одно решение тянуло за собой другое, а потом назад уже нельзя было вернуться.

Она знала слишком много, но сейчас впервые видела то, чего не было ни в одном рассказе. Каролина сидела в саду и улыбалась. В ее жизни не было ошибок и потерь. Не наступил еще момент, когда любовь к детям и страх за их будущее начали превращаться во что-то другое.

Катарина тихо сказала:

— Я хотела понять, когда она стала такой.

Фердинанд посмотрел на нее.

— И?

Катарина не ответила. Потому что вдруг подумала: может быть, мать никем не стала, а всегда была такой — человеком, который мог любить и одновременно причинять боль.

И от этой мысли было намного страшнее.

— Она не знает, — сказала Катарина.

Фердинанд посмотрел на нее.

— Чего?

— Ничего.

Она сглотнула.

— Она не знает, что я буду ее ненавидеть. Не знает, что я буду искать ответы. Не знает, сколько лет я буду думать, что со мной что-то не так. Ты все знал, да? — резко спросила Катарина. — Ты знал, что я увижу это?

— Я знал, что ты увидишь ее.

— И?

Фердинанд посмотрел на сад.

— И я знал, что тебе будет больнее увидеть человека, чем его отсутствие.

Катарина хотела возразить, хотела сказать, что он ошибается, что увидеть живую, улыбающуюся Каролину ей легче, чем столкнуться с её окончательным исчезновением — с холодным камнем, письмом, пустой комнатой, но не смогла. Потому что в этот момент мать подняла глаза и посмотрела прямо туда, где стояла Катарина.

Катарина застыла. На одно короткое мгновение сад перед ее глазами исчез. Не было ни Фердинанда, ни дорожек из светлого камня, ни деревьев, ни тихого журчания воды. Только взгляд. Она слишком хорошо знала этот взгляд. Так Каролина смотрела, когда замечала чужую слабость и решала, можно ли ее использовать.

— Она видит нас? — прошептала Катарина.

Фердинанд не ответил. И это молчание напугало Катари больше любого ответа.

Каролина медленно поднялась со скамьи. Горацио что-то сказал ей, удивленно посмотрев вслед, но она не ответила ему. Она смотрела только на Катарину. На свою будущую дочь.

Катарина не двигалась. Она знала, что это невозможно. Знала, что это место не подчиняется законам обычного мира, но какая-то ее часть — та маленькая девочка, которая когда-то ждала материнского одобрения, — уже сделала шаг вперед.

— Простите, сударыня, мы знакомы? — произнесла Каролина.

И этого оказалось достаточно.

Голос был настоящим, не воспоминанием, не эхом прошлого, не голосом чудовища.

Катарина почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Она столько раз представляла этот разговор, столько раз мысленно задавала вопросы: «Почему? Почему ты делала именно так? Почему ты решила, что имеешь право? Почему ты думала, что я должна нести груз последствий твоих решений?» Но сейчас, когда мать стояла перед ней, все эти слова исчезли.

Остался только один вопрос.

— Ты знаешь? — тихо спросила Катарина.

Каролина посмотрела на нее.

— О чем?

— Что будет потом?

На лице Каролины появилось удивление. Такое искреннее, что Катарине стало очень страшно.

— Потом? — она повторила это слово так, словно слышала его впервые.

И Катарина вдруг поняла. Конечно! Эта Каролина еще ни о чем не знала. Она не подозревала о своих будущих ошибках, не знала о последствиях, понятия не имела о дочери, которой даже не было на свете. О той, которая однажды будет стоять перед ней и пытаться понять, как любящая мать могла причинить столько боли.

— Нет, — прошептала Катарина.

Каролина сделала шаг к ней:

— Что нет?

Катарина закрыла глаза:

— Ничего.

Она поняла. Она пришла сюда не за ответами. Она ждала встречи с человеком, который скажет ей: «Да, я знала. Да, я понимала. Да, у меня был выбор». Но такой Каролины не существовало. Перед ней была женщина, которой еще только предстояло стать той, кого Катарина знала. И именно поэтому было так больно.

— Я не могу тебе сказать, — тихо произнесла Катарина.

Каролина нахмурилась.

— Почему?

Потому что Катарина понимала: стоит ей рассказать всё, и она станет творцом новой реальности, где прошлое и будущее изменятся до неузнаваемости. Она могла погубить эту женщину, могла заставить ее сделать другой выбор и могла уничтожить саму себя.

Катарина посмотрела на Горацио, на мать, на этот сад, и вдруг поняла цену знания. Иногда говорить правду гораздо тяжелее, чем ее знать.

Каролина не сводила с дочери взгляда — пристального, но не испуганного. В нём сквозило любопытство, приправленное лёгкой насторожённостью. Она была слишком проницательна, чтобы принять эту женщину за случайную незнакомку, и всё же не могла уловить, откуда берется это странное чувство узнавания.

— Вы говорите так, будто знакомы со мной, — наконец произнесла Каролина.

Катарина вздрогнула. Конечно, даже сейчас она что-то заметила.

— Возможно, я знаю о вас больше, чем следует, — ответила Катарина.

Каролина чуть склонила голову. Этот жест был таким знакомым, что Катарина едва не отвернулась.

— Это опасная вещь — знать о человеке больше, чем он знает о вас.

Катарина почти усмехнулась. Да, именно это она и говорила себе всю жизнь. Опасно знать слишком много. Опасно видеть последствия раньше, чем наступают причины.

— Вы счастливы? — неожиданно спросила Катарина.

Каролина удивилась.

— Что?

— Сейчас.

Она посмотрела на Горацио.

— Вы счастливы?

На лице Каролины появилась мягкая улыбка.

— Да.

Одно короткое слово ударило больнее всего, потому что Катарина знала: это правда. Каролина не притворялась. В тот момент она действительно была счастлива.

— Тогда я рада за вас, — тихо сказала Катарина.

И впервые ей показалось, что эти слова предназначены не матери, а той девушке, которой мать когда-то была.

Каролина внимательно посмотрела на нее:

— Мне кажется, я должна узнать ваше имя.

Катарина застыла. Вот оно. Тот самый момент, которого она боялась. Стоит назвать имя, и прошлое перестанет быть прошлым. Она уже видела эту развилку. Стоит промолчать, и все останется как было. Каролина проживет свою жизнь, совершит свои ошибки. Умрет Анри-Гийом, родятся Ги, Иорам, она сама. Уедет в Торку Жермон, она станет королевой. Все случится так, как случилось.

Стоит сказать... И никто не знает, что станет с миром. Может быть, не будет ни трона, ни графа Ариго. Ни ее самой.

Катарина почувствовала, как похолодели пальцы.

— Простите... — слово сорвалось само собой.

Она почти отступила. И вдруг поняла: она снова делает то же самое, что делала всю жизнь, — решает за другого человека, лишает его права знать правду, потому что боится последствий.

Катарина медленно подняла голову. Каролина терпеливо ждала ответа, не торопила, не требовала, просто ждала.

— Меня зовут... — голос дрогнул.

Она замолчала.

Фердинанд за ее спиной едва слышно произнес:

— Не надо.

Катарина вздрогнула, но не обернулась.

— Не надо, — повторил он уже тверже. — Прошлое нельзя менять.

У Катарины перехватило дыхание. Разум соглашался с тем, что говорил Фердинанд. Сердце тоже. Но что-то внутри сопротивлялось. Конечно, сама жизнь учит тому, что прошлое неизменно. Нельзя вернуть умерших. Нельзя взять назад прозвучавшие слова. Нельзя исправить сделанный выбор. Зачем же пытаться изменить прошлое?

— Ты уже прошла через самое трудное, — продолжал Фердинанд. — Ты увидела то, ради чего пришла сюда. Теперь уходи.

Что-то в этих словах царапнуло сознание, будто по гладкому стеклу провели ногтем. «Теперь уходи». Эти слова звучали странно, почти чуждо. Фердинанд никогда не указывал ей, что делать. Он мог спрашивать, молчать, спорить, а решения… он словно нарочно сторонился их, даже когда они касались его самого.

— Ты ничего не изменишь, — мягко продолжил он. — Только разрушишь то, что уже существует.

Катарина почувствовала, как к горлу подступает страх. Да, она может исчезнуть. Она может никогда не родиться. Могут исчезнуть Ги и Иорам. Весь мир может стать другим.

— Посмотри на нее, — повелительно сказал Фердинанд.

Катарина смотрела. Каролина стояла напротив, не сводя с нее глаз. Молодая, счастливая, еще не знающая, кем станет.

— Она счастлива, — сказал Фердинанд. — Оставь ей это счастье.

На мгновение Катарине захотелось согласиться, развернуться и уйти. Пусть все останется, как было. Пусть история сама дойдет до своего конца.

— Ты ведь не хочешь убить себя? — почти ласково спросил Фердинанд.

Катарина медленно сжала пальцы. Вот оно. Она вдруг поняла, что именно ее тревожило. Не слова, а интонация. Слишком мягкая и слишком уверенная, словно он заранее знал, какой ответ правильный. Она медленно повернула голову. Фердинанд стоял в нескольких шагах. Все тот же: немного безвольное лицо, полная фигура, черно-белые одежды. И очень внимательный взгляд.

Лиловый отсвет вспыхнул в его глазах и тут же погас, мимолётный, как след падающей звезды. Катарина едва успела его заметить, а может, и вовсе не заметила: разум ещё цеплялся за привычное, но сердце уже дрогнуло и упало куда-то вниз, в холодную пустоту.

— Кто ты? — едва слышно спросила она.

Фердинанд слегка улыбнулся.

— Тот, кто хочет, чтобы ты жила.

Это был почти идеальный ответ. Слишком правильный, слишком человечный, и именно поэтому Катарине стало страшно. Она медленно отвернулась. Снова посмотрела на Каролину. Та терпеливо ждала, не просила, не умоляла, не требовала. Она просто ждала ответа. И тогда Катарина поняла: если она сейчас промолчит, то сделает именно то, что всю жизнь ненавидела, но делала. Решит за другого человека, что тому лучше не знать правды. Нет, хватит.

И тогда Катарина тихо сказала:

— Меня зовут Катарина.

Каролина молчала, имя ей ни о чем не говорила.

Катарина заставила себя продолжить:

— Я твоя дочь.

Каролина побледнела. Она перевела взгляд на Горацио, потом снова на Катарину.

— Нет... — ее голос дрогнул. — Это невозможно. У меня нет дочери!

— Пока нет.

Долгое время никто не произносил ни слова. Ветер шевелил ветви яблони.

— Если это правда... — наконец сказала Каролина. — Тогда почему ты здесь?

Катарина долго молчала. Она столько лет представляла этот разговор, столько раз мысленно обвиняла мать, столько раз задавала вопросы, и теперь не могла произнести ни одного из них, потому что перед ней стояла не женщина из воспоминаний. Перед ней стояла молодая Каролина, живая, счастливая, еще не знающая, кем станет в будущем.

— Я пришла предупредить тебя.

Каролина нахмурилась:

— О чем?

Катарина почувствовала, как пересохло в горле:

— О том, что однажды ты начнешь делать вещи, которые сейчас сама сочла бы невозможными.

Каролина не отвела взгляда.

— Какие вещи?

— Сначала ты убедишь себя, что другого выхода нет. Потом — что это только один раз. Потом — что ты делаешь это ради будущего. А однажды поймешь, что уже не можешь остановиться.

Каролина молчала.

— Ты будешь любить своих детей, — тихо продолжила Катарина. — Я знаю это. Никто не сможет убедить меня в обратном.

Она перевела дыхание.

— Но однажды эта любовь станет такой страшной, что ты начнешь приносить ей в жертву человеческие жизни.

Каролина сделала шаг назад.

— Нет...

— Ты не веришь мне?

— Потому что это неправда.

— Я тоже хотела бы, чтобы это было неправдой.

Она посмотрела матери прямо в глаза.

— Ты выйдешь замуж за человека, которого не любишь. И не оставишь того, кого любишь. Ты не сможешь отказаться ни от одной из своих жизней. И однажды начнешь убивать, чтобы сохранить обе.

Лицо Каролины изменилось.

— Ты отравишь мужа... Ты добьешься ссылки вашего с ним сына Жермона.

Голос Катарины дрогнул.

— Потом умрет Магдала Эпинэ. Из-за тебя. Ты сделаешь это, чтобы я стала королевой.

Наступила тишина, такая глубокая, как будто даже птицы перестали петь. Каролина смотрела на дочь, словно перед ее ногами неожиданно разверзлась пропасть.

— Зачем? — едва слышно спросила она.

— Не знаю. Всю жизнь я пыталась тебя понять и не смогла.

Каролина медленно побледнела.

— Нет... — произнесла она почти шепотом. — Этого не может быть.

— Я тоже когда-то так думала, — ответила Катарина.

Каролина молчала. Она смотрела на Катарину, но теперь в ее взгляде было что-то новое. Не только страх. Она словно пыталась увидеть в этой женщине доказательство того будущего, о котором только что услышала.

— Ты меня ненавидишь? — спросила Каролина наконец.

Катарина вздрогнула. Вопрос оказался слишком простым и потому почти невыносимым.

— Иногда.

Каролина едва заметно кивнула, словно именно такого ответа и ожидала:

— Только иногда?

Катарина горько усмехнулась:

— Если бы я могла ответить одним словом, я бы не пришла сюда.

Каролина опустила взгляд. Несколько мгновений она молчала, перебирая пальцами складку платья.

— А ты была счастлива? — спросила она наконец.

Катарина ответила не сразу.

— Я не знаю, — тихо сказала она.

Она действительно не знала. Слишком многое в ее жизни было связано с матерью, слишком долго она пыталась отделить любовь от обиды, благодарность — от ненависти, память о счастливых годах — от того, что узнала потом. Слово «счастье» казалось слишком простым для всего этого.

Каролина подняла глаза:

— Ты пришла, чтобы я не стала той, кем должна стать?

— Нет.

— Тогда зачем?

Катарина посмотрела на Горацио, потом снова на мать.

— Чтобы ты знала.

Каролина нахмурилась.

— И этого достаточно?

— Не знаю.

Она говорила правду. Катарина сама еще не понимала, что именно должно произойти после этих слов. Она только знала, что не могла уйти, оставив мать в неведении.

— Но ты сказала, что я буду убивать.

— Да.

— Что отравлю мужа.

— Да.

Каролина на мгновение замерла.

— Что погублю сына.

Катарина кивнула.

— И Магдалу Эпинэ.

— Да.

Каролина отвела взгляд. Теперь она уже не спорила с каждым словом. Она словно пыталась представить те события, которые еще не произошли, и не могла найти в них места для той женщины, которой была сейчас.

— А если я тебе поверю? — спросила она.

— Тогда ты будешь знать, что можешь сделать.

Каролина посмотрела на нее почти с недоумением.

— И что мне делать?

Вот теперь Катарина почувствовала, как внутри все сжалось. Она могла ответить. Могла рассказать матери, от кого бежать, кому не доверять, за кого не выходить замуж. Могла попытаться выстроить для нее другую жизнь — ту, в которой не будет Жермона в Торке, отравленного Пьера-Луи, Магдалы Эпинэ и самой Катарины на троне. Но тогда она снова решала бы за другого человека. Разве не с этого все и начинается?

— Я не знаю, — сказала Катарина.

Каролина удивленно посмотрела на нее.

— Ты пришла предупредить меня и не знаешь, что мне делать?

— Я знаю, что ты сделала. Но не знаю, какой должна быть твоя жизнь, — Катарина помолчала. — И не хочу решать это за тебя.

Каролина долго смотрела на нее.

— Даже если из-за этого я снова стану той женщиной?

Катарина почувствовала боль в груди:

— Даже тогда.

Каролина отвела взгляд и задумалась. Перед ней стояла взрослая женщина, старше ее самой, и утверждала, что однажды станет ее дочерью. Каролина могла представить себе будущую дочь — маленькую девочку, которой она будет заплетать косички и рассказывать сказки. Но не могла представить, как эта девочка вырастет, станет женщиной и однажды придет к ней из будущего, чтобы рассказать о ее собственной жизни.

— Ты действительно веришь, что я могу измениться? — спросила она наконец.

Катарина не ответила сразу.

— Я хочу в это верить, — медленно произнесла она.

— Но не уверена?

— Нет.

Каролина кивнула. Она не стала спрашивать почему.

— Тогда я буду думать об этом, — тихо сказала она.

Катарина посмотрела на нее.

— Только не забудь.

— Что?

— Что однажды ты уже знала.

Каролина несколько секунд молчала, прежде чем задать вопрос:

— Знала что?

Катарина снова посмотрела на нее.

— Что у тебя был выбор.

Каролина долго смотрела на нее.

— И ты думаешь, что одного знания достаточно?

— Нет, — покачала головой Катарина.

— Тогда зачем ты пришла?

— Потому что раньше у тебя его не было.

Каролина опустила глаза. Этого ответа она, кажется, не ожидала.

Горацио все это время молчал. Теперь он подошел ближе и остановился рядом с Каролиной. Катарина посмотрела на них обоих и вдруг почувствовала странное спокойствие. Она столько лет представляла себе эту встречу. Представляла мать старой, виноватой, испуганной, оправдывающейся, но перед ней была просто молодая женщина, та, которая еще могла выбирать. И Катарина поняла, что больше ничего не может для нее сделать.

— Прощай, мама, — тихо сказала она.

Каролина вздрогнула, словно только теперь окончательно поверив в то, что стоящая перед ней женщина действительно ее дочь.

— Прощай, Катарина, — она произнесла имя тихо, осторожно, будто боялась ошибиться.

Катарина улыбнулась, а потом отступила на шаг, и только тогда заметила, что сад изменился. Сначала исчез солнечный свет между ветвями, потом потускнели цветы, растворилась дорожка под ногами. Каролина и Горацио стали прозрачными, словно рисунки на стекле, которые смывает дождь. Катарина не отворачивалась. Она смотрела на мать до последнего мгновения.

Потом сад исчез. Перед ней снова был коридор. Катарина несколько секунд стояла неподвижно, привыкая к полумраку.

— Ты все-таки сказала ей.

Голос раздался совсем рядом, и Катарина обернулась.

Фердинанд стоял у стены. Тот самый. Только теперь Катарина уже понимала, что это не он.

— Ты вернулся, — сказала она.

— Я никуда не уходил.

Катарина посмотрела ему в глаза:

— Ты не Фердинанд.

— Наконец-то! — расплылась в улыбке тварь.

Она не стала скрываться. Лицо осталось прежним, человеческим, почти добродушным.

— Ты ведь поняла это еще там, но все равно продолжила разговор.

— Да.

— Почему?

Катарина пожала плечами.

— Потому что мне было все равно, кто ты.

Тварь тихо рассмеялась.

— Нет. Тебе не было все равно. Ты просто решила, что уже знаешь, чего хочешь.

Катарина ничего не ответила.

— Ты думаешь, что прошла испытание?

— А разве нет?

— Ты прошла дверь, — тварь сделала шаг к ней. — Это не одно и то же.

Катарина почувствовала неприятный холод:

— Тогда чего ты хочешь?

— Ничего.

Ответ прозвучал настолько спокойно, что она нахмурилась.

— Ничего?

— Ты уже сделала свой выбор. Что мне еще остается?

Тварь смотрела на нее почти с любопытством.

— Ты сказала матери правду. Очень благородно.

Катарина почувствовала раздражение.

— Не надо.

— Почему? Ты ведь хочешь услышать, что поступила правильно.

— Нет.

— Хочешь.

— Замолчи, — Катарина отвернулась.

— Ты столько лет ждала, чтобы кто-нибудь сказал тебе это.

Катарина резко повернулась.

— Что именно?

Улыбка исчезла с лица твари.

— Что твоя жизнь все-таки имела смысл.

Катарина молчала.

— Ты сказала матери правду, хотя знала, чем это может закончиться. Ты была готова исчезнуть ради человека, который не раз причинял тебе боль. Разве это не достойно восхищения?

— Я сделала это не ради восхищения.

— Конечно.

Тварь подошла ближе.

— Тогда ради чего?

Катарина не ответила.

— Ради матери?

Она молчала.

— Ради Ги и Иорама?

Молчание.

— Ради справедливости?

Катарина сжала губы.

Тварь улыбнулась.

— Или ради того, чтобы наконец доказать, что ты лучше нее?

Катарина вздрогнула, и тварь это заметила.

— Ты ведь всю жизнь боялась оказаться такой же.

— Я не такая.

— Конечно, нет, — тварь согласилась слишком быстро и слишком легко. — Ты убивала иначе. Ошибалась иначе. Любила иначе. Но все равно делала то, чего сама себе никогда не простишь.

Катарина почувствовала, как внутри поднимается знакомая злость.

— Чего ты хочешь от меня?

— Ничего.

Тварь снова улыбнулась.

— Я просто хочу показать тебе, что ты уже сделала. Ты думаешь, что заслужила право остаться здесь?

— Здесь? — переспросила Катарина.

— В этом месте. После смерти. Среди тех, кого ты потеряла.

Катарина ничего не ответила.

— Ты думаешь, что одного правильного выбора достаточно?

— Я не знаю.

— Вот именно.

Тварь склонила голову.

— Тогда пойдем. Я покажу тебе, кем ты была на самом деле.