Место, которого нет (джен)

Она не сразу поняла, что умерла. Сначала ей показалось, что она просто проснулась. Не во дворце, не в монастыре и не в одной из бесчисленных комнат, где ей доводилось ждать вестей, решений или чужих приговоров. Просто открыла глаза и обнаружила, что больше не нужно лежать.

Боли не было. Страха тоже. И это удивило сильнее всего. Страх сопровождал её так долго, что она почти перестала его замечать. Он стал частью жизни, как дыхание или привычка подбирать слова прежде, чем произнести их вслух. Теперь же не осталось ни слов, ни необходимости их подбирать.

Она поднялась и огляделась.

Перед ней тянулся коридор. Длинный, прямой и настолько бесконечный, что его конец терялся в сероватой дымке. Стены были сложены из камня, но камень этот не принадлежал ни одному замку, который она знала. По обе стороны коридора располагались двери.

Много дверей. Так много, что считать их не имело смысла.

Одни были новыми, другие потемневшими от времени. Одни украшала резьба, другие выглядели совсем простыми. Некоторые казались знакомыми, хотя Катарина была уверена, что никогда прежде их не видела.

Она подошла к ближайшей. Из-за двери доносились голоса. Был слышен приглушённый смех, музыка, но вдруг всё стихло, будто кто-то заметил её присутствие. Катарина отдёрнула руку. Почему-то ей показалось, что открывать двери не следует. По крайней мере пока.

Она пошла вперёд. Шаги не отзывались эхом. Воздух был неподвижен. Здесь вообще ничего не двигалось, кроме неё самой. И всё же коридор не казался пустым. Наоборот. Словно за каждой дверью ждал целый мир. Или целая жизнь.

Когда прозвучал голос, она даже не вздрогнула. Он возник не впереди и не за спиной, а просто появился, словно она слышала его всегда, только раньше не замечала:

— Катарина Ариго.

Она остановилась.

— Да.

И только после этого поняла, что здесь есть ещё кто-то. Она не повернула голову сразу, скорее позволила себе заметить его краем глаза.

В коридоре стоял полный мужчина, одетый в чёрный и белый бархат. Он выглядел так, будто оказался здесь случайно — неуместный, почти нелепый среди бесконечного каменного коридора и множества дверей, ведущих в чужие судьбы. Его глаза медленно прошлись по коридору — сонные, тяжёлые, как у человека, которого разбудили не вовремя и не объяснили зачем. Взгляд задержался на Катарине не сразу, словно с опозданием, но когда всё же остановился на ней, в нём не было ни узнавания, ни упрёка. Только усталое внимание.

— Катарина… — произнёс он так, будто имя всплыло не из глубины его памяти, а из самой реальности.

Несколько мгновений Катарина просто смотрела на него, не понимая, кто это. Потом узнала.

— Фердинанд? — тихо сказала она.

Он повернул голову так, будто её голос был чем-то знакомым, и слегка улыбнулся. Той самой виноватой, почти извиняющейся улыбкой, которая появлялась у него всегда, когда он ронял что-то важное, забывал очевидное или говорил то, что не должно было звучать вслух.

— Здравствуй, Катари.

Фердинанд Оллар чуть заметно моргнул, словно пытался вспомнить, что должен чувствовать в такой момент — страх, гнев или хотя бы интерес. Но ни одно чувство не задержалось на его лице. Он сделал шаг вперёд.

— Здесь… много дверей, — сказал он наконец, не столько ей, сколько самому пространству. — И слишком тихо для такого количества людей.

Катарина смотрела на него, не приближаясь. Она не чувствовала ни облегчения, ни разочарования, только странное, почти забытое ощущение: она больше не одна и снова должна нести ответственность за чью-то жизнь.

— Тебя здесь быть не должно, — сказала она спокойно.

Фердинанд перевёл на неё взгляд, задержав его на её лице чуть дольше, чем раньше.

— Возможно, — ответил он. — Но я здесь.

И, помолчав, добавил с той же ровной, почти безразличной усталостью:

— И, кажется, дальше идти мне всё равно некуда, кроме как вперёд.

Он помолчал ещё, потом посмотрел на Катарину:

— Ты хочешь оправдать себя?

Вопрос прозвучал безразлично, без обвинения и без сочувствия — так спрашивают о чём-то очевидном. Катарина невольно улыбнулась. Когда-то она отдала бы многое за возможность подготовиться к ответу на этот вопрос заранее. Теперь времени было сколько угодно, но это не помогало.

Она смотрела на двери. На бесконечный ряд чужих судеб, которых коснулась её жизнь. Скольких людей она спасла? Скольких использовала? Скольких предала? Скольким солгала? Ответы на эти вопросы существовали. Но ей не хотелось искать себе оправдание. Она слишком устала. Устала объяснять, устала выбирать слова, устала быть правой и виноватой.

Очень медленно Катарина покачала головой.

— Нет.

Фердинанд помолчал.

— Почему?

Она задумалась по-настоящему. Не так, как думала раньше, просчитывая последствия и подбирая нужный ответ. Перед внутренним взглядом начали всплывать лица.

Фердинанд.

Ричард.

Робер.

Рокэ.

Дети.

Друзья.

Враги.

Люди, которых она любила.

Люди, которых она использовала.

Иногда это были одни и те же люди.

Катарина вдруг поняла, что не может разделить свою жизнь на правильные и неправильные поступки. Слишком многое переплелось. Слишком часто добро приходилось делать дурными средствами. Слишком часто ложь спасала больше жизней, чем правда. И слишком часто она говорила себе, что другого выхода нет.

Она подняла голову.

— Потому что я не уверена, что невиновна.

На этот раз тишина стала иной. Не тяжелее, просто глубже. Словно кто-то услышал её ответ.

— А ты виновна? — спросил Фердинанд.

Катарина посмотрела на двери. Ей вдруг показалось, что она понимает, что находится за ними: не комнаты, не воспоминания, а люди. Каждая дверь вела к человеку, чью судьбу она изменила. Иногда к лучшему, иногда — нет. И именно поэтому она не могла ответить. Не сейчас. Может быть, никогда.

Катарина впервые за многие годы позволила себе роскошь не знать.

— Я не знаю, — тихо сказала она.

И тогда одна из дверей открылась. Не резко, не со скрипом, просто распахнулась, словно ждала именно этих слов. Изнутри лился тёплый свет.

Катарина вопросительно посмотрела на Фердинанда. Тот едва заметно пожал плечами.

— Похоже, нам туда.

Она переступила порог и сразу остановилась. После холодного безмолвия Лабиринта комната казалась почти неправдоподобной.

Она была небольшой, но удивительно уютной. Не богатой, а именно обжитой. Низкий потолок с потемневшими деревянными балками, стены, окрашенные в тёплый кремовый цвет, широкое окно, за которым ничего нельзя было разглядеть: стёкла были залиты мягким белым светом, словно за ними существовало не небо, а само спокойствие.

У стены стоял старый буфет из тёмного дерева. На открытых полках теснились фарфоровые чашки, кувшинчики, жестяные коробки, аккуратно сложенные полотенца. Всё было расставлено не для красоты, а так, как удобно хозяйке, которая знает, где лежит каждая мелочь.

Посреди комнаты стоял круглый стол. Белая льняная скатерть была чуть примята, словно её совсем недавно разглаживали ладонями. На столе дымился чайник. Рядом — две чашки, вазочка с мёдом, блюдо с ещё тёплым хлебом и маленькая корзинка с яблоками. Пахло свежей выпечкой, сушёными травами и яблоневым дымом. Где-то совсем рядом едва слышно тикали часы.

Этот звук был настолько обыкновенным, что Катарина почувствовала странное смущение. В коридоре Лабиринта времени не существовало. Здесь же оно словно снова начинало течь — медленно, спокойно, без угрозы.

В углу стояло кресло с корзиной для рукоделия. Из неё выглядывали клубок тёмно-синей шерсти, спицы и почти законченный детский чулок. Через спинку другого кресла была небрежно перекинута шаль. Так бросают вещи только там, где уверены, что скоро вернутся.

Катарина медленно обвела взглядом комнату. Здесь не было ничего королевского, и именно поэтому она казалась ей почти невозможной. За всю свою жизнь она редко бывала в местах, где люди жили, а не исполняли долг.

Из соседней комнаты донёсся звон посуды. Кто-то тихонько напевал себе под нос. Потом послышались шаги. Совсем обычные. Неторопливые.

Светловолосая женщина появилась на пороге с полотенцем в руках, словно только что вытирала посуду. Увидев гостей, она остановилась.

— Ваше величество?..

В голосе прозвучало не удивление, а скорее недоумение человека, который никак не ожидал увидеть королеву здесь, у себя дома. Она быстро перевела взгляд на Фердинанда и тут же присела в реверансе.

— Государь…

Фердинанд растерянно кивнул.

— Здравствуй, Луиза.

Она выпрямилась и несколько секунд внимательно смотрела на обоих.

Потом покачала головой.

— Что же вы стоите на пороге? Проходите.

И сказала это с такой искренней простотой, будто ничего особенного не происходило. Катарина невольно улыбнулась.

— Садитесь, я сейчас налью чаю.

— Луиза…

Та обернулась.

— Что?

Катарина вдруг поняла, что не знает, с чего начать.

Извиниться? Поблагодарить? Обнять?

За долгие годы она столько раз мысленно представляла разговоры, которых никогда не случалось, что теперь, когда один из них стал возможен, все приготовленные слова исчезли.

Луиза внимательно посмотрела на Катарину и неожиданно улыбнулась — тепло, чуть лукаво, с тем особенным пониманием, которое всегда выводило Катарину из равновесия.

— Катари…

Она произнесла это имя так спокойно, словно говорила его вчера.

— А теперь рассказывай. Потому что просто так ты никогда не приходишь.

— Я хотела сказать…

— Нет, — спокойно перебила Луиза.

Катарина моргнула.

— Что?

— Ты опять собираешься говорить то, что считаешь правильным. Ты ведь всегда так делала.

— Разве? — тихо спросила Катарина.

Луиза чуть наклонила голову.

— Конечно.

Она села в кресло напротив своих нежданных гостей, не как хозяйка дома, а как человек, который вдруг перестал играть в вежливость.

— Ты никогда не врала ради себя, — сказала Луиза. — Только поэтому тебе все верили.

— Это… плохо?

— Нет, — Луиза ответила слишком быстро.

И тут же добавила тише:

— Но это не вся правда.

Воздух в комнате будто стал плотнее.

— Ты никогда не говорила, как тебе страшно.

Катарина едва заметно вздрогнула.

— Королева не может…

— Вот!

Луиза даже рассмеялась — коротко, без злости, скорее от узнавания.

— Видишь?

Она чуть подалась вперёд.

— Опять. Не «я», Катарина Ариго или пусть даже Катарина Оллар.

Луиза слегка постучала пальцем по столу, будто подчёркивая свою мысль.

— А «королева».

Катарина опустила взгляд. Это слово звучало не как титул.

Луиза смотрела на неё уже без улыбки.

— Ты ведь ни разу не позволила никому утешить тебя.

Катарина не нашла, что ответить. В уютной комнате повисла абсолютно неуместная тишина, и в этой тишине было слышно даже дыхание.

Луиза вдруг повернулась к Фердинанду.

— А вы знали?

Фердинанд ответил не сразу.

— Нет.

Он чуть опустил взгляд.

— Я думал… ей это не нужно.

Луиза грустно улыбнулась.

— Конечно, так и должно было казаться.

Она снова посмотрела на Катарину.

— Ты очень старалась, чтобы никто не догадался.

— Иначе было нельзя.

— Нельзя было кому?

— Королеве.

Луиза тихо вздохнула.

— Вот опять, — она покачала головой. — Я спрашиваю про тебя, а отвечает королева.

Катарина молчала.

— Хорошо, — сказала Луиза неожиданно спокойно. — Тогда ответь мне как королева.

Она чуть наклонилась вперёд.

— Ради чего ты жила?

Катарина растерянно подняла глаза.

— Ради Талига.

— Ещё.

— Ради детей.

— Ещё.

— Ради…

Она замолчала. Тишина всё длилась и длилась, становясь почти осязаемой.

— Ради долга, — наконец произнесла Катарина.

Луиза кивнула.

— Хорошо, — она говорила очень спокойно, почти ласково. — А теперь ответь мне ещё на один вопрос.

Катарина нахмурилась.

— Что приносило тебе радость?

— Я…

Катарина вдруг поняла, что не может вспомнить. Не потому, что никогда не радовалась. А потому, что никогда не задавала себе этого вопроса.

Она медленно опустила взгляд.

— Не знаю…

В комнате стало совсем тихо. Луиза сказала почти шёпотом:

— Вот.

— Что?

— Теперь ты понимаешь.

Катарина медленно покачала головой.

— Нет…

— Понимаешь.

Луиза говорила мягко, без осуждения.

— Ты всё время говоришь о том, ради чего терпела.

Она сделала короткую паузу.

— Но ни разу не сказала, ради чего жила.

Катарина почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось.

— Я… я жила.

Луиза покачала головой.

— Нет, Катари. Ты выживала.

И в этих двух словах не было ни обвинения, ни жалости. Только правда.

Катарина закрыла глаза. Перед ней одна за другой возникали картины прошлого: страх, бесконечные подозрения, необходимость быть осторожной, бесконечные обязанности, решения, от которых зависели чужие жизни… Она вдруг поняла, что в каждом воспоминании борется с чем-то, но нигде не живёт.

— Я думала… — тихо сказала она. — Если сначала удастся спасти всё остальное… тогда…

Она не договорила.

Луиза кивнула.

— «Потом».

Катарина подняла голову.

— Ты всё время откладывала жизнь на потом, — Луиза печально улыбнулась. — Только это «потом» всё никак не наступало.

Катарина почувствовала, как к горлу подступает ком.

— Я не умела иначе…

— Конечно, — Луиза произнесла удивительно мягко. — Потому что никто никогда не учил тебя жить.

Она поднялась.

— Тебя учили терпеть. Подчиняться. Бояться. Выживать.

Она сделала шаг к Катарине.

— Но жить… нет.

Катарина смотрела на неё так, словно впервые увидела не Луизу, а саму себя.

Луиза осторожно коснулась её руки.

— И знаешь… Ты уже поняла главное. Этого достаточно.

Катарина хотела ответить, но в этот момент воздух в комнате едва заметно дрогнул. Луиза тоже это почувствовала: её взгляд на мгновение ушёл в сторону, куда-то вбок, где Катарина не замечала ничего особенного.

— Похоже… — тихо сказала она, — мы задержались.

Фердинанд резко поднял голову.

— Здесь не бывает «задержались».

Луиза не спорила, только медленно поднялась с кресла.

— Бывает, — сказала она спокойно. — Просто не всегда это называют вслух.

Катарина тоже поднялась, почти машинально. И только тогда заметила, что кухня словно перестала быть чем-то незыблемым. Чашки, стол, кресла оставались на своих местах, но казалось: стоит отвернуться — и всё изменится.

Катарина шагнула вперёд, но пол на мгновение ушёл из-под ног, как будто пространство решило больше их не удерживать. Фердинанд резко сделал шаг к ней. Луиза не испугалась, только коротко выдохнула, почти с сожалением.

— Не пытайся закончить всё сразу, — сказала она Катарине. — Здесь это не работает.

И в этот момент кухня исчезла. Не разрушилась, просто перестала быть единственным возможным вариантом мира. Катарина даже не почувствовала падения или перехода. Только воздух вокруг неё изменился — стал холоднее и суше. Она снова стояла в тёмном коридоре с множеством дверей.

Катарина медленно повернулась. Фердинанд оказался чуть позади неё. Луизы нигде не было видно. Фердинанд молчал. Его взгляд медленно скользил по дверям.

— Луизы здесь нет, — наконец сказала Катарина.

Это прозвучало странно — как констатация факта, который не должен был иметь значения, но почему-то имел.

— Нет, — спокойно ответил Фердинанд. — И, вероятно, не будет.

Катарина медленно перевела взгляд на двери и только сейчас заметила, что они не только выглядели, но и ощущались по-разному. Одна казалась «тише» остальных. Другая — чуть тяжелее, чем должна была быть. Третья — словно отводила взгляд, если на неё смотреть слишком долго.

— Это… — начала она.

И замолчала. Потому что слова «двери» вдруг стало недостаточно.

Фердинанд сделал шаг вперёд, но не к выходу — к выбору.

— Лабиринт, — сказал он ровно.

Катарина чуть нахмурилась.

— Он всегда такой?

Фердинанд ответил не сразу.

— Нет. Он становится таким, каким был человек, который его проходит.

— Тогда где мы сейчас?

Фердинанд посмотрел на двери ещё раз и добавил ещё тише:

— В месте, где разговоры закончились.

Тишина как будто стала еще плотнее, и впервые за всё время Катарина почувствовала не растерянность, а необходимость принять какое-то решение. Она снова посмотрела на двери и поняла, что ни одна из них не предлагает “правильного” выбора, надо просто идти дальше.

Катарина медленно пошла по коридору. Она не искала знаки, не прислушивалась к шепоту, который, казалось, мог скрываться за каждой из дверей. В конце концов, она слишком хорошо знала цену подсказкам судьбы. Слишком часто чужие руки выбирали за нее. Она положила ладонь на первую попавшуюся дверь.

— Эту.

Фердинанд внимательно посмотрел на нее:

— Ты уверена?

Катарина почти улыбнулась:

— Нет.

И, кажется, именно это было самым честным ответом за долгое время.

Дверь открылась без сопротивления. За ней не было ни коридора, ни новой загадки. Только свет, теплый, золотистый свет летнего дня.

Катарина замерла на пороге. Она ожидала чего угодно: очередного зала, суда, воспоминаний, которые заставят ее оправдываться. Но вместо этого увидела сад. Настоящий, с высокой травой, дорожками из светлого камня и деревьями, под которыми лежали пятна тени. Где-то журчала вода, пахло цветами.

День стоял тихий и тёплый, ветер чуть шевелил листву. Перед Катариной была сцена, будто выхваченная из безмятежного сна: на низкой каменной скамье у старой яблони рядом с мужчиной сидела девушка. Девушка смеялась. Не громко, не так, как смеются на праздниках или балах, а так, как смеются люди, которым хорошо, и не нужно никому это доказывать.

Катарина узнала её мгновенно — Каролина Ариго. Не тот образ, что застыл на портрете, не имя из летописей, не тень придворных пересудов… А живую мать — непривычно юную, озаренную лёгкой, почти беззаботной улыбкой. Рядом, вполоборота к ней, сидел мужчина. Он держал раскрытую книгу и время от времени что-то говорил, заставляя Каролину улыбаться. А потом он поднял голову, и Катарина узнала и его. Молодой Горацио Капотта, придворный поэт, наставник её братьев… Её отец.

Странно было увидеть родителей такими. Не тайными любовниками из книг Дидериха, не причиной будущих бед. Просто двумя людьми, сидящими в саду.

Каролина слушала Капотту, положив руку на край скамьи, а он что-то читал ей вполголоса. Она смеялась, иногда перебивая его, и в этом смехе не было ни королевств, ни интриг, ни страха. Была только счастливая юная девушка.

Катарина смотрела на нее и чувствовала странное, почти невыносимое раздражение. От этой встречи она могла ожидать чего угодно. Обвинений, упреков, слез. Может быть, даже попытки оправдаться. Но перед ней была женщина, которая еще не знала, сколько решений ей предстоит принять. Не знала, что она будет творить зло, и ее имя будут произносить с ненавистью. Не знала, что ее дочь станет королевой.

— Ты ждала чудовища? — тихо спросил Фердинанд.

Катарина резко посмотрела на него.

— Нет. Я слишком хорошо ее знаю, чтобы ждать чудовища, — она снова перевела взгляд на сад, будто искала в переплетении ветвей ответ, который не решалась произнести вслух. — В этом-то и проблема.

Фердинанд ничего не ответил.

— Если бы она была чудовищем, было бы проще, — Катарина привычно сжала край платья в пальцах. — Но она не была.

В ее голосе появилась горечь.

— Она могла быть нежной. Могла любить. Могла смеяться. Могла заботиться, — Катарина замолчала.

Именно это было самым страшным. Не то, что Каролина совершала ужасные вещи, а то, что их совершала живая, любящая женщина, которую Катарина помнила как свою мать.

— Ты хочешь о чем-то спросить ее? — спросил Фердинанд.

Катарина долго смотрела на мать.

— Нет.

— Нет? — удивился Фердинанд

— Я знаю ответы.

И это была правда.

Она знала историю с самого начала. Знала про Горацио Капотту. Про себя и своих братьев. Про Жермона. Про Пьера-Луи. Про Магдалу Эпинэ. Про Штанцлера. Про то, как одно решение тянуло за собой другое, а потом назад уже нельзя было вернуться.

Она знала слишком много, но сейчас впервые видела то, чего не было ни в одном рассказе. Каролина сидела в саду и улыбалась. В ее жизни не было ошибок и потерь. Не наступил еще момент, когда любовь к детям и страх за их будущее начали превращаться во что-то другое.

Катарина тихо сказала:

— Я хотела понять, когда она стала такой.

Фердинанд посмотрел на нее.

— И?

Катарина не ответила. Потому что вдруг подумала: может быть, мать никем не стала, а всегда была такой — человеком, который мог любить и одновременно причинять боль.

И от этой мысли было намного страшнее.

— Она не знает, — сказала Катарина.

Фердинанд посмотрел на нее.

— Чего?

— Ничего.

Она сглотнула.

— Она не знает, что я буду ее ненавидеть. Не знает, что я буду искать ответы. Не знает, сколько лет я буду думать, что со мной что-то не так. Ты все знал, да? — резко спросила Катарина. — Ты знал, что я увижу это?

— Я знал, что ты увидишь ее.

— И?

Фердинанд посмотрел на сад.

— И я знал, что тебе будет больнее увидеть человека, чем его отсутствие.

Катарина хотела возразить, хотела сказать, что он ошибается, что увидеть живую, улыбающуюся Каролину ей легче, чем столкнуться с её окончательным исчезновением — с холодным камнем, письмом, пустой комнатой, но не смогла. Потому что в этот момент мать подняла глаза и посмотрела прямо туда, где стояла Катарина.

Катарина застыла. На одно короткое мгновение сад перед ее глазами исчез. Не было ни Фердинанда, ни дорожек из светлого камня, ни деревьев, ни тихого журчания воды. Только взгляд. Она слишком хорошо знала этот взгляд. Так Каролина смотрела, когда замечала чужую слабость и решала, можно ли ее использовать.

— Она видит нас? — прошептала Катарина.

Фердинанд не ответил. И это молчание напугало Катари больше любого ответа.

Каролина медленно поднялась со скамьи. Горацио что-то сказал ей, удивленно посмотрев вслед, но она не ответила ему. Она смотрела только на Катарину. На свою будущую дочь.

Катарина не двигалась. Она знала, что это невозможно. Знала, что это место не подчиняется законам обычного мира, но какая-то ее часть — та маленькая девочка, которая когда-то ждала материнского одобрения, — уже сделала шаг вперед.

— Простите, сударыня, мы знакомы? — произнесла Каролина.

И этого оказалось достаточно.

Голос был настоящим, не воспоминанием, не эхом прошлого, не голосом чудовища.

Катарина почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Она столько раз представляла этот разговор, столько раз мысленно задавала вопросы: «Почему? Почему ты делала именно так? Почему ты решила, что имеешь право? Почему ты думала, что я должна нести груз последствий твоих решений?» Но сейчас, когда мать стояла перед ней, все эти слова исчезли.

Остался только один вопрос.

— Ты знаешь? — тихо спросила Катарина.

Каролина посмотрела на нее.

— О чем?

— Что будет потом?

На лице Каролины появилось удивление. Такое искреннее, что Катарине стало очень страшно.

— Потом? — она повторила это слово так, словно слышала его впервые.

И Катарина вдруг поняла. Конечно! Эта Каролина еще ни о чем не знала. Она не подозревала о своих будущих ошибках, не знала о последствиях, понятия не имела о дочери, которой даже не было на свете. О той, которая однажды будет стоять перед ней и пытаться понять, как любящая мать могла причинить столько боли.

— Нет, — прошептала Катарина.

Каролина сделала шаг к ней:

— Что нет?

Катарина закрыла глаза:

— Ничего.

Она поняла. Она пришла сюда не за ответами. Она ждала встречи с человеком, который скажет ей: «Да, я знала. Да, я понимала. Да, у меня был выбор». Но такой Каролины не существовало. Перед ней была женщина, которой еще только предстояло стать той, кого Катарина знала. И именно поэтому было так больно.

— Я не могу тебе сказать, — тихо произнесла Катарина.

Каролина нахмурилась.

— Почему?

Потому что Катарина понимала: стоит ей рассказать всё, и она станет творцом новой реальности, где прошлое и будущее изменятся до неузнаваемости. Она могла погубить эту женщину, могла заставить ее сделать другой выбор и могла уничтожить саму себя.

Катарина посмотрела на Горацио, на мать, на этот сад, и вдруг поняла цену знания. Иногда говорить правду гораздо тяжелее, чем ее знать.

Каролина не сводила с дочери взгляда — пристального, но не испуганного. В нём сквозило любопытство, приправленное лёгкой насторожённостью. Она была слишком проницательна, чтобы принять эту женщину за случайную незнакомку, и всё же не могла уловить, откуда берется это странное чувство узнавания.

— Вы говорите так, будто знакомы со мной, — наконец произнесла Каролина.

Катарина вздрогнула. Конечно, даже сейчас она что-то заметила.

— Возможно, я знаю о вас больше, чем следует, — ответила Катарина.

Каролина чуть склонила голову. Этот жест был таким знакомым, что Катарина едва не отвернулась.

— Это опасная вещь — знать о человеке больше, чем он знает о вас.

Катарина почти усмехнулась. Да, именно это она и говорила себе всю жизнь. Опасно знать слишком много. Опасно видеть последствия раньше, чем наступают причины.

— Вы счастливы? — неожиданно спросила Катарина.

Каролина удивилась.

— Что?

— Сейчас.

Она посмотрела на Горацио.

— Вы счастливы?

На лице Каролины появилась мягкая улыбка.

— Да.

Одно короткое слово ударило больнее всего, потому что Катарина знала: это правда. Каролина не притворялась. В тот момент она действительно была счастлива.

— Тогда я рада за вас, — тихо сказала Катарина.

И впервые ей показалось, что эти слова предназначены не матери, а той девушке, которой мать когда-то была.

Каролина внимательно посмотрела на нее:

— Мне кажется, я должна узнать ваше имя.

Катарина застыла. Вот оно. Тот самый момент, которого она боялась. Стоит назвать имя, и прошлое перестанет быть прошлым. Она уже видела эту развилку. Стоит промолчать, и все останется как было. Каролина проживет свою жизнь, совершит свои ошибки. Умрет Анри-Гийом, родятся Ги, Иорам, она сама. Уедет в Торку Жермон, она станет королевой. Все случится так, как случилось.

Стоит сказать... И никто не знает, что станет с миром. Может быть, не будет ни трона, ни графа Ариго. Ни ее самой.

Катарина почувствовала, как похолодели пальцы.

— Простите... — слово сорвалось само собой.

Она почти отступила. И вдруг поняла: она снова делает то же самое, что делала всю жизнь, — решает за другого человека, лишает его права знать правду, потому что боится последствий.

Катарина медленно подняла голову. Каролина терпеливо ждала ответа, не торопила, не требовала, просто ждала.

— Меня зовут... — голос дрогнул.

Она замолчала.

Фердинанд за ее спиной едва слышно произнес:

— Не надо.

Катарина вздрогнула, но не обернулась.

— Не надо, — повторил он уже тверже. — Прошлое нельзя менять.

У Катарины перехватило дыхание. Разум соглашался с тем, что говорил Фердинанд. Сердце тоже. Но что-то внутри сопротивлялось. Конечно, сама жизнь учит тому, что прошлое неизменно. Нельзя вернуть умерших. Нельзя взять назад прозвучавшие слова. Нельзя исправить сделанный выбор. Зачем же пытаться изменить прошлое?

— Ты уже прошла через самое трудное, — продолжал Фердинанд. — Ты увидела то, ради чего пришла сюда. Теперь уходи.

Что-то в этих словах царапнуло сознание, будто по гладкому стеклу провели ногтем. «Теперь уходи». Эти слова звучали странно, почти чуждо. Фердинанд никогда не указывал ей, что делать. Он мог спрашивать, молчать, спорить, а решения… он словно нарочно сторонился их, даже когда они касались его самого.

— Ты ничего не изменишь, — мягко продолжил он. — Только разрушишь то, что уже существует.

Катарина почувствовала, как к горлу подступает страх. Да, она может исчезнуть. Она может никогда не родиться. Могут исчезнуть Ги и Иорам. Весь мир может стать другим.

— Посмотри на нее, — повелительно сказал Фердинанд.

Катарина смотрела. Каролина стояла напротив, не сводя с нее глаз. Молодая, счастливая, еще не знающая, кем станет.

— Она счастлива, — сказал Фердинанд. — Оставь ей это счастье.

На мгновение Катарине захотелось согласиться, развернуться и уйти. Пусть все останется, как было. Пусть история сама дойдет до своего конца.

— Ты ведь не хочешь убить себя? — почти ласково спросил Фердинанд.

Катарина медленно сжала пальцы. Вот оно. Она вдруг поняла, что именно ее тревожило. Не слова, а интонация. Слишком мягкая и слишком уверенная, словно он заранее знал, какой ответ правильный. Она медленно повернула голову. Фердинанд стоял в нескольких шагах. Все тот же: немного безвольное лицо, полная фигура, черно-белые одежды. И очень внимательный взгляд.

Лиловый отсвет вспыхнул в его глазах и тут же погас, мимолётный, как след падающей звезды. Катарина едва успела его заметить, а может, и вовсе не заметила: разум ещё цеплялся за привычное, но сердце уже дрогнуло и упало куда-то вниз, в холодную пустоту.

— Кто ты? — едва слышно спросила она.

Фердинанд слегка улыбнулся.

— Тот, кто хочет, чтобы ты жила.

Это был почти идеальный ответ. Слишком правильный, слишком человечный, и именно поэтому Катарине стало страшно. Она медленно отвернулась. Снова посмотрела на Каролину. Та терпеливо ждала, не просила, не умоляла, не требовала. Она просто ждала ответа. И тогда Катарина поняла: если она сейчас промолчит, то сделает именно то, что всю жизнь ненавидела, но делала. Решит за другого человека, что тому лучше не знать правды. Нет, хватит.

И тогда Катарина тихо сказала:

— Меня зовут Катарина.

Каролина молчала, имя ей ни о чем не говорила.

Катарина заставила себя продолжить:

— Я твоя дочь.

Каролина побледнела. Она перевела взгляд на Горацио, потом снова на Катарину.

— Нет... — ее голос дрогнул. — Это невозможно. У меня нет дочери!

— Пока нет.

Долгое время никто не произносил ни слова. Ветер шевелил ветви яблони.

— Если это правда... — наконец сказала Каролина. — Тогда почему ты здесь?

Катарина долго молчала. Она столько лет представляла этот разговор, столько раз мысленно обвиняла мать, столько раз задавала вопросы, и теперь не могла произнести ни одного из них, потому что перед ней стояла не женщина из воспоминаний. Перед ней стояла молодая Каролина, живая, счастливая, еще не знающая, кем станет в будущем.

— Я пришла предупредить тебя.

Каролина нахмурилась:

— О чем?

Катарина почувствовала, как пересохло в горле:

— О том, что однажды ты начнешь делать вещи, которые сейчас сама сочла бы невозможными.

Каролина не отвела взгляда.

— Какие вещи?

— Сначала ты убедишь себя, что другого выхода нет. Потом — что это только один раз. Потом — что ты делаешь это ради будущего. А однажды поймешь, что уже не можешь остановиться.

Каролина молчала.

— Ты будешь любить своих детей, — тихо продолжила Катарина. — Я знаю это. Никто не сможет убедить меня в обратном.

Она перевела дыхание.

— Но однажды эта любовь станет такой страшной, что ты начнешь приносить ей в жертву человеческие жизни.

Каролина сделала шаг назад.

— Нет...

— Ты не веришь мне?

— Потому что это неправда.

— Я тоже хотела бы, чтобы это было неправдой.

Она посмотрела матери прямо в глаза.

— Ты выйдешь замуж за человека, которого не любишь. И не оставишь того, кого любишь. Ты не сможешь отказаться ни от одной из своих жизней. И однажды начнешь убивать, чтобы сохранить обе.

Лицо Каролины изменилось.

— Ты отравишь мужа... Ты добьешься ссылки вашего с ним сына Жермона.

Голос Катарины дрогнул.

— Потом умрет Магдала Эпинэ. Из-за тебя. Ты сделаешь это, чтобы я стала королевой.

Наступила тишина, такая глубокая, как будто даже птицы перестали петь. Каролина смотрела на дочь, словно перед ее ногами неожиданно разверзлась пропасть.

— Зачем? — едва слышно спросила она.

— Не знаю. Всю жизнь я пыталась тебя понять и не смогла.

Каролина медленно побледнела.

— Нет... — произнесла она почти шепотом. — Этого не может быть.

— Я тоже когда-то так думала, — ответила Катарина.

Каролина молчала. Она смотрела на Катарину, но теперь в ее взгляде было что-то новое. Не только страх. Она словно пыталась увидеть в этой женщине доказательство того будущего, о котором только что услышала.

— Ты меня ненавидишь? — спросила Каролина наконец.

Катарина вздрогнула. Вопрос оказался слишком простым и потому почти невыносимым.

— Иногда.

Каролина едва заметно кивнула, словно именно такого ответа и ожидала:

— Только иногда?

Катарина горько усмехнулась:

— Если бы я могла ответить одним словом, я бы не пришла сюда.

Каролина опустила взгляд. Несколько мгновений она молчала, перебирая пальцами складку платья.

— А ты была счастлива? — спросила она наконец.

Катарина ответила не сразу.

— Я не знаю, — тихо сказала она.

Она действительно не знала. Слишком многое в ее жизни было связано с матерью, слишком долго она пыталась отделить любовь от обиды, благодарность — от ненависти, память о счастливых годах — от того, что узнала потом. Слово «счастье» казалось слишком простым для всего этого.

Каролина подняла глаза:

— Ты пришла, чтобы я не стала той, кем должна стать?

— Нет.

— Тогда зачем?

Катарина посмотрела на Горацио, потом снова на мать.

— Чтобы ты знала.

Каролина нахмурилась.

— И этого достаточно?

— Не знаю.

Она говорила правду. Катарина сама еще не понимала, что именно должно произойти после этих слов. Она только знала, что не могла уйти, оставив мать в неведении.

— Но ты сказала, что я буду убивать.

— Да.

— Что отравлю мужа.

— Да.

Каролина на мгновение замерла.

— Что погублю сына.

Катарина кивнула.

— И Магдалу Эпинэ.

— Да.

Каролина отвела взгляд. Теперь она уже не спорила с каждым словом. Она словно пыталась представить те события, которые еще не произошли, и не могла найти в них места для той женщины, которой была сейчас.

— А если я тебе поверю? — спросила она.

— Тогда ты будешь знать, что можешь сделать.

Каролина посмотрела на нее почти с недоумением.

— И что мне делать?

Вот теперь Катарина почувствовала, как внутри все сжалось. Она могла ответить. Могла рассказать матери, от кого бежать, кому не доверять, за кого не выходить замуж. Могла попытаться выстроить для нее другую жизнь — ту, в которой не будет Жермона в Торке, отравленного Пьера-Луи, Магдалы Эпинэ и самой Катарины на троне. Но тогда она снова решала бы за другого человека. Разве не с этого все и начинается?

— Я не знаю, — сказала Катарина.

Каролина удивленно посмотрела на нее.

— Ты пришла предупредить меня и не знаешь, что мне делать?

— Я знаю, что ты сделала. Но не знаю, какой должна быть твоя жизнь, — Катарина помолчала. — И не хочу решать это за тебя.

Каролина долго смотрела на нее.

— Даже если из-за этого я снова стану той женщиной?

Катарина почувствовала боль в груди:

— Даже тогда.

Каролина отвела взгляд и задумалась. Перед ней стояла взрослая женщина, старше ее самой, и утверждала, что однажды станет ее дочерью. Каролина могла представить себе будущую дочь — маленькую девочку, которой она будет заплетать косички и рассказывать сказки. Но не могла представить, как эта девочка вырастет, станет женщиной и однажды придет к ней из будущего, чтобы рассказать о ее собственной жизни.

— Ты действительно веришь, что я могу измениться? — спросила она наконец.

Катарина не ответила сразу.

— Я хочу в это верить, — медленно произнесла она.

— Но не уверена?

— Нет.

Каролина кивнула. Она не стала спрашивать почему.

— Тогда я буду думать об этом, — тихо сказала она.

Катарина посмотрела на нее.

— Только не забудь.

— Что?

— Что однажды ты уже знала.

Каролина несколько секунд молчала, прежде чем задать вопрос:

— Знала что?

Катарина снова посмотрела на нее.

— Что у тебя был выбор.

Каролина долго смотрела на нее.

— И ты думаешь, что одного знания достаточно?

— Нет, — покачала головой Катарина.

— Тогда зачем ты пришла?

— Потому что раньше у тебя его не было.

Каролина опустила глаза. Этого ответа она, кажется, не ожидала.

Горацио все это время молчал. Теперь он подошел ближе и остановился рядом с Каролиной. Катарина посмотрела на них обоих и вдруг почувствовала странное спокойствие. Она столько лет представляла себе эту встречу. Представляла мать старой, виноватой, испуганной, оправдывающейся, но перед ней была просто молодая женщина, та, которая еще могла выбирать. И Катарина поняла, что больше ничего не может для нее сделать.

— Прощай, мама, — тихо сказала она.

Каролина вздрогнула, словно только теперь окончательно поверив в то, что стоящая перед ней женщина действительно ее дочь.

— Прощай, Катарина, — она произнесла имя тихо, осторожно, будто боялась ошибиться.

Катарина улыбнулась, а потом отступила на шаг, и только тогда заметила, что сад изменился. Сначала исчез солнечный свет между ветвями, потом потускнели цветы, растворилась дорожка под ногами. Каролина и Горацио стали прозрачными, словно рисунки на стекле, которые смывает дождь. Катарина не отворачивалась. Она смотрела на мать до последнего мгновения.

Потом сад исчез. Перед ней снова был коридор. Катарина несколько секунд стояла неподвижно, привыкая к полумраку.

— Ты все-таки сказала ей.

Голос раздался совсем рядом, и Катарина обернулась.

Фердинанд стоял у стены. Тот самый. Только теперь Катарина уже понимала, что это не он.

— Ты вернулся, — сказала она.

— Я никуда не уходил.

Катарина посмотрела ему в глаза:

— Ты не Фердинанд.

— Наконец-то! — расплылась в улыбке тварь.

Она не стала скрываться. Лицо осталось прежним, человеческим, почти добродушным.

— Ты ведь поняла это еще там, но все равно продолжила разговор.

— Да.

— Почему?

Катарина пожала плечами.

— Потому что мне было все равно, кто ты.

Тварь тихо рассмеялась.

— Нет. Тебе не было все равно. Ты просто решила, что уже знаешь, чего хочешь.

Катарина ничего не ответила.

— Ты думаешь, что прошла испытание?

— А разве нет?

— Ты прошла дверь, — тварь сделала шаг к ней. — Это не одно и то же.

Катарина почувствовала неприятный холод:

— Тогда чего ты хочешь?

— Ничего.

Ответ прозвучал настолько спокойно, что она нахмурилась.

— Ничего?

— Ты уже сделала свой выбор. Что мне еще остается?

Тварь смотрела на нее почти с любопытством.

— Ты сказала матери правду. Очень благородно.

Катарина почувствовала раздражение.

— Не надо.

— Почему? Ты ведь хочешь услышать, что поступила правильно.

— Нет.

— Хочешь.

— Замолчи, — Катарина отвернулась.

— Ты столько лет ждала, чтобы кто-нибудь сказал тебе это.

Катарина резко повернулась.

— Что именно?

Улыбка исчезла с лица твари.

— Что твоя жизнь все-таки имела смысл.

Катарина молчала.

— Ты сказала матери правду, хотя знала, чем это может закончиться. Ты была готова исчезнуть ради человека, который не раз причинял тебе боль. Разве это не достойно восхищения?

— Я сделала это не ради восхищения.

— Конечно.

Тварь подошла ближе.

— Тогда ради чего?

Катарина не ответила.

— Ради матери?

Она молчала.

— Ради Ги и Иорама?

Молчание.

— Ради справедливости?

Катарина сжала губы.

Тварь улыбнулась.

— Или ради того, чтобы наконец доказать, что ты лучше нее?

Катарина вздрогнула, и тварь это заметила.

— Ты ведь всю жизнь боялась оказаться такой же.

— Я не такая.

— Конечно, нет, — тварь согласилась слишком быстро и слишком легко. — Ты убивала иначе. Ошибалась иначе. Любила иначе. Но все равно делала то, чего сама себе никогда не простишь.

Катарина почувствовала, как внутри поднимается знакомая злость.

— Чего ты хочешь от меня?

— Ничего.

Тварь снова улыбнулась.

— Я просто хочу показать тебе, что ты уже сделала. Ты думаешь, что заслужила право остаться здесь?

— Здесь? — переспросила Катарина.

— В этом месте. После смерти. Среди тех, кого ты потеряла.

Катарина ничего не ответила.

— Ты думаешь, что одного правильного выбора достаточно?

— Я не знаю.

— Вот именно.

Тварь склонила голову.

— Тогда пойдем. Я покажу тебе, кем ты была на самом деле.

Катарина хотела спросить, что это значит, но не успела. Мир вокруг нее дрогнул. Сначала исчезла тварь. Потом стены. Воздух наполнился запахом цветов, нагретого на солнце камня и чего-то еще — давно забытого, но узнаваемого.

Катарина не сразу поняла, куда попала.

Сначала она услышала смех. Не тот, который раздавался во дворце на балах, когда люди смеялись потому, что полагается смеяться. Здесь смех был настоящим — громким, немного неприличным, заразительным. Кто-то возмущался, кто-то спорил, кто-то читал рифмованные строки:

— Стих — своих — певец — наконец… Лист — свист… Вышине… вышине — мне! — и снова начинал смеяться.

Потом она увидела террасу. Гайярэ.

Катарина остановилась. Перед ней был тот самый день. Она помнила его, конечно, помнила. Но память сохранила вещи и людей совсем не такими, какими теперь их видели ее глаза.

Для маленькой Катарины это был просто праздник. Солнце, цветы, гости, которым почему-то было весело спорить о стихах, бумага, перья и странные слова, которые взрослые называли рифмами.

Теперь она увидела себя. Маленькая девочка со светлыми косичками старательно выводила что-то на листе бумаги. Рядом в большом кресле сидела еще одна девочка, темноволосая. Той было трудно усидеть спокойно. Она то и дело поглядывала на взрослых, пытаясь понять, скоро ли закончится этот ужасно долгий конкурс.

Катарина улыбнулась. Она совсем забыла, какой была.

И тут раздался очередной взрыв смеха. Белокурый подросток — Лионель Савиньяк — встал и начал читать написанное на своем листе — сонет про жабу. И именно тогда маленькая Катарина засмеялась.

Взрослая Катарина почувствовала, как улыбка сама появляется на ее лице. Она помнила этот момент. Помнила, как все стихи казались одинаковыми — красивые слова про глаза, волосы, улыбки и прочие вещи, которые девочка ее возраста не слишком хорошо понимала. А сонет Лионеля был смешным. И еще ей стало жалко жабу.

Почему-то это казалось очень важным.

Когда пришло время выбирать победителя, она долго не могла решиться. Все смотрели на нее, ждали ответа, а ей казалось несправедливым выбирать между такими красивыми стихами. И тогда она сказала то, что запомнила на всю жизнь: «Пусть победит сонет про жабу», и Лионель посмотрел на нее.

Катарина вдруг почувствовала знакомое, почти забытое смущение. Тогда она еще не понимала, что это было, а теперь знала. И от этого воспоминание стало еще теплее.

Катарина посмотрела вокруг, на Каролину, на Ги, на людей, которых давно не было в живых, на тех, кто еще не знал, что им предстоит. Все они были здесь, и никто не боялся завтрашнего дня.

Катарина медленно прошла между ними. Ей хотелось тронуть кого-нибудь рукой, убедиться, что они настоящие, но она боялась. Потому что уже знала: стоит прикоснуться — и может исчезнуть всё. Она остановилась рядом с маленькой девочкой, которой когда-то была. Девочка смотрела на Лионеля и улыбалась.

— Ты была счастлива? — спросил голос за спиной.

Катарина не обернулась.

— Тогда — да.

— А сейчас?

Она помолчала.

— Сейчас я помню, что была счастливой.

Голос ничего не ответил. Катарина снова посмотрела на террасу, и вдруг заметила странность. Все продолжали смеяться. Тот же смех, те же движения, та же фраза повторилась еще раз, словно кто-то невидимый вернул время назад.

Катарина нахмурилась.

Все происходило снова. Лионель опять поднял лист. Кто-то опять засмеялся. Маленькая Катарина произнесла: «Пусть победит сонет про жабу». По спине пробежали мурашки. Это не было днем из ее прошлого. Это только притворялось ее прошлым.

— Зачем ты меня сюда привел? — спросила она.

— Разве ты не хотела вернуться? — удивился Фердинанд.

Катарина посмотрела на маленькую девочку. Хотела. Когда-то она очень хотела вернуться. Но теперь, глядя на эту девочку, она вдруг поняла, чего именно ей хотелось — не вернуться, а увидеть. Убедиться, что всё это действительно было. Что когда-то она могла смеяться просто потому, что ей понравился забавный стих. Что когда-то рядом были люди, которых она потом потеряла. Что ее жизнь начиналась не с короны, не со страха и не с вины. Она начиналась здесь. С теплого дня, смеха и сонета про жабу.

— Я помню, — тихо сказала Катарина.

— Тогда останься.

Она наконец обернулась. Фердинанд стоял неподалеку и смотрел на нее с той же спокойной улыбкой.

— Зачем мне здесь оставаться?

— Здесь тебе хорошо.

Катарина снова посмотрела на террасу. Маленькая девочка смеялась. И впервые за долгое время Катарина почувствовала не боль, а только тепло.

— Да, — согласилась она. — Хорошо.

— Тогда оставайся.

Катарина долго молчала.

— А что будет потом? — спросила она.

Фердинанд улыбнулся.

— Ничего.

И тогда она поняла. Ничего. Не будет смерти. Не будет войны. Не будет ошибок. Не будет предательств. Не будет Каролины, которой придется бояться. Не будет трона. Не будет Рокэ. Не будет детей. Не будет даже той взрослой женщины, которой она стала. Не будет ничего. Катарина посмотрела на ту девочку, которой была когда-то, и вдруг почувствовала почти нежность.

— Нет, — сказала она.

— Почему?

Она улыбнулась девочке.

— Потому что я не хочу остаться здесь.

— Ты же была счастлива.

— Была.

— И разве тебе этого недостаточно?

Катарина покачала головой.

— Нет.

Она еще раз посмотрела на террасу.

— Я хочу узнать, что будет дальше.

На мгновение лицо Фердинанда стало неподвижным. А потом в его глазах мелькнул лиловый отблеск, совсем короткий. Катарина замерла. Теперь она уже знала, что перед ней стоит не тот, кого она привыкла видеть.

— Вот, значит, как, — тихо сказала она.

Улыбка Фердинанда исчезла. Катарина отвернулась от террасы. Ей было жаль уходить, но это не было тоской по прошлому. Она была благодарна ему за то, что оно у нее когда-то было.

— Прощай, — сказала она маленькой себе.

Девочка ее не услышала, и это было правильно. Катарина сделала шаг вперед.

Сад исчез.

Катарина снова оказалась в коридоре. Перед ней была дверь, но теперь она стояла открытой. За ней не было ни света, ни темноты, только ровный серый туман, в котором невозможно было понять, где заканчивается земля и начинается небо. Катарина замерла на месте. Она ждала.

— Ты всё-таки вернулась, — произнес голос.

Фердинанд стоял у нее за спиной. Но теперь Катарина уже не пыталась увидеть в нем знакомого человека. Перед ней была закатная тварь. Она больше не скрывала лилового отблеска в глазах. Он медленно разгорался в глубине радужки, становясь все ярче.

— Ты прошла далеко, — сказала тварь. — Дальше, чем я ожидала.

— Я не старалась никуда пройти. Я просто шла.

— Это одно и то же.

Катарина покачала головой.

— Нет.

Тварь улыбнулась.

— Ты всё еще думаешь, что можешь отличить правильный путь от неправильного?

— Нет.

— Тогда почему ты здесь?

Катарина оглянулась. Коридор был пуст.

— Потому что ты привела меня сюда.

— А если я скажу, что впереди ничего нет?

— Значит, я всё равно пойду.

Улыбка исчезла.

— Зачем?

Катарина долго молчала.

— Потому что я еще не закончила.

Тварь приблизилась.

— Ты уже всё сделала.

— Нет.

— Ты увидела мать.

— Да.

— Сказала ей правду.

— Да.

— Увидела свое детство.

— Да.

— Вспомнила тех, кого любила.

Катарина не ответила.

— И от всего отказалась.

— Я ни от чего не отказывалась.

— От прошлого.

— Нет.

— От счастья.

— Нет.

— От жизни, которая у тебя была.

Катарина посмотрела твари прямо в глаза.

— Вот этого я как раз не делала.

Тварь замолчала.

— Ты всё время предлагаешь мне одно и то же, — сказала Катарина. — Только меняешь слова.

— Что же я тебе предлагаю?

— Не выбирать.

На лице твари появилась странная улыбка.

— А разве это плохо?

— Иногда — нет.

— Тогда почему ты отказываешься?

Катарина задумалась.

— Потому что если я не выбираю, выбираешь ты.

Лиловый свет в глазах твари вспыхнул ярче.

— А если я скажу, что могу дать тебе всё?

— Что именно?

— Мир без страха. Без ошибок. Без смерти. Без боли.

Перед Катариной снова возник сад.

Гайяре. Солнце. Белая терраса. Смех. Живые люди. Отец. Ги. Каролина. Магдала. Братья Эпинэ. Все те, кого больше нет. Потом картинка изменилась. Катарина вновь увидела себя — совсем юную. Не королеву, не женщину, которой пришлось принимать решения за других, а девочку, у которой впереди еще была целая жизнь. На ней не было короны. Никто не склонял голову, обращаясь к ней, и никто не называл ее величеством. У нее не было трона, детей, которых нужно защищать, и страны, судьба которой зависела от нее.

Не было Рокэ — человека, которого ей суждено было полюбить, хотя они никогда не могли быть вместе. Не было Фердинанда, с которым ей предстояло прожить жизнь, больше похожую на долг, чем на счастье. Не было войн. Не было дворцовых интриг. Не было страха за тех, кого она любила. Не было одиночества, которое постепенно стало привычнее любой близости.

Была только юная Катарина. Она еще не знала, сколько всего у нее будет и сколько всего у нее не будет. Катарина смотрела на нее и вдруг поняла: это не жизнь без боли .Это жизнь, в которой боль еще не успела выбрать ее.

— Ты можешь остаться, — сказала тварь. — Тебе больше ничего не придется делать.

Катарина долго смотрела на этот мир. На белую террасу, залитую солнцем. На каменные перила, теплые от жары, на цветы, рассыпанные вдоль дорожек, на голубое небо и белые облака. Наконец она тихо спросила:

— А что будет с ними?

— С кем?

— Со всеми.

Тварь пожала плечами.

— Это уже не имеет значения.

Катарина медленно покачала головой.

— Для меня имеет.

— Они умерли.

— Я знаю.

— Ты тоже умерла.

Катарина посмотрела на нее.

— Возможно.

Тварь чуть улыбнулась.

— Тогда почему ты до сих пор держишься за них?

Катарина снова посмотрела на террасу.

— Потому что смерть не делает людей ненужными.

Улыбка исчезла с лица твари.

— Ты могла бы остаться здесь, — сказала она после паузы. — Здесь тебе было хорошо.

— Было.

— Ты можешь быть счастлива снова.

Катарина покачала головой.

— Нет.

— Почему?

Она посмотрела на маленькую девочку, стоявшую среди солнечного света и смеха.

— Потому что я не хочу снова становиться ею.

Тварь отступила на шаг.

— Ты боишься.

— Конечно.

— Ты не знаешь, что будет дальше.

— Не знаю.

— Тогда ты можешь потерять всё.

Катарина чуть улыбнулась.

— Уже теряла.

— Можешь потерять еще больше.

— Знаю.

— Даже себя.

Катарина впервые посмотрела твари прямо в глаза.

— Себя я уже однажды потеряла.

Она помолчала.

— Но потом нашла.

Лиловый свет вспыхнул в глазах твари.

— И думаешь, что снова найдешь?

Катарина посмотрела на исчезающий за дверью сад.

— Не знаю, — она сделала шаг вперед. — Но хочу попробовать. Это тоже мой выбор.

Тварь резко шагнула вперед.

— Ты думаешь, что прошла лабиринт?

— Нет, — Катарина улыбнулась. — Я думаю, что лабиринт закончился.

Лиловый свет вспыхнул в глазах твари. На этот раз Катарина не отвернулась. Она посмотрела в эти горящие глаза и вдруг поняла, что именно так пугало ее все время. Не жестокость, не ненависть. В твари вообще не было ничего из того, что было в людях. Ни злости, ни обиды, ни желания отомстить. Только голод. Бесконечный голод, которому было все равно, что именно поглощать: страх, надежду, любовь или память.

Тварь словно почувствовала, что Катарина наконец увидела ее настоящую.

— Почему? — спросила она.

Катарина ответила не сразу:

— Потому что ты всё время пыталась убедить меня, что правильный выбор — тот, который доставит мне меньше боли.

Она сделала шаг вперед.

— А я наконец поняла, что правильный выбор не всегда тот, после которого мне будет хорошо.

Еще шаг.

— Иногда это просто выбор, который я готова сделать, даже если мне будет больно.

Тварь отступила. Коридор вокруг них задрожал.

— Тогда иди, — прошептала она.

Катарина остановилась.

— Куда?

Тварь не ответила. Впервые за все это время ей нечего было сказать. Коридор дрогнул еще раз. Камень за спиной Катарины пошел трещинами, и в стене медленно проступила дверь. Не воспоминание, не видение, не ловушка, а просто обыкновенная дверь. Тяжелая, деревянная, потертая ручка, царапины у замка, темные полосы на старом дереве. Катарина медленно подошла и коснулась ручки двери. Холодная. Настоящая. Катарина осторожно потянула дверь на себя, и в темный коридор ворвался яркий золотистый свет гаснущего летнего дня.

Катарина замерла. Ветер донес запах травы и теплой земли. За дверью простирались холмы, уходящие один за другим к самому горизонту. Склоны золотились в косых лучах солнца, а между ними темнели островки деревьев. На ближайшем холме паслись лошади. Их темные силуэты медленно двигались среди высокой травы, а одна из них подняла голову и посмотрела в сторону двери. А у самой дороги, насколько хватало глаз, в траве горели маки — алые, почти невозможные среди мягкой зелени.

Какое-то мгновение Катарина смотрела на этот мирный пейзаж, потом обернулась. Закатной твари, притворявшейся Фердинандом, уже не было. Позади остался только темный коридор, по-прежнему дрожащий в полумраке. Катарина еще немного постояла на пороге, словно прощаясь со всем, что осталось там, внутри, а потом шагнула вперед. Под ногами мягко качнулась трава. Катари улыбнулась — едва заметно, почти удивленно — и пошла навстречу холмам, лошадям и алым макам, не пытаясь угадать, что ждет ее дальше. Впервые за очень долгое время у нее не было ни прошлого, к которому нужно возвращаться, ни будущего, которого нужно бояться. Только дорога впереди. Ее собственная дорога.