Симпатическая магия (гет)

Дома Северус изнывал от тоски. Он старался как можно больше времени проводить где угодно, лишь бы не сидеть здесь, или же с головой уходил в книги — представлял магию, которую не имел права применять.

Тупик Прядильщиков был не местом действия, а местом, где можно было упиваться негативными чувствами. Это был какой-то отрешённый, подвешенный мир, где ничего не происходило, но и не забывалось.

В этот раз родители задали ему несколько вопросов про учебный семестр, а потом с удвоенной силой вернулись к своим бесконечным перепалкам, будто спешили наверстать упущенное.

Тёмные волосы его матери — Эйлин были непослушными и потрескивали от статики; в те редкие моменты, когда она злилась или колдовала, отдельные пряди вставали дыбом, образуя что-то вроде наэлектризованного нимба (это зрелище было одним из самых ранних его воспоминаний о магии: он всегда помнил, каким счастливым выглядело её лицо в те мгновения. Это было одной из причин, по которой он не мыл голову: тот же эффект возникал всякий раз, когда он творил колдовство).

— Если бы твой отец мог удержаться хоть на одной приличной работе, — говорила она, — всё было бы иначе. Но он не понимает, кто мы такие. Не понимает, чего мы заслуживаем.

Северусу эти разговоры казались утомительными. В детстве, стоило представиться возможности, он выскальзывал из дома и украдкой бродил по улицам, среди бесконечных рядов домов из красного кирпича, или подолгу смотрел, как медленно течёт соседний канал.

Денег у них не было, так что его отдали в обычную местную начальную школу, запутывая противоречивыми наставлениями: он лучше всех остальных, но нельзя, чтобы об этом знали.

Но какой смысл быть лучше, если этого никому нельзя показать?

У него выработалась неприязнь к другим школьникам: они дразнили его за имя и за разномастную, слишком просторную одежду. В этой же школе он встретил её. Поначалу он знал о Лили только то, что она хорошенькая девочка, которая его не дразнит. А потом...

А потом он увидел, как она колдует. Она стояла перед ним в очереди в столовую, болтая с сестрой — светловолосой девочкой с костлявым лицом и пронзительным голосом.

— Лейла говорит, что они даже не расписаны. Говорит, мама ей рассказывала, что отец Дина Вернона сидел в тюрьме. Спорим, Дин тоже туда угодит.

Лили издала какой-то неопределённый звук. Она смотрела в окно на конский каштан, стоявший на залитом солнцем дворе.

Сестра ткнула её локтем, и повторила:

— Его отец сидел в тюрьме, Лили!

Но она недооценила громкость собственного шёпота. Дин стоял поодаль, но расслышал своё имя, а также слова «женаты» и «тюрьма» — и, каким бы тупым он ни был, по мнению Северуса, остальное он вполне мог сообразить сам.

— Чё это вы про меня трындите? — прорычал он. На самом деле говорить правильно он умел прекрасно; этот акцент был напускным, чтобы выглядеть круче, — мера совершенно излишняя, если посмотреть на его бугристые мышцы и полное отсутствие шеи.

Петунья всхлипнула:

— Ничего.

— Да было дело, — сказал Дин, сильно толкнув её в плечо. — Ты чё-то про мово батю трындела.

— Отвали, Дин, — сказала Лили, уперев руки в бока (эта поза станет знакома ему и в будущем). — Никому дела нет до твоего дурацкого папаши.

Повисла тишина.

А потом произошли две вещи: Дин занёс руки над Лили — и вдруг его не стало.

Судя по удивлённым возгласам, вдруг раздавшимся с другого конца зала, его обнаружили снова — он сидел на баскетбольном кольце, беспомощно дрыгая коротенькими ножками.

Именно в этот миг — когда она смотрела на болтающегося в кольце Дина с выражением, в котором смешались удивление, восторг и удовлетворение, — Северус обратил на неё внимание. Её глаза были поразительного, электрически-зелёного цвета.

* * *

На третий день каникул Лили зашла за ним, вежливо не замечая ни того, как губы Эйлин кривились от презрения, ни того, как его отец — Тобиас голодным взглядом её ощупывал.

Северус же был настолько рад, что схватил ключи и горстку монет, которые сумел наскрести по всему дому, и, стараясь выглядеть как можно небрежнее, пошёл с ней по улице, ни разу не оглянувшись на дверь.

Был конец дня. Солнечный свет уже падал горизонтально, освещая дома из красного кирпича и превращая окна на одной стороне улицы в пылающие полотна света. Каждый дом выглядел так, будто был объят пламенем.

Тени становились длиннее, а в воздухе уже чувствовался вечерний холодок. Ряды домов тянулись, точно нескончаемая цепь, насколько хватало глаз. Тупику Прядильщиков, казалось, не было конца — что было вполне в духе этого места.

Река всё так же лениво сочилась, её течение замедляли обёртки от чипсов, бутылки, банки и полузатопленные остовы тележек из супермаркета, но воздух почему-то был как никогда чист — такой холодный, что ещё долго чувствуешь, как он растекается по твоим венам...

Они спустились к каналу и уселись на пешеходном мостике над рекой, свесив ноги через край.

— Говорю тебе, я только и подумала: хочу, чтобы он исчез. Вот и всё.

— Тебе повезло, что он не оказался в Сибири, — сказал Северус.

— Я не хотела, чтобы он пострадал.

— Да ладно тебе, — прошептал он ей на ухо, — хоть чуточку?

Лили нехотя улыбнулась.

— Может, я бы хотела, чтобы он выглядел глупо...

— Для этого магия не нужна.

— Но он же толкнул мою сестру!

— Ну конечно. Так ему и надо. Кто переходит тебе дорогу — тому лучше быть настороже.

— Я этого не говорила, — холодно перебила она.

Северус улыбнулся. Она была настолько милой, что было забавно изображать её бессовестной, злобной задирой.

— Это тогда ты впервые применила магию? — спросил он.

Лили пожала плечами.

— Почём мне знать.

Она потянула ноги к воде, почти касаясь её носками туфель. Северус какое-то время молчал, глядя, как её волосы рассыпаются по плечам, когда она наклоняется вперёд: на солнце они сияли, точно самоцветы, — такие же красные, как террасные дома Прядильщиков.

— Как думаешь, там есть рыба? — спросила она, вглядываясь в пенящуюся воду.

— Неживая, — ответил он.

— Мне кажется, будто я всегда помнила о магии, — продолжила она. — Я никогда не знала почему, но у меня всегда было чувство, что если постараться, то я смогу заставить что-то произойти. Как будто весь мир только и ждал, чтобы я произнесла слово.

Северус снова улыбнулся, но ничего не сказал.

— А когда ты в первый раз применил магию? — спросила она.

Тень пробежала по его лицу.

— А, — сказал он, нахмурившись. — Это было, когда он бил её — маму, в смысле.

Лили посмотрела на него широко раскрытыми глазами, но он отвёл взгляд на свои ботинки, волочившиеся по мутной воде.

— Я наложил заклинание, — продолжил он, — до сих пор не знаю, что это было. Оно подвесило его и вроде как душило. Чуть не убило. После этого он возненавидел магию.

— Это не твоя вина, — сказала она после недолгого молчания. — Ты был ребёнком.

Северус пожал плечами.

— Я знал что делаю, я хотел этого.

— И правильно! — ответила она. — Но ты этого не сделал; вот что важно. — Она немного помолчала, глядя на свои туфли. — А почему она от него не уходит?

— Не может. Слишком сильно его ненавидит. И, наверное, это единственное, что делает её счастливой...

— Я её не виню, — мрачно сказала Лили.

— Да ты вообще никого не винишь, не так ли?

Она подняла на него взгляд.

— А ты её винишь?

Северус задумался.

— Нет, — сказал он наконец, — но ей не следовало заводить меня. Если затеваешь войну, постарайся не втягивать в неё мирных жителей.

Лили вздохнула.

— Я понимаю, как тяжело вырваться, — сказала она. — Чувствуешь себя предателем из-за того, что уходишь, потому что кажется, будто должен помочь...

— Ей ничем не поможешь, — сказал он. — Она будет бороться до конца.

— Тогда тебе нужно выбираться отсюда, — прямо сказала Лили. Её глаза были настолько полны сочувствия, что ему захотелось представить свои трудности менее значимыми. По его лицу пробежала едва заметная улыбка.

— Так и сделаю, — сказал он. — Мы сделаем. Нам обоим тут не место. Мы добьёмся большего.

Лили пожала плечами и стала смотреть на стрекозу, севшую на листик рядом с ней; та переливалась электрически-синим в дрожащем от жары воздухе и выглядела так, будто прилетела прямиком из другой реальности — мира тропических папоротников, туманов и динозавров.

Северус знал, что она легко отвлекается вот так — прекрасные вещи заставляли её забываться, — но подозревал, что на этот раз её молчание вызвано чем-то другим.

— Ты ведь хочешь этого, правда? — подтолкнул он её.

— Да, — медленно сказала она. — Просто я не хочу забывать. Трудно объяснить. Я чувствую то же, что и ты: мне здесь не место, но я не хочу оставлять их.

— Они тебя не поймут! — нетерпеливо сказал он.

— Может, и нет, — сказала она с улыбкой, — но я не собираюсь ничем поступаться. Не буду выбирать между одним миром и другим. Я хочу лучшее из обоих.

Он раздражённо вздохнул и обвёл рукой однообразные дома, заваленную мусором реку.

— И как по всему этому вообще можно скучать, когда ты в Хогвартсе?

— Это часть меня. — Она откинулась назад, запрокинула лицо к небу, подставляя его солнцу. — И потом, ведь сейчас хорошо, правда? Вот прямо сейчас? Это часть маггловского мира. А в волшебном ты и знать меня не захочешь.

Северус покраснел.

— Это нечестно, — пробормотал он.

— Вообще-то, довольно честно. Тебе не нравится Мэри, а она магглорожденная.

— Это потому что она невероятно раздражающая, — сказал он, — Хихикает без остановки — и если бы я, смеясь, звучал, как икающий банши, то постарался бы быть серьёзным как можно чаще.

Ей удалось превратить улыбку в неодобрительную гримасу.

— Я хочу сказать, — заметил он, — что и среди чистокровных полно тех, кто меня раздражает.

— А много ли маглорождённых, которые совсем-совсем тебя не раздражают?

— Только ты. Кроме тех случаев, когда ты выдумываешь слова вроде «нераздражающий».

Она ткнула его локтем.

— Хочешь сказать, я тебя совсем не раздражаю?

— Ага.

— Что, вообще никогда?

Северус покачал головой.

— И совсем ничего, что я делаю, тебя не раздражает?

— Ну, этот разговор довольно раздражает.

Лили рассмеялась.

— Я так и знала.