Симпатическая магия (гет)

Ученики носились туда-сюда по платформе девять и три четверти. Пар стелился по их плечам, точно изношенная шаль.

Северус ощущал себя настолько оторванным от происходящего, словно и сам был соткан из дыма. Он брёл по платформе, еле волоча ноги, то и дело получая тычки и толчки от взволнованных студентов; в животе тяжёлым грузом залегла тоска — он возвращался в мир магглов.

С каждым шагом прочь от поезда воздух словно становился всё более разреженным, душным, спёртым.

Ему казалось, что он — существо совершенно иной породы, будто попал в стадо несущихся буйволов, и на одно горькое, мимолётное мгновение ему захотелось стать одним из них. Это была минута слабости, он знал, ведь обычно дорожил своей обособленностью от этих хихикающих идиотов; Он ненавидел их как личностей, но так завидовал тому, что они собой представляли вместе...

Платформа была усеяна препятствиями, наполовину скрытыми в пару; Кошки мяукали и выгибали спины, совы кричали и ерошили перья в клетках, временно позабытых хозяевами. То тут, то там раздавались крики и ругательства: кому-то уронили сундук на ногу или отпихнул старшеклассник. Над головами собравшихся пролетали сглазы, попадая в случайных зевак и порождая вспышки воплей, щупалец и извинений.

Некоторые первокурсники так радовались, что из кончиков их палочек непроизвольно сыпались искры. Кто-то из присутствующих парил в нескольких футах над землёй и товарищи висели на подолах их мантий, пытаясь стянуть вниз.

Воздух потрескивал от заклинаний; Мальчишки мчались по платформе — толкались, взъерошивали волосы, ставили подножки (всё это считалось общепринятыми знаками дружелюбия). Кто-то из них душил другого галстуком, и кучка девчонок, наблюдавших за этим, изображали раздражение — руки в боки, глаза к потолку, театральные вздохи — а затем обезоруживающе улыбались, стоило кому-нибудь из дерущихся оглянуться в их сторону.

Первокурсник со Слизерина отстранялся от матери, которая пыталась его обнять:

— Конечно, меня нормально кормили. Честное слово, если ты не перестанешь, я сейчас же сяду обратно.

Мать просияла, словно это было самое умное, что она слышала, и сказала, что соскучилась.

Северуса замутило.

Чуть поодаль две хаффлпаффки с красными лицами цеплялись друг за друга и мокро сопели. Они клялись, что будут слать сову каждый день и не могут дождаться встречи, что ненавидят ездить домой. Северус знал: они забудут друг о друге через неделю.

Люди были такими фальшивыми, такими мелодраматичными, такими глупыми.

Не успел он погрузиться в эти мысли, как почувствовал лёгкое прикосновение к плечу:

— Увидимся дома, весельчак!

Лили улыбалась ему той лукавой заговорщической улыбкой из-под завесы тёмно-рыжих волос.

Не успел он оправиться от переполнивших его чувств, как она нырнула в толпу и пропала из виду — затерялась среди стайки хохочущих девчонок, а потом скрылась за широкой спиной какого-то слизеринца. Последнее, что он успел увидеть, — как она прошла мимо Джеймса Поттера. Тот, как обычно, стоял в центре своей маленькой свиты и, отчаянно жестикулируя, рассказывал о каком-то эффектном квиддичном манёвре.

Лили отвернулась, подавляя нарочитый зевок.

Какая ему разница, что он едет обратно в тюрьму, а Джеймс — в родовое поместье? Что ему за дело, если родители будут ссориться и ему придётся ещё несколько недель вдыхать ядовитые пары их взаимной ненависти? Зато Лили будет принадлежать ему одному — хоть ненадолго.

Это стоило чего угодно.

Дома Северус изнывал от тоски. Он старался как можно больше времени проводить где угодно, лишь бы не сидеть здесь, или же с головой уходил в книги — представлял магию, которую не имел права применять. Тупик Прядильщиков был не местом действия, а местом, где можно было упиваться негативными чувствами. Это был какой-то отрешённый, подвешенный мир, где ничего не происходило, но и не забывалось.

В этот раз родители задали ему несколько вопросов про учебный семестр, а потом с удвоенной силой вернулись к своим бесконечным перепалкам, будто спешили наверстать упущенное.

Тёмные волосы его матери — Эйлин были непослушными и потрескивали от статики; в те редкие моменты, когда она злилась или колдовала, отдельные пряди вставали дыбом, образуя что-то вроде наэлектризованного нимба (это зрелище было одним из самых ранних его воспоминаний о магии: он всегда помнил, каким счастливым выглядело её лицо в те мгновения. Это было одной из причин, по которой он не мыл голову: тот же эффект возникал всякий раз, когда он творил колдовство).

— Если бы твой отец мог удержаться хоть на одной работе, — говорила она, — всё было бы иначе. Но он не понимает, кто мы. Не понимает, чего мы заслуживаем.

Северусу эти разговоры казались утомительными. В детстве, стоило представиться возможности, он выскальзывал из дома и украдкой бродил по улицам, среди бесконечных рядов домов из красного кирпича, или подолгу смотрел, как медленно течёт соседний канал.

Денег у них не было, так что его отдали в обычную местную начальную школу, запутывая противоречивыми наставлениями: он лучше всех остальных, но нельзя, чтобы об этом знали.

Но какой смысл быть лучше, если этого никому нельзя показать?

У него выработалась неприязнь к другим школьникам: они дразнили его за имя и за разномастную, слишком просторную одежду. В этой же школе он встретил её.

В тот день Лили стояла перед ним в очереди в столовую, болтая с сестрой — светловолосой девочкой с костлявым лицом и пронзительным голосом.

— Лейла говорит, что они даже не расписаны. Говорит, мама ей рассказывала, что отец Дина Вернона сидел в тюрьме. Спорим, Дин тоже туда угодит.

Лили издала какой-то неопределённый звук. Она смотрела в окно на конский каштан, стоявший на залитом солнцем дворе.

Сестра ткнула её локтем, и повторила:

— Его отец сидел в тюрьме, Лили!

Но она недооценила громкость собственного шёпота. Дин стоял поодаль, но расслышал своё имя, а также слова «женаты» и «тюрьма» — и, каким бы тупым он ни был, по мнению Северуса, остальное он вполне мог сообразить сам.

— Чё это вы про меня трындите? — прорычал он. На самом деле говорить правильно он умел прекрасно; этот акцент был напускным, чтобы выглядеть круче, — мера совершенно излишняя, если посмотреть на его бугристые мышцы и полное отсутствие шеи.

Петунья всхлипнула:

— Ничего.

— Да было дело, — сказал Дин, сильно толкнув её в плечо. — Ты чё-то про мово батю трындела.

— Отвали, Дин, — сказала Лили, уперев руки в бока (эта поза станет знакома ему и в будущем). — Никому дела нет до твоего дурацкого папаши.

Повисла тишина.

А потом произошли две вещи: Дин занёс руки над Лили — и вдруг его не стало.

Судя по удивлённым возгласам, вдруг раздавшимся с другого конца зала, его обнаружили снова — он сидел на баскетбольном кольце, беспомощно дрыгая коротенькими ножками.

Именно в этот миг — когда она смотрела на Дина с выражением, в котором смешались удивление, восторг и удовлетворение, — Северус обратил на неё внимание. Её глаза были поразительного, электрически-зелёного цвета.

* * *

На третий день каникул Лили зашла за ним, вежливо не замечая ни того, как губы Эйлин кривились, ни того, как его отец — Тобиас голодным взглядом её ощупывал. Северус же был настолько рад, что схватил ключи и горстку монет, которые сумел наскрести по всему дому, и, стараясь выглядеть как можно небрежнее, пошёл с ней по улице, ни разу не оглянувшись на дверь.

Был конец дня. Солнечный свет уже падал горизонтально, освещая дома из красного кирпича и превращая окна на одной стороне улицы в пылающие полотна света. Каждый дом выглядел так, будто был объят пламенем. Тени становились длиннее, а в воздухе уже чувствовался вечерний холодок. Ряды домов тянулись, точно нескончаемая цепь, насколько хватало глаз. Тупику Прядильщиков, казалось, не было конца — что было вполне в духе этого места. Река всё так же лениво сочилась, её течение замедляли обёртки от чипсов, бутылки, банки и полузатопленные остовы тележек из супермаркета, но воздух почему-то был как никогда чист — такой холодный, что ещё долго чувствуешь, как он растекается по твоим венам...

Они спустились к каналу и уселись на пешеходном мостике над рекой, свесив ноги через край.

— Говорю тебе, я только и подумала: хочу, чтобы он исчез. Вот и всё.

— Тебе повезло, что он не оказался в Сибири, — сказал Северус.

— Я не хотела, чтобы он пострадал.

— Да ладно тебе, — прошептал он ей на ухо, — хоть чуточку?

Лили нехотя улыбнулась.

— Может, я бы хотела, чтобы он выглядел глупо...

— Для этого магия не нужна.

— Но он же толкнул мою сестру!

— Ну конечно. Так ему и надо. Кто переходит тебе дорогу — тому лучше быть настороже.

— Я этого не говорила, — холодно перебила она.

Северус улыбнулся. Она была настолько милой, что было забавно изображать её бессовестной, злобной задирой.

— Это тогда ты впервые применила магию? — спросил он.

Лили пожала плечами.

— Почём мне знать.

Она потянула ноги к воде, почти касаясь её носками туфель. Северус какое-то время молчал, глядя, как её волосы рассыпаются по плечам, когда она наклоняется вперёд: на солнце они сияли, точно самоцветы, — такие же красные, как террасные дома Прядильщиков.

— Как думаешь, там есть рыба? — спросила она, вглядываясь в пенящуюся воду.

— Неживая, — ответил он.

— Мне кажется, будто я всегда помнила о магии, — продолжила она. — Я никогда не знала почему, но у меня всегда было чувство, что если постараться, то я смогу заставить что-то произойти. Как будто весь мир только и ждал, что я произнесу слово.

Северус снова улыбнулся, но ничего не сказал.

— А когда ты в первый раз применил магию? — спросила она.

Тень пробежала по его лицу.

— А, — нахмурился он, — Это было, когда он бил её — маму, в смысле.

Лили посмотрела на него широко раскрытыми глазами, но он отвёл взгляд на свои ботинки, волочившиеся по мутной воде.

— Я наложил заклинание, — продолжил он, — до сих пор не знаю, что это было. Оно подвесило его и вроде как душило. Чуть не убило. После этого он возненавидел магию.

— Это не твоя вина, — сказала она после недолгого молчания. — Ты был ребёнком.

Северус пожал плечами.

— Я знал что делаю, я хотел этого.

— И правильно! — ответила она. — Но ты этого не сделал; вот что важно. — Она немного помолчала, глядя на свои туфли. — А почему она от него не уходит?

— Не может. И, наверное, слишком сильно его ненавидит.

— Я её не виню, — мрачно сказала Лили.

— Да ты вообще никого не винишь, не так ли?

Она подняла на него взгляд.

— А ты её винишь?

Северус задумался.

— Нет, — сказал он наконец, — но ей не следовало заводить меня. Если затеваешь войну, постарайся не втягивать в неё мирных жителей.

Лили вздохнула.

— Я понимаю, как тяжело вырваться, — сказала она. — Чувствуешь себя предателем из-за того, что уходишь, потому что кажется, будто должен помочь...

— Ей ничем не поможешь, — сказал он. — Она будет бороться до самого конца.

— Тогда тебе нужно выбираться отсюда, — прямо сказала Лили. Её глаза были настолько полны сочувствия, что ему захотелось представить свои трудности менее значимыми. По его лицу пробежала едва заметная улыбка.

— Так и сделаю, — сказал он. — Мы сделаем. Нам тут не место. Мы добьёмся большего.

Лили пожала плечами и стала смотреть на стрекозу, севшую на листик рядом с ней; та переливалась электрически-синим в дрожащем от жары воздухе и выглядела так, будто прилетела прямиком из другой реальности — мира тропических папоротников, туманов и динозавров. Северус знал, что она легко отвлекается вот так — прекрасные вещи заставляли её забываться, — но подозревал, что на этот раз её молчание вызвано чем-то другим.

— Ты ведь хочешь этого, правда? — подтолкнул он её.

— Да, — медленно сказала она, — Просто я не хочу забывать. Трудно объяснить. Я чувствую то же, что и ты: мне здесь не место, но я не хочу оставлять их.

— Они тебя не поймут! — нетерпеливо сказал он.

— Может, и нет, — сказала она с улыбкой, — но я не собираюсь ничем поступаться. Не буду выбирать между одним миром и другим. Я хочу лучшее из обоих.

Он раздражённо вздохнул и обвёл рукой однообразные дома, заваленную мусором реку.

— И как по всему этому вообще можно скучать, когда ты в Хогвартсе?

— Это часть меня, — Она откинулась назад, запрокинула лицо к небу, подставляя его солнцу, — И потом, ведь сейчас хорошо, правда? Вот прямо сейчас? Это часть маггловского мира. А в волшебном ты и знать меня не захочешь.

— Это нечестно, — пробормотал он, краснея.

— Вообще-то, довольно честно. Тебе не нравится Мэри, а она магглорожденная.

— Это потому что она невероятно раздражающая, — сказал он, — Хихикает без остановки — и если бы я, смеясь, звучал, как икающий банши, то постарался бы быть серьёзным как можно чаще.

Ей удалось превратить улыбку в неодобрительную гримасу.

— Я хочу сказать, — заметил он, — что и среди чистокровных полно тех, кто меня раздражает.

— А много ли маглорождённых, которые совсем-совсем тебя не раздражают?

— Только ты. Кроме тех случаев, когда ты выдумываешь слова вроде «нераздражающий».

Она ткнула его локтем.

— Хочешь сказать, я тебя совсем не раздражаю?

— Ага.

— Что, вообще никогда?

Северус покачал головой.

— И совсем ничего, что я делаю, тебя не раздражает?

— Ну, этот разговор довольно раздражает.

Лили рассмеялась.

— Я так и знала.

Пятый курс начался — а вместе с ним начались и споры. По большей части всё дело было в опьяняющем сочетании прессинга, Поттера и пубертата.

— Он тебе нравится?

— Нет!

— Тогда почему ты идёшь с ним на бал?

Лили наконец оторвалась от книги. Они сидели в библиотеке, за столом у пыльного, затянутого паутиной окна. Пауков на подоконнике было так много, что солнечный свет ложился на стол причудливыми игольчатыми узорами.

— Потому что меня попросил Дамблдор, — просто ответила она.

— Почему?

Она смущённо улыбнулась.

— Потому что я хорошая ученица, и он считает, что я произведу хорошее впечатление на Януса.

— И в чём конкретно заключается это «хорошее впечатление»?

Лили рассмеялась.

— Ничего такого. Я просто должна быть образцовой представительницей школы, чтобы... — она пародировала деловитый тон МакГонагалл, — «способствовать развитию международного магического сотрудничества».

— И это непременно означает, что тебе нужно умереть со скуки в компании угрюмого полутролля, который не затыкается о статистике по плюй-камням?

Она снова хихикнула, и мадам Пинс, внезапно возникшая из-за ближайшего стеллажа, шикнула на неё.

— Простите. Простите, мадам Пинс, — прошептала Лили.

Обычно они с библиотекаршей были в прекрасных отношениях — обеих объединяла почти плотская любовь к книгам. Казалось, в Лили было много нежности, но она слишком стеснялась дарить её людям, поэтому опекала и лелеяла свои книги.

— В общем, — сказала она, когда мадам Пинс вновь скрылась, — с кем бы мне ни хотелось пойти, всё равно он меня не позовёт.

— И с кем тебе хотелось бы пойти, кто тебя не позовёт?

Он произнёс это громче, чем собирался. Мадам Пинс не выдержала:

— Всё! Вон! ВОН!

Они поспешно запихнули книги в сумки и ушли. Пронзительный шёпот библиотекарши ускорял их шаги, пока они неслись по коридору.

— Господи, ну почему она так делает! Вчера вечером я подчёркивала кое-что в «Ста волшебных травах и грибах», и вдруг прямо у меня над ухом: «В библиотечных книгах писать запрещается!» Я от неожиданности вылила чернила прямо на эссе про кровь дракона! Честное слово, по-моему, она преследует всю школу.

Северус промолчал. Они направились вниз, ко входному холлу. День выдался ясный, и сквозь высокие окна со свинцовыми рамами в коридорах лились снопы солнечного света; от всего этого сияния Лили словно искрилась.

— Ты придёшь сегодня на Клуб магической этики? — вдруг спросила она. — Мы будем обсуждать, оправдано ли применение Непростительных заклятий в борьбе с Тёмными искусствами.

Он улыбнулся ей. Она основала Клуб магической этики, несмотря на весьма прохладный энтузиазм тех двух-трёх человек, которых ей удалось туда завербовать. Ни один слизеринец ни разу туда не заглянул — этика штука неудобная для тех, кто метит высоко. Впрочем, по мере того как набирал силу Волдеморт, даже гриффиндорцы, пуффендуйцы и когтевранцы начинали склоняться к мысли, что этика — штука прекрасная, если удаётся убедить врагов её придерживаться, а если нет — она делает тебя весьма уязвимым.

— И Слизнорт придёт, — добавила она.

Он вздохнул.

— Спасибо, но если бы я хотел посмотреть, как он пускает на тебя слюни, я бы просто начал внимательнее слушать на уроках зельеварения.

Повисла пауза. Когда она заговорила снова, голос её звучал твёрдо, почти металлически:

— Я нравлюсь ему, потому что он считает меня умной.

Северус посмотрел на неё.

— Марго Холлоуэй тоже умная, но он не увивается вокруг неё.

На губах Лили мелькнула улыбка.

— То есть ты не считаешь меня умнее?

Не знай он Лили так хорошо, то счёл бы, что к Марго она испытывает те же чувства, что и он сам — к Джеймсу. Девушки словно завораживали друг друга, но при этом отчаянно соперничали.

Он пожал плечами.

— Ну, во всём, что имеет значение. Ты креативнее её. Просто творческие люди непоследовательны.

Лили посмотрела на него взглядом, в котором смешались нежность, ярость и веселье.

— Обожаю твои дипломатичные оскорбления.

— Это был дипломатичный комплимент.

Некоторое время они шли молча, а потом он вдруг остановился и сказал:

— Если хочешь, я могу тебя спасти.

— Спасти от чего?

— От похода на бал с Янусом. Если тебе наскучит, то я устрою драку, и мы улизнём.

Лили покачала головой.

— Ты вообще слушал всё то, что я говорила про «способствование развитию международного магического сотрудничества»?

— Я не собираюсь драться с ним, — медленно пояснил он. — Я начну оскорблять тебя, а драка сама распространится вокруг нас.

— Тебе же могут навредить.

Северус уставился на неё. Он поспешно продолжил:

— Есть один фокус... Чары Винкулус. Я читал о них в «Альманахе Агриппы». Если мы одновременно наложим друг на друга заклинания — любые заклинания, — они столкнутся в воздухе и ослепят всех вокруг.

— Временно?

Он пожал плечами.

— Ну да. То есть у всех ещё пару дней будут круги или пятна перед глазами, но в целом ничего страшного. Правда, лучше не делать это при учителях — вдруг они тоже знают про эти чары. Хотя, по-моему, это древняя магия.

Он замолчал. Её ярко-зелёные глаза были прикованы к нему. Он продолжил:

— В книге написано, что Когтевран и Пуффендуй применили их, чтобы остановить дуэль между Гриффиндором и Слизерином.

Лили вся засветилась от любопытства.

— Покажи, — сказала она.

«Альманах» оказался потрёпанной зелёной книгой без единой надписи на обложке.

Он подозревал, что в какой-то момент её переплели заново, чтобы она выглядела безобиднее, — потому что внутри книга была полна иллюстраций чудовищных тварей и жутких, неудавшихся трансфигураций.

Они остановились в гостиной Слизерина и Лили молча наблюдала, как он листает главы с названиями вроде «Жестоко, но эффективно», «Применять только в малонаселённых районах» и под конец — «Крайние меры».

— Это тёмная магия? — прошептала она.

Северус улыбнулся.

— Постольку, поскольку это разумная магия, — да.

Лили приподняла брови, и он продолжил:

— Ты не представляешь, как часто я спрашиваю учителей, можно ли сделать то-то, и слышу в ответ: «Можно, но не нужно». Единственные, кто по-настоящему исследует пределы возможностей, — это те, у кого есть хоть капля моральной гибкости.

— Неправда! — прошептала она. — Тёмная магия — самая лёгкая магия на свете! Что за тупость — убивать, пытать, взрывать! Подумай, насколько проще что-то разрушить, чем починить.

— Что ж, если это правда, то лучший способ проверить пределы возможностей — сначала что-нибудь разрушить, а потом это починить.

— Не думаю, что у нас когда-нибудь возникнет недостаток в волшебниках, желающих что-нибудь разрушить, Северус, — сказала она. — Пополнять их ряды ни к чему.

Северус пожал плечами. На его лице появилось выражение, которое разговоры с ней вызывали у него довольно часто, — нечто среднее между нежностью и раздражением.

— В общем, вот, это и есть чары Винкулус.

Он открыл книгу на главе «Отвлекающие манёвры».

— Эта книга и правда написана с расчётом на тёмных волшебников, да? — заметила она.

Склонив головы друг к другу, они вместе прочли описание чар.

* * *

Летний бал, как назло, выпал прямо перед тем, как пятикурсникам предстояло сдавать СОВ, и потому большинство воспринимало его как последний шанс повеселиться — вообще когда-либо в жизни. Мозги, до отказа набитые астрономической статистикой, датами гоблинских восстаний и двенадцатью способами применения крови дракона, теперь предстояло насытить алкоголем, и многие были твёрдо убеждены, что, если их стошнит, наружу полезут древние руны.

Северус ждал в главном холле, стараясь — и, как обычно, вполне успешно — оставаться незаметным: на бал он вёл слизеринку-четверокурсницу — Сильвию Истербрук. Она была куда менее эффектной, чем можно было предположить по имени. У неё были тускло-русые волосы, довольно острый нос и высокий, злобный голос — немного похожий на голос сестры Лили. Она была неестественно худой и, совсем как Пивз, приходила в восторг при виде хаоса и чужой боли. Он подозревал, что единственная причина, по которой она согласилась пойти с ним, — это его репутация любителя тёмной магии (ну и то, что четверокурсниц пускали на бал, только если их приглашал кто-то с пятого курса или старше).

На ней были серые шелка, выглядевшие настолько древними, что казались почти живыми. Он подумал не зачарована ли ткань так, чтобы казалось, будто вокруг неё всегда веет лёгкий ветерок.

Он заметил, как Сильвия при встрече холодно оглядела его потрёпанную мантию, но не подал виду. Он высматривал в толпе Лили и почти никого больше не замечал.

Через несколько минут она спустилась по мраморной лестнице, держась поближе к Мэри Макдональд. Дышала она нервно, с опаской. Обычно этого никто бы не заметил, но глубокий вырез платья невольно притягивал взгляд.

На ней было белое атласное платье, а на шее — небольшой рубин из гриффиндорских часов, что вели счёт баллам факультета. Он подарил ей этот камень после того, как часы разбились вдребезги во время памятной дуэли между Эйвери и Джеймсом. Он тёмно поблёскивал на фоне бледной кожи, почти в точности совпадая по цвету с её волосами оттенка красного вина.

Сильвия толкнула его локтем.

— А грязнокровка неплохо выглядит, тебе не кажется?

Он пожал плечами.

— Хоть и без толку, — Сильвия презрительно взмахнула рукой. — Ни один чистокровный волшебник на ней всё равно не женится.

Он приподнял брови.

— Так вот, значит, каков её план? Понятия не имел. — Он улыбнулся и добавил: — Что ж, по крайней мере, мне её козни не страшны.

Сильвия явно не желала обсуждать его смешанную кровь. Вместо этого она предпочла поговорить о его связях в волшебном мире.

— Мой дядя Орион говорит, что учился в школе с твоей матерью. Кажется, её звали Эйлин Принц?

Северус снова пожал плечами.

— По-моему, она была последней из рода Принцев.

— Она не умерла, — раздражённо сказал он, но Сильвия, кажется, не услышала.

— Великая магическая династия... — мечтательно протянула она. — Удивительно, что ты не взял её фамилию, когда пришёл в школу. У тебя есть на неё хоть какое-то право.

Северус окинул её холодным взглядом.

— У меня тоже есть очень дальняя связь с родом Принцев. — продолжала она, — Моя пра-прабабушка Матильда вышла замуж за Морибанда Принца ещё в девятнадцатом веке…

Северус давно перестал её слушать. К Лили присоединился Янус, который целовал ей руку — с точки зрения Северуса, непозволительно долго. Впрочем, ему было приятно видеть, что Лили пытается высвободить руку, а когда тот наконец её отпустил, украдкой вытерла тыльную сторону ладони о платье.

— У меня есть связи со всеми великими волшебными семьями, — продолжала Сильвия, — Лестрейнджи, Блэки, Певереллы... хотя об этом я обычно не распространяюсь: в последнее время они изрядно поредели. Сплошь предатели крови, вроде вот этого Поттера.

При этом она указала на Джеймса, который вёл в зал симпатичную блондинку. Северус смутно припомнил, что это шестикурсница-гриффиндорка по имени Малефисента. Она любопытно разглядывала все пары и отпускала колкие замечания об их старомодных мантиях.

Большой зал казался ещё просторнее, чем обычно — длинные столы из него убрали. Вместо них появилось великое множество маленьких круглых столиков, окружавших широкую танцевальную площадку. Парящие под потолком свечи горели самыми разными цветами, а зеркала и другие отражающие поверхности, казалось, были всюду — отчего зал выглядел настоящей сокровищницей; Звёзды на зачарованном потолке сияли так ярко, что казались частью убранства зала.

В дальнем конце зала возвышение, где обычно стоял стол преподавателей, превратили в импровизированную сцену для волшебного оркестра. От маггловских оркестров он отличался разительно: среди «инструментов» были распевающие трели жабы, арфы, во время игры стрелявшие стрелами в толпу, и хрустальные флейты, что при каждой ноте вспыхивали новым цветом. Про себя он считал, что всё это совершенно излишне. По правде говоря, он сильно подозревал, что это просто-напросто выпендрёж.

Он вспоминал, как Лили играла на кларнете и на первом курсе пыталась вступить в оркестр. Учитель музыки, профессор Арктуриус, прежде никогда не видел и не слышал кларнета.

— Он красиво звучит.

Арктуриус заметил, что этого недостаточно, и Лили не сдалась:

— Он умеет управлять чувствами слушателей.

— Неужели? — оживился он. — Каким же образом?

— Ну, может делать людей грустными или счастливыми — смотря какие ноты я играю.

Кто-то из оркестрантов захихикал. Арктуриус с сомнением уставился на кларнет.

— Но ведь он деревянный. У него что, есть сердцевина из какого-нибудь магического вещества — вроде волоса единорога?

Лили, запутавшаяся в паутине полуправды, почувствовала, что краснеет. Она всё же взяла кларнет и сыграла самую печальную мелодию, какую только смогла придумать. Одна его бровь, будто сама по себе, поползла вверх, почти достигнув границы волос, тогда как другая осталась на месте.

Когда она закончила, он сказал:

— Дорогая моя... это было чудесно. Очень... тонко. Просто звуки в волшебном оркестре... масштабнее. Ваш кларнетик попросту никто не услышит. Волшебный оркестр не просто трогает слушателя — он уносит его с собой.

Тогда это её расстроило. Настроение ей не улучшило и то, что Северус как бы из лучших побуждений предположил, будто волшебный оркестр наверняка изобрёл «какой-нибудь показушник-гриффиндорец».

Конечно же, когда они только поступили в школу, волшебные инструменты были настоящей головной болью. Был, например, инструмент под названием Коллапсер, чьи ноты обладали вполне ощутимой физической силой. Была нота, от которой шла кровь из носа или нота, заставлявшая публику зависать в паре сантиметров над полом, и даже — предмет вожделения некоторых великовозрастных школьников, которую, впрочем, насколько было известно Северусу, так никто и не нашёл, — нота, от которой с людей падала вся одежда.

Коллапсеры (да и, в общем-то, весь школьный оркестр целиком) запретили в Хогвартсе после одного памятного выступления, во время которого нескольких чувствительных зрителей швырнуло через весь зал, а одного — прямиком в окно, хотя все были готовы признать, что музыка, сопровождавшая этот хаос, была поистине прекрасна.

Когда Северус рассказал об этом Лили, на её лице — что случалось редко, но всегда производило сильное впечатление, — целиком отразилось злорадное удовольствие.

Оркестр заиграл жутковатый вальс, и Янус вывел Лили на танцевальную площадку. Её рыжие волосы отражали свет свечей, ярких, точно самоцветы. Он заметил, что она позволила прядям упасть на правый глаз.

Оставив Сильвию у чаши с пуншем (та приканчивала уже четвёртый бокал, и он предположил, что неумеренное пьянство — ещё одна славная традиция её предков), он обошёл толпу. В какой-то момент он чуть не столкнулся с Джеймсом, который точно так же кружил по внешнему краю толпы, разглядывая танцующих. Они обменялись взглядами, полными глубочайшей ненависти, и разошлись в разные стороны. Малефисента тоже крутилась у чаши с пуншем, в паре сантиметров от Сильвии. Когда он подошёл ближе, то отчётливо услышал, как та бормочет:

— Это платье Эванс — прошлый сезон, не иначе.

Сильвия, которая обожала всё из «прошлого сезона», отозвалась:

— По-моему, оно выглядит откровенно безвкусно. Наверняка купила в магазине. — в её голосе зазвучало презрение, — Моё фамильное. Оно передаётся в нашей семье уже много поколений. Его сшили ещё для моей пра-пра-прабабушки, Клавдии Блэк. Как видите, все женщины в моей семье всегда были очень стройными, — хвастливо продолжала Сильвия, а Северус, которому тоже всучили бокал, вспомнил заклинание из одной книги в Закрытой секции: «Тёмные диеты: как заколдовать лишние килограммы, чтобы они перекочевали на бёдра вашего врага».

Малефисента взяла предложенный Сильвией пунш и залпом осушила бокал.

На площадку тем временем выходили и другие танцующие, и Северус увидел, как Янус за руку выводит Лили из толпы. Они устроились за одним из столиков у края площадки. Северус подобрался поближе, укрывшись за спинами рослых слизеринцев, чтобы расслышать их разговор.

— Мой отец чемпион Дурмстранга по плюй-камням — с тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого по тысяча девятьсот шестьдесят первый год. Каждый год в школе он побеждает всех соперников. Я рос на плюй-камнях, и если соперники попадают в моё лицо, мне не разрешают умываться неделю за неделей — чтобы я учился на своих ошибках.

Лили поперхнулась сливочным пивом, разрываясь между ужасом и весельем.

— Какой кошмар, — пробормотала она, немного придя в себя.

— Это немного одинокое детство, сама понимаешь. Я привык воображать, что плюй-камни и есть мои друзья…

Лили вежливо улыбнулась и промолчала.

— Но это всё того стоит — ради чести и славы моей школы, моей страны и семьи. В самом первом турнире по плюй-камням, в котором я участвовал, я обыграл Каркарова — тогда семикурсника — в эпической партии, которая длилась две недели.

Она заметила Северуса, и в её глазах читалась мольба. Улыбнувшись, он сделал вид, что не заметил её, и отвернулся, чтобы взять сливочное пиво со стола.

— И только на семьдесят четвёртом раунде дело начало поворачиваться в мою пользу…

— Снейп! — громко позвала она.

— Да, Эванс? — откликнулся он.

Лили посмотрела на него испепеляющим взглядом.

— Полагаю, ты считаешь, что мой танец с делегатом Дурмстранга — это позор для школы, или что-то в этом духе?

Северус помедлил, облизнул губы и решил, что дразнить её дальше не стоит. Его лицо приняло привычное презрительное выражение.

— Как ни странно, да, Эванс. Таким, как ты, не место в этой школе.

Он вспомнил о Сильвии, и его вдруг озарило:

— Ты развращаешь порядочные волшебные семьи своими коварными маггловскими планами.

Она сверкнула глазами.

— Да как ты смеешь? У меня ничуть не меньше прав находиться здесь.

— Нет, прав у тебя вдвое меньше: ты совершенно обычная, а у меня есть хотя бы один магический родитель.

Янус вмешался:

— Она не обычная!

Повернувшись к ней, он тихо сказал:

— Я думаю, это неправильно.

— Ви... да... то есть, не позвать ли учителя? — спросила она.

Янус не двинулся с места. Он буравил Северуса взглядом.

— Со мной всё будет в порядке, — поспешно добавила она.

Янус, ссутулившись, побрёл прочь. Лили снова повернулась к Северусу, и на её лице промелькнула улыбка. На них уже начинали оборачиваться.

— Ты просто завидуешь, потому что я во всем тебя лучше...

— Лучше? — повторил Северус. — Ха! Только потому, что ты вечно подлизываешься к учителям…

Лили выхватила палочку:

— А ну, забери свои слова обратно!

— Как тебе повезло попасть на факультет, полный предателей крови и высокомерных сопляков, ты, гриффиндорское отребье!

— Слизеринский головорез! — выкрикнула она в ответ.

Это был условленный сигнал, чтобы наложить чары. Он выхватил палочку и рявкнул:

— Ступефай!

— Экспеллиармус!

Заклинания столкнулись в воздухе, но что случилось дальше, Северус не знал. Сквозь закрытые веки он всё же видел свет и почувствовал, как по телу разлилось тепло. Оно было похоже на прикосновение Лили — успокаивающее, тёплое, пахнущее её шампунем. Когда свет погас, тепло никуда не делось. Оно устроилось у него в груди — точно кошка, свернувшаяся клубком прямо на сердце.

Открыв глаза, он увидел, как она смотрела на него, тоже сияя от восторга.

— Не могу поверить, что мы это сделали...

Северус схватил её за руку и потянул к выходу, где они бросились бежать под дождём через лужайки. В теплице они уселись рядом на низкой стенке, отделявшей грядки от рабочей зоны. Северус наколдовал огонь перед дьявольскими силками, что подбирались к ним, извиваясь, — и они принялись греть руки у огня. Теперь он мог проводить время с Лили, не опасаясь, что слизеринцы станут его за это дразнить (более того, он не сомневался, что за нападение в Большом зале его ещё и осыпят похвалами); он даже умудрился стащить две бутылки сливочного пива (её любимого напитка), а мокрое платье облепляло её фигуру таким образом, что он был крайне рад отсутствию сколько-нибудь приличного освещения.

Она тоже улыбалась, хотя и дрожала от холода:

— «Развращаешь порядочные волшебные семьи своими коварными маггловскими планами».

— Ага. Моя спутница считает, что ты пытаешься окрутить какого-нибудь чистокровного волшебника.

— Ну естественно, — сказала она. — Моя главная цель — полное уничтожение волшебного рода, ты разве не знал? Собираюсь наплодить целую расу грязных полукровок. Кажется, я привлекла внимание Поттера. Может, начну с него…

Его улыбка исчезла.

— Это не смешно.

Лили рассмеялась.

— Эта его Малефисента, — сказала она. — Я как-то натаскивала её по коррекционному зельеварению. Если хочешь, чтобы она что-то поняла, приходится выдумывать аналогии с квиддичем. «Итак, Малефисента, использовать безоар — это как поймать Золотой снитч, а все остальные рецепты противоядий — это как забить гол квоффлом…»

Про себя он подумал, что нужно быть очень тупым, чтобы не понять объяснения Лили.

Они выпили ещё, то и дело прыская со смеху при мысли о фразе «не разрешали умываться неделю за неделей».

Отсмеявшись, она продолжила:

— На самом деле он был милым. И детство у него было не очень. Интересно, может, он меня ищет...

Северус, желая упредить любые угрызения её совести, поспешно сменил тему.

— Слышал, у тебя была профориентационная беседа с целителем из больницы Святого Мунго.

Лили снова рассмеялась, чуть не подавившись.

— Ты ни за что не поверишь, кто это был, — сказала она.

— Кто?

— Бернадетта Поттер.

Северус приподнял брови.

— Кем она приходится нашему любимому ловцу?

— Матерью, — ещё более серьёзно произнесла Лили.

— Ты шутишь.

Лили покачала головой. Она улыбалась одной из своих лукавых, заговорщицких улыбок, и в свете костра поблёскивали её зелёные глаза.

С трудом вернув мысли к теме Бернадетты Поттер, он сказал:

— Я почему-то всегда представлял его мать расхаживающей по какому-нибудь старинному загородному особняку. Она потягивает чай и заставляет домовых эльфов наказывать себя за каждый скол на чайных чашках.

— Я тоже очень удивилась, узнав, что у неё есть призвание помимо баловства собственного сына, — усмехнувшись, согласилась Лили. — Но она правда здорово помогла. Она невероятно умная.

Северус склонил голову набок.

— Что ж, — сказал он, — не такая уж она, видно, и умная. Раз его не хватило, чтобы выпить противозачаточное зелье в ту ночь, когда зачали её сына, например.

Лили расхохоталась так, что чуть не поперхнулась:

— Ты знаешь, ты ничем не лучше остальных слизеринцев. Просто методы другие. Ты всё равно пытаешься меня убить — только смехом, а не Тёмными проклятиями.

Он кивнул.

— Все эти пять лет я притворялся твоим другом только для того, чтобы однажды ты поперхнулась сливочным пивом.

Лили, смотревшая куда-то ему через плечо, вдруг улыбнулась. Она придвинулась к нему поближе и взволнованно прошептала:

— Эй, Сев! Поцелуй меня.

— Что?

— Хочешь насолить Поттеру? Он сейчас на нас смотрит. — она подошла ближе, — Я же ему нравлюсь, да? Поцелуй.

Лили подалась вперёд.

Он не мог заставить себя посмотреть на неё, упрямо уставившись на клочок лишайника на стене между ними.

— Кажется, он ушёл. — сказала она, отстранившись.

Северус кивнул.

— Что ж, наверное, мне пора, — пробормотала она. — Спокойной ночи, Сев.

И, скованный радостью, надеждой, желанием, страхом и смущением, он смотрел ей вслед.

Они сидели у озера на территории Хогвартса — задолго до того, как оно станет важной отметкой на карте его горьких воспоминаний, задолго до того, как он начнёт думать о нём как о месте, где его жизнь пошла трещинами.

— И так из-за него у меня отобрали все заработанные баллы... — капризно сказала Лили; её красно-рыжие волосы свисали над водой, — и мне их уже никогда-никогда не вернуть, потому что я, при всем желании, не способна быть настолько хорошей, насколько Поттер умеет быть плохим!

Северус удовлетворённо вздохнул. Солнечные блики на воде слепили, поэтому он отвернулся и прислонился к стволу бука. Отсюда он видел, как тень замка ползёт по лужайке, ведущей к воротам. До Лили она не дотягивалась. Почему‑то тени вообще никогда не дотягивались до Лили.

— Но мама у него хорошая, — сказала она.

Он поднял брови.

— В смысле, несмотря на то, что она поленилась принять противозачаточное?

Её надутые губы сами собой растянулись в улыбку.

— Да такая же, как все, — гнул свое Северус. — Она принесла Клятву Гиппокрита. ⁽¹⁾

— Гиппокрита… — Лили попробовала слово. — Ты хотел сказать — Гиппократа?

— Нет.

— Какую?

Он выдержал паузу.

— Гиппокрита, — повторил он. — Такую должен принести каждый целитель. Клянёшься сделать всё, что в твоих силах, ради сохранения жизни, — если только эта жизнь не маггловская.

— Я её не принесу.

— Принесёшь. Иначе тебя не возьмут работать ни в больницу, ни в лечебницу.

— Буду работать на себя.

— Будешь сидеть в Азкабане.

Лили посмотрела на него так, будто Азкабан был чем-то из чужого мира.

— Я знаю, что сделаю! — воскликнула она, — Открою в каком-нибудь маггловском городишке один из этих… центров альтернативной медицины, знаешь?

— Не знаю.

— Буду притворяться, что лечу их кристаллами и пением китов, а на самом деле — палочка у меня в рукаве, и я накладываю невербальные чары, — или даже вербальные, если сделать китов погромче... — Она замолчала, улыбаясь. — И никогда никто не узнает.

— Министерство может, — заметил он.

— Если магглы догадаются.

Он одарил её одной из своих раздражённо-снисходительных улыбок.

— Никогда, — кивнул он, — Ты никогда не думаешь о последствиях.

Лили прикусила губу.

— Допустим, заделалась ты одной из этих "холистических" шарлатанок. Слухи всё равно поползут. Люди заметят, что у тебя стопроцентный успех. — Он посмотрел на неё. — И тогда они либо начнут поклоняться тебе как божеству, либо запрут в лаборатории и будут тыкать скальпелями...

— А может, — возразила она, — я намеренно буду небрежной. Вылечу им цистит, но подарю отит — что-нибудь такое.

Он рассмеялся.

— Попробуй, и к тебе перестанут ходить вообще. Люди запоминают худшее.

— От тебя это, наверное, комплимент — Лили прищурилась, — так что возражать не стану...

Северус перевёл взгляд на замок.

— Мы не можем открыться магглам, не став при этом либо их хозяевами, либо их рабами.

Лили вздохнула.

— То, что всё может кончиться катастрофой, — ещё не повод сдаваться.

— Это единственный повод сдаваться, — сказал он.

Она замолчала. Под водой расправлялись щупальца гигантского кальмара. Ему нравилось, как она возмущается — не шумно, не для эффекта, а так, будто мир обязан быть лучше и просто забыл об этом. В волшебном мире он чаще встречал другое: квиддич, шоколадные лягушки, бахвальство.

Чтобы отвлечь её, либо подлить масла в огонь, он сказал:

— Знаешь, что у волшебников есть лекарство от рака?

— Нет! — воскликнула она.

— Есть. Просто лежит себе в какой-нибудь книге заклинаний на пыльной полке. Волшебники, понимаешь ли, им не болеют — оно им ни к чему. Изобретатель не получил даже Ордена Мерлина. Более того, — драматически добавил Северус, — он исчез... Подал заявку на патент, и с тех пор его никто не видел.

Лили не моргала; На скулах выступил румянец.

— Некоторые считают, что от него избавилось Министерство, чтобы избежать скандала, — продолжал он, понизив голос, — Даже британские ведьмы и волшебники зашевелились бы, узнай они, что мы держим у себя лекарство от болезни, которая каждый год убивает миллионы магглов.

— И ты как об этом узнал?

— Отец Эйвери — глава Национального института исследования зелий, — сказал Северус. — Это ему передали заявку на патент. Он показал её министерскому чиновнику, с которым обедал, — и вот тебе, изобретатель пропал.

Лили скривилась.

— Отец Эйвери женился на собственной кузине.

— Да. Но скандал он распознаёт. И он не такой тупой, как Эйвери: жениться на кузине не так плохо, как быть продуктом брака кузенов.

Она снова улыбнулась против воли.

— И всё равно не верю, что Министерство могло кого-то убить...

— Согласен, — пожал плечами он. — Кишка тонка. Но бросить его в Азкабан по какому-нибудь сфабрикованному делу — вполне себе. Особенно теперь, когда все впали в истерику из-за Сама-Знаешь-Кого.

Лили склонила голову набок.

— Сев… — прошептала она. — Мы могли бы его найти.

— Что?

— Как побочный продукт. — Она толкнула его локтем, — Ну знаешь, чтобы было о чём подумать на этих «идиотских уроках по Веселящим чарам».

— Ты шутишь, да?

Северус скрестил пальцы под мантией. Если она всерьёз захочет, чтобы он ввязался во что-нибудь глупое и опасное, способов отвертеться будет немного; разочаровать её он не мог.

— И как его зовут-то, того изобретателя? — вдруг спросила она.

— Он опасен, Лил...

— Я просто хочу знать имя.

— Какой-то Мурк, — сказал он. — Больше я ничего не знаю.

Некоторое время они молчали; Лили опустила руку в воду, почти касаясь кальмара пальцами. Животные к ней тянулись — магические особенно. И, если уж на то пошло, не только животные: в школе половина мальчишек тоже тянулась к «сострадательным» девчонкам, уверенные, что таких легче уломать.

Впрочем, даже сострадание Лили имело свои пределы.

— До чего же испорчен этот мир, — пробормотала она.

— Маггловский тоже не сахар, — сказал Северус. — Идеального нет ни здесь, ни там. Но в волшебном мы хотя бы можем быть собой.

— Я — не могу.

Северус улыбнулся.

— Ты? Да ты где угодно будешь собой. Мне заранее жаль того идиота, кто попробует тебе помешать.

— Я просто хочу знать, что им есть дело до магглов!

— Лет через двадцать, глядишь, и появится.

Лили выдернула из земли пучок травы.

— Всё ведь зависит от того, кто наверху, разве нет? Если всё останется в руках Дамблдора — тогда, может быть. А если он…

Северус знал, что в этой теме нужно быть осторожным.

— Я не дам ему добраться до твоей семьи. Слышишь? Мне можно верить.

Лили выдавила улыбку.

— Я так и говорю Мэг и Мэри, — сказала она. — Но они считают, что не должна.

Северус прищурился.

— Ну, они…

— Сев.

Он замолчал на полуслове. Пауза затянулась — достаточно, чтобы было ясно: продолжать не стоит.

— Это потому, что ты водишься с людьми, которые считают тёмную магию забавной...

— А ты водишься с людьми, которые считают забавным Поттера. Но ты мне нравишься.

Лили закатила глаза.

— Я к тому, — продолжал он, — что человек — это не его друзья. Ну общаюсь я с парой злобных кретинов. Что с того? И они всё равно не способны на серьёзный вред — слишком тупые.

— Но ты способен, — сказала Лили.

Он изо всех сил постарался сдержать улыбку.

— И это должно меня успокоить, да? — спросила она, скрестив руки, — Что не мне?

Северус открыл рот. Закрыл. Вместо слов он резко переменил позу, соскользнув по стволу бука пониже, и заговорил прежде, чем успел прикусить язык:

— Знаешь, что в тебе самое… — он запнулся, — что мне нравится? Я бы никогда не смог тебя выдумать.

Лили, застигнутая врасплох, рассмеялась.

— Даже не знаю, это комплимент или оскорбление.

Он опустил взгляд, сорвал травинку и стал закручивать её между пальцами.

— Я просто… у меня хорошее воображение. Пришлось развить: у меня не было ни игрушек, ни телевизора, ни навороченной метлы... Но тебя я придумать не смог бы. Не из чего. Всех остальных я мог бы вообразить ещё в четыре — пожалуйста: злобных задир, предвзятых учителей, хихикающих идиотов… — его голос стал твёрже, — В смысле, избалованных принцесс вроде Нарциссы или садисток-маньячек вроде Беллатрисы... легко просчитать. Понимаешь, чего они хотят — и знаешь, что они сделают. А ты… чаще всего наоборот.

Лили толкнула его локтем.

— То есть я маньячка-мазохистка?

Северус посмотрел на неё — и, как ни пытался удержать лицо серьёзным, улыбка всё равно расползлась.

— Ага. Что-то вроде Анти-Беллатрикс.

— Вот это я приму за комплимент, — сказала она. — И, представь, когда мы столкнёмся, то обе аннигилируем — как материя и антиматерия...

Северус не ответил. Он снова перевёл взгляд на длинную тень Хогвартса, расползающуюся по траве.

---

1) (книжн.: лицемер, притворщик)

Вернуться к тексту

Темнота превратила окна в чёрные зеркала. Мрак за окном стоял непроницаемый; он казался гуще, чем в любую другую ночь, и ветер жалобно завывал где-то в ветвях Запретного леса.

Зато внутри библиотеки было тепло — хотя тем, кто сидел над учебниками, о холоде напоминал лёгкий сквознячок, сочившийся из оконных щелей.

Северус и Лили сидели за своим любимым столиком у окна. Так они сидели последний раз. Поверх книг они то и дело переглядывались и улыбались, хотя и не знали, чему. О том, что произошло в теплице, не было сказано ни слова.

Более того, никто из знавших Северуса не заметил бы в его поведении ни малейшей перемены — разве что он много ухмылялся без всякой видимой причины.

Накануне Янус разыскал его за слизеринским столом в Большом зале.

— Мне говорили, что твою мать зофут Эйлин Принц.

— И что? — спросил он.

— Она приезжала в Дурмстранг играть в плюй-камни, ещё при моём отце. Он говорил, она была феликолепна. Такое самообладание, такая софредоточенность!

В прошлый раз, когда Северус видел мать, она накрасила помадой нижнюю губу и забыла про верхнюю.

— А, — сказал он. — Здорово.

— Ты фсё-таки очень нехорошо обошёлся с ней, — пробормотал Янус, явно намекая на Лили, но без особой убеждённости, будто это была всего лишь обязательная церемониальная фраза, которую нужно произнести, прежде чем можно будет вернуться к плюй-камням.

Северус махнул ложкой.

— Ты с ней часто видишься?

— Нет. Кажется, меня она избегает. Наверное, ей нрафится кто-то другой.

Северус замолчал и дослушал про плюй-камни до конца. Про все четыре турнира.

Вспомнив этот разговор, он поднял глаза от книги. В лесу с треском повалило дерево, и Лили поёжилась.

— Надеюсь, с Хагридом в такую погоду ничего не случится, — сказала она.

— Чтобы Хагрида сдуло, — отозвался Северус, — нужен не просто ветер.

Лили уловила, как он «почти» проглотил насмешку, и уголки её губ приподнялись.

Она закрыла книгу и откинулась на спинку стула.

— По-моему, мой мозг сегодня больше ничего не впитает, — сказала она.

Северус тоже отложил книгу. Лили сидела, прикрыв глаза, и вид у неё был совершенно довольный. За пределами их островка свечей всё тонуло во мраке, будто кто-то взялся писать эту сцену на чёрном фоне да бросил на полпути. Стеллажи за её спиной темнота съедала через два шага. Её кожа и волосы остались единственным, что сохранило цвет.

Он смотрел на неё, и лицо у него распрямилось. Складка между бровей ушла, губы разжались.

Лили открыла глаза. Северус уже смотрел в книгу.

— Я вот думаю, — начала Лили вполголоса, потому что у мадам Пинс был убийственный вид, — не позвать ли на этой неделе Марго Холлоуэй ну... на Магическую этику. Может, сумею вытащить её из политической апатии.

— Ты просто не можешь пройти мимо безнадёжного случая, да?

— Поэтому я с тобой дружу, — весело сказала она и потянулась к кучке шоколадных лягушек возле его книг.

Северус начал улыбаться и на середине остановился. Так у него получалось всегда: половина лица уходила вверх, вторая оставалась на месте.

Лили открыла лягушку и вскрикнула, из-за чего на них тут же спикировала мадам Пинс.

— Тише! — Слюна брызнула на стол.

Лили улыбнулась — на библиотекаршу это не подействовало совершенно — и опустила глаза в книгу, стараясь выглядеть как можно раскаяннее. Хватило её, впрочем, ненадолго: едва мадам Пинс удалилась, шумно дыша через ноздри, она повернулась к Северусу:

— У меня Цирцея. Единственная, которой не хватало!

Он поднял брови.

— И это повод визжать, как пуффендуйка?

Она не ответила. Северус смотрел, как сосредоточенно она читает — приоткрыв губы, держа карточку за самый край.

Лили подняла взгляд — и тут же порозовела: его чёрные глаза показались бездонными.

— Первая волшебная феминистка, — сказала она. — Очень умная ведьма, которая превращала мужчин в зверей. — Она театрально вздохнула: — Жаль, что следовать её примеру незаконно!

— Конечно, ты понимаешь, что, поскольку это была моя шоколадная лягушка, карточка на самом деле принадлежит мне?

Он не смог сдержать ухмылки при виде её ошарашенного лица.

— Ты же не… — начала она.

Лили посмотрела на карточку. На него. Потом убрала карточку под ладонь.

— Значит так, — прошептала она. — Ты отдаёшь мне Цирцею, а я помогу тебе с любыми… не смертельными… штучками, которые ты задумал против Поттера.

Северус широко ей улыбнулся, откидываясь на спинку.

— Но сначала я должна их одобрить, — быстро добавила она.

Он покачал головой.

— Нет. Нет, ты ничего не одобришь. Я тебя знаю. Кончится тем, что тебе станет его жаль.

Лили посмотрела на него так, словно он оскорбил её лично.

— Жаль? Его? После того, что он сделал с тобой на уроке заклинаний на прошлой неделе…

Улыбка сошла с его лица; тусклый румянец залил щёки.

— Мне не нужна твоя жалость.

— Я запомню, — ответила Лили, стараясь улыбнуться, но вышло криво. Она торопливо собрала учебники, пробормотала что-то про ранний сон перед завтрашним экзаменом — и ушла.

Северус не двинулся. Он смотрел ей вслед, пока её не поглотила чернота. Только когда шаги стихли, он заметил, что вкладыш она оставила на столе.