Последнее лето детства (джен)

Стэнли и Сэмюэл, по меркам начальной школы Святого Гроция, были чудаками. Это слово не использовалось персоналом, предпочитавшим говорить об образовательных особенностях, но все понимали о чем речь. Они были странными в том же смысле, что и Гарри, то есть они хорошо справлялись с вещами, которые выглядели подозрительно для других людей.

Стэнли мог вычислять кубические корни в уме. Он делал это так же рассеянно, как другие дети напевали или ковырялись в носу, и, казалось, искренне не понимал что тут такого. Если его спрашивали о кубическом корне из 4913, его взгляд на пару секунд терял фокус, и он говорил семнадцать с той же интонацией, что и слова "передайте соль". Однажды, во время особенно скучного собрания, он вычислил число пи с точностью до сорока семи знаков после запятой на обороте своего листа с гимнами, не потому что кто-то его просил, а потому что проповедь викария казалась ему бессмысленным набором звуков.

Сэмюэл был химиком. Не в профессиональном смысле — ему было одиннадцать, и его лаборатория состояла из садового сарая и полного пренебрежения личной безопасностью, — а в духовном смысле. Он смотрел на мир и видел реакции. Он мог объяснить, почему трава зелёная, почему небо голубое и почему, если смешать определённые бытовые чистящие средства в определённых пропорциях, можно получить газ, который вызовет у на три часа вызовет галлюцинации говорящих барсуков. Однажды он случайно сделал именно это и проникся новым уважением к вентиляции, а также подозрительностью по отношению к куньим.

Они не пользовались популярностью. В школе Святого Гроция популярность доставалась только мальчикам, умевшим метко бить по футбольному мячу, и девочкам, освоившим сложные тонкости парикмахерского искусства. Стэнли и Сэмюэл не умели ни того, ни другого. Волосы Стэнли выглядели так, будто их уложили в центрифуге. Сэмюэл однажды носил одну и ту же рубашку одиннадцать дней подряд в рамках эксперимента по социальному восприятию, который закончился письмом домой и очень неловким разговором со школьной медсестрой. Они были чудаками, но они были хороши в точных науках, а в системе образования было место для таких чудаков. Оно называлось будущим.

Их дружба началась в девять лет с меркантильных отношений, как это часто бывает в подобных случаях. Гарри списывал их домашние задания по математике. Они списывали его эссе. Это была бартерная система древнейшего рода, и она прекрасно работала. Через какое-то время эти сделки перестали быть чисто деловыми, и теперь они вместе обедали и обсуждали действительно важные вещи, например, сможет ли Бэтмен победить Супермена в бою. Стэнли сказал да, если у него будет время на подготовку, Сэмюэл сказал нет, потому что физика, Гарри сказал, что это полностью зависит от того, кто пишет сценарий, что было очень писательским замечанием и заставляло его чувствовать себя экспертом.

* * *

То, что они обо всем узнали, было случайностью.

Они были в парке после школы, и Стэн проводил эксперимент. В частности, он хотел определить, будет ли треугольный ластик, подброшенный с достаточной силой, двигаться по той же траектории, что и квадратный. Сэмюэл выступал в роли контрольной группы, а Гарри сидел рядом и списывал у него задание по математике.

Стэнли бросил треугольный ластик со своим обычным научным энтузиазмом, то есть, не особо заботясь о том, куда он может приземлиться. На лету он описал изящную дугу в воздухе, слегка вращаясь и отражая послеполуденный свет так, что это могло бы быть прекрасно, если бы он не направлялся прямо в левый глаз Гарри.

Гарри предвидел это. У него были превосходные рефлексы, отточенные годами уклонения от Дадли, падающих предметов и общей вредности вселенной, которая явно находила его забавным. Он вздрогнул. Он поднял руку.

Ластик остановился.

Он не отскочил от его руки. Он не упал в сторону. Он просто остановился, повиснув в воздухе примерно в трех дюймах от его носа, и медленно вращаясь так, словно обдумывал дальнейшие действия.

На детской площадке на мгновение воцарилась тишина. Где-то вдали осуждающе проворковал голубь.

— Гарри, — сказал Сэмюэл тоном человека, только что увидевшего как фундаментальный закон физики подал на увольнение, — ты только что…

— Опусти его, — прошептал Стэнли. Его глаза по размеру практически сравнялись с его очками.

— Ты можешь его опустить?

Гарри смог. Он не был уверен, как именно. Это было скорее расслабление, чем осознанное действие, словно он расслабил мышцу, о которой даже не подозревал. Ластик упал на асфальт с тихим, обреченным щелчком.

Они посмотрели друг на друга. Стэнли и Сэмюэл смотрели на Гарри с научным интересом, еще не омраченным страхом. Гарри смотрел на них с выражением человека, только что осознавшего, что его раскрыли.

— Вы никому не можете об этом рассказывать, — сказал он, оглядываясь по сторонам в поисках случайных свидетелей.

— Мы не расскажем, — судя по голосу Сэмюэла, он уже начал разрабатывать протокол эксперимента. — Это… Гарри, ты понимаешь, что это? Телекинез. Настоящий, измеримый телекинез.

История про секретную лабораторию и тёмный фургон вызвала у них полное понимание.

— Правительству нельзя доверять, — сказал Стэнли с умным видом. — В Америке они вообще инопланетян из летающих тарелок похищают.

— Мы понимаем, — сказал Сэмюэл. — Оперативная безопасность. Разделение информации.

— Мы можем помочь, — добавил Стэнли. — Научный метод. Контролируемые переменные. Мы можем помочь тебе взять ситуацию под контроль.

И вот, в углу детской площадки в Суррее, где на земле невинно лежал треугольный ластик, зародился заговор. Не зловещий заговор, не опасный, но всё же заговор — трое детей против всего мира, или, по крайней мере, против той части мира, где работали люди в белых халатах.

— К этому нужно относиться как к эксперименту, — сказал Стэнли. — Гипотеза, методология, результаты. Это и есть научный метод.

— Научный метод, — добавил Сэмюэл, — это то, как мы познаём происходящее. В отличие от просто догадок.

— Мои способности выглядят не очень научными, — сказал Гарри.

— Любые способности можно объяснить научно, — сказал Стэнли, поправляя очки. — Просто ты еще не нашел для этого правильную науку. Что еще ты умеешь делать кроме телекинеза?

— Иногда я меняю цвет предметов. И размер.

— Первое похоже на химическую реакцию. Второе должно быть как-то связано с атомами.

— Еще я иногда поднимаю сам себя в воздух.

— Определенно левитация. Или гравитационная аномалия. Мы это проверим.

— А иногда я… оказываюсь в другом месте. Не ходя пешком.

Последовала пауза.

— Когда ты говоришь не ходя пешком, — осторожно спросил Сэмюэл, — ты имеешь в виду бег? Есть и другие способы передвижения. Например, прыжки.

— То есть, иногда я нахожусь в одном месте, а потом вдруг оказываюсь в другом без промежуточных состояний.

Последовала длинная пауза.

— Это телепортация, — наконец сказал Стэнли. — Или очень большое ускорение, как у Флэша. Или ты создаёшь пространственную петлю.

— Нам понадобятся блокноты, — сказал Сэмюэл. — Мы можем быть независимыми наблюдателями. Это важно для науки.

Так было решено, что Гарри будет тренироваться использовать левитацию и телепортацию с помощью научных методов, которые придумают Стэнли и Сэмюэл, и документировать их с той же тщательностью, с которой они обычно писали школьные научные проекты. Гарри втайне думал, что научный метод может не подойти к тому, что он делает, но, с другой стороны, у супергероев в комиксах были истории происхождения, включавшие в себя инопланетные планеты и радиоактивных пауков. Возможно, наука просто еще не дошла до этого.

Вечером он вернулся домой с новым блокнотом, купленным в канцелярском магазине на деньги, которые дядя Вернон дал ему за то, что он, как выразился сам дядя Вернон, в последнее время был на удивление нормальным. Блокнот был простой, черный, ничем не примечательный. Не на что смотреть.

На внутренней стороне обложки своим самым аккуратным почерком Гарри написал:

Проект: Супергерой. Объект: Я. Цель: Научиться делать эти вещи как следует, прежде чем секретные службы научатся делать это со мной. Научиться использовать их при необходимости.

Это была не совсем супергеройская история. Но это было начало.

* * *

Список сверхспособностей, которые Гарри действительно считал ценными, был невелик. Это объяснялось тем, что за годы Гарри выработал практический, почти бюрократический подход к своим способностям. Сила была полезна только в том случае, если её можно было использовать, не привлекая внимания и не причиняя сопутствующего ущерба.

Изменение цвета предметов он отнёс в список бесполезных способностей, которые можно оставить до лучших времен. Изменение размера произошло всего один раз и тетя Петуния была уверена что свитер просто сел после стирки. О своей способности понимать ужей в саду Гарри решил не рассказывать вообще никому. Это было слишком странно даже по супергеройским меркам.

Невидимость была самым простым навыком из списка полезных. Это было логично, ведь невидимость — это сила, которую Гарри практиковал дольше всего, задолго до того, как осознал, что вообще что-то практикует. Желание оставаться незамеченным в семье Дурслей было инстинктом выживания. Друзья Дадли охотились стаями, где-то за углом мог ждать темный фургон, а хорошее настроение тети Петунии было хрупкой вещью и легко разбивалось. Гарри старался быть незаметным. Как оказалось, если очень сильно чего-то желать, реальность была готова пойти ему навстречу.

К десяти годам Гарри мог стоять в углу игровой площадки во время перемены и просто… оставаться незамеченным. Это не была настоящая невидимость — он проверял себя в зеркалах, и его отражение всё ещё было там, к его разочарованию. Сэмюэл, который настаивал на научной точности во всём, описывал это как отвлечение периферийного внимания. Стэнли называл это генерацией когнитивных слепых зон. На практике это означало, что если Гарри не хотел, чтобы его заметили, взгляды людей просто соскальзывали с него. Они смотрели на стену позади него, или на дерево слева, или на интересное облачное образование над его головой. Они чувствовали, что что-то там есть, как будто слово вертится на языке, но они не могли до конца осознать что это был Гарри.

Стэнли, которого нелегко было впечатлить чем-либо, что нельзя выразить уравнениями, был искренне впечатлен этим.

— Ты искривляешь свет, — сказал он после демонстрации у супермаркета, во время которой Гарри стоял у входа неподвижно пять минут, пока покупатели проходили мимо с тележками для покупок, совершенно не замечая его. — Нет. Подожди. Ты не искривляешь свет, потому что я все еще вижу тебя, а если бы ты искривлял свет, я бы не видел. Ты искривляешь... внимание. А это даже не физическое явление. Это не физика. Это психология.

— Может быть, это и то, и другое, — сказал Гарри, очень довольный результатом. Ему нечасто удавалось удивить Стэнли.

Вторая способность в списке Гарри — в списке, который он хранил исключительно в голове, потому что в письменном виде он мог считаться вещественным доказательством, а доказательство было прямой дорогой к судьбе препарированной лягушки, — была телепортация. С ней все было непросто. Она его пугала.

Это случалось дважды, и оба раза в этом участвовал Пирс Полкисс. Это не было совпадением. Пирс Полкисс был лучшим другом Дадли и, по мнению Гарри, самым опасным членом его банды. Дадли был крупным и изобретательным, но у Дадли были пределы. У Дадли был отец, который однажды провел с ним серьезный разговор о том, что вещи Гарри куплены на его, Вернона, деньги, и он категорически против того, чтобы его деньги использовались не по назначению. У Дадли была мама, которую пятна крови на одежде приводили в очень плохое настроение, чего Дадли, как и все в доме, старался избегать. У Пирса Полкисса таких ограничений не было. У Пирса Полкисса были спокойные, ровные глаза человека, который когда-нибудь станет либо успешным бизнесменом, либо серийным убийцей, и еще не решил, кем именно.

Впервые это случилось, когда Гарри шел в школу. Это было утро перед экзаменом по французскому, который был его лучшим предметом, но все же это был экзамен, и он готовился к нему морально. И тут он услышал их. Смех Дадли, ответный смешок Пирса, звук кроссовок, целеустремленно шагающих в его сторону по тротуару. Гарри побежал.

Он свернул в переулок, а переулок оказался тупиком, там была стена, мусорный бак и никакого выхода, а до экзамена оставалось двадцать минут, и он на него не успевал, и его уже догоняли, и…

А потом он оказался в другом месте.

Если конкретнее, сначала был громкий хлопок, а потом он обнаружил себя в кабинке мужского туалета на первом этаже школы. Он понял, что это школа, потому что надпись на дверце показалась ему знакомой — Саймон Трасселл идиот, — знаменитая на всю школу надпись, которую пока не удавалось смыть и которую собирались закрасить. Он понял, что это первый этаж, потому что сквозь маленькое окно видел ту же самую асфальтированную площадку, к которой он шел за три квартала отсюда.

Его сердце бешено колотилось. Ноги словно пробежали гораздо большее расстояние, чем было между аллеей и туалетом, живот сводило. Он сел на закрытую крышку унитаза и долго дышал, а потом пошел писать экзамен по французскому, и никто ничего не заметил, а он получил девяносто четыре.

Второй раз случился спустя какое-то время по пути домой. Пирс с бандой целеустремленно ждали его рядом с парком. Гарри побежал еще до того, как они его заметили. Он знал что фора не продлится долго. Гарри не был особо хорошим бегуном, но страх придавал ему скорость. Он мчался по улицам, сливающимся в одно целое, мимо домов, похожих друг на друга, и думал с отчаянной ясностью тонущего человека: Я просто хочу быть дома. Я просто хочу быть в своей комнате. Я просто хочу быть…

Раздался хлопок и он был в своей комнате. Он стоял в ней, тяжело дыша, все еще с рюкзаком на плече, а послеполуденный свет проникал сквозь окно. Если верить часам, переход не занял и минуты. Дом был пустым и тихим. После этого он просидел на кровати около часа, глядя на затянутую паутиной трещину на потолке, пытаясь перестать дрожать и воспроизводя события.

Не было никакого ощущения движения. Ни порыва ветра, ни размытых пейзажей, ни каких-либо спецэффектов. Только бег, а потом хлопок и мгновенное ощущение дезориентации. В следующее мгновение он был здесь, в своей комнате, в доме было тихо, и даже ноги в этот раз не болели. Чтобы перестать дрожать, ему понадобилось две чашки чая. Он сказал тёте, которая уже начала что-то подозревать, что у него болит живот и не пошел в школу назавтра.

Телепортация была агрессивной. Она была плохо контролируемой. Телепортация была для него чем-то вроде разрушения и восстановления вселенной вокруг него и такая власть над реальностью казалась страшной..

Когда он наконец рассказал об этом, Стэнли задумчиво кивнул, а Сэмюэл спросил об относительной скорости и угловом моменте, и ни один из них не посмотрел на него так, будто он был объектом для препарирования.

— Дважды, — сказал Стэнли. — Оба раза ты убегал от Пирса. Оба раза ты очень хотел оказаться где-нибудь в другом месте. Это явно было спровоцированно адреналином и паникой. Ты подумал о своей комнате и оказался там.

— Я не уверен, что хочу постоянно провоцировать это, — признался Гарри.

— Я тоже не уверен, — согласился Сэмюэл. — Давай пока отложим это на потом, когда мы уже будем лучше понимать как ты работаешь. А то вдруг ты случайно подумаешь о Луне, или секретной лаборатории, или о ядерном реакторе, а мы даже не узнаем, что с тобой случилось.

Оставалась левитация. Третья сила в списке Гарри, и именно её они решили изучать всё лето.

Левитация была компромиссом. Она была эффектнее невидимости, но менее страшной, чем телепортация. Если задуматься, это была самая подходящая для супергероя способность Гарри. Супергерои летали. Супермен летал. Человек-паук качался на паутине, что было близко к полёту. Даже у Бэтмена был крюк-кошка. Полёт был чем-то вдохновляющим. Полёт был чем-то, чем можно было гордиться, надев костюм.

Гарри пока не умел летать. Но он умел левитировать. В основном, предметы. Мелкие вещи. Карандаш, скатившийся со стола, иногда замирал в воздухе, прежде чем упасть на землю. Книга, которую он хотел взять с высокой полки, могла опуститься ему в руку, если он был один и сосредоточенно смотрел на неё. Однажды, и это запомнилось ему надолго, он поднял пульт с журнального столика и перенёс к себе на диван, пока Дадли был на кухне. Дадли вернулся и посмотрел на пульт в руке Гарри с выражением глубокого подозрения, но без каких-либо реальных доказательств.

Проблема заключалась в контроле. Левитация работала лучше всего, когда Гарри не думал об этом напрямую — когда это было инстинктивное, рефлексивное, полусформированное желание, а не приказ. В тот момент, когда он пытался это осуществить, в тот момент, когда он стискивал зубы, сосредотачивался и толкал какую-то внутреннюю мышцу, управляющую невозможным, предмет начинал шататься и падать. Это было похоже на попытку схватить мыло в ванне. Чем сильнее сжимаешь, тем быстрее оно улетает.

— Нам нужно место для тренировок, — сказал Сэмюэл в конце летнего семестра, когда они сидели у невысокой стены за зданием школы, ели чипсы и делали вид, что готовятся к уже написанным экзаменам. — Место, куда никто не ходит. Место с вертикальным пространством. Если мы собираемся поднимать тяжести, нам нужно пространство для ошибок.

— Достаточно большое пространство для падения предметов, чтобы никого не задеть, — уточнил Стэнли.

— И чтобы нас никто не заметил, — добавил Гарри.

Неделя поисков привела их к оврагу.