Сею ветер в ожидании бури (джен)

Следующие несколько дней слишком спокойные. Лоен спит; а когда просыпается, в него вливают столько лечебных отваров, сколько он не пил, кажется, за всю свою жизнь — даже когда ещё был третьим каншийским принцем.

Король не приходит — ни в первый день, ни в третий, ни через неделю; кроме Мери и Джонаса к нему не приходит вообще никто. Дни в этой комнате тихие, даже скучные — невозможно представить, что он действительно так считает, но здесь нечем заняться, кроме сна и раздумий. Лоен спит; спит так много, сколько не спал, наверное, за последние пару лет, а когда не спит — разглядывает потолок, узоры на камине и вышивку на занавесях. Или смотрит в огонь. Или считает плывущие облака. Мысли его текут и кружатся, закручиваются в спирали; тревога то отступает, то снова сжимает холодной рукой его внутренности.

Может ли быть, что королю действительно нет до него дела? Может ли быть, что он просто ждёт подходящего времени? Что говорит ему лекарь, и говорит ли вообще хоть что-то? Слишком много вопросов. Ни на один из них принц не знает ответа.

За последние дни он быстро улавливает свой распорядок — событий не так уж много, и все они происходят в одно время. Перед завтраком Мери приносит ему медный таз с водой, чистую одежду и полотенца, потом уходит — Лоен настоял на том, что все будет делать сам, едва смог сидеть. Чем меньше к нему прикасаются, тем лучше. Чем меньше вещей, в которых он от кого-то зависит, тем лучше. Прошли те времена, когда он мог позволить себе беспомощность знатной особы, выросшей в роскоши, привыкшей к тому, что её одевают, расчесывают и умывают вышколенные слуги.

Он садится на край постели, снимает белье и ночную рубашку, умывается и обтирает себя мокрым полотенцем — тщательно моет всё по нескольку раз, чтобы не осталось ни следа никакой грязи. Потом надевает чистое. Расчесывает и собирает волосы. Бреется.

Удивительно, что ему позволили держать бритву. Мери причитала — что вы, ваше высочество, ну как можно, вы ещё не совсем здоровы, ну как рука задрожит, поранитесь, его светлость мне голову снимет! — но, в конце концов, уступила.

Лоен трогает через бинты рану на шее — накануне лекарь сказал, что она почти зажила. В это трудно поверить. Трудно поверить, что прошло так много времени с того дня. Он смотрит на свое отражение в небольшом зеркале, которое Мери оставила на столе.

Сначала он даже не сразу себя узнает — из зеркала смотрит призрак, живой мертвец. Загнанное, сломанное существо. Если король и правда уже видел его таким — становится ясно, отчего ему неинтересно.

Но не ясно все остальное.

Зачем его лечит личный врач его величества?

В том, что Джонас именно личный врач, Лоен не сомневается — лекарь ни капельки не похож на слугу. Скорее, на кого-то, привыкшего к неформальности. Он может говорить о короле непочтительно; ведёт себя здесь, как хозяин. Он давал обещания от имени короля, так, будто сам в них верил. Он распоряжается и другими слугами в замке — еду для Лоена готовят на королевской кухне; все самое лучшее, мясо, овощи, хлеб из белой муки — все то, что всегда берегли для стола его величества.

Почему к нему не пускают других слуг?

Только Мери, и ей одной явно приходится нелегко — последние дни она выглядит уставшей. Лоен привык всегда быть настороже, всегда знать, что происходит в замке, в каком король настроении в этот момент — это выматывало, но без этого тоже слишком не по себе. Король его прячет. Для чего или от чего — это тоже вопрос, на который ответа нет.

Он находит конец бинта и разматывает повязку — взглянуть на рану. Она небольшая, уже взялась коричневой коркой. Слишком крошечная. В темнице казалось, что она куда больше. Неудивительно, что у него ничего не вышло.

В неясном порыве Лоен берётся за бритву — раскладывает и складывает, раскладывает и складывает острое лезвие, в котором тоже видно его отражение.

Итак, его лечат, выхаживают, заботятся. Но держат взаперти. Обращаются уважительно, зовут принцем. Но не говорят, какая судьба его ждёт. Позволяют лишнее — вроде бритвы или мытья. Но ремни всё ещё прикреплены к кровати. Лоен видит их даже сейчас — кожаный наручник болтается на цепочке рядом с его ногой. Напоминание, мягкое, но настойчивое, о том, что его жизнь и свобода в чужих руках.

Ниже дна всегда есть подвал, а ниже подвала бывает яма для пыток.

Лоен закрывает лицо руками, тяжело опирается на колени и так сидит, глядя сквозь пальцы на свое отражение в лезвии.

Он устал. Так ужасно устал. Он чудом пережил Кирана, но не сможет, не сможет пережить его брата. Просто не сможет пройти все это ещё раз.

Он виноват, он предатель, на его руках кровь павшей Кан-Ши. Девяти жизней в мучениях мало, чтоб расплатиться за это, но он не способен выдержать даже одной. Великие предки, пусть он просто умрет. Как угодно; Лоен согласен теперь на любую, даже самую позорную смерть. Только бы не стоять больше перед королем. Только не взвешивать снова на внутренних весах, что страшнее — новое издевательство, или новый жестокий указ для его несчастной страны. Послание о котором принц, конечно же, должен написать сам — ведь королевский писарь не знает их языка.

Лоен зажмуривается и чувствует, что дрожит; раскрытая бритва падает с его ног. Громко катится по полу — и в дверь тут же стучат.

— Ваше высочество, — встревоженный голос Мери, — уж простите, но что-то вы долго. Все в порядке?

— Да, — говорит Лоен, и поспешно заматывает шею бинтом. — Все хорошо.

Ближе к полудню Мери приносит ему обед — горячий овощной суп, кашу с кусочками мяса, разбавленное вино и пару лепешек. Лоен спрашивает:

— Нельзя ли мне какую-нибудь трость?

Прошлую у него отобрали ещё в темницах. Последняя память о доме — и друге. Жу Лин служил ему с детства, и самого детства всегда они были вместе. Трость он вырезал сам в первые годы здесь — по катаанской моде многие лорды ходили с изящной тростью, и даже жезл короля был выполнен в виде неё. Жу Лин хотел, чтобы она была не только изящной, но и крепкой. Будто знал, что потом украшение пригодится принцу по-настоящему.

Сердце колет. Лоен понимает, что больше никогда её не увидит. Но разве хотел бы Жу Лин, чтобы он продолжил её носить, после всего?

Мери только качает головой.

— Вам ещё рано вставать, ваше высочество.

— Отчего? — пожимает плечами Лоен. — Я уже чувствую себя хорошо. Впрочем, ладно. Нет, значит нет.

— Я скажу его милости, — не поддаётся Мери. — Что он решит.

Лоен не спорит. Значит, попробует без трости. Когда будет один, чтобы никто его не застал. Оставаться в постели уже просто невыносимо.

Он перемешивает ложкой суп, несколько раз, снова и снова. Пахнет вкусно, но он съедает едва ли половину, а к каше не притрагивается вообще. Он не голоден — но отказываться нельзя, Мери очень строго следит за тем, чтобы он ел хоть что-то. Привлекать лишнее внимание ни к чему.

Тем не менее, ему всё равно это удаётся.

— Вы слишком мало едите, ваше высочество, — говорит Мери с упреком. — Так вы не скоро сил наберетесь вставать.

Лоена мутит.

— Я не люблю много есть, — защищается он, — и после завтрака прошло не так много времени.

— Прошло пять часов, — не унимается Мери. — И вы тогда выпили только полчашки бульона. Хотите сказать, вам этого хватает?

«Да? — беспомощно думает принц. — Почему нет?»

Какая разница, сколько он ест?

Однако он всё-таки заставляет себя доесть суп, и отодвигает поднос.

— Так лучше?

Служанка вздыхает. Выглядит так, будто хочет что-то сказать, но в конечном итоге сдерживается, и просто молча уносит остатки еды.

После обеда Мери оставляет ему колокольчик — чуть что — звоните, ваше высочество, я тут недалеко, вмиг прибегу — и оставляет слегка приоткрытой дверь. Лоен не знает, что за ней — судя по виду из окон, это западное крыло, комнаты для гостей. В нем он жил, кажется, первый месяц после того, как приехал в Корвуд. А потом никогда не бывал.

Не хотите перебраться поближе, дорогой Лоен? Я велел приготовить для вас покои недалеко от моих. Взгляните. О, вижу, вам нравится! Теперь вы не заблудитесь, если решите зайти ко мне вечером.

Эта комната ему незнакома, но, скорее всего, это внутренняя спальня в больших покоях. И за дверью не коридор, а ещё комнаты. Чужие шаги и голоса до него доносятся редко и будто издалека.

Мери звенит посудой и шуршит щёткой, потом уходит — шаги приглушены ковром — еще одна дверь скрипит, открывается, но не щёлкает. Лоен подталкивает пальцами колокольчик — тот мелодично звякает, очень громко для легкого толчка. Звонкий, чтобы услышать издалека. Похоже, никто его не потревожит в ближайшее время, если не шуметь.

Оставшись в одиночестве, Лоен берётся за упражнения: сгибает и разгибает руки, поднимает и опускает, сжимает кулаки, потом садится и растирает ноги, ложится и снова садится, и закрывает глаза, когда кружится голова. Это от того, что он так долго провалялся. Чем больше лежишь, тем слабее становится тело. Неохотно и через силу мышцы все-таки начинают ему подчиняться.

В передышках принц смотрит в окно — за ним королевский сад. Цветут вишни и сливы — середина весны, на родине они давно уже отцвели — белые и розовые облака перемежаются с голыми ещё деревьями, едва тронутыми нежно-зеленой дымкой молодых почек. Небо безоблачное; солнце приятно греет лицо. Ветер качает ветви высоких елей с голубоватой хвоей; Лоену почти слышно, как он гудит в иголках. Почти можно почувствовать, как он касается кожи. Как он пахнет садом. Как в нем звенят голоса первых птиц.

Лоен смотрит вверх. Запоры на раме все ещё высоко, но теперь можно попробовать дотянуться.

Он решается. Подтягивает под себя ноги и осторожно становится на колени в кровати — лодыжку левой тут же скучивает от боли. Лоен шипит и жмурится, хватается за подоконник. Переносит вес на руки и правую ногу. В глазах темнеет, от лица отливает кровь. Локти дрожат. Лоен ждёт, тяжело дыша, прижимается лбом к стеклу и пережидает слабость.

Это тревожит — никогда ещё ему не было так тяжело — он залежался, чересчур залежался. В прошлом, когда он не ходил больше месяца из-за перелома, и то не был так слаб. Потому что не позволял себе ослабеть.

Он сжимает зубы и рывком заставляет себя подняться. Игнорирует боль и тянется к засову. Один, второй. Потом нижние. Потом повернуть ручку и потянуть.

С лёгким скрипом окно распахивается, и...

Ветер. О, ветер. Лоен закрывает глаза и не может сдержать улыбки, хоть от неё непривычно тянет лицо. Он опирается на подоконник локтями, и отводит немного в сторону больную ногу, чтобы даже случайно не нажать на неё. Смотрит, нет ли кого в саду — нет, сейчас там пусто.

Странно для Корвуда. Как будто весь замок вымер.

Лоен ложится на сложенные руки — теперь его вряд ли кто-то заметит снизу, если придёт — закрывает глаза и дышит. Вдыхает и выдыхает, и старается выбросить все мысли из головы. Засунуть их в подземелье и запереть навсегда. Внутри у него так же пусто, как было в темнице.

Потом наступает вечер.

Проступок свой Лоену получается скрыть — он даже рискует запереть окно только снизу. Мери всегда проветривает по утрам, но открывает только второе окно, что дальше. Может, она не заметит. А если заметит... Лоен рассеяно потирает запястья. Что ж, рано или поздно это случится все равно. Не самое страшное наказание. Бывало и хуже.

Сразу после ужина к нему обычно приходит Джонас, начинает осмотр, крутит и вертит его, как тряпичную куклу. Обязательно говорит что-то вроде:

— Хорошо, хорошо! У вас поразительное здоровье, принц. Лихорадка почти не оставила следов, вы скоро поправитесь. Главное — не прерывать лечение.

Обычные уговоры, которыми грешат все лекари на свете. Лоен и так знает, что здоров. Почему его до сих пор не хотят выпускать из кровати — загадка. Но на этот счёт у него свои планы.

После осмотра Джонас садится разминать его ногу — после первого раза он внимательно следит, чтобы Лоену не было больно.

— Скажите, если болит, не надо терпеть, — говорит лекарь.

— Конечно, — соглашается принц, но ни разу не говорит. Боль не настолько сильная, как в первый раз, к тому же, после этих растирок нога как будто не такая чужая и онемевшая, как обычно. И если лекарь будет давить в полную силу, возможно, он быстрее удовлетворится своим лечением. Уж точно быстрее, чем если Лоен позволит себя жалеть.

Чтобы отвлечься от боли, он смотрит по сторонам. В комнате особенно нечего разглядывать, поэтому принц украдкой заглядывает в лекарский ящик — там много склянок, тёмных и прозрачных, бумажные свертки, трубка, которой которой слушают легкие, плошки и ложки, и мерные стаканы, чехол с весами, чехол с... лекарскими ножами. Да, точно с ними. Лоен уже видел похожий у лекаря, который был до Джонаса. Мягкий кожаный чехол с завязками, сворачивается сам в себя, как свиток. Внутри ножи, с крошечными, короткими лезвиями и длинной рукоятью, каждый в своём кармашке. Острые, как бритва, чтобы без усилий рассекать плоть. Интересно.

— Мери сказала, вы собираетесь встать?

Лоен вздрагивает — Джонас как будто снова видит его насквозь.

— Хотелось бы, — равнодушно говорит принц, и быстро прячет волнение за дерзостью: — Вы, кажется, намерены держать меня в постели остаток жизни. Ужасно скучно лежать здесь целыми днями, знаете ли.

Джонас попадается.

— О, вам скучно? — усмехается он. — Это хороший знак. Но вставать пока еще рано, не торопитесь. Принесу вам каких-нибудь книг. Любите читать?

Лоен не знает. Дома любил — как любил степь, и охоту, и лошадей, но в Катаане он всего лишился. Только книги ещё позволяли к этому прикоснуться. Единственное, что ему удалось от Кирана скрыть.

Он кривится.

— Ненавижу. Но сейчас даже ваши трактаты на полке выглядят привлекательно.

Джонас смеётся. Пальцы его проходятся по ноге сверху вниз.

— В этом замке просто чудесная библиотека, — говорит он. — Книги со всего мира. Истинное сокровище. Будь моя воля, я бы жил там.

Он снова улыбается, слегка смущённо.

— Как-нибудь поищу для вас что-то поинтереснее.

Лоен кивает.

У него почему-то сжимается горло — странное чувство, похожее на ревность и сожаление одновременно. Библиотека была единственным, что он любил в Корвуде, местом, где он мог хоть иногда отвлечься от своей жизни. Теперь она как будто потеряна навсегда.

И все же Джонас первый, с кем, пусть и неявно, Лоен может разделить своё восхищение, любовь к этому месту. На миг он даже жалеет о своей лжи — но только на миг.

Он собирает в комок чувство утраты, тоску, сожаление, швыряет их в подземелье, в тесный, сырой и тёмный каменный гроб, и с грохотом захлопывает дверь. Остаются только напряжение и вина.

Утром у него болит всё, но этого стоило ожидать. Тело отвыкло работать и протестует; первые дни будет сложно переломить себя, зато потом станет намного легче. И теперь он может снова открыть окно. Ветер и солнце придадут ему сил; сегодня можно даже попробовать встать на ноги. За обедом Лоен старается съесть даже больше, чем может себе позволить — хочется, чтобы Мери скорей ушла. Под её пристальным взглядом ему каждый раз неловко.

Сегодня она приносит ему кашу — зерна расплющены в ступке и сварены в молоке, — пару булочек, стакан отвара сушёных яблок. Потом садится на стул подождать, пока он поест.

У неё усталый вид.

Руки обветренные и потрескавшиеся. Лоен знает, каково это, и как неприятно эти трещинки зудят — словно в ответ на его мысли Мери рассеянно скребет пальцами тыльную сторону ладони. Потом расправляет на коленях передник, разглаживает рукава. Говорит с мягким упреком:

— Ну что же вы опять ничего не едите, ваше высочество, того и гляди просвечивать станете насквозь. Вон какой вы худой, простите, что скажу. Наголодались поди.

Мери вздыхает.

— Поешьте, поешьте, — уговаривает она, — вы же хотите встать. Как же это будет, если вы силы не наберетесь?

Она жалеет его. Лоену не нравится эта мысль — жалость ему не нужна, он не знает, что с нею делать. В прошлом он отказывался от неё, избегал тех, кто слишком явно его жалел. Но сейчас он не может ни отказываться, ни сбежать.

Он через силу впихивает в себя ещё пару ложек.

— Кушайте, кушайте, — подхватывает Мери. — Хорошая каша, чудная, а пахнет так вкусно! Съешьте ещё хоть ложечку!

Слуги встают рано, и сразу берутся за работу, успела ли она сама поесть сегодня? Или ей приходится доедать за ним?

Она может жалеть его, несмотря на то, что он лежит здесь, полностью бесполезный, и добавляет ей работы. Дело совсем не в нем, а в её добром сердце, Мери явно пришлось многое пережить, и она пожалела бы любое страдающее живое существо, которое ей бы встретилось. Но с Лоеном она ошибается. Он ничем не сможет отплатить ей за доброту, и ненавидит, когда его жалеют.

Тем не менее, ему хочется сделать... хоть что-то.

Он берет с подноса булочку и протягивает в её сторону, не поднимая глаз; так что Мери, все это время не прекращающая кудахтать, сбивается и замолкает на полуслове.

— Возьми, — говорит Лоен, — это тебе.

Служанка пугается.

— Вы... вы что это, ваше высочество, — она, кажется, совсем теряет дар речи, — что это вы, зачем?.. Не...

— Возьми, — настаивает Лоен — "настаивает", смешно, его голос в два раза тише, чем у неё. Он разучился говорить громко. — Поешь со мной. Пожалуйста.

Он не смотрит, но знает, что она таращится на него. Но потом осторожно берет булочку.

— Спасибо, — её голос сначала растерянный, но потом в нем звучит улыбка. — Спасибо, ваше высочество. Мм, — она откусывает кусочек, подставив ладонь к подбородку, чтобы не сыпать крошки, — а вкусно как! Марта, кухарка, расстаралась сегодня! Так что вы тоже кушайте, кушайте, ваше высочество!

Лоен отправляет в рот ещё ложку.

— Раньше я не встречал тебя в замке, — осторожно говорит он.

Мери кивает.

— Так конечно, — охотно подхватывает она, — я ведь недавно здесь. Перебралась вот вместе с его... светлостью. Из Рейвеншира.

Сердце Лоена колет. Рейвеншир, Рейвеншир. Это город. Большой торговый город у северной границы с Кан-Ши.

— Джонас... — спрашивает Лоен, — тоже... оттуда?

— Да, — кивает Мери. — У его светлости там лечебница, и я при ней, уж лет шесть, как. Родных-то у меня нет никого, сирота я. Был муженек, да помер-то на войне. А деток не дал господь. Вот я и... — она разводит руками. — При деле, выходит.

Солнечный луч выглядывает из-за облака, освещает её веснушчатое лицо. Молодое, но в в уголках глаз собрались морщинки, а в темно-золотых волосах под белым чепцом видно седину.

Мери кусает булочку и садится удобнее, опирается на спинку стула.

— Уж я перепугалась, когда его светлость сказал: всё, мол, Мери, я уезжаю в столицу, — говорит она, покачивая ногой. — Говорю ему: я тогда с вами, дескать. Что мне тут, я одна. А он мне тогда сказал, что его величество... — она на миг запинается, теряется, будто поймала себя на лишних словах, говорит скомканно: — Его величество... мм... теперь, значит, будем при нем служить.

И добавляет вполголоса, наклонившись ближе к Лоену:

— Грех мне жаловаться, ваше высочество, жизни такой я вовек бы не увидала. Но какие здесь люди! Одно слово — столица. Даже судомойки нос задирают, будто царицы какие. Если б его светлость за меня не вступился, то пропала б я тут — как есть!

Лоен слегка поднимает уголки губ. Корвуд таков. Настроение короля влияет на замок, как ветер на водную гладь. Господа повторяют за ним, а слуги за господами. Он хорошо испытал это на своей шкуре, когда благосклонность Кирана стала насмешкой. Слуги в замке поняли это раньше, чем сам Лоен.

— А вы, — во взгляде Мери светится любопытство, — ваше высочество — простите, если что-то не то скажу — но вы ж ведь тоже из тех краёв?

Лоен опускает голову. Смотрит в тарелку.

— Да, — отвечает он, — я родился в Кан-Ши.

— А семья ваша? — допытывается Мери. — Родные все там?

Горло сжимается. Лоен рвано вздыхает; глаза жжёт. Сердце болит.

— Да... — начинает отвечать он, но Мери перебивает. Вскакивает.

— Ой, простите, — почти испуганно тараторит она, прижимая ко рту ладони, — простите, простите... Я вас расстроила? Бога ради, простите! Глупая, глупая... Не думаю, что говорю...

Лоену это даёт время с собой справиться.

— Ничего, — говорит он, — ты не знала.

И добавляет:

— Я просто... очень давно о них ничего не слышал.

Мери замолкает. Комкает край передника.

— Так... — неуверенно произносит она. — Отчего бы вам не сказать обо всем его светлости? Написали бы весточку... вот-вот дороги встанут, пойдут торговцы на юг. Передали б с ними. Там и ваши, небось, всё гадают, живы вы, или нет.

У Лоена немного дёргается уголок рта.

Там могут только желать ему умереть - сотней тысяч самых страшных смертей. Все, кроме матушки — она бы простила всё. Но Лоен... ни за что не посмел бы снова ей написать. Лучше быть для нее мертвецом.

— Хотите... если хотите, я могу его светлости передать... если вам неудобно, — предлагает Мери смущённо.

Лоен вздрагивает.

— Нет, — говорит он поспешно, слишком напуганный, — не надо, прошу. Не говори никому. Там никто не ждёт моего письма. Забудь, что я говорил, прошу тебя.

Мери вздыхает. В глазах у неё жалости ещё больше — в этот момент Лоен ненавидит себя за глупость. Болтливый болван. Ему очень хочется отрезать себе язык.

— Как скажете, ваше высочество, — тянет она. — Я никому не скажу, помереть мне на этом месте.

Она прижимает ладонь к груди в клятвенном жесте. И добавляет робко:

— Но вы всё ж подумайте. Семья есть семья.

И уходит, забрав посуду.

Когда дверь за ней закрывается, Лоен прячет лицо в ладонях и так сидит очень долго — пока солнечный луч не переползает ему на колени.

Семья была у третьего принца Ло Е. Лоен недостоин её иметь.

Остаток дня он отводит на тренировку — и занимается больше, с большим ожесточением. Прогоняет силой непрошенные воспоминания. Окно решает сегодня не открывать — слишком много времени потратил на болтовню и на жалость к себе. Зато после упражнений решает попробовать встать.

Страшно. Больная нога начинает ныть от одной мысли, но можно стоять на правой, опираясь на спинку кровати. Лоен долго думает, как сделать это удобнее, подсаживается ближе, примеривается. Наконец пробует — и едва может оторвать тело от кровати. Руки дрожат. Ноги тоже. В глазах темнеет до тошноты. Тяжело дыша, принц падает обратно, и какое-то время просто лежит без сил.

Ладно. Ладно. Он просто поторопился. Неудобно; нужно не только встать, но и повернуться, держась за спинку. С тростью было бы проще, но получится и без неё. Ещё пару дней — и он непременно встанет.

Когда солнце прячется за верхушки деревьев, приходит Джонас. И действительно приносит целую стопку книг. Внутри у Лоена что-то натягивается и дрожит, когда лекарь кладёт их на прикроватный столик.

— Вот, взгляните, — весело улыбается он. — Думаю, вам понравится. Уж точно больше моих медицинских записей.

Так те книги — его? Лоен невольно бросает взгляд на полку. Он сам их все написал?

Должно быть... должно быть, в лекарском деле он настоящий мастер. Теперь понятно, почему король им дорожит. Непонятно другое... непонятно, почему его мастерство тратится на Лоена. Какую плату король с него спросит за это?

Улыбка Джонаса становится слегка тусклой, и Лоен вспоминает о вежливости:

— Спасибо, с поспешной искренностью говорит он. — Я... очень вам благодарен за эту милость.

Джонас пожимает плечами. Во всем его виде сквозит разочарование. И досада.

— Не невесть что, но время пройдёт быстрее, — говорит он таким тоном, будто оправдывается. — А через неделю можно будет попробовать вам ходить. Потерпите ещё немного.

Лоен не понимает, чем так его расстроил, и выбирает просто поблагодарить ещё раз.

Лекарь в целом сегодня кажется каким-то поблекшим — Лоен кожей чувствует его мрачное настроение. Джонас выглядит недоспавшим. Говорит намного меньше обычного. Когда садится разминать принцу ногу, долго смотрит невидящим взглядом в окно на алое небо.

Что же случилось? Король его отругал? Или может, поставил на место? Корона способна разделить даже старых друзей. Придворным лордам, конечно, не очень понравится, если король слишком близок с простолюдином. Если это так. Лоен ведь не знает правды. В конце концов, он ничего не знает наверняка.

Однако он чувствует, что его вина в этом тоже есть. В конце концов, Джонасу приходится с ним возиться, хочет он того, или нет. Приказ короля не оставляет выбора. В этом Лоен может его понять.

И ему снова хочется... сделать хоть что-нибудь.

— Сложный... день? — нерешительно говорит он, глядя на Джонаса.

Тот вздрагивает. Потом переводит удивлённый взгляд на Лоена, и тут же прячется за неловким смехом:

— Так заметно? Простите, не думал испортить вам настроение. Просто, — он неопределённо машет рукой, — просто... всякое. Разное. Чепуха.

Не хочет сказать лишнего, это ясно. Пальцы его движутся будто отдельно от тела, будто на них никак не влияет его настроение, разминают и растирают точно и методично. Лоен кивает и отводит глаза. Морщится, когда Джонас жмёт слишком сильно. Пробует снова:

— К Корвуду... сложно привыкнуть.

Лекарь фыркает.

— Вот уж точно!

И добавляет:

— Я, наверное, никогда не смогу.

Вот оно что. Лоен склоняет голову набок, не зная, что отвечать. В рту откуда-то появляется горький привкус. Они... похожи.

Киран уговорил Лоена покинуть родной край. Брат Кирана... похоже, сделал с Джонасом то же самое. Все повторяется.

Тоска сжимает Лоену горло. Он опускает взгляд на свои руки и спрашивает:

— Мери сказала, вы приехали издалека?

Джонас смеётся.

— Мери сказала? — и хитро смотрит в ответ. — Остерегайтесь, принц. Дадите ей волю, и она заболтает вас до смерти.

Лоен смущённо кивает. На мгновение у него в голове проносится мысль, что Мери, похоже, и правда не рассказала об их разговоре.

— Да, — продолжает говорить Джонас, — раньше я жил в Рейвеншире. Знаете, где?... Ох, ну да, — он виновато морщится, — вы же из Кан-Ши. Конечно же вы знаете Рейвеншир. Извините.

Лоен не обижается. От каншийского принца в нем почти ничего не осталось. Только внешность... и та за годы стала совсем другой.

Джонас жалуется:

— Я здесь не больше месяца, но уже устал всем объяснять, где это. Как будто на другом краю света, ей-богу.

И вздыхает:

— И все вокруг ведут себя так, будто я то ли с неба свалился, то ли выполз из преисподней.

Лоен может понять. В Корвуде принято держаться подальше от чужаков и личных слуг короля. Джонас и Мери относятся и к тем, и другим.

— Дайте им время, — решается сказать он, и смотрит на лекаря — тот поднимает навстречу внимательный взгляд, — позвольте... привыкнуть. Когда все получше узнают вас, станет проще.

Джонас задумчиво смотрит ему в глаза. У него они серо-зеленого цвета, с тёмным ободком. Совсем как у Кирана — Лоен холодеет, когда это замечает — но взгляд намного теплее. Совсем другой.

— Спасибо, — говорит лекарь, и поднимается вымыть руки. — Вы правы, принц. В медицине вся основная работа лежит на времени... дело врача только помочь ему. Здесь, видимо, тоже так.

Лоен кивает, и слегка поправляет подушки, чтобы было удобней сидеть. Его уже клонит в сон, но книги на столике выглядят так заманчиво. Так хочется хотя бы их полистать.

Джонас без спешки укладывает свой ящик. Относит его в каморку за второй дверью — если Лоен правильно помнит устройство гостевых комнат, то там должна быть крошечная комнатушка даже без окон. Странно, что королевский лекарь хранит свои вещи там. Неужели король не дал ему личных комнат?

Там что-то шуршит и звякает, катится и разбивается; слышно, как Джонас приглушенно шипит ругательства и сгребает осколки.

Потом он выходит, держа что-то за спиной, и глядит на Лоена с неловкой улыбкой.

— Принц, а вы... ещё не очень хотите спать?

Лоен настороженно смотрит на его руки.

— Пока ещё нет.

Джонас показывает ему бутылку вина.

— Я просто думал сегодня сварить глинтвейн, — он выглядит смущенным. — Но... как-то... странно пить одному. Не хотите тоже?

И добавляет:

— Вам не повредит, в вине почти не будет никакой крепости.

Это так неожиданно, что Лоен теряется. Просто смотрит на лекаря, не зная, как поступить. Повисает молчание, слышно только, как потрескивают дрова.

— Ну, так что? — Джонас слегка покачивает бутылкой. И добавляет быстро:

— Если вы не хотите — я не настаиваю. Просто спросил. В какой-нибудь другой раз, ничего страшного.

Смущённо вздыхает, потирает лицо.

— Просто я думал... — и обрывает себя: — Черт, нет. Я глупость сказал. Извините, принц, не берите в голову. В другой раз.

И снова скрывается в комнатке.

— Подождите, — зовёт Лоен. — Я не отказываюсь. Джонас! Давайте выпьем.

Внутри ощущение, что он совершает ошибку, ужаснейшую ошибку, но Лоен решает задвинуть его подальше. В конце концов, Джонас очень много для него делает. Даже если это только приказ — исполнять приказы тоже можно по-разному.

Лекарь выглядывает из дверного проема.

— Вы уверены? — его тон очень серьёзен. — Я правда не заставляю вас, если не хотите...

— Вы передумали? — перебивает Лоен с лёгкой улыбкой.

— Не дождётесь, — притворно оскорбляется Джонас и возвращается. Ищет, куда бы поставить бутылку с вином, и в конечном итоге бросает её на кресло.

— Нам нужен стол, — говорит он, уперев руки в бока с задумчивым видом, — почему в этой комнате нет стола? Одну минуту...

Он растворяет настежь большую дверь — сквозь неё немного видно гостиную. Там темно. Даже свечи не зажжены. Джонас уходит, и скоро возвращается — с небольшим круглым столиком. Ставит его у кровати и переводит дыхание.

Лоен смотрит. Картина такая дикая, что он не может поверить своим глазам — и теперь понимает, почему Джонасу в Корвуде нелегко. Даже слуги здесь чопорны и подчинены этикету; не говоря о придворных и высших лордах. Невозможно представить, чтобы высокопоставленный королевский врач таскал мебель лично.

Лоен может вообразить, насколько сильно Джонас всех в Корвуде раздражает. Он помнит, как тяжело ему самому было выучить все эти правила. Помнит, как чувствовал себя невежественным дикарем. А Киран — он смог понять это только потом, оглянувшись на прошлое — ни капли ему с этим не помогал. Даже наоборот.

Джонас приносит два серебряных кубка, небольшой котелок, и снова лекарский ящик — мне нужна чаша на унцию, в этом рецепте требуется точность!

Отмеряет вино, болтает.

Лоен не может понять, почему перспектива выпить вина с заключённым его так воодушевляет. Только если... Джонасу здесь одиноко? Или что-то нужно. Но с Лоена нечего взять, кроме его жизни. В последние годы даже собаки на псарне стояли выше него.

— Смотрите, это же тот каншийский дикарь, ходят слухи, он моет конюхам ноги за кусок хлеба. Эти варвары понятия не имеют о благородстве!

— Мой кузен рассказывал, их правитель спит в одной комнате... с лошадьми!

— В самом деле?!

— Клянусь богом! Он видел своими глазами!

— Выходит, каншийская лошадь сговорчивее жены!..

— Ваше высочество? — говорит Джонас, и Лоен вздрагивает.

— Простите, — он заставляет себя улыбнуться снова. — Я немного задумался. Не могли бы вы повторить?

Лекарь внимательно смотрит ему в лицо, но потом отвечает улыбкой.

— Я сказал, что отойду на минутку на кухню, — повторяет он. — В этот рецепт непременно кладется мед... а свой запас я разбил. В кладовой, надеюсь, что-нибудь завалялось. Подождите меня.

И исчезает из комнаты.

Он собирается... обокрасть кладовые?

Это плохая идея. Очень-очень плохая. Даже будь он хоть тысячу раз любимчиком короля. Но останавливать Джонаса уже поздно. Лоен может только гадать, к чему это приведет.

Он садится на край постели. Сдвигает подушки в сторону, аккуратно складывает одеяло — кладёт его так, чтобы край прикрывал наручник, свисающий с перекладины. Расправляет на коленях ночную рубашку — она за день смялась, но другой никакой одежды у него нет. Берет со столика гребень и приводит в порядок растрепанную причёску. Катаанскую моду на парики и бородки Лоен так и не перенял — слишком по-идиотски выглядел. Когда в первый раз нацепил на себя парик, белый и напомаженый, уложеный мелкой волной, Жу Лин чуть в окно не вывалился от хохота.

«Вы на ламу походите в этой штуковине, ваше высочество!»

Он привык к другому. К тому, что одежда не должна сковывать тело, делать неповоротливым, к тому, как изящно ложатся складки на шёлке; к обилию красок, меху и украшениям. Строгий и одноцветный двор Катаана, сверкающий золотом, закованный в кринолины, лосины и стоячие воротнички внушал ему одновременно восторг и ужас.

Перед отьездом, когда он собирался в дорогу, сестра прислала ему прощальный подарок. Верхний халат темно-зеленого цвета, с вышивкой на рукавах.

«Братец Ветерок! Смотри, это ласточки! Я сама их вышила для тебя. Чтобы ты смотрел на них и вспоминал меня. А если забудешь — они как клюнут тебя в нос! Сразу вспомнишь!»

В конце он расправляет манжеты на рукавах. Проверяет, застегнуты ли все пуговицы. И ждёт.

Джонаса ещё нет. Солнце давно уже село, в саду темно, и в комнате темно тоже, её освещают только свеча на столике и камин. Пахнет вином и травами — котелок уже висит на крюке высоко над огнём. Вокруг очень тихо. Так тихо, будто это совсем не Корвуд, который не спит почти никогда. Только трещат дрова.

Лоену очень хотелось бы открыть окно, впустить ночной ветер хоть ненадолго. Может, в саду уже поют соловьи. Может, уже проснулись лягушки в пруду. Он знает, что нельзя. Выдавать свою тайну так быстро полная глупость. Покажет всем, что он уже начал считать своими дарованные блага. Нужно знать свое место.

Он прислушивается к тишине, но ничего не слышит. До кухни не близко из западного крыла, и Джонас, конечно же, пошёл сам, а не послал слугу.

От нечего делать Лоен садится поближе к столику. Разглядывает бутылку с вином и мешочки с травами — тимьян, шалфей, зверобой, и сладко пахнущий корень, которого он не знает. Специй нет — ещё бы, на севере это просто безумно дорого, навряд ли он стал бы тратить их на Лоена, даже если б привез с собой. Лекарский ящик брошен раскрытым настежь. В нем на самом верху кожаный чехол.

Лоен не знает, что им руководит, но осторожно берет его в руки, вертит. Очертания коротких ножей ощущаются через кожу. Шнурок, конечно, завязан особым узлом, но сверху... Сверху видно в складках одно из лезвий. Неизвестно зачем Лоен на пробу тянет — и оно поддаётся. Через мгновение нож у него в руке. Стальной — очень ценная вещь, инструмент настоящего мастера. Короткий — всего в половину большого пальца, острый, как бритва. Рукоять из черного дерева удобно лежит в руке. Лоен глядит на него. Поднимает на свет — огонёк свечи блестит в полированном лезвии.

Когда-то он мечтал убить Кирана. Воображал, как вонзит нож ему в прямо в сердце. Отомстит за всё. Носил за лацканом камзола короткий кинжал. Но Киран за годы научился его понимать. Видел его насквозь.

Однажды он выпивал с одним из своих приближенных; Лоен подавал им вино. Нога у него болела - она всегда ужасно болела зимой. Ныла и ныла; просто сводила с ума. Лоен старался думать только о том, чтобы не уронить кувшин и не разлить вино, когда от неловкого поворота кинжал выпал - прямиком на стол перед королем.

Он даже не выглядел удивлённым.

— Лоен, - протянул он, покачивая в пальцах кубок, - я всё забываю у вас спросить. У нас с герцогом давний спор - рассудите нас. Мы спорим о том, где больше наказание за измену. Правда ли, - он поглядел на принца без страха, с одной насмешкой, - что в Кан-Ши за это уничтожают весь род, до девяти колен?

Тот кинжал тоже был стальной, с безупречным лезвием. Лоен видел в нем свое перекошенное лицо.

— Не носите больше оружие, если не можете правильно с ним обращаться, - сказал Киран, и кончиком пальца брезгливо спихнул кинжал на пол. - Не то при дворе решат, что у вас на уме недоброе. А ведь мы же с вами друзья. Верно?

Где-то рядом открывается дверь и звучат шаги — это вырывает Лоена из воспоминаний. Чехол он поспешно кладёт обратно, как был, а нож... Нож прячет между периной и изголовьем кровати. Этот порыв сильнее, чем ужас от воровства, и через мгновение уже поздно что-то исправить. Входит Джонас.

Точнее, врывается в комнату, как всегда. С ним целый поднос закусок.

— Стоит пройти мимо кухни, и тебя тут же завалят снедью! — жалуется он, и ставит поднос на стол. Убирает свой ящик, и всю лишнюю посуду. Уходит снять с огня котелок.

— А я ещё проговорился, что это для вас, — он размешивает вино и немного пробует с ложки. — Добавим травы...

Лоен видит тарелки с тонко нарезанным сыром, холодным мясом; ломтики чищеных яблок, пирог с джемом. Молодые листья салата. Запечённый цыплёнок в медовой корочке. Пирожные с карамелью.

— Марта, — говорит Джонас, и уточняет: — Старшая кухарка, — ужасно оскорблена вашим отсутствием аппетита. Так и знайте. Считает, что вы бросаете вызов её кулинарным талантам.

— Здесь хватит на целый полк, — ужасается Лоен. — Разве все это можно вдвоём осилить?

Джонас смеется:

— Придётся хотя бы попробовать. Иначе она грозится оставить замок и уйти в монастырь. Пожалейте бедные души святых отцов, которые от такого сгинут в чревоугодии.

Лоен улыбается.

Очень похоже на Марту. Когда-то он и Жу Лин так же явились на кухню за поздним ужином — и еле смогли унести всю ту гору лакомств, которую им нагрузили.

— В... Рейвеншире, — решается он, глядя, как лекарь разливает вино по кубкам, — была раньше закусочная... "Толстая лошадь".

Джонас весь светится.

— Я там завсегдатай! — восклицает он. — Отчего же "была"? Она есть! Мадлена выкупила еще и второй этаж — теперь у нее гостиница и таверна.

Лоен указывает на заставленный едой стол.

— Это напомнило мне... в "Толстой Лошади" было блюдо...

— Поросёнок под соусом, — подхватывает Джонас, и ставит на стол перед принцем дымящийся кубок. — Вы тоже попадались в эту ловушку?

— Вы угадали, — кивает Лоен, и фыркает, неожиданно для себя.

Джонас тоже хохочет.

— Это было первое, что я попробовал в Рейвеншире, — говорит он, и садится за стол напротив. — Зашёл пообедать в первое же заведение... Я был голоден так, что сожрал бы самого дьявола, попадись он мне на пути. И, конечно же, я заказал "поросенка под соусом"... Боже мой, принц! — он разводит руками, показывая: — Это был вот такой кабан! Я угостил им всех, кто тогда был в таверне, только так мы его осилили.

Он улыбается своим приятным воспоминаниям.

— Да... Так я перезнакомился почти со всем городом.

И слегка салютует кубком:

— Ваше здоровье, принц.

Лоен отвечает тем же, и пробует вино. Оно приятно горячее, густое и терпковатое из-за трав; пряное даже без специй и в меру сладкое. И совсем не бьёт в голову — если только слегка.

— Ну, как вам? — интересуется Джонас с волнением в голосе, будто ему действительно это важно. — Нравится?

— Очень вкусно, — Лоену даже не нужно лгать, напиток действительно очень ему нравится. — Кажется, я ничего вкуснее не пил.

— Ага! — Джонас выглядит очень собой довольным, и перемешивает в котелке остатки вина. — Сейчас попробуете со второго разлива. Он ещё вкуснее, когда постоит немного.

Потом он берётся за нож и тонко срезает мясо с тушки цыплёнка.

— Этому меня научили на севере, ещё дальше отсюда, ближе к Коширскому лесу, — он машет рукой, показывая направление, и облизывает кончик пальца, испачканный в соусе. — Специй там не достать, и люди кладут в вино травы... получается даже лучше, на мой вкус... Вот, попробуйте так: лепешка, в нее салат, ветчина, курица и сыр... Божественно вкусно.

Лоен собирает все по его совету, но едва откусывает кусочек. Есть не хочется.

— Ох, я слишком много болтаю, — говорит Джонас, и плюхается за стол. Подпирает висок рукой. — Расскажите и вы что-нибудь.

Лоен не знает, что ему рассказать — вспоминать о Кан-Ши не хочется, — однако лекарь подсказывает безопасную тему: — У вас есть свои "рейвенширские похождения"?

Это смешно — принц фыркает в ладонь — "рейвенширскими похождениями" назывался газетный листок со всевозможными слухами и небылицами.

— Я в них побывал, — с лёгкой гордостью и смущением говорит он. Джонас едва не роняет свою лепёшку.

— Вы серьёзно?! — и с досадой машет рукой, когда принц кивает. — Да боже мой! Я прожил там шесть лет, и ни разу — клянусь богом, принц, ни разу! — там ни одного слова не было обо мне. Как вы умудрились?

Лоен улыбается. Садится удобнее, вытягивает под столом больную ногу.

— Мне было четырнадцать, — начинает историю он, — я и мой старший брат хотели поймать дикого жеребца... в подарок отцу. Мы преследовали табун четыре дня, и нагнали у самых границ с Катааном...

Он рассказывает эту историю, потом ещё одну. Потом прерывается — непривычно так много говорить. Они допивают кубки и наполняют снова, и Джонас опять перехватывает разговор. Потом вино все-таки ударяет Лоену в голову и что-то внутри, всегда натянутое до предела, начинает ослабевать.

Это все так странно, что у него слегка кружится голова. Так легко забыть, что за пределами этой комнаты есть король.

—... и я подумал, что будет неплохо открыть небольшую лечебницу, — вдохновенно болтает Джонас, пытаясь качаться на кресле, как на стуле, — и Мадлена мне говорит: недалеко от ратуши как раз продают аптеку... хорошее место, на улице святой Анны, всегда полно людей...

— Там была аптека лекаря Сунь, — вставляет Лоен с лёгкой горечью — каншийцам, должно быть, теперь живется куда тяжелей.

— Вы знаете больше меня, — улыбается Джонас, — я его не застал. Старик умер, и аптеку держал его сын. Очень способный парень, как врач — потом он стал у меня работать — но ему совершенно не хватало деловой жилки. Бедняга еле-еде сводил концы с концами. А у меня, — не без гордости говорит он, — дело быстро пошло на лад. Все потому, что я...

Лоен помнит младшего Сунь — своего ровесника, и помнит его отца, у которого не раз покупал лекарства в дорогу. Ему горько, что старик умер — должно быть, не вынес унижения своей родины, но он рад, что сын лекаря не остался на улице.

— ...ну, а теперь я все оставил ему, — говорит Джонас, и покручивает в пальцах кубок. — Конечно, буду иногда приезжать... смотреть, как идут дела. Но думаю, он справится. Я собрал там прекрасных людей. Все будет работать, — он соединяет ладони, — как слаженный механизм. Даже без меня.

Он улыбается, но немного натянуто, и замолкает. Его тоску Лоен чувствует так, будто она его собственная. И так же ужасно, как и над ним самим, висит над Джонасом чёрная тень короля. И хотя для него уже поздно что-то менять, то для Джонаса...

—Но зачем, — вино придаёт принцу смелости задать этот вопрос, — если вам было хорошо... почему вы уехали?

Он почти слышит ответ: «Король сказал, что это будет разумно». Или «Его величество дал понять, что если я поеду...»

Но Джонас вздыхает, и скрещивает пальцы домиком — Лоен внутренне вздрагивает - Киран любил делать так же. Смотрит сквозь них в свой кубок, и говорит с усмешкой:

— Я знал, что вы это спросите... Что ж... Это просто... мой долг. Я должен... я совершил ошибку. Много лет назад.

Лоен видит, как он мрачнеет — сквозь весёлого лекаря на миг проступает что-то совсем другое.

— Я ужасно ошибся, — говорит Джонас и в каждом слове звучит приговор самому себе. Лоен хорошо, хорошо понимает такие вещи. — И по моей вине пострадали люди... за которых я был в ответе. Я... слишком поздно понял, что натворил. Но теперь хочу все исправить. Насколько смогу.

Он вздыхает и утыкается в руки лбом. Потом улыбается и почти становится собой прежним.

— Простите, принц, — лекарь потирает лицо, — кажется, это вино все равно слишком крепкое. Я напился, и говорю напыщенную чепуху. Не берите в голову.

Лоен чувствует — это как-то связано с Кираном. Не может сказать, как именно, просто чувствует.

Джонас стонет.

— О-ох, черт, я... я совсем не то собирался сказать сегодня, — он явно на себя злится, но очень быстро восстанавливает лицо. — Мне нельзя напиваться, — говорит он с виноватой улыбкой, и поднимается. — Я становлюсь слишком мрачным. Испортил вечер.

— Не испортили, — отвечает Лоен со всей искренностью, и добавляет, глядя, как Джонас подходит к окну. — Мне... мне приятна ваша компания. И я бы... не отказался как-нибудь повторить? — ему очень хочется хоть немного поддержать Джонаса, но предлагать он не вправе здесь, только спрашивать. Он заключённый, и не может ничего обещать.

Лекарь отодвигает штору взглянуть в окно.

— Да, заря погасла, — бормочет он, — уже, наверное, полночь. Очень поздно.

И улыбается Лоену:

— Вы на меня не сердитесь?

— Совсем нет, — заверяет тот.

В полумраке во взгляде Джонаса принцу чудится что-то хрупкое.

— Тогда, — весело говорит лекарь, собирая остатки трапезы на поднос, — вы не откажетесь выпить со мной ещё через... пару дней? Завтра я буду занят... — он досадливо морщится. — И послезавтра тоже. А потом возьму себе выходной. Угощу вас ещё кое-чем — о да, — лекарь выглядит так, будто его осенило, — я думаю, вы оцените!

— Буду очень рад, — говорит Лоен.

Если только король не разрушит их планы — но сейчас совершенно не хочется думать об этом.

— Тогда доброй ночи, — весело говорит Джонас. Котелок он вешает на руку, кубки держит меж пальцами, а поднос ставит на согнутом локте, чтоб открыть дверь. Потом толкает её кончиком сапога, чтобы закрыть.

— Доброй ночи, — отвечает Лоен.

Ему слышно, как лекарь насвистывает, уходя.

Но потом, в темноте, несмотря на шум в голове Лоен ещё очень долго лежит без сна. В одиночестве страх и тревога возвращаются с двойной силой — мысли его кружатся.

Джонас похож на него — пусть не так, как Лоен решил в самом начале. Очень похож. Что Киран сделал с ним? Что сделал с его семьёй? А он сделал что-то — Лоен в этом уверен.

Джонасу одиноко.

Джонас жалеет Мери, и младшего Суня, и много кого ещё из своей лечебницы — он много сказал о них, но все они чужие ему по крови. О родных он ни разу не упомянул.

Лоен ложится на спину, держа перед глазами нож на вытянутой руке. Глядит на него. Гаснущий огонь едва освещает комнату; скоро станет совсем темно.

Все можно закончить. Можно закончить прямо сейчас. Если он захочет, то прямо сейчас все закончится. Это дарит душе такое успокоение, которого он не испытывал никогда. Он так давно желал этого шанса. Никто не войдёт. Никто его не прервет. Сегодня был лучший день из последних лет его жизни — лучше, чем может заслуживать кто-то вроде него.

Но конец уже скоро; Лоен чувствует это кожей. Холод внутри; ощущение близкой беды. Он уже долго лечится. Скоро встанет. Скоро король захочет узреть свой трофей.

Лоен трогает лезвие большим пальцем — и тут же, шипя, отдергивает. Суёт в рот порезанный палец, чтоб не накапать кровью. Очень острый. Один взмах — и всё. Даже боли не будет.

Но что тогда станет с Джонасом?

Лоен вздыхает и убирает нож. Становится на колени открыть окно.

Рама скрипит; в комнату тут же врывается ночной ветер. Взметает принцу волосы, несётся по комнате; гасит огонь и воет в трубе камина.

— Понятно, понятно, — беззвучно шепчет Лоен, улыбаясь, как старому другу. — Не сегодня.

Он смотрит в высокое небо — там быстро несутся кудрявые облака. Полумесяц растущей луны плывет по ним, точно лодка. Поёт соловей. Лоен слушает его песни, пока не начинает клевать носом, и только потом закрывает окно и ложится спать.

Нож он прячет на карнизе снаружи окна.

Предчувствие неизбежной близкой беды не оставляет Лоена и наутро. Он едва просыпается, с ощущением, будто гулял и кутил всю ночь напролёт; невпопад отвечает Мери — она ворчит:

— Его светлость меры не знает, чего вот выдумал!..

В груди что-то ноет и ноет; Лоен то и дело трёт это место под ребрами. Мешает дышать.

Его мысли все кружатся вокруг вчерашнего вечера — при свете дня он уже не выглядит таким хорошим.

Не позволил ли он себе лишнего?

Не слишком ли неуважительно себя вёл?

Слишком, слишком.

Не стоило позволять себе забыть о короле. Лоену вдвойне не стоило — глупец, глупец! — как будто все эти годы ничему его не научили. Не стоит ждать, что король не узнает об этом вечере, не стоит надеяться, что он не заинтересуется.

Лоен знает, что такое королевский двор Катаана, что такое есть Корвуд; это глаза, и уши, и злые языки, и большая охота до историй и сплетен. Позволь королю узнать, что тебе дорого, если хочешь, чтобы он это отобрал.

Нет, это было ошибкой, ужасной ошибкой. Лоен клянет себя за то, что тогда согласился.

Он только заключённый. Джонас только его тюремщик. Впредь не стоит этой границы переступать.

Это все ходит и ходит кругами в его голове, закручивается в спирали и почти доводит Лоена до помешательства. Он берётся за упражнения, и занимается, и даже встаёт, опираясь на джонасов столик — и стоит, тяжело дыша, на дрожащих ногах.

Он спрашивает: "Зачем тогда вы уехали?"

Когда начинают дрожать руки, принц садится, вытирает лицо платком и выравнивает дыхание.

— Еще раз, — шёпотом говорит самому себе, — надо ещё раз.

Король с улыбкой прислушивается к сплетням: «Слышали, слышали? Этот каншийский варвар и лекарь его величества... вступили в сговор... собираются по вечерам...»

Лоен рычит и сжимает руками виски.

Да, это было ошибкой. Ужасной ошибкой. Сегодня он даст понять Джонасу, что о том вечере стоит забыть. Если, конечно, он сам ещё не подумал о том же.

Когда силы у него полностью иссякают, Лоен ложится и берётся за книги. Хорошенько устать помогает — бесконечный водоворот мыслей притихает, отступает на задний план. Книги отгоняют его ещё дальше — потому что Лоену кажется...

Кажется, что Джонас внимательно их выбирал. Книга о путешествиях, кем-то зачитанная до дыр, даже с отпечатками крошечных детских пальцев. Принц улыбается. В библиотеке отца тоже была такая. Интересно, кто так испортил эту? И как она в таком виде сохранилась в библиотеке? Киран велел бы сжечь, если б нашёл.

Дальше пара томов модных романов о рыцарях — Лоен закатывает глаза. Редкая чушь, но сойдёт скоротать вечер.

И последняя книга... Последняя заставляет его замереть. Он её знает. Этот красный кожаный переплёт и золотое тиснение, и уголки из золота с гравировкой.

Киран ненавидел читать, но любил стихи. Придворных поэтов он держал больше десятка, и сам сочинял, и часто цитирировал строки из стихотворений. Он всегда держал в своем кабинете сборник модных стихов - в ящике своего письменного стола.

Лоен чувствует от обложки запах духов и пудры для парика.

Лоен слышит шелест страниц и скучающий голос Кирана:

— ... золотые волны ржаных полей... пригибает к чёрной... Лоен, что вы там возитесь так долго? Подайте вина. Ужасно дрянные стихи... какой идиот придумал такую чушь?

Ему очень хочется, чтобы он ошибался, хочется убрать эту книгу подальше и не знать ответа, но руки сами листают страницы одну за другой.

Это было где-то на середине...

Он находит.

«...и златые волны ржаных полей, — выведено на странице изящным почерком, среди вензелей и виноградных лоз, -

пригибает к чёрной земле Борей,

чёрных туч по небу несётся рать,

и колеса бури вдали гремят...»

Это она.

Это книга Кирана. Откуда... как Джонас её достал? Он... украл её? Или король ему подарил? Нет, это странно... Странно дарить своим слугам вещи прошлого короля. Найдётся ведь кто-нибудь, кто остался верен ему. Такие вещи опасны. Пускают слухи, плодят интриги, ведут человека на лезвие ножа. Один лишний шаг — и смерть. Нужно спросить о ней Джонаса. Лоен чувствует, это важно.

С обедом Мери запаздывает, а когда все же приходит, выглядит запыхавшейся.

— Простите, ваше высочество, — она торопливо выставляет еду на стол, раскладывает приборы, а потом поправляет сбившийся набок чепец.

— Что-то случилось? — спрашивает Лоен, и указывает на кресло. — Сядь, отдохни.

— Ох, спасибо, храни вас бог, — благодарно вздыхает Мери, и падает в кресло. Поднимает края передника и машет им на лицо.

— В замке сегодня будут давать приём, — начинает она, пока принц сражается со своим обедом, — меня уж очень просили помочь на кухне. Столько готовки! Понаедет лордов и леди со всей страны... Ах ты боже ты мой! — она хлопает себя по щекам в полном изумлении. — Я сроду видать не видала столько господ в одном месте! Графы, да герцоги, да бароны! Марта сказала, — она заговорщицки понижает голос почти до шепота, — как танцы начнутся, будет можно одним глазком подглядеть. Говорят, у герцогини ленорской платье, — Мери машет рукой, показывая, — все сплошь усыпано бриллиантами, точно звёздами! А шлейф, — она округляет глаза, — такой длинный, что его впятером несут!

Лоен улыбается.

— Шлейф и правда у неё длинный. Только она его снимет при входе в замок. На балу будет без него.

— Вот и я так думала! — соглашается Мери, хлопая по подлокотнику. — Ну как же — пять человек? А плясать тогда как? Герцогиня пляшет, а эти за ней — прыг, прыг, как кролики!

Лоен фыркает в чашку с бульоном, потом не выдерживает и смеётся. Мери тоже хохочет — заливисто, по-деревенски — но вдруг обрывает себя и заливается краской.

— Ой, простите, — она прижимает ко рту ладонь, — простите, ваше высочество... Я всё по-простому с вами, всё чепуху болтаю, а вы ж ведь тоже знатных кровей...

— Нет, Мери, мне интересно, — заверяет Лоен, — послушать, что происходит в замке.

И добавляет:

— Но ты права. С другими будь осторожней. Корвуд опасное место, здесь лучше молчать.

Мери кивает, и хлопает себя по коленям.

— Вот и я так чувствую! — горячо восклицает она. — Нехорошее место и люди тут нехорошие... Те, что пониже, так ладно, а те, что повыше — о-ой! Его светлость мне говорит: оставайся сама собой, Мери, не ломай себя ни под кого, скоро все поменяется. Но я думаю: оно если и поменяется, то не так уж и быстро, как его светлость думает.

— Нет, поменяется, — негромко говорит Лоен. Это еще двор Кирана, замок Кирана, тень Кирана еще здесь. Но не пройдёт много времени, прежде чем все перестроится под нового короля. И кто знает, будет ли итог лучше. — Но ты права. Осторожность важна.

Она серьезно кивает и поднимается.

— Спасибо за доброе слово, ваше высочество. Вы пока кушайте, а я соберу все, что надо. Его светлость сегодня не будет, я всё сделаю за него.

Эти слова заставляют Лоена вздрогнуть. Холодок снова проходится по спине.

Джонас не придёт... Король наказал его? Король уже знает все?

— Что-то... случилось? — осторожно говорит он.

— Да приём же этот, будь он неладен, — отвечает Мери, так, будто это должно все объяснить.

Но Лоен не понимает. Неужели король пригласил его на приём? Нет, невозможно. Лорды и леди будут невыносимо оскорблены. Наверное, он должен быть недалеко на случай, если высоким гостям будет нужен врач.

Мери приносит бинты и мазь, и тёплую воду; замечает:

— Ох, вы хоть кушать начали, ваше высочество!

И добавляет, когда Лоен садится поближе, подставляя ей шею с раной:

— Я вечером к вам чуть задержусь с ужином, не рассердитесь?

— Может... не надо ужин? — робко спрашивает Лоен.

Мери хмурится, ловко разматывая повязку.

— Вы это снова? — голос её звучит строго. — Как же это — не надо? Что я скажу его светлости?

Куском ткани она протирает Лоену шею. Наносит мазь. Тревожно сдвигает брови:

— Какая ужасная рана... слава богу, что зажила.

Глядит на Лоена:

— Его светлость, когда только увидел в темнице вас, думал, что и спасти уже не получится. Господь вас сберег.

Лоен с ней не согласен... но, если подумать, все обернулось к лучшему. Он не заслуживает, но может быть, боги решили сжалиться и подарить перед смертью эти несколько дней. Чтобы он мог побыть собой. Не предателем, не заложником, не посмешищем, не королевской игрушкой. Просто собой.

Мери завязывает кончики бинта, срезает лишнее.

— Теперь ваша нога, — говорит она, берет со стола флакончик с лечебным маслом и смотрит на принца взглядом, не терпящим возражений.

Лоен пугается.

— Что ты, Мери! Ведь ты же женщина!

— И что с того? — вопрошает она, и садится на край постели. — Вы лечитесь. А я, стало быть, ваша сиделка. А это почти что лекарь. А перед лекарем нет такого "мужчина, женщина". Боль у всех одинакова.

— Ну уж нет! — упирается Лоен, и даже вжимается в изголовье кровати, чтоб быть подальше.

— Что такое, ваше высочество? — Мери сердится. — Вы ведь уже не маленький, а капризничаете. Ну, что вам стоит? Глаза закройте и не думайте даже о том. Ну, ваше высочество, — уговаривает она, — не то его светлость рассердится.

— Нет, — отрезает Лоен.

Хоть привязывайте.

Он не может такого позволить. Это верх неприличия — вдобавок, нога уродливая. Даже ему самому противно туда смотреть.

— Ну, точно влетит мне тогда, — расстраивается Мери и опускает руки с тяжёлым вздохом. — И так ведь влетит. Мне его светлость велел: никуда не ходи, будь при его высочестве. А я упросилась Марте помогать с кухней... Охота ведь на герцогинино платье глянуть...

Она вздыхает.

— Ну что ж тогда. Не желаете — так не желаете. Буду с вами сидеть до вечера.

И очень решительно устраивается в кресле.

От такого коварства Лоен теряет дар речи — но Мери выглядит так, будто действительно просидит здесь остаток дня. Приходится отступать:

— Тогда предлагаю сделку, — говорит принц. — Я... соглашаюсь, — он косится на свою ногу, — но обойдёмся без ужина.

Мери хмурится, сложив руки на груди.

— Я хотел лечь пораньше, — давит Лоен, — ещё пара часов — и усну. Разве ты станешь меня будить?

Она снова вздыхает.

— Я не скажу Джонасу, — пробует Лоен последнее средство, — даю слово.

— Да я уж сама скажу, — ворчит Мери и расправляет передник, — ладно, бог с вами. Я все одно загляну к вам после приема... Отдыхайте тогда уж.

Можно теперь... на весь вечер открыть окно.

Лоен очень и очень старается не показывать, как рад своей победе; хотя радость немного проходит, когда ногу все-таки приходится показать. Ему очень стыдно; но у Мери нет на лице ни страха, ни отвращения, ни даже жалости — выражение точно такое же, как у Джонаса. Спокойное и сосредоточеное. И движения рук такие же деловитые — как будто она это делала сотню раз. Разве что более нежные — и она очень точно чувствует, когда Лоену больно. Даже когда не видит его лица.

Принц усердно прячется от неё за книгой, но не может прочесть ни строчки. Если Мери так сведуща в лекарском деле, почему тогда Джонас продолжает делать все сам?

Мысли так поглощают его, что он забывает о Мери и о ноге, и все снова вращается. Он не знает. Он ничего не знает, что происходит.

Мери уходит, потом приносит ему воды и тарелку нарезанных фруктов, зажигает заранее свечи. Желает:

— Ну, доброй ночи. Отдохните как следует, ваше высочество.

Лоен кивает, заставляет себя улыбнуться:

— Спасибо, Мери. Ты тоже не слишком усердствуй.

Когда дверь за ней закрывается, принц смотрит в окно. На синее небо, в котором плывут облака. Обводит взглядом свою скромную комнату. Какая-то часть его хочет хоть прямо сегодня встретиться с королём. Оборвать эти муки. Пусть обьяснится все и встанет на места. Пусть закончится наконец.

Но есть и другая — она тише и робче, зато настойчивей. Она просит ещё один день. Ещё один такой день, в этой тихой комнате. Разве это так много?

Ближе к вечеру ветер стихает — только легонько качает занавеси на окне. Небо ясное, с полупрозрачными перьями облаков, точно упавших из крыльев гигантской птицы. Тихий вечер, но скоро придет буря — через день или два. Лоен чувствует это в запахе ветра.

Он глядит на сад. Весна в Катаане короткая, как и лето, и все происходит быстро. Кажется, что не так давно стаял снег — и вот уже в полдень солнце жарит почти по-летнему. Но ночи ещё холодные — только ранний вечер, но уже становится прохладно и сыро. Вишни отцвели — все усыпано нежно-белыми и розовыми лепестками, как снегом. Красота ранней весны хрупкая, исчезает быстро. Сад разомлевший, нагревшийся за день; можно почти услышать, как стремительно все растёт, приближая лето.

Лоен греется в последних лучах заходящего солнца. Вдыхает ветер. Ему тяжело стоять — после ухода Мери он заставил себя упражняться и трижды встал, опираясь на столик. Голова слегка кружится — то ли от слабости, то ли от солнца и ветра, то ли от понимания, что окно он может не закрывать хоть до ночи. Будет приятно... послушать издали музыку бала. Знать, что и Мери, и Джонас... и даже король будут там, а Лоен — здесь, и никто его не потревожит. Он будет здесь, а не там, на глазах у всех, под взором его величества. Он может читать, может смотреть на сад, может попробовать сделать пару шагов, если хватит сил, может просто лежать у окна и смотреть на небо, как оно станет алым, затем медленно потемнеет и будет усыпано звёздами — как герцогинино платье. Давным-давно, в другой жизни, он так же лежал в бескрайней степи у костра. Рядом паслась его лошадь. Звенели цикады. Над ним было небо, Великое Небо Кан-Ши, небо его предков. В Катаане небо другое, вечно спрятано за деревьями. Края не видать.

Воспоминания захватывают Лоена так сильно, что он пропускает момент, когда в саду появляются люди, и приходит в себя только от звука их голосов. Он прячется в комнату, чтобы его не заметили, но не закрывает окна. Украденный нож кладет внутрь, на раму, чтоб не блестел заметно. И прислушивается.

Похоже, что это слуги. Двое садовников подметают тропинки и перешучиваются. Все ближе и ближе — Лоен может понять слова.

Обсуждают приём, моют кости высоким гостям. Баронесса потеряла сережку и визжала, как поросёнок. Граф собирается представить ко двору свою дочь — надеется, что король ею увлечется — а бедняжке всего пятнадцать! Старый герцог был в ярости — снова из-за его величества! — так разозлился, что перебил всю посуду в своих покоях.

Лоен цокает языком — бестолковые болтуны, ваше счастье, что не слышит никто. Но потом, словно в подтверждение его мыслям, раздаётся ещё один голос:

— Грязноротые увальни! Как вы смеете тревожить отдых его величества! Явились сюда и распускаете свои ядовитые языки — я велю их вам вырезать!

Садовники замолкают. Лоен весь цепенеет. Повисает молчание — ужаснейшее молчание. Потом садовники падают на колени:

— Ваша светлость, помилуйте!..

— Мы не знали!..

— Помилуйте, ваше величество!..

Лоен знает, чем это кончится. Сердце его сжимается, горло тоже.

Король здесь. Так близко. Был здесь все это время. Видел ли он?..

Ему хочется спрятаться, хочется убраться подальше, закрыть окно, отделить себя от короля хоть такой преградой, но он просто не может больше пошевелиться. Боится дышать — король может его услышать.

— Конрад... уймись, — раздаётся ещё один голос, странно знакомый. Усталый. — Я уже не сплю.

Король спал? В саду? В одиночестве, только с личным слугой, без стражи и свиты?

— Ваше величество, — снова говорит Конрад — камергер короля. Служил еще при Киране. Удержался при Киране — это много о нем говорит. Лоен может понять по голосу, что он кланяется. — Эти негодяи потревожили ваш покой... я велю их высечь... пожалуйста, не сомневайтесь, их накажут по полной строгости.

Он их защищает.

Лоен это знает, садовники это знают, потому что молчат и только всхлипывают от ужаса. Лучше плеть на конюшне, чем кара от короля. Конюх умеет бить так, чтобы не покалечить.

— Бога ради, уймись, — повышает голос король. Его тон... ужасно неправильный. — Не надо никого сечь. Я запрещаю.

Садовники скулят.

— Тогда... как прикажете их наказать? — спрашивает Конрад. Обреченность и страх в его голосе спрятаны хорошо, но Лоен их слышит.

— Никак, — король кажется раздражённым. — Оставь их в покое, слышишь? Пускай работают.

Повисает молчание. Потом Конрад приказывает:

— Слышали? Убирайтесь, и благодарите его величество за милосердие.

Пока он не передумал.

Лоен слышит, как слуги, рыдая, сбивчиво благодарят. Как поспешно уносят ноги. Он не может поверить. Не может поверить в то, что произошло. Что он задумал? Что задумал король для этих бедняг? Если не захотел сразу их наказать — значит накажет позже. Это ужаснее. Каждый день просыпаться в аду, и не знать, когда упадёт топор на твою шею. Ждать этого каждый миг. Намного ужаснее самой жестокой порки.

— Подать вам чего-нибудь, ваше величество? — спрашивает Конрад. — Не желаете ли вина?

— Ничего не надо, — король явно не в настроении. Неужели даже будущий праздник его не радует? — Пойди... пойди проверь, все ли там готово. Я тоже скоро приду.

Слуга пугается.

— Что вы, ваше величество! — восклицает он. — Как я могу... Оставить вас одного!.. Позвольте, я... я отправлю кого-нибудь...

— Иди, — с нажимом велит король. — Ради бога, я что, должен тебя упрашивать? У меня есть ноги, в конце концов. Приду сам. Иди.

Конрад сдаётся. По голосу слышно, как он растерян, напуган, не понимает, что делать. Как правильно поступить.

— Да, милорд... Как прикажете... Сию минуту...

Потом он уходит. На миг Лоен видит его на дорожке между деревьями — бедняга несётся так, будто увидел призрака.

И король... Теперь он один. Там, внизу. Прямо под окнами Лоена.

Руки принца дрожат, когда он опирается ими на подоконник. И, сам не зная, что делает, понемногу высовывается наружу. Глядит вниз.

Там, заслоненный зелёной дымкой ранней листвы, на скамейке из белого мрамора между деревьями. Под раскидистой елью с голубоватой хвоей. Полулежит, опираясь спиною на подлокотник; одна нога согнута, другая свисает на землю. За ветвями не видно лица, но золотой обруч на голове сверкает в лучах солнца.

Это король.

Лоен не может моргнуть и не может дышать.

Король вертит пальцами белый жезл. Нет, не жезл... флейту. Это флейта — потому что он подносит её к губам и играет. Песня весёлая, и очень простая, даже вульгарная — такую играли б в таверне или на площади. Киран любил изящную, сложную музыку. Торжественную. Держал большой оркестр: скрипки, виолончели. Никак не... это.

Но весёлая музыка быстро сбивается; с пары нот переходит в печальную, даже тоскливую — король садится — теперь он спиной к Лоену — весь отдаётся игре. Тоска в этой песне такая невыносимая, что Лоену больно даже сквозь весь его страх.

Это все так странно. Но теперь ему больше понятно — и холод в груди разрастается.

Ему плохо. Королю неприятно здесь. Он в плохом настроении, всем недоволен. Это ещё страшнее, чем ярость и гнев — потому они иссякают, а тоскливый король, недовольный король всех сведёт с ума. Невозможно будет ему как-нибудь угодить. Киран стер всю память о нем, конечно, он недоволен. Ему неприятно здесь. Он обижен за то, что о нем не вспомнили раньше — только спустя одиннадцать лет правления Кирана дворяне решились устроить переворот. Теперь он припомнит всем эти одиннадцать лет — своего одиночества, забвения и позора.

Лоен дрожит. Руки внезапно подламываются. Всем своим весом принц падает на карниз — у него вырывается возглас, короткий и тихий, но король обрывает песню. И застывает.

Он сейчас обернется.

От этой мысли Лоен почти теряет рассудок. В панике он затаскивает себя внутрь, неуклюжий, испуганный, как новорождённый жеребенок, падает на кровать и толкает створки окна.

Они не поддаются — что-то мешает, заклинило — Лоен толкает, толкает изо всех сил. И рама хлопает. Что-то выстреливает из неё вверх, как из пушки.

С бешено бьющимся сердцем, оцепеневший, Лоен видит украденный нож. Как он летит, сверкая на солнце лезвием. И падает вниз.