Мессия для монстров (джен)

От автора

Орден — это не только его глава, а мирные люди — не просто фигурки на игральной доске. У них есть собственные роли.

* * *

Уцелевшие Вэни вернулись на гору Луаньцзан. Несмотря на все, что Вэй Усянь сделал, чтобы дать им шанс на другую жизнь — и, как он надеялся, на лучшую, — они вернулись к шатким лачугам и оскверненной земле своей безымянной деревни беженцев. По крайней мере, не все. Несколько человек остались в Илине, найдя себе место: семьи, работу и добрую репутацию. Но большинство — от бабушки до маленького А-Юаня — вернулось на гору Луаньцзан.

Вэй Усянь не понимал, почему вернулось так много людей, особенно учитывая, что прежнюю фамилию они себе не вернули. Его ученикам они представлялись как Вэй, а не Вэнь, хотя чаще и вовсе обходились без таких формальностей. Все были родней: бабушка оставалась бабушкой, Четвертый дядюшка — Четвертым дядюшкой.

И Четвертый дядюшка восстановил среди них прежний порядок, распределив обязанности.

Они снова принялись чинить хижины и возделывать поля, только теперь им могли помочь с тяжелой работой пятеро заклинателей с золотыми ядрами. Пятеро заклинателей, которые, несмотря на мучительное приобщение к призрачному пути, требовавшему умения сопереживать другим, по-прежнему были высокомерны, жестоки и непривычны к совместному труду, без которого мирные беженцы не могли обойтись. Но под суровым взглядом Вэй Усяня ученики быстро усвоили: помогать в обустройстве деревни их не заставляют, а вот уважительно относиться к простым людям они обязаны.

Когда У Ган впервые поднял руку на Четвертого дядюшку за то, что тот посмел ему перечить, ему пришлось провести целый день прижатым к земле бумажным человечком. Во всем, что касалось мирных членов ордена, даже в спорах с учениками, Четвертый дядюшка говорил от имени Вэй Усяня, и ученикам следовало это запомнить.

Лежа лицом в грязи, У Ган извинялся, умолял, бесновался и снова извинялся, но у Вэй Усяня были дела поважнее. Поэтому он оставил его там, пока сила бумажного человечка не иссякла и У Ган не смог подняться сам.

Все они — в том числе и сам Вэй Усянь — обнаружили, что он куда охотнее беседует с ними о теории совершенствования и дает уроки, когда ему не приходится тревожиться о повседневных деревенских заботах. Прежде хозяйством заведовала Вэнь Цин, а Вэнь Нин ей помогал, но теперь, по заведенным порядкам, власть принадлежала заклинателям: Вэй Усяню и пяти ученикам, которых он начал обучать, хотя до настоящего доверия было еще далеко.

Они были его учениками, но правой рукой стал Четвертый дядюшка, который лучше всех знал, как управляться с людьми и что нужно деревне простолюдинов.

А потом появился Лань Чжань.

Лань Чжань был прекрасен и праведен и воплощал все, от чего Вэй Усянь отказался, отдав свое золотое ядро.

Вэй Усянь отказался от любого будущего, которое когда-то воображал для себя рядом с Лань Чжанем, но Лань Чжань его не отпустил. Он по-прежнему верил, что может вернуть Вэй Усяня на праведный путь.

По меньшей мере одного из новых учеников Вэй Усяня Лань Чжань знал — хотя бы понаслышке — и увел бы Чэнь Юнлэ, чтобы тот предстал перед судом, не стой Чэнь Юнлэ за спиной Вэй Усяня. На какую справедливость мог надеяться мир, если даже самые праведные ставили дружбу выше нее?

Великие ордена были готовы обвинить Вэй Усяня и его учеников в чем угодно, независимо от их вины или невиновности, а Лань Чжань не желал ни обвинять кого-либо из его учеников в совершенных преступлениях, ни признавать, что у самого Вэй Усяня есть грехи, от которых не отмахнуться.

— Позволь мне помочь тебе!

— Ты действительно хочешь мне помочь? — спросил Вэй Усянь.

Цзян Чэн знал бы, что такого вопроса стоит опасаться. Но Цзэу-цзюнь был слишком мягок, а Ханьгуан-цзюнь слишком суров, чтобы освоить уловки, которыми братья и сестры дурачат друг друга, задавая подобные вопросы с подвохом.

— Да! — согласился Лань Чжань без колебаний и оговорок.

— Тогда заберешь с собой А-Юаня и никогда никому не скажешь, что прежде он был Вэнем.

— Но…

— Вот какая помощь мне от тебя нужна. Или ты хотел не помочь мне, а только подчинить своей воле?

Лань Чжань вздрогнул, и Вэй Усянь едва не пожалел о жестокости своих слов, но больше не мог позволить себе сожалеть о том, что он чудовище. Таков он и есть. Теперь оставалось лишь увести невинных из-под удара.

— Я хочу тебе помочь… — взмолился Лань Чжань.

Вэй Усянь был почти уверен, что это не согласие, но все равно собирался принять его именно за согласие.

— Бабушка! — позвал он. — Можешь привести сюда А-Юаня?

Бабушка подвела А-Юаня. Она, должно быть, догадывалась, что задумал Вэй Усянь, но все равно привела их драгоценного малыша, чтобы его опять лишили имени и передали ордену, убившему столько его родных.

— Бабушка, вы с А-Юанем отправитесь в Гусу вместе с Ханьгуан-цзюнем.

Этого она не ожидала. Лань Чжань — тоже. Не только маленький ребенок, но и пожилая женщина.

Бабушка не была невинна так, как А-Юань. Она прожила достаточно долго, чтобы накопить свою долю грехов. Но это не означало, что она заслуживает доживать последние годы на горе Луаньцзан, даже без надежды, что после смерти ее будет помнить ребенок.

— Но я не могу… — сказала бабушка.

— Я не могу… — сказал Лань Чжань.

— Кто еще напомнит А-Юаню, что первая семья любила его, пусть и отдала Ланям? — уговаривал Вэй Усянь бабушку, прежде чем снова повернуться к Лань Чжаню. — Ты наследник Гусу Лань, великого ордена. Если считаешь, что тебе не под силу дать старой женщине и ребенку защиту Ланей, тогда я не понимаю, в чем ты вообще собирался мне помочь.

Неужели Лань Чжань и правда думал, что сумеет как-то защитить Вэй Усяня, если тот отправится в Облачные Глубины, а ребенка и бабушку — нет?

Лань Чжань принял эти слова, словно удар клинка: выпрямившись во весь рост и не позволив себе дрогнуть.

— Я заберу их. Я их защищу.

Он так и сделал. Забрал обоих и улетел с ними, оставив всех остальных.

Вэй Усянь смотрел им вслед и не позволял себе жалеть об их отъезде.

— Я мог попросить его забрать еще кого-нибудь из вас, — сказал он Четвертому дядюшке.

— Если бы кто-то из оставшихся хотел уйти, мы бы уже ушли.

— Одно дело — скитаться самому по себе, и совсем другое — получить надежный приют под защитой наследника великого ордена.

Четвертый дядюшка пожал плечами.

— Я уже там, где должен быть.

— Разве кто-нибудь из нас там, где должен быть?

Четвертый дядюшка покачал головой, отвергая сам вопрос.

— Я подумывал попроситься на испытание, чтобы стать твоим учеником. Гнева и боли во мне не меньше, чем в любом из этих неприкаянных призраков. Думаю, в каждом из нас.

— Рад, что ты не попросился.

Вэй Усянь не знал, как бы поступил, обратись к нему Четвертый дядюшка с такой просьбой.

— А я рад, что ты отправил бабушку с А-Юанем. Она тоже подумывала попроситься. И, наверное, даже смогла бы выжить. Из всех нас она перенесла больше всего боли и при этом лучше всех сохранила способность сочувствовать. Во мне слишком много гнева, чтобы прижиться там, где моей ярости нет места. Но бабушка еще способна наслаждаться покоем на старости лет.

Вэй Усянь слишком хорошо понимал, что такое гнев, который продолжает полыхать внутри, даже когда вокруг все спокойно. И все же:

— Даже несмотря на то, что я не дал ни ей, ни А-Юаню выбора, когда заставил отказаться от имени?

— Думаю, так было лучше. Сами они не смогли бы сделать такой выбор. А вот подчиниться приказу — смогли.

— Я не хотел, чтобы это стало приказом.

— Ты глава нашего ордена.

— Я этого не хочу.

Вэй Усянь никогда не хотел возглавлять орден и годами отвергал даже мысль об этом, хотя госпожа Юй без конца твердила, что он может стать следующим главой Цзян, и наказывала его за саму такую возможность.

— Дело не в том, чего мы хотим. Дело в том, что есть. — Четвертый дядюшка пожал плечами. — Я не могу быть твоим учеником, но могу стать твоим управляющим.

— Да, можешь.

Четвертый дядюшка был прав: дело не в том, чего Вэй Усянь хотел, а в том, что было. А он был главой ордена — значит, ему и вести остальных.