На расстоянии вытянутой руки (гет)

«Высказав надежду, коснись дерева, прежде чем судьба успеет принять её за хвастовство».

Из английских домашних суеверий

Розентайн отвернулась слишком быстро и задела локтем лоток с зажимами. Серебро тонко звякнуло.

— Молчите.

Ответа, к счастью, не последовало: зелья наконец начали действовать.

Она сняла окровавленную рабочую мантию. Неаккуратно — не так, как снимали мантии девушки из хороших домов, плавно отводя плечи, не тревожа причёску и не показывая раздражения. Розентайн сорвала её с себя и бросила на пол у кушетки, туда, где кровь Сириуса вперемешку с зельями уже успела оставить тёмные следы на белой плитке.

Из воздуха с тихим хлопком возник ещё один домовик: моложе Айви, с огромными заплаканными глазами и салфеткой Святого Мунго через плечо. Он поклонился, подхватил испачканную мантию, щёлкнул пальцами — и исчез вместе с запахом крови, мокрой ткани и серебристого лечебного состава.

На стуле у манипуляционного столика появилась чистая мантия. Розентайн накинула её на плечи, пряча белый шифон под больничной тканью.

— Айви, закончила с перевязкой?

Эльфийка отпрянула от кушетки и кивнула.

— Тогда ступай. Я позову.

Хлопок — и палата опустела. Только часы над дверью, слабое дыхание Блэка и карта пациента, брошенная на подоконник, напоминали о себе.

Сириус лежал в постели с перевязанной грудью и плечом, бледный до синевы. Веки дрожали и иногда приоткрывались, но взгляд каждый раз оставался блуждающим. Даже под сонным зельем лицо сохраняло напряжение. Грудь вздымалась плавнее, еле заметно под плотным слоем льняных повязок — дыхание было пока что слабым.

Взгляд упал на документы. Розентайн остановилась прямо у подоконника, открыла карту пациента и обмакнула перо в тёмно-синие чернила. Страницу с именем она пропустила.

Одно неверное слово в этой карте могло стоить ей карьеры, а в нынешние времена — и свободы. Правда же могла стоить жизни. Розентайн на несколько секунд закрыла глаза, заставила себя глубоко вдохнуть, а затем начала выводить диагноз, с излишним усердием вжимая кончик пера в шершавую поверхность пергамента. Первичный осмотр лёг в карту сухими, книжными формулировками:

«Повреждение: глубокое рассечение боевым проклятием от левой ключицы до правого подреберья. Разрывы мышц грудной клетки; перелом трёх рёбер слева, вывих ключицы у плеча. Осложнения: остаточная тёмная магия по ходу рассечения; краевой некроз тканей; нестабильность сосудов после извлечения ядра проклятия. Острая кровопотеря тяжёлой степени, частично восполнена».

До строк о ментальном осмотре Розентайн дошла не сразу. Перо зависло над пергаментом. За спиной Сириус дышал тихо и неровно, изредка шумно вдыхая воздух.

Она обмакнула перо снова и написала медленнее:

«Сознание: непостоянно. Отвечает отрывочно, быстро теряет нить разговора. Возможны ложные воспоминания вследствие болевого шока, кровопотери и действия сонных зелий. Сообщаемые сведения считать ненадёжными.

До стабилизации магического следа любые попытки извлечения воспоминаний, легилиментный осмотр, допросные чары и принудительное прояснение сознания противопоказаны. Риск повреждения памяти и повторной активации остаточного проклятия — критический.

Повторная оценка утром. До повторной диагностики — изоляция, покой, запрет аппарации и ментального воздействия».

Чернила влажно блеснули и быстро впитались в пергамент. Буквы в соседних строках всё меньше походили друг на друга, зато ложь ложилась ровнее — без единой кляксы.

Розентайн дважды пробежалась по написанному глазами. Исправила несколько слов в формулировках, затем вернула первоначальный вариант, подула на чернила и поставила на нижнем краю размашистую подпись. Золотистая волна прошлась по выведенным буквам и тут же погасла. Теперь в бланке первичного осмотра нельзя было ничего исправить.

Сириус резко поднял голову и вдохнул. Взгляд его растерянно блуждал по потолку, пока не остановился на светло-каштановых волосах Розентайн, которая уже склонилась над его повязками.

— Без резких движений, Блэк, — её голос зазвучал в тихой палате будто из-под толщи воды. — Сейчас немного пощиплет, терпи…

Розентайн откупорила три флакона. Содержимое чёрного довела взмахом палочки до кипения; горький травянистый запах сразу разошёлся по палате.

Когда вязкая жидкость начала пропитывать повязки, Сириус выгнулся так резко, что край простыни съехал с постели.

— Почти закончили, — пробормотала Розентайн, хотя это была откровенная ложь.

Ответ Блэка был коротким, злым и совершенно непригодным для медицинской карты. Остальные зелья, к удаче пациента, должны были быть холодными.

Закончив с пропитыванием повязки, она кончиком палочки начертила руну прямо поверх влажной ткани и наложила охлаждающие чары. Сириус снова провалился в сон, а бледное свечение знака под повязками иногда мерцало тонкими прерывистыми линиями.

Затем Розентайн вернулась к записям. В ушах звенели его крики и ругательства, перед глазами то и дело всплывала окровавленная грудь. Если бы кто-то из старших целителей увидел, чем именно она пропитывает проклятую рану, её лицензия полетела бы в камин.

В коридоре снова послышались шаги — теперь уже прямо к её палате.

Розентайн выпрямилась и резким взмахом палочки перенесла полупустой, всё ещё горячий чёрный флакон за ряд одинаковых бутылей с кроветворным составом. Это зелье не имело печати больничной аптеки, хотя бы потому, что варилось не в Англии, и официально к применению здесь не допускалось. В личном шкафу такой флакон выглядел отличным редким декором.

Стук. Три удара: ровные, сухие, неприятно вежливые. Розентайн глубоко вдохнула. Дверь распахнулась и с грохотом ударилась о стену. Сириус даже не дёрнулся: сон после трёх зелий держался крепко.

На пороге стоял старший целитель Фредерик Олдридж Уилкс — заместитель управляющего Святого Мунго по лечебным отделениям. Выглядел слишком безупречно для человека, которого внезапно подняли с постели и вызвали на работу.

За его плечом маячил младший регистратор мистер Крамер с журналом поступлений и лицом человека, которому очень не хотелось находиться рядом. Фредерик Уилкс остановился на пороге с тем выражением вежливого сожаления, которое обычно предшествовало неприятностям.

— Простите за беспокойство, мисс Арджент.

Розентайн ответила ему такой же безупречной любезностью:

— Доброй ночи. Я как раз собиралась просить кого-нибудь из старших помочь со стабилизацией раны.

— Боюсь, я здесь не за этим, мисс Арджент. Уверен, что вы прекрасно справитесь самостоятельно. В последнее время вас часто хвалят, — Уилкс слегка поморщился, будто сдерживал зевок. На его вытянутом лице был едва заметен след от подушки.

Сириус на кушетке хрипло выдохнул. Старший целитель скользнул взглядом по палате, ненадолго зацепился за лицо Блэка.

— У вас поступил пациент без регистрации с тёмномагическим поражением. С недавних пор информацию о таких необходимо сразу же передавать в Министерство.

— Сочувствую, что такие чаще всего поступают посреди ночи, — Розентайн опустила взгляд обратно к бумагам.

Регистратор так и остался стоять около дверей, не решаясь сделать шаг вперёд. В лице старшего целителя мелькнуло глухое раздражение.

— Вы в хорошем настроении для столь позднего часа. Имя?

— Не назвал, — Розентайн бросила короткий взгляд на Сириуса Блэка.

— При нём была палочка?

— Да, мистер Уилкс. Лежит здесь вместе с его личными вещами, мистер Крамер уже наложил опечатывающие чары.

— Последние заклинания проверили?

Розентайн на секунду задержала перо над страницей, на кончике уже собиралась капля чернил.

— Нет.

— Почему?

— Я сочла, что это может подождать до стабилизации пациента, — Розентайн поставила перо в чернильницу и повернулась к Уилксу всем корпусом.

— Сочли? Мисс Арджент, вы понимаете, что палочка могла бы дать нам больше сведений, чем сам пациент?

— Да, я всё понимаю. Такого больше не повторится.

Она могла бы объяснить, что в момент поступления её больше занимало, доживёт ли пациент до утра. Но «такого больше не повторится» обычно заканчивало разговор с начальством куда быстрее.

— Очень обнадёживающе, — глаза мужчины стали холоднее. — А воспоминания? Регистраторы Торнтон и Крамер подтвердили, что пациент был в сознании. Ещё они упомянули, что он, кажется, знал вас.

«Вот гадёныш», — пронеслось в голове Розентайн. Она аккуратно одёрнула загнувшийся подол мантии и только после этого посмотрела на Крамера. Регистратор сразу же уткнул свой миниатюрный вздёрнутый нос в бумаги.

— Мистер Уилкс, пациент в бреду, — сказала Розентайн. — А согласно протоколу ментальных вмешательств от мая 1973 года, грубая легилименция при болевом шоке и остаточном тёмном следе запрещена, — она понизила голос. — Миссис Барнз из отделения ментальных поражений не обрадуется, если к утру ей переведут этого молодого пациента с повреждением памяти по моей вине. Вы же знаете, как она относится к преждевременным диагностическим экспериментам.

— Мисс Арджент, я вынужден напомнить, что в условиях нынешней… нестабильности больница обязана безоговорочно фиксировать подозрительные поступления. Ради всеобщей безопасности и порядка.

— Тогда фиксируйте: пациент в тяжёлом состоянии, говорит бессвязно. Единственное обстоятельство, которое удалось из него вытянуть, — какая-то дуэль. Кажется, из-за женщины.

— Он сам это сказал?

— Он был под действием трёх зелий и едва понимал, где находится, поэтому за достоверность сведений отвечать не могу.

Уилкс шумно вдохнул через нос, его ноздри расширились. В два шага он оказался около Сириуса Блэка. Розентайн не двинулась с места.

— Вам известно, кто он?

В голосе чувствовался нажим, вежливость испарилась.

Звук тиканья часов стал тише. Розентайн выпрямилась, пальцы легли на край расписанного пергамента и загнули уголок.

— Мистер Уилкс, если я начну узнавать каждого молодого мужчину, поступившего ночью после неудачной дуэли, моя репутация пострадает раньше, чем он успеет прийти в сознание.

Регистратор снова зашелестел бумагами, совершенно не кстати в образовавшейся тишине. Уилкс медленно повернул к нему голову — тот побледнел.

— Оставьте нас, — резко произнёс Фредерик.

Мистер Крамер исчез так же быстро, как домовик. Дверь закрылась излишне аккуратно и тихо. Розентайн и старший целитель остались лицом к лицу. Фредерик Уилкс сделал шаг ближе.

— Ваш отец много сделал для этой больницы, мисс Арджент. Было бы досадно, если бы кто-нибудь решил, что его дочь относится к правилам менее серьёзно.

Воздух в комнате потяжелел от запаха дорогого парфюма Уилкса и его внимательного взгляда. Розентайн ощутила, как в ней поднимается знакомое, неприятное чувство: тошнотворная смесь раздражения и вынужденной вежливости.

— Я действовала в пределах лечебных предписаний, мистер Уилкс.

— Я говорил не о лечении, — он перевёл взгляд на Сириуса. — Сейчас связи с неправильными людьми дорого обходятся даже очень правильным семьям.

Розентайн сильнее сжала уголок документов:

— Именно поэтому я предельно осторожна, мистер Уилкс, — её голос звучал ровно. — Я строго следую утверждённым Министерством протоколам от семьдесят третьего года. Пациент нестабилен. Если я сейчас разрешу ментальное вмешательство, ответственность будет на мне.

Он долго молчал, затем прочистил горло и буднично произнёс:

— Разумеется. Именно поэтому завтра мы внимательно посмотрим, как вы ведёте остальных пациентов. Утром будет административный обход. Подготовьте истории болезни всех пациентов, которых вы ведёте. Проверим, как хорошо вы следуете протоколам. Ещё, как дежурный целитель, подготовьте краткий доклад по всем пациентам отделения.

Пальцы Розентайн остановились на смятом угле пергамента. Уилкс ещё раз бросил взгляд на лежащего Блэка, и на его лице снова появилась сухая, служебная любезность.

— Спокойной ночи, мисс Арджент. И да, перечертите руну. В этом месте она вышла слишком рваной, вы затянули межрёберные мышцы слишком сильно. Он не может нормально дышать.

Он бодро развернулся на каблуках туфель и двинулся к двери.

— Доброй ночи, мистер Уилкс, — ответила Розентайн без малейшего раздражения в голосе.

— Я вернусь утром.

— Конечно. Административный обход.

Уилкс задержал взгляд на ней. Потом поклонился — неглубоко, с издёвкой.

Дверь закрылась.

Розентайн не сразу вдохнула. Когда шаги Уилкса стихли в коридоре, она повернулась к кушетке. Сириус спал абсолютно неподвижно. Только повязка на груди поднималась и опускалась коротко, неглубоко, будто каждый вдох проходил через узкую щель.

Она подняла палочку и проверила руну. Уилкс был прав. Чёрт бы его. Розентайн закрыла глаза на одну секунду. Потом открыла и перечертила знак поверх повязки — медленнее, осторожнее, ослабляя стянутые межрёберные волокна. Сириус хрипло вдохнул. На этот раз глубже.

— Айви.

Эльфийка появилась с тихим хлопком и сразу побледнела.

— Принеси всё, что осталось в шкафу для проклятых ран, и позови ещё двух.

Айви кивнула и исчезла. Розентайн сняла верхний слой повязки. Тонкие чёрные прожилки всё ещё ползли под кожей у края рассечения. Она посмотрела на часы. До восхода оставалось меньше четырёх часов.

— Значит, скоро полюбуешься на рассвет, Блэк, — сказала Розентайн тихо и взялась за спинку деревянного стула.

Айви ещё не явилась, Сириус не слышал, а часы над дверью продолжали идти.

Так что спорить с ней было некому.