На расстоянии вытянутой руки (гет)

Розмарин. Свойства: прояснение памяти, защита от рассеянности, сохранение данного слова. В языке растений — память, постоянство, верность отсутствующему.

— Из малого травника для волшебного дома

Ночь в больнице Святого Мунго всегда звучала иначе.

Днём больница жила голосами: торопливыми распоряжениями целителей, плачем детей, возмущением старых ведьм, щелчками каблуков по каменным плитам, шорохом мантий и сухим потрескиванием лечебных чар. Днём здесь было почти невозможно услышать собственные мысли.

Ночью оставалось другое.

Тиканье старых часов над постом дежурной целительницы. Тихий гул защитных заклинаний в стенах. Шёпот портретов, притворяющихся спящими. Иногда — короткий вскрик из палаты, быстро заглушённый чарами.

Розентайн Арджент стояла в отделении тёмномагических поражений и дописывала заключение по пациенту с проклятием распада мягких тканей — прямо в коридоре, нависнув над подоконником: стоило переступить порог кабинета, и все детали наверняка вылетели бы из головы. Чернила на пергаменте блестели в тусклом свете палочки. Волосы, утром убранные аккуратно, к ночи выбились у лица; на рукаве жёлтой рабочей мантии осталось едва заметное пятно серебристого лечебного состава.

Тело требовало отдыха. Обход был завершён, все перевязки выполнены, назначения сделаны. Если повезёт, сентябрьская ночь не принесёт новой работы и, возможно, она сможет поспать. Розентайн потёрла переносицу и заставила себя перечитать последнюю строку.

«Повторный осмотр утром. До стабилизации держать под защитным пологом; палочку и зачарованные предметы не возвращать».

Розентайн поставила точку. Слишком жирную, неаккуратную, больше похожую на кляксу. И в ту же секунду в коридоре что-то глухо ударилось о стену. Потом — голос, громкий и нервный.

— Быстрее! Он теряет кровь!

Она выпрямилась раньше, чем успела подумать об уменьшающихся шансах на отдых. Перо покатилось по подоконнику, оставив чёрную черту на чистом краю пергамента.

Двери распахнулись, и двое больничных помощников втащили носилки, над которыми дрожали красные аварийные чары. Простыня темнела от крови — казалась чёрной в тусклом свете ламп. Пациент лежал на боку, одна рука свисала вниз, кровь капала с пальцев, оставляя на полу прерывистый след.

— Мужчина, около двадцати лет, глубокое проклятое рассечение грудной клетки и левого плеча, признаки магического заражения, — быстро сказал дежурный регистратор, вбежавший следом. — При нём нет ничего, что могло бы подтвердить личность. Имя не называет. Сопровождающие аппарировали до регистрации. Уведомление администрации уже отправлено.

— Конечно, снова безымянный пациент, — тихо вздохнула Розентайн, поднимая упавшее перо с пола. — В десятую палату, временно изолируем.

Мужчину сразу же увезли. Коридоры отделения показались неестественно тихими: затихли стоны и причитания пожилых ведьм, а новорождённый с родовым проклятием наконец-то уснул от действия зелий. Розентайн застыла у подоконника с пером в одной руке, палочкой в другой и смотрела на неровную, растекшуюся по чистому пергаменту полосу чернил. С губ едва не сорвалось очищающее заклинание, но приглушённый крик из десятой палаты разом вернул отделению его привычные краски.

— Перекладывайте его осторожно, без использования магии. Не касайтесь раны голыми руками.

Розентайн поспешно вошла следом в небольшую палату, захлопнув за собой дверь.

Сразу же, не глядя на кровавые простыни, нанесла защитную пасту на руки и закрепила чарами, пока двое мужчин перетаскивали пациента. Ладони сразу же защипало, а в нос ударил резкий запах трав и чего-то похожего на мертвечину.

Незнакомца повернули на спину в момент, когда подошла Розентайн. И мир, такой собранный и понятный секунду назад, на мгновение потерял резкость.

Сириус Блэк лежал перед ней бледный, злой и окровавленный. Чёрные волосы липли к вискам, лбу и шее. На щеке была ссадина. Рубашка прожжена, кожа под ней рассечена до самого живота тёмной, рваной линией.

Он открыл глаза. Сначала взгляд был мутным, неосмысленным, потом он сфокусировался на её лице. И Сириус улыбнулся так, словно после Хогвартса не прошло ни дня.

— Арджент, — прохрипел он. — Мерлин… милосерден или у него отвратительное чувство юмора.

Она стояла прямо перед ним, видела, как двигаются его губы и как на каждом слове перекашивается от боли знакомое лицо, но совершенно ничего не слышала. Из оцепенения её выбила дверь, хлопнувшая за двумя ушедшими мужчинами.

Слова застряли где-то между пропущенным ударом сердца и глубоким вдохом. Но времени для поиска подходящих красивых слов не осталось. Розентайн склонилась над раной. Запах крови ударил тёплой металлической волной — тяжёлой, солёной, почти осязаемой. В нём было что-то от медной монеты, спрятанной под языком, и от мокрого железа. Но магическое повреждение добавляло своё: едкий озон, горькую гарь и приторный след распада, будто заклятие не просто рассекло плоть, а осталось гнить внутри.

Пальцы на палочке остались неподвижными. Лицо — спокойным. Только ворот тонкой блузки вдруг показался слишком узким.

Розентайн провела кончиком палочки вдоль края рассечения. Слабая вспышка красного вздрогнула где-то в глубине раны. Проклятие было боевым, не тем, которым пользовались в пьяных дуэлях или ради праздного интереса.

— Кто-нибудь из старших целителей свободен?

Она обратилась к регистратору, который всё ещё стоял рядом и изо всех сил старался не смотреть на рану.

— Нет, мисс Арджент, свободных нет: один из старших направлен в Лютный, двое справляются с ядом мантикоры, мадам Даррен принимает пожилую даму с драконьей оспой, ещё…

— Достаточно, — резко перебила она, подняв ладонь. В голосе прорезались раздражение и усталость.

«Чёрт. От драконьей оспы она всё равно умрёт, а здесь я могу не справиться одна», — пронеслась в голове злая, неудобная мысль.

— Кто вас привёз? — спросил регистратор с пером в руке, медлительно выводя буквы в бланке первичного осмотра.

Сириус никак не отреагировал.

— Кто был с вами? — повторила Розентайн тише.

Он посмотрел на неё снизу вверх, и в его серых глазах проступило что-то гораздо более опасное, чем боль. Насмешка осталась только в уголке рта; глаза стали другими.

— Вы же целитель, Арджент, — произнёс Сириус, прилагая немалые усилия. — Вот и исцеляйте.

Регистратор рядом неловко кашлянул. Розентайн медленно выпрямилась:

— Отправьте ко мне свободного эльфа-домовика, если возможно — трёх. После этого, мистер Кремер…

— Крамер.

— Мистер Крамер, можете быть свободны.

Она удобнее перехватила палочку и второй рукой вытянула бумаги из его костлявых пальцев.

Рядом послышался громкий хлопок аппарации эльфа-домовика, как только регистратор вышел в коридор. Существо молча ожидало распоряжений, склонив голову почти к земле. На эльфийке была чистая белоснежная ткань, закрученная на манер тоги.

— Введи стабилизирующее, туда же три капли эссенции бадьяна, не больше. Подготовь серебряные зажимы, крючки, иглы, укладку для проклятых ран, три флакона с кроветворным, отвар зимовника, чистую воду и чёрный флакон с красным сургучом из моего кабинета. Палату закрыть. Запись в истории — после первичной обработки раны и стабилизации состояния я сделаю лично.

— Айви может сама записывать всё сразу, чтобы мисс Арджент потом не тратила на это время, — запищала эльфийка, расставляя нужные флаконы на столике.

Последним — по щелчку пальцев Айви — на столе появился флакон из плотного чёрного стекла из личных запасов Розентайн.

— Нет, ты не будешь отвлекаться на бумаги. Мне нужна твоя помощь здесь, — с холодной уверенностью произнесла Розентайн.

Эльфийка молча поклонилась и занялась поручениями. Розентайн же нависла над Сириусом, рассматривая чернеющие края раны. Она изо всей силы надавила ладонью на его здоровое плечо, вжимая его в постель, чтобы он не дёрнулся во время диагностики.

— Будет немного неприятно, — сказала Розентайн, не слишком надеясь, что он ей поверит.

Тело под её ладонью сразу же напряглось — Сириус резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы.

Она разрезала остатки его рубашки чарами. Ткань разошлась, открывая тело, измазанное смесью крови, пепла и невыносимой боли. Рана тянулась от левой ключицы через грудную клетку к правому подреберью. Её края были рваными, чёрными, совсем безжизненными.

Красный свет заклинания ударил в воспалённую плоть. Пальцы Сириуса резко сжались на краю простыни. Розентайн сильнее надавила на его плечо, удерживая всем своим весом. Палочка плавала над поверхностью раны от ключицы к рёбрам и ниже, словно смычок над невидимыми струнами. С каждым её движением дыхание у каждого в этой палате сбивалось на полтакта.

Запах спирта и трав заглушил омерзительный запах проклятой плоти, но дышать почему-то легче не стало. Ворот блузки всё ещё стягивал горло Розентайн. В это мгновение она отчаянно пожалела, что в эту ночь дежурит она, а не кто-то из старших целителей, у кого не потемнело бы в глазах от запаха горелой плоти, проклятия и этого затуманенного болью взгляда.

Её рука подняла палочку. Серебристый свет лёг по краям разреза тонкой плёнкой; кровь замедлилась, чёрные прожилки проступили яснее. Розентайн обвела палочкой нижний край раны против часовой стрелки, отрезая проклятию путь к животу, затем коснулась кончиком палочки настоя в чаше у Айви. Розмарин, ясеневая соль и толчёный безоар зашипели на дереве, оставляя серебристый налёт.

Кончик палочки зацепил тёмную нить у самого центра разреза. Движение было медленным: четверть оборота вправо, остановка, короткий подъём. По древку прошла обжигающая волна; под защитным составом неприятно защипало ладони. Сириус выгнулся от боли, но не закричал: сквозь стиснутые зубы вырвался тяжёлый выдох. Он резко схватил её за запястье — за руку, которой она прижимала его к постели, — достаточно сильно, чтобы серебряные пуговицы на манжете впились ей в кожу. Розентайн шумно вдохнула.

— Терпите, — приказала она, но руку не отдёрнула, несмотря на собственную боль.

Пальцы Сириуса на её запястье дрожали. Его лицо было совсем близко; влажные от пота и слёз ресницы опустились, губы побелели.

— Смотрите на меня, — произнесла она строго. — Не смейте терять сознание.

Он медленно открыл глаза, но смотрел куда-то мимо неё.

— Соскучились?

— Не настолько.

Больше он не ответил. Только сильнее сжал её запястье, когда тёмная нить потянулась из раны.

Проклятие выходило из раны туго, капризно, цепляясь за каждую жилу и сосуд. Розентайн почти не дышала; кончик палочки едва дрожал от напряжения в руке. Нить натянулась и сорвалась чёрной вспышкой, как только пульсирующее ядро показалось из-под неровных краёв раны. Сириус дёрнулся; Розентайн вдавила ладонь сильнее, удерживая его грудь. Под её пальцами дыхание ощутимо замедлилось, а чёрные прожилки проклятия расползались ещё глубже плотной сетью.

— Ещё раз, — выдохнула она и снова подвела палочку ниже, к месту, где сгусток ушёл глубже. — Айви, чёрная соль.

Эльфийка подала щепоть чёрной ясеневой соли; Розентайн стряхнула её прямо на кончик палочки. Проклятие в ране заклубилось чёрной дымкой, как только несколько кристалликов соли упали внутрь.

Кончик палочки упёрся прямо в разорванную, чернеющую плоть; соль на тёмном дереве зашипела при соприкосновении с чёрной кровью. Сириус слабо выдохнул, а ладонь Розентайн уже не давила так сильно на его плечо. Ядро, почти дошедшее до сердца, упрямо поднималось к палочке. На лбу Розентайн выступила испарина, а её сухие губы едва двигались, повторяя заклинание.

Сгусток с влажным сопротивлением вырвался из глубины целиком. При соприкосновении с солью на палочке запах стал невыносимым. Раздалось грозное шипение, будто капля воды попала в кипящее масло. Розентайн резким движением сверху вниз отсекла связь и бросила ядро в серебряную чашу. Настой вспыхнул грязно-зелёным.

— Диктамн, — сказала она Айви уже тише. — Две капли по краям раны.

Холодные пальцы Сириуса всё ещё держали её запястье. Розентайн посмотрела на их руки. Кровь темнела между костяшками, липла к серебряной пуговице на её манжете. Пальцы хаотично задёргались, затем хватка окончательно ослабла, и его рука сорвалась в окровавленные простыни.

Блэк выглядел ещё бледнее, но рана уже не пульсировала — только сочилась тёмной кровью. Смотреть на неё до сих пор было трудно: к горлу подступала удушливая тошнота. Первичная обработка была завершена. Осталось вычистить тёмные нити, восстановить повреждённые ткани и не позволить остаточной магии закрепиться глубже. Это была ювелирная работа, требующая терпения и концентрации, а Сириус Блэк никогда не способствовал ни тому, ни другому.

За дверью отделения кто-то громко потребовал отчёт о поступившем пациенте. Розентайн обернулась. Времени для бумажной части совсем не было. Но если кто-то посреди ночи заинтересовался документацией, действовать надо было быстро.

— Я должна оформить поступление. Айви, перевязка льняным полотном. Приступай.

Эльфийка, до этого счищавшая налёт с серебряной чаши, сразу же принялась за новые поручения.

— Несчастный случай, — пробормотал Блэк, не открывая глаз.

— Вы указываете мне, как вести историю лечения?

Сириус поморщился, даже эта фраза стоила ему лишнего вдоха.

— Я прошу… не лезть туда, из-за чего вас могут убить.

Она замерла. Блэк не отвёл взгляд, серое лицо заострилось, а челюсть заметно напряглась. Розентайн устало, почти грустно улыбнулась.

— Как мило. Вы истекаете кровью на моих глазах и всё равно нашли силы на благородство.

— Не…

— Я даже не начала.

— Розентайн…

— Нет уж! — она вспыхнула. — Сейчас вы будете молчать, пить всё, что я дам, и позволите мне закончить работу. А потом, если вам очень повезёт, я сделаю вид, что не слышала, как вы давали мне непрошеные советы.

Сириус смотрел на неё несколько секунд. Взгляд, до этого затуманенный болью, стал неожиданно ясным и цепким. Грудь тяжело опустилась после прерывистого выдоха.

— Вот поэтому… я и скучал, Арджент.

«Высказав надежду, коснись дерева, прежде чем судьба успеет принять её за хвастовство».

Из английских домашних суеверий

Розентайн отвернулась слишком быстро и задела локтем лоток с зажимами. Серебро тонко звякнуло.

— Молчите.

Ответа, к счастью, не последовало: зелья наконец начали действовать.

Она сняла окровавленную рабочую мантию. Неаккуратно — не так, как снимали мантии девушки из хороших домов, плавно отводя плечи, не тревожа причёску и не показывая раздражения. Розентайн сорвала её с себя и бросила на пол у кушетки, туда, где кровь Сириуса вперемешку с зельями уже успела оставить тёмные следы на белой плитке.

Из воздуха с тихим хлопком возник ещё один домовик: моложе Айви, с огромными заплаканными глазами и салфеткой Святого Мунго через плечо. Он поклонился, подхватил испачканную мантию, щёлкнул пальцами — и исчез вместе с запахом крови, мокрой ткани и серебристого лечебного состава.

На стуле у манипуляционного столика появилась чистая мантия. Розентайн накинула её на плечи, пряча белый шифон под больничной тканью.

— Айви, закончила с перевязкой?

Эльфийка отпрянула от кушетки и кивнула.

— Тогда ступай. Я позову.

Хлопок — и палата опустела. Только часы над дверью, слабое дыхание Блэка и карта пациента, брошенная на подоконник, напоминали о себе.

Сириус лежал в постели с перевязанной грудью и плечом, бледный до синевы. Веки дрожали и иногда приоткрывались, но взгляд каждый раз оставался блуждающим. Даже под сонным зельем лицо сохраняло напряжение. Грудь вздымалась плавнее, еле заметно под плотным слоем льняных повязок — дыхание было пока что слабым.

Взгляд упал на документы. Розентайн остановилась прямо у подоконника, открыла карту пациента и обмакнула перо в тёмно-синие чернила. Страницу с именем она пропустила.

Одно неверное слово в этой карте могло стоить ей карьеры, а в нынешние времена — и свободы. Правда же могла стоить жизни. Розентайн на несколько секунд закрыла глаза, заставила себя глубоко вдохнуть, а затем начала выводить диагноз, с излишним усердием вжимая кончик пера в шершавую поверхность пергамента. Первичный осмотр лёг в карту сухими, книжными формулировками:

«Повреждение: глубокое рассечение боевым проклятием от левой ключицы до правого подреберья. Разрывы мышц грудной клетки; перелом трёх рёбер слева, вывих ключицы у плеча. Осложнения: остаточная тёмная магия по ходу рассечения; краевой некроз тканей; нестабильность сосудов после извлечения ядра проклятия. Острая кровопотеря тяжёлой степени, частично восполнена».

До строк о ментальном осмотре Розентайн дошла не сразу. Перо зависло над пергаментом. За спиной Сириус дышал тихо и неровно, изредка шумно вдыхая воздух.

Она обмакнула перо снова и написала медленнее:

«Сознание: непостоянно. Отвечает отрывочно, быстро теряет нить разговора. Возможны ложные воспоминания вследствие болевого шока, кровопотери и действия сонных зелий. Сообщаемые сведения считать ненадёжными.

До стабилизации магического следа любые попытки извлечения воспоминаний, легилиментный осмотр, допросные чары и принудительное прояснение сознания противопоказаны. Риск повреждения памяти и повторной активации остаточного проклятия — критический.

Повторная оценка утром. До повторной диагностики — изоляция, покой, запрет аппарации и ментального воздействия».

Чернила влажно блеснули и быстро впитались в пергамент. Буквы в соседних строках всё меньше походили друг на друга, зато ложь ложилась ровнее — без единой кляксы.

Розентайн дважды пробежалась по написанному глазами. Исправила несколько слов в формулировках, затем вернула первоначальный вариант, подула на чернила и поставила на нижнем краю размашистую подпись. Золотистая волна прошлась по выведенным буквам и тут же погасла. Теперь в бланке первичного осмотра нельзя было ничего исправить.

Сириус резко поднял голову и вдохнул. Взгляд его растерянно блуждал по потолку, пока не остановился на светло-каштановых волосах Розентайн, которая уже склонилась над его повязками.

— Без резких движений, Блэк, — её голос зазвучал в тихой палате будто из-под толщи воды. — Сейчас немного пощиплет, терпи…

Розентайн откупорила три флакона. Содержимое чёрного довела взмахом палочки до кипения; горький травянистый запах сразу разошёлся по палате.

Когда вязкая жидкость начала пропитывать повязки, Сириус выгнулся так резко, что край простыни съехал с постели.

— Почти закончили, — пробормотала Розентайн, хотя это была откровенная ложь.

Ответ Блэка был коротким, злым и совершенно непригодным для медицинской карты. Остальные зелья, к удаче пациента, должны были быть холодными.

Закончив с пропитыванием повязки, она кончиком палочки начертила руну прямо поверх влажной ткани и наложила охлаждающие чары. Сириус снова провалился в сон, а бледное свечение знака под повязками иногда мерцало тонкими прерывистыми линиями.

Затем Розентайн вернулась к записям. В ушах звенели его крики и ругательства, перед глазами то и дело всплывала окровавленная грудь. Если бы кто-то из старших целителей увидел, чем именно она пропитывает проклятую рану, её лицензия полетела бы в камин.

В коридоре снова послышались шаги — теперь уже прямо к её палате.

Розентайн выпрямилась и резким взмахом палочки перенесла полупустой, всё ещё горячий чёрный флакон за ряд одинаковых бутылей с кроветворным составом. Это зелье не имело печати больничной аптеки, хотя бы потому, что варилось не в Англии, и официально к применению здесь не допускалось. В личном шкафу такой флакон выглядел отличным редким декором.

Стук. Три удара: ровные, сухие, неприятно вежливые. Розентайн глубоко вдохнула. Дверь распахнулась и с грохотом ударилась о стену. Сириус даже не дёрнулся: сон после трёх зелий держался крепко.

На пороге стоял старший целитель Фредерик Олдридж Уилкс — заместитель управляющего Святого Мунго по лечебным отделениям. Выглядел слишком безупречно для человека, которого внезапно подняли с постели и вызвали на работу.

За его плечом маячил младший регистратор мистер Крамер с журналом поступлений и лицом человека, которому очень не хотелось находиться рядом. Фредерик Уилкс остановился на пороге с тем выражением вежливого сожаления, которое обычно предшествовало неприятностям.

— Простите за беспокойство, мисс Арджент.

Розентайн ответила ему такой же безупречной любезностью:

— Доброй ночи. Я как раз собиралась просить кого-нибудь из старших помочь со стабилизацией раны.

— Боюсь, я здесь не за этим, мисс Арджент. Уверен, что вы прекрасно справитесь самостоятельно. В последнее время вас часто хвалят, — Уилкс слегка поморщился, будто сдерживал зевок. На его вытянутом лице был едва заметен след от подушки.

Сириус на кушетке хрипло выдохнул. Старший целитель скользнул взглядом по палате, ненадолго зацепился за лицо Блэка.

— У вас поступил пациент без регистрации с тёмномагическим поражением. С недавних пор информацию о таких необходимо сразу же передавать в Министерство.

— Сочувствую, что такие чаще всего поступают посреди ночи, — Розентайн опустила взгляд обратно к бумагам.

Регистратор так и остался стоять около дверей, не решаясь сделать шаг вперёд. В лице старшего целителя мелькнуло глухое раздражение.

— Вы в хорошем настроении для столь позднего часа. Имя?

— Не назвал, — Розентайн бросила короткий взгляд на Сириуса Блэка.

— При нём была палочка?

— Да, мистер Уилкс. Лежит здесь вместе с его личными вещами, мистер Крамер уже наложил опечатывающие чары.

— Последние заклинания проверили?

Розентайн на секунду задержала перо над страницей, на кончике уже собиралась капля чернил.

— Нет.

— Почему?

— Я сочла, что это может подождать до стабилизации пациента, — Розентайн поставила перо в чернильницу и повернулась к Уилксу всем корпусом.

— Сочли? Мисс Арджент, вы понимаете, что палочка могла бы дать нам больше сведений, чем сам пациент?

— Да, я всё понимаю. Такого больше не повторится.

Она могла бы объяснить, что в момент поступления её больше занимало, доживёт ли пациент до утра. Но «такого больше не повторится» обычно заканчивало разговор с начальством куда быстрее.

— Очень обнадёживающе, — глаза мужчины стали холоднее. — А воспоминания? Регистраторы Торнтон и Крамер подтвердили, что пациент был в сознании. Ещё они упомянули, что он, кажется, знал вас.

«Вот гадёныш», — пронеслось в голове Розентайн. Она аккуратно одёрнула загнувшийся подол мантии и только после этого посмотрела на Крамера. Регистратор сразу же уткнул свой миниатюрный вздёрнутый нос в бумаги.

— Мистер Уилкс, пациент в бреду, — сказала Розентайн. — А согласно протоколу ментальных вмешательств от мая 1973 года, грубая легилименция при болевом шоке и остаточном тёмном следе запрещена, — она понизила голос. — Миссис Барнз из отделения ментальных поражений не обрадуется, если к утру ей переведут этого молодого пациента с повреждением памяти по моей вине. Вы же знаете, как она относится к преждевременным диагностическим экспериментам.

— Мисс Арджент, я вынужден напомнить, что в условиях нынешней… нестабильности больница обязана безоговорочно фиксировать подозрительные поступления. Ради всеобщей безопасности и порядка.

— Тогда фиксируйте: пациент в тяжёлом состоянии, говорит бессвязно. Единственное обстоятельство, которое удалось из него вытянуть, — какая-то дуэль. Кажется, из-за женщины.

— Он сам это сказал?

— Он был под действием трёх зелий и едва понимал, где находится, поэтому за достоверность сведений отвечать не могу.

Уилкс шумно вдохнул через нос, его ноздри расширились. В два шага он оказался около Сириуса Блэка. Розентайн не двинулась с места.

— Вам известно, кто он?

В голосе чувствовался нажим, вежливость испарилась.

Звук тиканья часов стал тише. Розентайн выпрямилась, пальцы легли на край расписанного пергамента и загнули уголок.

— Мистер Уилкс, если я начну узнавать каждого молодого мужчину, поступившего ночью после неудачной дуэли, моя репутация пострадает раньше, чем он успеет прийти в сознание.

Регистратор снова зашелестел бумагами, совершенно не кстати в образовавшейся тишине. Уилкс медленно повернул к нему голову — тот побледнел.

— Оставьте нас, — резко произнёс Фредерик.

Мистер Крамер исчез так же быстро, как домовик. Дверь закрылась излишне аккуратно и тихо. Розентайн и старший целитель остались лицом к лицу. Фредерик Уилкс сделал шаг ближе.

— Ваш отец много сделал для этой больницы, мисс Арджент. Было бы досадно, если бы кто-нибудь решил, что его дочь относится к правилам менее серьёзно.

Воздух в комнате потяжелел от запаха дорогого парфюма Уилкса и его внимательного взгляда. Розентайн ощутила, как в ней поднимается знакомое, неприятное чувство: тошнотворная смесь раздражения и вынужденной вежливости.

— Я действовала в пределах лечебных предписаний, мистер Уилкс.

— Я говорил не о лечении, — он перевёл взгляд на Сириуса. — Сейчас связи с неправильными людьми дорого обходятся даже очень правильным семьям.

Розентайн сильнее сжала уголок документов:

— Именно поэтому я предельно осторожна, мистер Уилкс, — её голос звучал ровно. — Я строго следую утверждённым Министерством протоколам от семьдесят третьего года. Пациент нестабилен. Если я сейчас разрешу ментальное вмешательство, ответственность будет на мне.

Он долго молчал, затем прочистил горло и буднично произнёс:

— Разумеется. Именно поэтому завтра мы внимательно посмотрим, как вы ведёте остальных пациентов. Утром будет административный обход. Подготовьте истории болезни всех пациентов, которых вы ведёте. Проверим, как хорошо вы следуете протоколам. Ещё, как дежурный целитель, подготовьте краткий доклад по всем пациентам отделения.

Пальцы Розентайн остановились на смятом угле пергамента. Уилкс ещё раз бросил взгляд на лежащего Блэка, и на его лице снова появилась сухая, служебная любезность.

— Спокойной ночи, мисс Арджент. И да, перечертите руну. В этом месте она вышла слишком рваной, вы затянули межрёберные мышцы слишком сильно. Он не может нормально дышать.

Он бодро развернулся на каблуках туфель и двинулся к двери.

— Доброй ночи, мистер Уилкс, — ответила Розентайн без малейшего раздражения в голосе.

— Я вернусь утром.

— Конечно. Административный обход.

Уилкс задержал взгляд на ней. Потом поклонился — неглубоко, с издёвкой.

Дверь закрылась.

Розентайн не сразу вдохнула. Когда шаги Уилкса стихли в коридоре, она повернулась к кушетке. Сириус спал абсолютно неподвижно. Только повязка на груди поднималась и опускалась коротко, неглубоко, будто каждый вдох проходил через узкую щель.

Она подняла палочку и проверила руну. Уилкс был прав. Чёрт бы его. Розентайн закрыла глаза на одну секунду. Потом открыла и перечертила знак поверх повязки — медленнее, осторожнее, ослабляя стянутые межрёберные волокна. Сириус хрипло вдохнул. На этот раз глубже.

— Айви.

Эльфийка появилась с тихим хлопком и сразу побледнела.

— Принеси всё, что осталось в шкафу для проклятых ран, и позови ещё двух.

Айви кивнула и исчезла. Розентайн сняла верхний слой повязки. Тонкие чёрные прожилки всё ещё ползли под кожей у края рассечения. Она посмотрела на часы. До восхода оставалось меньше четырёх часов.

— Значит, скоро полюбуешься на рассвет, Блэк, — сказала Розентайн тихо и взялась за спинку деревянного стула.

Айви ещё не явилась, Сириус не слышал, а часы над дверью продолжали идти.

Так что спорить с ней было некому.

После долгой болезни зеркало у постели открывали только утром. До этого человеку следовало сначала увидеть живого, а уже потом — самого себя.

— Из английских домашних обычаев

— Мерлин, Тилли, милая, держи крючки крепче. Края сходятся.

Уши эльфийки дрогнули от напряжения, но серебряные крючки с трудом развели упрямые края раны. Снова послышалось тихое шипение от соприкосновения пульсирующих нитей проклятия и потемневшего металла. Если бы только чужая магия не реагировала на фиксационные чары так непредсказуемо, не пришлось бы мучить неопытную эльфийку целительским инструментарием.

Розентайн сидела, склонившись к ране. Рукава были закатаны выше локтя — утром за это наверняка пришлось бы выслушать замечание. Кисти тускло светились защитным составом, на левом запястье темнели круглые следы от серебряных пуговиц.

Раствор из чёрной бутыли, тот самый, что она вылила на повязки почти кипящим, сделал своё дело. Глубокие обрывки проклятия поднялись к коже; теперь их можно было хватать зажимом, а не искать вслепую между рёбрами.

Левая рука держала тонкий лунно-серебряный зажим. Правая — палочку. Зажим тянул нить, палочка отсекала связь и сразу закрывала ход, по которому проклятие могло уйти обратно.

На третьей нити Сириус запрокинул голову и перестал дышать дольше обычного.

Розентайн уже вскинула палочку для стимулирующего заклинания, но грудь наконец дрогнула.

— Ради Мерлина, — прошептала она, — дыши.

Мерлин сегодня действительно был милосерден, поэтому Блэка снова выгнуло от боли.

— Четыре капли зимовника, — в горле пересохло, будто Розентайн проглотила горсть песка.

Айви потянулась не к тому флакону.

— Серое стекло. Медная пробка.

— Мисс, четыре?.. Обычно две…

— Четыре. Пусть хоть не мучается от кошмаров.

От очередного хриплого стона Блэка и брызг крови прямо на оголённую кожу предплечий захотелось всхлипнуть вместе с Тилли.

Розентайн вытерла лоб о плечо. Кровь с запястий медленно сползла к сгибам локтей и потекла под рукава. Она дёрнула рукой, чтобы стереть ощущение чужой крови на своей коже, и снова сомкнула зажим.

Ним, самый молчаливый домовик из персонала Мунго, стоял у изголовья на табурете и считал интервалы губами. На каждый третий счёт — капля кроветворного состава. Три капли, как велит протокол, она уже пробовала дважды. Оба раза таз потом приходилось держать ближе.

К половине пятого утра рана стала похожа на обычный разрез. Глубокий, рваный и всё такой же мерзкий — но уже обычный. Без той неестественной подвижности, из-за которой хотелось плюнуть на гордость и звать Уилкса обратно. Тёмная магия ещё оставалась по периферии: в отмерших краях, особенно ближе к сердцу. Розентайн задержала взгляд на этом участке, где среди разорванных тканей проглядывали отломки рёбер.

— Костескрепляющую камедь растопить. И подайте кисть с волосом единорога.

Айви забрала зажим и палочку, Ним тут же опустил инструмент в лунно-солевую воду. У самых кончиков по металлу пошёл серый налёт.

Кисть с волосом единорога оказалась новой, щетина ещё держала форму и не расходилась на конце. Айви поднесла чашу с расплавленным тягучим содержимым ближе к ране, стараясь не смотреть внутрь рассечения.

Костескрепляющую камедь редко наносили прямо на кость, но при открытом переломе так она работала быстрее. Главное — точно сопоставить отломки. Иначе потом целителю оставалось долго делать вид, что этого нельзя было избежать.

Первое ребро легло плохо. Она убрала кисть, поставила палец на выступающий край и дождалась, пока Сириус перестанет хрипеть после очередного вдоха.

— Ним, плечо держи. Ниже. Да, так.

Край ребра поддался с неприятным мягким ходом. Розентайн прижала его ровнее, взяла кисть и провела по линии перелома один раз, очень тонко. Кость схватилась сразу. Сириус дёрнулся, Тилли взвизгнула и ослабила крючок — край раны тут же пополз обратно.

— Троллья мать, Тилли, не отпускай, когда я держу ребро!

Эльфийка замерла, уставившись на неё мокрыми глазами.

— Простите, мисс…

— Крючок на место.

Остальные два ребра пошли быстрее. Ключицу Розентайн вправила заклинанием, коротко и без подготовки: сустав щёлкнул, плечо опустилось ниже, дыхание на секунду сбилось и вернулось. Разорванные сосуды, нервы, связки и мышцы пришлось закрывать временными сцепляющими чарами, слой за слоем. Фиксирующий состав могли запрашивать только старшие целители.

Отмершие края раны сняли раскалённой иглой, смоченной в растворе чёрной соли и отвара чертополоха. Запах пошёл тяжёлый, горький. Айви зажала рот обеими руками, Ним подвинул таз ближе, а Розентайн просто перестала дышать носом. Кожа отходила тонкими тёмными полосками. Там, где под ней ещё оставался след проклятия, соль шипела и оставляла на игле чёрный налёт.

Полностью закрывать рану пока нельзя. Нужно было оставить доступ для осмотра и убедиться, что под кожей не всплывёт ещё хоть одна нить. Розентайн наложила только внутреннюю фиксацию, потом отдала Айви повязки. Домовики работали быстро: грязные полотна ушли в таз, испорченная мантия исчезла с пола, стену у кушетки оттёрли одним щелчком пальцев. Когда уборка была закончена, домовики поспешили покинуть палату.

Только после этого Розентайн встала. Колени повело не сразу, а на втором шаге. Она успела ухватиться за изголовье кровати и постояла так, пока в глазах не перестали плыть тёмные пятна.

В зеркало она не посмотрела. Смыла с рук кровь, остатки раствора, чёрной соли и защитных чар; вода несколько секунд уходила розовой, потом серой. Манжеты застёгивать не спешила. На левом запястье темнели пять округлых синяков — ровно там, где серебряные пуговицы вдавились в кожу, когда Сириус сжал её руку. Розентайн провела большим пальцем по ближайшему следу и тут же убрала руку.

Когда она вернулась к кушетке, Сириус лежал спокойно. После криков это спокойствие пугало сильнее.

— Ты всегда был излишне драматичен, — сказала она и снова села рядом.

Влажной хлопковой тканью протёрла ему лицо, затем шею и грудь, осторожно обходя край повязки.

Настой зимовника заканчивал действие: брови Сириуса сдвигались к переносице, рот приоткрывался на вдохе, но крика уже не было, только сорванный, сухой звук в горле.

Волосы на виске прилипли к коже. Розентайн убрала прядь большим пальцем, потом ещё одну со лба. Его губы слабо зашевелились:

— Не уходи…

Она замерла с тканью в руке и непроизвольно коснулась его лба. Жара не было. Проверила ещё раз — тыльной стороной пальцев.

Бред, скорее всего. Остатки боли, зимовник, кровопотеря.

— Я здесь, — слова прозвучали излишне мягко, совсем не так, как говорят пациентам.

* * *

Часы показали половину седьмого. Розентайн сидела за простеньким письменным столом, который трансфигурировала из опустевшей манипуляционной стойки. Перо царапало по пергаменту очередную вымученную ложь:

«Обстоятельства получения магического повреждения: со слов пациента, дуэль за внимание дамы. Имени оппонента не знает».

Для пациента это было безопаснее: дуэль из-за дамы звучала глупо, почти прилично. Не то что политика. Для целителя — тоже. Министерство охотнее принимало кровь, если в документах она выглядела чьей-то частной неосторожностью, приправленной человеческой глупостью.

За окном тяжелело влажное лондонское небо. После вчерашнего внезапного сентябрьского тепла воздух казался особенно мерзким. Ночью так и не пошёл дождь, и это раздражало сильнее, чем бессонная ночь.

— Сохатый, я же говорил… это хорошая идея, — голос Сириуса Блэка зазвучал неприлично живо для того, кто совсем недавно трижды забывал дышать со вскрытой грудью.

Перо остановило свой ход. Розентайн повернулась в сторону ожившего Блэка. Его глаза, не привыкшие к свету, то открывались, то снова жмурились. Взгляд был мутный, но наглый — это, видимо, не лечилось ни зельями, ни кровопотерей. Пальцы уже сжимали простыню, грудь вздымалась резче, чем во сне.

— Вы, как всегда, ошиблись, — Розентайн поднялась, стул скрипнул, каблуки туфель дважды стукнули, прежде чем она оказалась у постели своего пациента.

— Арджент, — выдохнул Сириус, — тогда это была блестящая идея.

Он повернул голову, серые глаза рвано бегали по ней, пытаясь задержаться на её лице. Губы уже были растянуты в слабой улыбке, а руки заметно напряглись.

— Выглядишь отвратительно. Щетина тебе не идёт, — Розентайн сжала губы, пытаясь сдержать улыбку и не выдать подступающую дрожь в голосе.

Он выжил. И сейчас будет говорить что-то раздражающее, наглое и самодовольное, но будет. А утром пара старших целителей найдут несколько ошибок, скажут, что для такого повреждения она сносно справилась и что это не самое страшное, что могло быть.

— Ты выглядишь не лучше, — он хрипло засмеялся.

— Хам, — Розентайн крепче сжала палочку, над раной вспыхнули диагностические чары. — Посмотрю, как заговоришь, когда действие обезболивающих зелий закончится.

— Боюсь, не посмотришь, — резким, неточным движением пальцев он смахнул чёрные пряди со щеки. — Я чувствую себя превосходно и хочу уйти.

Розентайн медленно выдохнула через нос и только потом коротко рассмеялась. Она быстро вернула лицу спокойное выражение и продолжила наблюдать за тем, как Сириус пытается перевалиться на здоровый бок и сесть. Боль вспыхивала в теле, но он старался сохранить такое лицо, будто снова вошёл в Большой зал на завтрак и намерен разбить пару девичьих сердец, а заодно какую-нибудь люстру.

— Где моя палочка? — волосы Блэка снова спали на лицо, он раздражённо мотнул головой.

— Здесь, — Розентайн кивнула на угол стола в трёх шагах от его кровати.

Его палочка лежала поверх сложенного чёрного плаща на дальнем краю стола: тёмная, почти чёрная, с гладкой рукоятью без украшений. Эбеновое дерево и сердечная жила дракона — Розентайн помнила её ещё со школы. Дорогая, упрямая и непредсказуемая вещь — такая же, как и её хозяин.

— Отдай, — теперь на его лице проступила плохо скрываемая злость на собственную слабость.

— Бери, — Розентайн не двигалась, наблюдая за его упрямой попыткой сесть.

— Так просто? — Сириус с вызовом взглянул на неё.

— Ты же собрался уходить, — её глаза сверкнули раздражением, — вот и уходи, Блэк.

Розентайн отошла в сторону, внимательно наблюдая за попытками Сириуса Блэка сдержать поток ругательств.

Надо отдать должное отменным составам из аптеки Святого Мунго. Обезболивающие зелья делали свою работу действительно превосходно. А фиксирующие чары первые сутки держали достаточно крепко, чтобы резкие движения самоуверенных волшебников не разорвали восстановленные ткани. Конечно, когда спустя сутки возвращалась невыносимая боль, им было не до героизма. Блэк, как ни странно, не отличался терпением и уважением к постельному режиму, как и многие пациенты в этом отделении.

Послышалось шуршание ткани: Сириус откинул простыню. Розентайн стояла достаточно близко, чтобы в любой момент подхватить его, когда он решит познакомиться с полом и дать повод Уилксу сказать ей что-то неприятно справедливое.

Ноги Сириуса коснулись холодного пола. На секунду показалось, что он просто встанет, за два резких шага дойдёт до края стола, заберёт палочку и, прежде чем хлопнуть дверью, скажет какую-нибудь отвратительную вещь и исчезнет, оставив после себя красивую, убедительную злость. Потом его рука сильнее вцепилась в край постели.

Он поднялся медленно — куда медленнее, чем пытался изобразить. До стола было три шага, но тело уже спорило с ним всерьёз. Он мог бы ухватиться за стол и пройти эти несчастные три шага. Однако там стояла Розентайн и смотрела на него со скрещёнными на груди руками и раздражающей снисходительностью во взгляде. Сириус пошатнулся — она не двинулась.

Первый шаг помогла совершить гордость. На втором — колени отказались принимать в этом участие. Розентайн оказалась рядом раньше, чем он рухнул вниз, и подхватила Сириуса под здоровое плечо. Тело у него было тяжёлым от слабости и зелий. Злость, как выяснилось, веса не держала.

Он осел на край кушетки, утянув её за собой ближе, чем следовало. Розентайн упёрлась ладонью в его плечо, удерживая равновесие. Рука Блэка легла ей на талию. Сначала — неловко, вслепую. Потом пальцы сомкнулись плотнее.

— Блэк, не заставляй меня пожалеть о сегодняшней ночи, — она вздохнула и резко выпрямилась. Его пальцы соскользнули с тонкой ткани блузы.

— Ночь была настолько ужасной? — Сириус поморщился, когда рука целительницы бесцеремонно надавила ему над здоровой ключицей, вынуждая наконец лечь.

— Ты бредил, оставил мне синяк на запястье, следы крови на двух моих рабочих мантиях, бюрократический ад, вероятные проблемы с начальством и дёргающийся глаз. Боюсь, ты превзошёл все мои представления об ужасных ночах.

— Я старался.

— Это всегда опасно для окружения.

Он отвернулся, плечи дёрнулись. Розентайн взмахнула палочкой над повязками. Белые бинты растянулись в воздухе и сами смотались в несколько рулонов. В нос ударил запах крови, но на этот раз без примеси проклятия и магического разложения. Перед глазами снова встал Блэк — злой, измученный, бледный до серости, — который тратил свои силы на то, чтобы сказать глупость. Только теперь она вспомнила, что можно снова дышать.

— Сюда заходил Фредерик Уилкс. Думаю, он тебя узнал, — Розентайн склонилась ниже к ране, внимательно осматривая края. — Я не писала твоё имя в карте. Официально — я тебя не узнала, неофициально — Уилкс смотрел на меня как на идиотку.

— Не указала имя? — он резко повернул голову к ней.

Флаконы стукнулись друг о друга в воздухе над открытой раной. Розентайн считала капли. Раз. Два. Что ответить, когда он спросит, почему не указала? Три.

— Да. Не указала, — капля одного из зелий попала прямо на рукав мантии, оставляя расползающееся ржавое пятно.

— Розентайн…

— Сириус, — его имя было сказано тихо, чтобы даже потрескавшиеся стены не смогли стать свидетелями этого, — это не ради какого-то великого благородного дела. Ты знал, что в нашем отделении пропало три целителя? Нас было всего-то восемь. А знаешь почему?

— Знаю.

— Поэтому не делай такое благодарное лицо, будто я принесла тебе на серебряном подносе своё сердце, драконий паштет и позолоченную ложечку. Я испугалась, что однажды вечером палочку приставят уже к моему горлу — и заставят молчать о том, чьё именно проклятие не добило тебя.

Сириус молчал. А Розентайн переставляла флаконы на столике, пытаясь достичь какого-то особого порядка. Взгляд поочерёдно оценивал белизну простыней и собственные уставшие сухие руки с ярким пятном отвара на белой манжете. Но когда она наконец встретилась взглядом с Блэком, рука над флаконом на мгновение застыла.

— Что? — Розентайн вспомнила про осанку и выпрямилась.

На лице Сириуса наконец появилось выражение, с которым было проще работать.

— Я не бредил.

— Как угодно. Но по официальным данным ты бредил и к тому же получил рану в дуэли за внимание дамы.

— Ты велела мне дышать.

— Целительская рекомендация, — взмах палочки вышел резким.

— Ты сказала: «я здесь».

— Ты просил остаться, — бумаги на столе зашелестели, собираясь в аккуратную стопку.

— Убирала волосы с моего лица.

Стопка документов смялась в её пальцах, а письменный стол с особенно выразительным хлопком снова стал манипуляционной стойкой. За дверями палаты отделение постепенно оживало: хлопки аппарации домовиков, торопливые шаги целителей, возмущённые крики пациентов с требованиями более действенных зелий и мягких простыней.

— Ты бредишь до сих пор.

Он засмеялся и почти сразу поморщился от боли.

— Я хоть выиграл? — Блэк кивнул на карту «безымянного» пациента.

— Это медицинская карта, а не исповедь твоего тщеславия, — Розентайн позволила себе усталую улыбку, — но мне кажется, раз уж ты здесь, ты позорно проиграл.

— Значит, дама была не слишком вдохновляющей.

— Подумай над подробностями. В следующий раз я приду с людьми, которые захотят задать пару уточняющих вопросов. Если что, зови Айви.

Каблуки Розентайн отстучали по палате звонкий, быстро удаляющийся ритм. Через распахнутую дверь в палату ворвались утренний шум отделения, сплетни проснувшихся портретов и запах чьих-то фруктовых духов, подхваченный сквозняком.

— Извини за синяки.

Сквозняк сразу же захлопнул дверь.

Почерневшее серебро не считалось испорченным. Иногда говорили, что металл первым замечает то, чему человек ещё не нашёл имени.

— Из заметок о защитных металлах

Путь к кабинету оказался до смешного сложным. Разум пытался отрицать усталость от бессонной ночи и то, что даже невысокий каблук был не лучшей идеей для больницы, а тело готово было отделиться от разума прямо в коридоре.

Медная дверная ручка обожгла ладонь холодом; дверь отворилась совершенно беззвучно.

— Отец? Какой неожиданный визит, — Розентайн вошла в свой скромный кабинет в надежде умыться и в одиночестве выпить парочку бодрящих зелий.

На старом потёртом кресле, которое не раз было изменено магией, сидел Эдриан Арджент. Учитывая, чьи именно галеоны ежегодно поступали в фонд Мунго, было наивно полагать, что администрация не вплела магическую подпись мистера Арджента в охранные чары её личного кабинета в виде любезного исключения.

Места в и так небольшой комнате от его присутствия стало в разы меньше, хотя его фигура не отличалась крупными размерами. Один его вид вызвал нелепое желание спросить разрешения войти в собственный кабинет и постараться сделать это как можно тише.

Мистер Арджент сосредоточенно разглядывал магический маятник на столе Розентайн. Вместо шариков на нём висели стальные ласточки — пять одинаковых птиц с острыми клювами и крыльями.

— Дорогая! — увидев дочь в дверях, он поднялся, а тёмно-серое пальто, которое соскользнуло с его плеч, осталось сидеть в кресле.

Длинные тонкие пальцы легли на плечи Розентайн в тёплом семейном жесте, а взгляд отца скользнул по медицинским картам в её руках:

— Сложная ночь?

— Сложный пациент. Бессонная ночь. А ты? Что-то случилось? — Розентайн прижала бумаги к груди. Улыбка отца тут же стала откровенно весёлой.

— Уилкс. Отправил сову до восхода солнца, что я считаю дурным тоном, с сообщением: «Уважаемый друг! Спешу предупредить, что Ваша дочь намеренно скрыла имя одного неудобного члена магического общества», — Эдриан Арджент тепло хохотнул, возвращаясь в кресло. — Я уже вижу, что это правда. Так что избавь меня от увиливающих формулировок, Роз.

Он махнул рукой, словно уже лениво отгонял неловкие отговорки дочери. На худом, высушенном временем лице не осталось свойственной мистеру Ардженту благородной скуки.

Розентайн поспешила занять место за своим столом. Карты пациентов, листы назначений и служебные заметки заметно измялись. Поправив складки юбки и воротник, она смахнула осевшую пыль со стола и наконец перестала испытывать терпение отца:

— Поступил Блэк. Сириус Блэк. Я была одна, из старших не было никого, кто мог бы помочь. Состояние было тяжёлым из-за проклятия и позднего обращения. Сейчас стабилен. Уилкс, видимо, не поверил, что я его не узнала.

Некоторое время в кабинете были слышны шелест взлетающих ласточек и стук ногтя Розентайн по гладкой поверхности старого письменного стола, который раньше принадлежал её старшему брату.

— Роз, я бы поверил, что кто-то перепутает гиппогрифа и мантикору, — Эдриан потёр переносицу, — но не узнать Блэка… У каждого из них лицо обычно кричит семейный девиз. У Сириуса оно, правда, делает это с неприличным количеством личных поправок.

Розентайн устало закрыла глаза, воображение любезно начало вырисовывать всех ныне живущих Блэков, которых она успела увидеть за свою жизнь.

— У него было вскрыто полгруди.

— И всё же, подозреваю, семейство Блэк умудряется быть узнаваемым даже в разобранном виде.

— Отец, если ты пришёл обсудить выразительную внешность Блэков…

— Я пришёл из-за совы Фредерика Уилкса, — отец мягко поправил манжету, и голос его зазвучал резче. — Человек, который пишет до завтрака, либо влюблён, либо хочет причинить неудобство. Уилкс, к счастью, слишком скучен для первого.

— И?

— Я раздражён.

Розентайн опустила взгляд к картам. Веки были тяжёлыми, как мокрый бархат. Хотелось и вовсе закрыть их на ближайшие десять часов. Пальцы сами нашли край верхнего листа и начали разглаживать мятый угол. Бесполезное занятие: пергамент всё равно хранил следы её руки, как кожа — синяк.

— Роз? — голос отца стал тише.

— Он был почти мёртв, — прошептала она.

И сразу вспомнила не его нахальное лицо и даже не кровь. Паузу между вдохами. Дурацкую, слишком длинную паузу, в которой Тилли перестала всхлипывать, Айви с немым вопросом смотрела на Розентайн, а она только и успела подумать, что сейчас всё закончится очень некрасиво.

— Это я понял.

— Нет, — она подняла взгляд от заметок, написанных поперёк листа. — Не «плохо выглядел». Не «нуждался в помощи». Почти мёртв. А потом он перестал дышать. И я вдруг поняла, что если ошибусь, то утром все будут говорить не о пациенте. Не о Сириусе Блэке. Обо мне. О глупой девчонке из приличной семьи, которой отец купил место в отделении. О молодой целительнице с собственным кабинетом, но без достаточных знаний, чтобы справиться с каким-то там проклятием. А если выживет, то я стану ещё более неудобной…

Эдриан молча взял один из листов. Не прочитал — просто посмотрел на её пальцы, на смятый угол, на пятно высохшего отвара у манжеты. Одна из стальных ласточек раскрыла крылья и отлетела дугой вверх. Вернулась. Щёлкнула о соседнюю. Эдриан провёл большим пальцем по медной оправе маятника.

— Он не дышал. А Уилкс после этого отправляет тебе сову из-за того, что я не вписала фамилию в верхнюю строчку, — Розентайн закрыла лицо руками.

Она выдохнула и сама услышала, как сорвался голос, как пальцы торопливо выстукивали рваный ритм. Лицо Эдриана изменилось едва заметно. Он встал, подошёл к подоконнику и взял одну из старых карт. Лист назначений старой ведьме с ожогом на бедре. Он посмотрел на него так серьёзно, будто там было пророчество.

— Ты спасла ему жизнь, — Розентайн молча кивнула. — А потом солгала.

— Да.

— И решила, что первое отменит второе.

Розентайн откинулась на спинку кресла. За дверью кто-то прошёл быстрым шагом. Голос целителя прорезал коридор: требовательный, гнусавый. Потом всё стихло. Кабинет снова стал слишком маленьким для троих: Розентайн, Эдриана и фамилии Блэк, которая лежала между ними на столе, хотя её не было ни в одной карте.

— Что ты хочешь от меня услышать? — Розентайн крутила жемчужную серёжку между пальцев. — Что я должна была отдать его Уилксу? Позвать авроров? Сообщить Министерству, что Сириус Блэк принёс в моё отделение проклятие, которое кто-то очень хотел оставить без свидетелей? Все скрывают имена, а я…

— Я хочу, чтобы ты перестала спорить с вопросами, которые я не задавал, — голос Эдриана прозвучал резко, императивно. Его лицо было отвёрнуто к окну, и Розентайн оставалось только гадать, какое из её нелюбимых выражений лица он примеряет в данный момент.

Она замолчала. Отец положил чужой лист назначений обратно, ровно совместив края с остальными бумагами.

— Я знаю, что ты спасла пациента. Я также знаю, что ты спасла именно Сириуса Блэка. Эти две правды могут стоять рядом, Роз, — тон снова смягчился, и Розентайн почувствовала, что её плечи наконец опустились.

— Если Уилкс решил разнести сплетню о том, что я…

— Уилкс не решил. Он уже начал.

Эдриан достал из внутреннего кармана сложенный пергамент. Письмо было аккуратным, написанным узким почерком человека, который никогда не торопился, даже когда доносил.

— Он написал не только мне. Подозреваю, кому-то в административном крыле Мунго. Формулировки осторожные и, полагаю, не безосновательные. «Небрежность в ведении карты». «Вероятная эмоциональная вовлечённость». «Нежелание сотрудничать при установлении личности пациента».

— Эмоциональная вовлечённость? — Розентайн рассмеялась коротко и некрасиво. — Он постоял у двери три минуты!

— Некоторым мужчинам хватает и этого, чтобы стать экспертами по женской слабости.

Она хотела ответить. Даже открыла рот. Потом увидела на своём запястье синяки от серебряных пуговиц. Пять круглых следов, очень удобных для чужих выводов. Рука ушла под край стола.

— Он схватил тебя? — в его голосе снова появился тот оттенок, который заставлял Розентайн мысленно перебрать все свои возможные огрехи, начиная с рождения.

— Бредил.

— Розентайн.

— Он умирал!

Эдриан посмотрел на неё поверх письма без гнева и ужаса. И именно это заставило её сесть ровнее.

— Я спрашиваю не для того, чтобы вызвать Блэка на дуэль у фонтана Святого Мунго. Хотя, признаю, утро стало бы бодрее.

— Отец.

— Я спрашиваю, потому что следы на теле иногда говорят громче, чем записи в карте. Сегодня ты можешь объяснить их пациентом в бреду. Завтра кто-то другой объяснит их романтической сценой в закрытой палате. И будет неважно, что происходило на самом деле. Ты же в госпитале, найди мазь или раствор, чтобы убрать это.

Розентайн медленно убрала руку с запястья и положила её на стол.

— Значит, мне стоило дать ему умереть аккуратно и без сплетен? Или вписать его имя, чтобы авроры или кто ещё прямо сейчас трепали его память?

Ласточки снова щёлкнули. Эдриан сел напротив.

— Нет. Тебе стоило солгать лучше.

Она моргнула:

— Что?

— Не так очевидно для других, дорогая. Не так глупо. И уж точно не так, будто заранее готова к наказанию.

Розентайн смотрела на него несколько секунд, потом тихо произнесла:

— Это твой совет?

— Один из.

Он вынул палочку и едва заметным движением подвинул к себе чистый лист:

— Уилксу отвечу я.

— Не нужно.

— Поздно. Я уже оскорблён.

— Тебя никто не оскорблял.

— Мою дочь обвинили в небрежности. Это почти то же самое.

Чернильная нить легла на пергамент, складываясь в первые слова. Розентайн не стала читать. По наклону букв и ровному движению руки было ясно: письмо получится вежливым, безупречным и достаточно холодным.

— Ты не можешь каждый раз закрывать мои ошибки фамилией.

— Не могу, — легко согласился Эдриан. — Случай выдался исключительный.

— Это не смешно.

— Нет. Но если мы перестанем шутить из-за каждой несостоявшейся смерти и каждой угрозы бюрократией, я умру со скуки.

Он дописал строчку, присыпал её песком, сдул лишнее. Песчинки засверкали золотом и исчезли, не долетев до стола. Чернила закрепились на плотном сероватом листе бархатными размашистыми буквами.

— В карте, — продолжил он, — пациент поступил в состоянии, исключающем достоверное установление личности. Лицо повреждено, речь несвязная, документов нет, сопровождающие отсутствуют. Неотложная помощь оказывается вне зависимости от личности, социального положения и принадлежности к магическому миру. Дальнейшее разглашение сведений нарушает целительскую тайну. Предполагаемое знакомство целителя с пациентом не заменяет документов, свидетелей и внятной речи самого пациента. Всё.

Розентайн всё-таки улыбнулась. Отец заметил и сразу стал серьёзнее.

— А теперь второй совет. Не путай страх с нейтралитетом.

Розентайн замерла. В коридоре кто-то уронил металлический поднос. Раздалась ругань, потом чей-то смех и приглушённое «Простите, миссис».

Эдриан ждал, пока шум уляжется.

— Ты боишься за нас, — сказал он наконец. — За дом, имя, мать, брата, за то, что однажды твой выбор придёт к нашей двери и потребует пустить его переночевать. Это разумный страх. Я сам с ним завтракаю чаще, чем с собственной женой.

— Мама была бы недовольна.

— Твоя мама часто недовольна. От этого страдают фарфоровые сервизы и моя вера в её меткость.

Розентайн опустила взгляд, улыбка на этот раз задержалась дольше.

— Так вот, — Эдриан постучал пальцем по письму, — бояться можно, Роз. Иногда — нужно. Мы же не Блэки, Мерлин прости. Но не строй на страхе все свои решения.

Письмо сложилось само, запечаталось серым воском. На печати выступила ласточка: крылья сомкнуты, клюв направлен вниз. Эдриан взял конверт двумя пальцами.

— Ты можешь лечить кого угодно. Спасать кого можешь. Прятать имя пациента, если это действительно вопрос его жизни, а тем более твоей. Но в тот день, когда ты сделаешь ещё один шаг — передашь сообщение, поднимешь палочку, откроешь дверь не как целитель, а как Розентайн Арджент, — будь честна хотя бы с собой.

— В чём?

— В том, что это уже не просто медицинская необходимость.

Она долго молчала. Потом сцепила руки на столе, чтобы не было видно, как дрожат пальцы.

— А если я не знаю?

Отец посмотрел на неё иначе. Мягче, как тогда, когда она в семь лет разбила витражное окно в его библиотеке и три часа сидела под столом, уверенная, что её отдадут на воспитание гоблинам.

— Тогда узнаешь позже.

Розентайн усмехнулась, но вышло слабо.

— Это третий совет?

— Твоя мать назвала бы это… — он прочистил горло, — впрочем, неважно.

Он поднялся. Пальто в кресле встрепенулось, словно проснулось, и само легло ему на плечи. Тёмная ткань расправилась без единой складки. Эдриан застегнул одну пуговицу и подошёл к двери.

У порога остановился.

— И ещё, Роз.

Она уже знала, что именно сейчас последует самое неприятное.

— Да?

— В следующий раз, когда решишь рискнуть нашей фамилией из-за мужчины, сначала убедись, что делаешь это не ради девочки, которая так и не простила ему выпускной бал.

Розентайн медленно подняла голову. Даже за дверями кабинета стало унизительно тихо.

— Это было лишнее.

— Да, — он провернул медную ручку, — но точное.

Дверь закрылась за ним без щелчка. Розентайн осталась сидеть за столом с картами пациентов, чашкой чая с вечера и маятником, который не прекращал свой ход.

Первая ласточка коснулась второй. Удар ушёл дальше. Последняя раскрыла крылья.

— Мама всегда говорила, что от мужчин одни проблемы, — пальцы вслепую достали флаконы с зельями из ящика стола.

Самое неприятное на вкус — горькое, с островатым послевкусием бодрящее зелье — было выпито первым. Розентайн почти не поморщилась: вкус был уже привычным. Следом — два восстанавливающих, без островатого привкуса, но всё ещё отвратительных на вкус.

Через минуту тело обдало неприятным жаром, щёки горели, бешеный стук сердца заглушал эмоциональный разговор в коридоре. В глазах на мгновение потемнело, а руки, вцепившиеся в ткань юбки, перестали ощущаться как собственные. В следующую секунду всё отпустило так же резко, как и началось.

Розентайн Арджент медленно вдохнула полной грудью и наконец решилась посмотреть на отражение в зеркале. Причёску пришлось сразу же переделать, а лицо, покрывшееся липким холодным потом, — умыть. Даже зелья не смогли полностью убрать тень под глазами. Только щёки до сих пор были румяными от эффекта зелий и особенно выделялись на фоне бледных губ.

Стрелки часов показали половину восьмого, хлопки аппарации домовиков слышались всё чаще. Административный обход уже дышал в затылок. И, судя по утру, делал это с явным удовольствием.

За дверью прозвучало:

— Целительница Арджент? Административный обход.

Розентайн закрыла ящик стола коленом и поднялась. День, видимо, продолжал портиться.