Из пепла (гет)

Малфой-Мэнор

Он не сразу понял, что в доме стало тише.

Не то чтобы раньше было шумно — в Мэноре всегда стояла тяжёлая, давящая тишина. Но сквозь неё всегда проступали шаги матери, её дыхание за дверью, шорох платья, когда она садилась в кресло у входа. Теперь этого не было.

Она уехала утром. Сказала что-то про дела, про Лондон, про то, что вернётся через пару дней. Он кивнул, не оборачиваясь. Кажется.

Теперь он был один.

По-настоящему один.

Он сидел в том же кресле, у того же окна, смотрел на тот же серый парк. Но что-то изменилось. Пустота, которая раньше просто была, теперь стала какой-то другой — более плотной, что ли. Она давила не снаружи, а изнутри.

Он попытался встать. Получилось не сразу — ноги затекли, не слушались. Сделал несколько шагов по комнате. Остановился у стола, провёл пальцем по пыльной поверхности. Раньше он не замечал пыли. Теперь заметил.

Подошёл к окну. Прижался лбом к холодному стеклу. За ним — те же голые деревья, тот же снег, то же небо. Но в груди что-то шевельнулось. Не боль, не тоска — просто… шевельнулось.

Он резко отвернулся от окна и сел обратно в кресло.

Не надо. Не думать. Сидеть.

Он просидел так до вечера. В комнате стемнело, а он не зажёг свечи. Сидел в темноте, глядя на остывающий камин.

Мысли приходили и уходили, не задерживаясь. Обрывки. Её лицо. Её голос, когда она сказала его имя. Её глаза в том коридоре. Он пытался гнать их, но они возвращались. Снова и снова.

В какой-то момент он почувствовал, что в груди нарастает что-то твёрдое, горячее. Ком. Он сглотнул — не помогло. Сжал кулаки — не помогло. Дышать стало труднее.

Что это?

Он не понимал. Раньше было пусто. А теперь вдруг… это. Он не знал, как это назвать. Не знал, что с этим делать.

Он встал, прошёлся по комнате. Снова сжал кулаки. Снова сглотнул. Ничего не помогало. Ком в груди рос, давил, распирал изнутри.

Он подошёл к окну, упёрся руками в подоконник. В темноте стекла отражал только его собственный силуэт — тёмный, расплывчатый, чужой.

— Чёрт, — выдохнул он хрипло.

И вдруг почувствовал, что по щеке течёт что-то тёплое.

Он не сразу понял, что это. Дотронулся пальцем — мокро. Посмотрел на руку. Ещё секунду не верил.

Нет. Не может быть.

Но внутри уже нарастало. Не остановить. Плечи начали вздрагивать. Он закусил губу, пытаясь сдержать то, что поднималось из самой глубины.

Не получалось.

Он согнулся, упёршись руками в подоконник, и всё тело затряслось.

Он не понимал, что происходит. Раньше такого не было. Никогда. Он умел терпеть, умел давить, умел прятать. А теперь тело жило само, отдельно от него.

Плечи ходили ходуном. Он пытался вдохнуть — выходило рвано, со всхлипом, который он тут же зажимал зубами.

— Хватит, — прошептал он в пустоту. Голос сорвался. — Прекрати.

Но тело не слушалось. Из глаз текло, горячо, солёно, и он не мог это остановить. Тёр лицо рукавом — не помогало. Сжимал челюсти — не помогало. Слёзы всё равно находили дорогу, текли по щекам, по губам, падали на холодный камень подоконника.

Он злился на себя. Так, что кулаки сжимались до хруста. За то, что не может сдержать эту дурацкую слабость. За то, что вообще довёл себя до такого. За то, что она это сделала с ним. За то, что её нет. За то, что он сам её прогнал.

Злость клокотала где-то в груди, смешиваясь с болью, и это было невыносимо.

Он зажал рот рукой, пытаясь заткнуться. Из горла всё равно рвались звуки — хриплые, рваные, незнакомые. Он сам себя не узнавал.

Кто это?

Мысль мелькнула и пропала, утонув в очередной волне, от которой сгибался позвоночник и дрожали колени.

Он простоял так, наверное, долго. Может, час. Может, два. Время перестало существовать. Только тело, только эти судороги, только жгучая, солёная влага на лице.

Потом, когда всё внутри иссякло, он медленно сполз по стене на пол. Сел, прислонившись спиной к холодному камню, и уставился в одну точку.

В комнате было тихо. Только его дыхание — хриплое, сбитое, постепенно успокаивающееся.

Он чувствовал себя выпотрошенным. Пустым. Но пустота была другой. Не та, давящая, от которой хотелось лечь и не вставать. А просто — пусто. Чисто. Будто всё грязное, накипевшее, вытекло вместе со слезами.

Он поднёс руку к лицу, вытер щёку. Посмотрел на мокрые пальцы.

— Идиот, — прошептал он тихо.

Но в голосе не было злости. Только усталость.

В доме было тихо. За окном — та же темнота, тот же февраль.

Он сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене.

И эта ночь, казалось, будет тянуться бесконечно.