Из Пепла (гет)

Малфой-Мэнор

Усадьба стояла в низине, окружённая старым парком. Деревья — вековые дубы, ясени, платаны — тянули голые чёрные ветви к низкому небу. Между ними, вдоль расчищенных дорожек, ещё лежал снег — плотный, слежавшийся, кое-где тронутый рябью вчерашней позёмки. Ветра не было, но воздух казался живым: он давил, стыл, проникал под одежду даже к тем, кто не выходил из дома.

Главное здание возвышалось над парком тяжёлой громадой. Тёмный камень, узкие окна, высокая крыша с острыми шпилями — всё здесь было рассчитано на то, чтобы внушать почтение. Или страх. Или просто напоминать, что время здесь течёт иначе, чем в остальном мире.

За домом, ближе к ограде, начинался сад. Летом он, должно быть, цвёл и благоухал, но сейчас в нём не осталось ничего живого. Только голые кустарники, только заиндевевшие скамьи, только пруд, схваченный льдом по самую середину. Где-то вдалеке каркнул ворон — резко, тревожно, и эхо разнеслось над пустым парком, но никто не отозвался.

В усадьбе было тихо. Окна не светились, дым из труб не шёл. Казалось, дом спит — или притворяется спящим, чтобы не впускать холод и тоску, которые поселились здесь надолго.

Только ветер иногда проходил по верхушкам деревьев, срывая остатки снега с ветвей, и тогда в воздухе на мгновение вспыхивала серебристая пыль. Она оседала на дорожках, на крышах, на плечах каменных горгулий, застывших у входа, — и исчезала, растворяясь в сером, нискончаемом, никуда не спешащем дне.

Февраль тянулся бесконечно.

Он сидел в кресле у окна. Где-то за стеклом был парк, деревья, снег — он знал это, но не видел. Всё сливалось в серую, неподвижную массу. Комната была большой, холодной, чужой. Он не помнил, как здесь оказался.

Кажется, мать приехала за ним. Кажется, он шёл по каким-то коридорам, не разбирая дороги, а она молчала и только держала за руку. Потом был рывок, пустота, холод. И вот он здесь.

Сколько дней прошло? Он не знал. Десять? Двадцать? Время перестало существовать. Сначала он считал. Потом перестал. Какое это имеет значение?

На столике у двери стояла еда. Завтрак, обед, ужин — он перестал различать. Тарелки менялись, еда остывала, эльфы уносили нетронутое. Он не помнил, когда в последний раз ел. Голод не приходил. Ничего не приходило.

Он смотрел на свои руки. Они лежали на коленях, бледные, чужие. Когда-то они держали метлу, сжимали палочку, играли на пианино. Теперь они просто лежали.

Она назвала моё имя.

Мысль приходила без спроса, врезалась в пустоту, и пустота отзывалась болью. Он не хотел думать об этом. Не хотел вспоминать. Но воспоминания не спрашивали.

Она смотрела на меня. Не отвернулась.

Он зажмурился, но картинка не уходила. Её лицо, её глаза, её голос — всё это жило внутри, не желая умирать. А он так хотел, чтобы оно умерло. Чтобы стало пусто по-настоящему.

В комнате было холодно. Он не помнил, когда топили камин. Может, никогда. Холод казался правильным. Единственным, что совпадало с тем, что было внутри.

Где-то в коридоре послышались шаги. Лёгкие, быстрые. Мать.

Раньше она приходила каждый день — садилась в кресло у двери, смотрела на него, молчала. Иногда что-то говорила. Он не слушал. Не мог. Слова просто проходили сквозь него, не задевая.

Сегодня шаги затихли. Дверь не открылась. Она постояла и ушла.

Он не заметил разницы.

Он снова посмотрел в окно. За стеклом было серо. Всё было серо.

Я сделал правильно. Она будет свободна.

Он повторял это про себя, но слова не держались. Они были чужими, мёртвыми. Если бы он сделал правильно, почему внутри так пусто? Если бы она была свободна, почему её лицо не уходит из головы?

В парке ветер гнал снег по замёрзшей дорожке. Он смотрел, как снег заметает следы, и думал, что это правильно. Всё заметёт. Всё исчезнет.

И он исчезнет.

Он не знал, сколько ещё просидит так. Может, час. Может, день. Может, всю зиму.

И будет ли вообще когда-нибудь конец этой зиме.

* * *

Гостиная Малфой-мэнора была огромной, но казалась пустой. Тяжёлые портьеры были задернуты, и свет проникал в комнату только через узкую щель между ними, оставляя на паркете длинную, бледную полосу.

Нарцисса стояла у камина, глядя на огонь. В руках она держала чашку с чаем, но не пила. Только смотрела, как пламя лижет поленья, и слушала тишину.

В соседнем кресле сидел Люциус. Он не читал и не говорил. Просто сидел, выпрямившись, и смотрел в ту же сторону, что и она — на дверь, ведущую в коридор, за которым была комната их сына.

— Ты видела его сегодня? — спросил он наконец. Голос ровный, без интонации.

Нарцисса не обернулась.

— Да.

— И?

— Он сидит в кресле. Смотрит в окно. Не ест.

Люциус хмыкнул — коротко, сухо.

— Сколько это будет продолжаться?

Нарцисса медленно повернулась к нему. Лицо её оставалось спокойным, но пальцы, сжимающие чашку, чуть побелели.

— Столько, сколько ему нужно.

— Ему нужно взять себя в руки, — отрезал Люциус. — Он не ребёнок. Он Малфой.

— Он был ребёнком, когда ты сделал из него это, — тихо сказала она.

Люциус поднял на неё взгляд. Холодный, тяжёлый. Она не отвела глаз.

— Он сломлен, — сказал он. — И это не моя вина.

— Нет, — согласилась она. — Но его ли вина в том, что он жил в этом доме, где его учили, что любовь — это слабость?

Тишина повисла между ними.

Люциус встал, поправил мантию. Подошёл к окну, раздвинул портьеру. За стеклом — серое небо, редкий снег, пустой парк.

— Он должен выйти из этой комнаты, — сказал он, не оборачиваясь. — Чем дольше он сидит там, тем сложнее ему будет вернуться.

— Я знаю, — ответила она. — Но если ты войдёшь к нему сейчас, он сломается окончательно.

Люциус обернулся. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, может, раздражение.

— Ты думаешь, я настолько чудовище?

— Нет, — сказала она. — Я думаю, ты не знаешь, что сказать ему. И это пугает тебя больше, чем его молчание.

Люциус замер. Она видела, как дрогнула его челюсть. Но он не сказал ни слова. Только отвернулся и направился к камину.

— Я буду занят, — сказал он сухо. — У меня дела в Лондоне. Вернусь через несколько дней.

Когда он одумается, скажи мне.

Он шагнул в зелёное пламя и исчез.

Нарцисса осталась одна.

Она постояла ещё несколько секунд, глядя на пустой камин, потом медленно прошла к креслу. Села. Поднесла чашку к губам и сделала глоток.

Чай остыл.

Она поставила чашку на столик и закрыла глаза. За окном медленно падал снег. В доме было тихо.

Она знала, что он не выздоровеет быстро. Она знала, что он будет сидеть в своей комнате, смотреть в одну точку, не есть и не говорить. И она не знала, когда это закончится.

Но она знала, что будет ждать. И что она не уйдёт, пока он не выйдет.

Зима не кончалась. Но Нарцисса знала: она не кончится для него, пока кто-то не согреет его изнутри. И она не знала, кто это сможет сделать.

Но она надеялась.

* * *

Хогвартс

Замок жил своей обычной жизнью, но в этой жизни появилась какая-то приглушённость, словно кто-то убавил звук. В Большом зале по-прежнему гудели голоса, но Гермиона их не слышала. По коридорам сновали студенты, но она скользила между ними, не замечая лиц. Даже призраки, вечно мельтешащие в пустых проходах, казались тише обычного.

Февраль в Хогвартсе — это ожидание. Весна ещё не чувствовалась, но зима уже устала. Снег лежал плотный, слежавшийся, но по краям дорожек уже появилась серая кайма — следы того, что дни становятся чуть длиннее, а воздух чуть мягче. Ветер дул реже, и когда дул, то не зло, а устало, будто тоже ждал перемен.

Окна в башнях по вечерам зажигались теплым светом, но в них никто не выглядывал. Все сидели у каминов, грели руки, пили чай и ждали. Чего? Весны? Каникул? Просто ждали.

Библиотека мадам Пинс была пуста в неурочные часы. Гермиона часто сидела там одна, у самого дальнего окна, глядя на замёрзшее озеро. Оно лежало внизу, тяжёлое, тёмное, неподвижное, и только иногда, в самую тихую погоду, можно было разглядеть, как подо льдом медленно движется вода.

В такие моменты ей казалось, что и она сама — как это озеро. Снаружи всё застыло, а внутри что-то ещё двигалось, ждало, не замерзало.

Где-то в подземельях, говорят, было ещё холоднее. Она туда не ходила.

Никогда.

Замок просто существовал. И она существовала вместе с ним.

Она не считала дни. Но тело считало. Каждое утро, открывая глаза, она сразу знала: его нет. И это знание лежало на груди тяжёлым, холодным камнем.

Первая неделя прошла как в тумане. Она ходила на занятия, отвечала на вопросы, даже получила «Превосходно» по трансфигурации. Механически. Автоматически. Снейп, кажется, смотрел на неё дольше обычного, но она не замечала. Гарри сидел рядом в Большом зале, молчал и иногда подкладывал ей на тарелку еду, которую она не трогала.

Вторая неделя была хуже. Потому что тело перестало ждать. Оно поняло, что он не мелькнёт за слизеринским столом, не появится в коридоре, не прогуляется у озера. Исчезло напряжение, которое последние месяцы было её постоянным фоном. Стало пусто. Так пусто, что иногда казалось — она сама исчезает.

Третья неделя принесла странное, болезненное спокойствие. Она научилась не вздрагивать, когда кто-то с похожей походкой проходил мимо. Научилась не искать его взгляд в Большом зале. Научилась жить в мире, где его нет.

Но по ночам, когда в гостиной гас свет, она доставала шарф.

Сине-зелёные полосы. Плотная вязка. Она водила по ним пальцами, сжимала, прижимала к лицу. Шерсть пахла ею самой, но казалось — чем-то ещё. И это «что-то» не отпускало.

Она не плакала. Слёзы кончились на третью ночь. Теперь была только пустота и это странное, почти приятное ощущение, что она есть. Что она жива. Что она ждёт, хотя ждать уже, кажется, нечего.

Иногда, сидя на подоконнике в пустом коридоре, она смотрела на озеро. Там, вдали, где деревья подступали к самой воде, он когда-то стоял. Сейчас там было пусто. Только ветер, только снег, только тишина.

Она не знала, вернётся ли он. Не знала, помнит ли он. Не знала, было ли всё это вообще.

Но шарф — шарф был здесь. Тёплый, мягкий, настоящий.

Она поднесла его к лицу, вдохнула запах. Шерсть пахла ею самой. И чем-то ещё. Тем, что она не могла назвать, но что никуда не делось.

Она будет ждать.

Гермиона поднялась с подоконника, поправила шарф на плечах и медленно пошла к выходу из башни. Впереди была ночь. Впереди был февраль. Впереди была неизвестность.

Но шарф грел. И этого было достаточно.

* * *

Суббота выдалась серой и промозглой. Снег, выпавший накануне, за ночь превратился в мокрую кашу, хлюпающую под ногами. Небо висело низко, тяжело, и мелкий ледяной дождь то начинался, то затихал, оставляя после себя только сырость и холод, который пробирал до костей.

Гарри и Гермиона шли по главной улице Хогсмита, закутанные в куртки. Он — в старой, потёртой, с поднятым воротником. Она — в тёмной, плотной, а под ней, у самого горла, виднелся край сине-зелёного шарфа. Она не смотрела по сторонам. Просто шла, глядя под ноги, и казалось, что ей всё равно, куда идти.

— Зайдём в книжный? — спросил Гарри, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

— Не хочется что-то, — ответила она, не поднимая глаз.

— Тогда мне нужно заглянуть в «Всё для квиддича». Для метлы кое-что надо.

Она кивнула, и он повёл её к небольшой лавке. Внутри пахло кожей, полированным деревом и чем-то ещё — сладковатым, напоминающим воск для мётел. Гермиона остановилась у витрины с защитными щитками и перчатками, но не видела их. Её взгляд был пустым. Она машинально провела пальцем по краю полки, потом перевела взгляд на стойку с зельями для ускорения метлы.

Гарри выбрал крепление для древка метлы — маленькое, почти незаметное, и, расплатившись, сунул покупку в карман.

— Джинни сказала, встретимся в «Трёх мётлах», — сказал он, застёгивая куртку.

Она кивнула, не спрашивая зачем.

Они вышли на улицу. Мелкий дождь снова начинался. Гермиона подняла голову и увидела через дорогу маленькое кафе с витринами, за которыми горел тёплый жёлтый свет. За столиком у окна сидели Невилл и Полумна. Невилл что-то рассказывал, жестикулируя, а Полумна слушала, чуть склонив голову, и улыбалась. Они не замечали никого вокруг.

Гарри тоже заметил их.

— Ого, — сказал он. — Они снова здесь.

— Да, — ответила Гермиона. — Вижу.

Она отвернулась и пошла дальше.

Они прошли мимо «Дервент и Бейнс». За стеклом виднелись знакомые стеллажи. Гермиона замедлила шаг. На миг она увидела себя там — несколько месяцев назад, когда она стояла между рядами и чувствовала чей-то взгляд на спине. Тогда ей казалось, что это было случайностью. Теперь она знала, что это было началом. Или, может, всё началось ещё раньше.

Она не знала. И не хотела знать.

Она отвела взгляд и пошла дальше.

«Три метлы» привычно гудели. Внутри было тепло, пахло дымом, жареным мясом и тыквенным соком. За столиками сидели студенты, кто-то смеялся, кто-то спорил. У входа двое пуффендуйцев обсуждали погоду, и один из них махал ложкой, расплёскивая суп.

Джинни уже ждала их за дальним столиком, рядом с ней сидел Дин. Увидев Гарри, она улыбнулась и махнула рукой.

— Садитесь, — сказала она, когда они подошли.

Гарри сел напротив Джинни, Гермиона — рядом с ним, у окна.

— Что будешь? — спросил он, поворачиваясь к ней.

— Мне всё равно, — ответила она, глядя на мокрое стекло.

Он заказал ей горячий шоколад, а себе взял сливочное пиво.

— А помнишь, на День всех влюблённых, — сказал Дин, поворачиваясь к Джинни, — когда тот парень с Пуффендуя пролил на себя целый кувшин сливочного пива?

Джинни засмеялась.

— Я помню! Он сидел весь красный, а мадам Розмерта заставила его мыть полы без магии!

— Жестоко, — ухмыльнулся Гарри. — Но справедливо.

— Ты тогда ещё не хотела со мной идти, — сказал Дин с лёгкой обидой в голосе.

— Я же пришла в конце концов, — ответила она, пожав плечами, но улыбнулась ему.

Гарри перевёл взгляд с одного на другого.

— Так вы теперь... встречаетесь?

— Ага, — Дин взглянул на Джинни. Она кивнула, пожимая плечами.

— Ты как будто не знал, — сказала она с лёгкой усмешкой.

Гарри пожал плечами, но в его глазах мелькнула тень. Он быстро убрал её, поднося кружку к губам.

— Просто раньше не говорили, — ответил он. — Не то чтобы я слежу.

— Мы не афишируем, — ответил Дин, но в его голосе не было напряжённости.

Джинни улыбнулась, и на мгновение в её глазах мелькнула тёплая искра.

Гермиона сидела молча, глядя в окно. Она слышала их голоса, но слова доносились будто издалека. Она чувствовала, как горячая кружка греет ладони, но это тепло не проникало внутрь.

Она смотрела на мокрое стекло, по которому текли капли, и думала о том, что даже этот разговор, и эта компания, и этот день — всё казалось чужим. Она сидела здесь, но её не было. Она была где-то далеко, в Малфой-мэноре. Там, где возможно, был он.

Джинни перевела взгляд на неё, улыбнулась и что-то спросила. Гермиона моргнула, понимая, что её имя прозвучало.

— А? — переспросила она.

— Я говорю, ты придёшь посмотреть матч? — сказала Джинни. — Через пару недель, когда погода будет получше?

Гермиона помедлила. Потом покачала головой.

— Может быть.

Она снова посмотрела в окно. За стеклом всё так же шёл дождь. Мелкий, бесконечный, февральский.

— Хотя, наверное, останусь в библиотеке, — добавила она тихо, не отрывая взгляда от стекла.

Джинни переглянулась с Гарри. Тот пожал плечами, будто говоря: «Сама не знает, что хочет».

— Слизеринцы опять заняли поле на лучшее время, — сказала она Гарри, отпивая сливочное пиво.

— Да. Придётся опять бодаться с ними за место. Они как всегда считают, что им всё должно доставаться, — Гарри сказал это, мельком смотря в сторону Гермионы. Он не хотел поднимать эту тему в её присутствии.

— Мы их сделаем, — уверенно ответила Джинни, откидываясь на спинку стула. — Как всегда.

— Кстати, а они уже нашли нового ловца?, — вставил Дин, — Или ждут, когда Малфой вернётся?, — и Гермиона, которая до этого сидела неподвижно, вдруг повернулась к ним.

— Я слышала, они уже ищут замену на новый сезон, — добавила Джинни. — У них там полный раздрай.

Гермиона замерла. Она хотела что-то сказать, но не могла найти слов. Ей вдруг стало жарко, хотя в баре было тепло.

— Гермиона, — спросил Дин, глядя на неё с лёгким любопытством. — Ты не знаешь ничего? Он же вроде как… ну, вы же вроде общались перед тем как он... уехал.

Она подняла глаза и посмотрела на него. Лицо её оставалось спокойным, но внутри всё сжалось.

— Нет. Я ничего не знаю. И мы не общаемся. — ответила она ровно.

Повисла неловкая тишина. Гарри перевёл взгляд на Дина, потом на Джинни.

— Кстати, ээм... Гермиона? Ты же помнишь, я рассказывал тебе про Когтелапа? — сказал Гарри, меняя тему. Она кивнула. — Это… ну, зверь, которого Хагрид вывел на Рождество, от Пухоедихи, — добавил он, видя недоумённые взгляды Джинни и Дина, — Он растёт с сумасшедшей скоростью.

— Это та зверюга? — спросил Дин. — Я видел его как-то мельком, на заднем дворе его хижины. Что это за тварь вообще?

— Ну... это... Хагрид говорит, что он больше относится к пресмыкающимся, но у него есть что-то от гиппогриффа, хотя характером явно похуже, — уточнил Гарри и едва вздрогнул вспоминая что-то своё, — По мне он больше походит на динозавра, только с крыльями и перьями по всей туше.

— Кошмар какой. Куда Дамблдор смотрит вообще? Разрешать держать такую скотину во дворе школы, — недоумевал Дин.

— Я тоже удивился. Хагрид уже выделил для него отдельный загон. Он говорит, Дамблдор просто не хочет мешать ему заниматься любимым хобби на старости лет. Но если он

— Какой ужас, — сказала Джинни. — Ты же ходишь туда каждые выходные. Не боишься, что он тебя сожрёт?

— Хагрид учит меня за ним ухаживать, — ответил Гарри, пожав плечами. — Он пока выглядит безобидно. Хотя… его размеры впечатляют. И когти, чёрт, его когти уже размером с мою руку.

Он показал свою ладонь, и Джинни засмеялась.

— Ну, удачи тебе. Надеюсь, ты не станешь его обедом.

Гарри усмехнулся. Гермиона тоже улыбнулась — впервые за весь вечер, едва заметно.

Они продолжали болтать, смеяться, обсуждать предстоящий матч, вспоминать смешные случаи с тренировок.

Гермиона сидела рядом, сжимая в пальцах край шарфа. Она слышала их голоса, но не вникала.

Перед глазами всё ещё стоял его силуэт в чёрном пальто в магазинчике «Дервент и Бейнс».

Где-то внутри неё, глубоко, теплилась надежда. Но она не решалась позволить ей разгореться.