Ещё один дубль, мистер Рикман? (джен)

Я думал, что сыграл достаточно ролей, чтобы знать, как начинается спектакль. Но этот начался с кулака, летящего мне в лицо.

Тяжёлый, с острыми костяшками кулак, запах табака и дешёвого виски, хруст в носу, острая боль и вкус солоноватой крови во рту. Я не успел ничего понять, как второй удар отправил меня в стену. Как-то слишком легко отлетев в угол, я понял выражение "дух вышибло": сделать следующий вдох не было никакой возможности, перед глазами замерцало.

Пьяный голос в тумане прохрипел: "Выродок. Весь в тебя, Эйлин", — прежде, чем наступила темнота.

* * *

"Второй раз умирать было больнее, чем в первый" — подумал я, открывая глаза в ослепительной белизне призрачной платформы. — Смерть в Лондоне была тихой и тёплой, а эта вторая оказалась грубой, грязной и очень быстрой.

Я огляделся: поезда больше не было. Только рельсы, уходящие в молочную даль, и пустые скамейки. Дамблдор тоже исчез — не соткался, не появился, его просто не было, и даже тишина вокзала казалась теперь не успокаивающей, а насмешливой.

— Ну, — сказал я в пустоту, — выбор сделан, а значит уехать больше нельзя. Только вернуться.

Я прошелся по перрону и опустился на скамью, попутно ощупывая себя и проверяя, цел ли нос. Где-то глубоко внутри всё ещё пульсировала боль, но здесь, в этом лимбе, она была лишь воспоминанием.

Где-то в глубине сознания мелькнул образ Римы: как она смотрит на меня с тревогой, которую я привык видеть в её глазах последние месяцы, а потом мысль о том, что она, наверное, сейчас в нашем доме, одна, и я не могу ей сказать, что снова жив... и снова мёртв.

— Ну что ж, — сказал я с изрядной долей самоиронии, словно бы комментировал провальный дубль, — первый заход не удался. Контакт с партнёром вышел не очень. Попробуем заново, но сначала анализ ситуации.

Я начал прокручивать в памяти тот короткий эпизод, который успел пережить. Вспышка света, и сразу — удар, боль. "Вот, черт! Я не соглашался играть в тупом боевике!" — всколыхнулась ярость, которую я подавил усилием воли. Буду думать конструктивно, ведь кое-какие выводы из первой быстрой сцены всё же сделать можно.

Первое: я оказался в теле Северуса-ребёнка, судя по худобе тельца, ещё до Хогвартса.

Второе: пьяный идиот, встретивший меня кулаком, по всей видимости — мой новый отец Тобиас Снейп. Я знал это имя из книг и фильмов.

Третье: судя по фразе, которую я успел услышать перед тем, как всё погасло, в комнате присутствовала и мать Снейпа — Эйлин.

Я походил по платформе, заглянул в ту самую арку, из которой только что вышел. За ней — тот же белый свет, без намёка на что-то ещё. Выбора не было. Только обратно. Я постоял, собираясь с мыслями, и понял, что моя первая попытка провалилась не потому, что я был слаб, а потому, что я был не готов.

— Ладно, во втором дубле учту ошибки. Не дам себя убить в первые три секунды, — сказал я сам себе. — Сразу пригнусь, как только окажусь там.

* * *

Я выдохнул, шагнул в арку — и сразу же, не дожидаясь удара, ушёл в перекат. Тело среагировало раньше, чем я успел что-то разобрать. Я кувыркнулся вправо, и мимо моего уха просвистел кулак. Тобиас, потерявший равновесие, шатнулся вперёд, зацепился ногой за стул, грязно выругался и рухнул всем весом на пол. Удар был глухим, и он так и остался лежать как упал.

— Надеюсь, он не сломал себе шею, — подумал я, хотя с трудом сдерживал желание пнуть его ногой. — Мне всё же не нужен труп в первой же сцене. Это плохой тон для начала сезона.

Но Тобиас дышал, значит, просто потерял сознание. Такое развитие событий устраивало меня куда больше, чем в первом эпизоде, и в голове даже победно зазвучала строчка из глупой песенки, которую напевал Брюс Уиллис в перерывах между сценами "Крепкого орешка".

Вот так выходят в дамки простые пешки,

Но только те, у кого крепкие орешки!

И тут в углу комнаты там, где грязно-серые обои свисали полуоборванными клоками, всхлипнула женщина. Маленькая, сгорбленная, она сжалась в комок, обхватив колени руками. Её лицо было повёрнуто в мою сторону, но взгляд, казалось, смотрел сквозь. Под левым глазом её расползался синяк, волосы были спутанные, платье мятое, вся она была какая-то обесточенная, без единой искры.

Я огляделся вокруг. Дом был охвачен той же апатией, что и его хозяйка. Грязная посуда на столе, облупившаяся краска на подоконнике, прогнившие доски на полу.

Я вспомнил свой дом в Хаммерсмите — тоже небольшой и тесный, а позже, после смерти отца, муниципальный совет переселил нас в совсем уж скромное жильё в рабочем районе, недалеко от тюрьмы "Уормвуд-Скрабс", где мать одна поднимала четверых детей, но и там мы жили счастливо, несмотря на стеснённые условия и строгую дисциплину (где действовало правило "детей должно быть видно, но не слышно"), а здесь — только гниль и ненависть.

Я снова перевёл взгляд на Эйлин, не зная, что ей сказать или сделать, но она сама уже поднялась, и не глядя на меня, прошла в другую комнату, плотно закрыв за собой дверь.

А я сел на единственный целый стул в этой обшарпанной комнате, и уставился на свои новые пальцы — такие тонкие, такие детские, с обкусанными ногтями. В голове крутились обрывки мыслей: Рима, больница, белый свет, Дамблдор и мои скачки из жизни в посмертие.

— Рима, — позвал я тихо, но это имя прозвучало чужеродно в доме, где меня звали Северусом, а не Аланом.

Я понял, что этот сценарий мне совсем не нравится. Я не хотел быть Северусом Снейпом, я хотел быть Аланом Рикманом, который идёт по лондонской улице в своём костюме, который пьёт кофе утром и читает газету. Но этого больше не было. И я должен был что-то делать, что-то, что изменило бы эту неприятную реальность, что меня окружала, но пока я мог только попытаться выжить в этом мире, где даже воздух казался чужим.

— Ну что ж, ничего не поделаешь, — сказал я, наконец, вставая, — давайте посмотрим, что у вас тут в сценарии дальше.

* * *

Я поднялся на второй этаж по скрипучей лестнице в комнату, которую определил как свою, хотя она мало походила на детскую. Эта убогая комнатушка встретила меня запахом сырости и пыли, что въелась в обои. Окно было занавешено рваной тряпкой, на узкой кровати был продавленный матрас без какого-либо постельного белья. Обои здесь тоже, как и на первом этаже отслаивались и свисали как перья старой больной птицы, а в углах висела паутина.

Меня передёрнуло от брезгливости.

У стены стоял платяной шкаф с отломанной ручкой, и когда я приоткрыл его, то имел счастье лицезреть лишь один старый ботинок с оторванной подмёткой и обшарпанную черную мужскую куртку, в которой моя нынешняя худенькая фигурка могла бы утонуть. Никакой другой одежды не было, кроме того, что было надето на мне.

Я опустил глаза и впервые по-настоящему рассмотрел свой наряд. Штаны висели мешком, болтаясь на тощих бёдрах, и были заштопаны в нескольких местах грубыми стежками, похожими на шрамы. Ботинки, когда-то, наверное, чёрные, теперь были серыми от грязи, с подмётками, которые отставали от подошвы. Но хуже всего была какая-то женская блузка с жабо и кружевами на манжетах вместо рубашки. Эта блузка в её лучшие времена, конечно, могла бы стать частью моего костюма для роли Людовика XIV в "Версальском романе". На сцене, при свете софитов, в окружении бархата и позолоты, эти кружева выглядели бы уместно. Здесь же, в тупике Прядильщиков, на тощем мальчишечьем теле, да ещё заляпанные кровью, они превращались в насмешку.

Я вспомнил, как в прошлой жизни мог зайти в любой бутик на Сэвил-Роу и выбрать костюм, который сидел на мне как влитой. Как я любил запах новой шерсти, как перебирал пуговицы, как заказывал подгонку по фигуре. Я мог часами выбирать пальто или галстук, потому что каждая деталь имела значение. О моём любимом шоппинге можно было смело забыть на десятилетие как минимум.

Мне захотелось содрать с себя эту чужую одежду, выбросить всё, сжечь, но я понимал, что выбора нет. Пока я не найду другую одежду, эта останется моей униформой.

Я лёг на кровать, ёжась от брезгливости, и уставился в потолок. Я думал о том, что завтра нужно будет встать и что-то делать. Искать еду, воду, одежду. Найти работу.

Наивный! Если мне около десяти лет, то сейчас на дворе семидесятые, и в этом рабочем посёлке даже взрослые здоровые мужчины с мозолистыми руками не в силах были найти даже временный заработок. А я всего лишь тощий мальчишка в одежде, которая делала меня похожим на ряженого. Кто бы взял меня на работу?

Сон не шёл. Где-то капал кран, и капли падали в раковину с интервалом в пять секунд — кап, кап, кап. Я заставил себя расслабиться, и когда это мне удалось, вдруг почувствовал странное тепло. Оно шло изнутри, как будто кто-то включил внутри меня маленькую печку. Тепло прокатилось по всему телу, ненадолго останавливаясь в местах ссадин и синяков. В разбитых коленках тепло сменилось приятным покалыванием, а потом лёгким холодком.

Это была магия. Магия тела, которая чинила меня изнутри. И не только заживление коленок — это было что-то большее: бесподобно приятное чувство радости, эйфории, блаженства, избавление от боли и уверенность в своём всемогуществе. "Всё у меня получится!" — подумал я перед тем как провалиться в здоровый сон.

* * *

Под утро, когда небо за окном начало сереть, я, совершенно бодрый и полный необоснованного оптимизма, отправился на поиски ванной, которая располагалась на первом этаже рядом с кухней.

Кран в этой грязной комнатке капал с тем же упрямством, что и ночью, но когда я повернул его, из него вырвался только сухой хрип, несколько мутных капель и всё. Воды не было. Я постоял, глядя на пустую раковину, и понял, что мне нечем даже умыться.

Из комнаты донеслось бормотание Тобиаса, потом грохот — он, видимо, упал, пытаясь встать. Через минуту он вышел, взглянул на меня мутными глазами и бросил:

— Чего уставился, щенок? Убирайся в свою комнату, пока я не вправил тебе мозги!

Он говорил это сегодня без злобы, как-то даже дежурно, словно вместо приветствия, и добавив:

— Твоя мать ведьма, а ты — её выродок. Оба вы ненормальные! — вышел, хлопнув дверью.

Я выждал немного времени и тоже вышел на улицу, прочь из этого дома.

Тупик Прядильщиков встретил меня серым утром. Дом Снейпов действительно стоял последним в ряду таких же жалких домов, и за ним тянулся пустырь с чахлой травой. Окна многих других домов были заколочены, палисадники заросли бурьяном. Где-то вдалеке гудела ткацкая фабрика, и этот гул был таким же монотонным, как капающий кран. Я подумал, что если бы был режиссёром этого фильма, то не выбрал бы подобную локацию для съёмок — уж слишком уныло, слишком депрессивно, даже для драмы.

Пройдя немного по посёлку, я вспомнил, что в книгах Снейп встречался с Лили у озера и решил найти его, чтобы умыться и отстирать кровь с одежды.

Довольно быстро найдя тропинку, которая вела к озеру, я остановился на обрывистом берегу, глядя на тёмную воду, которая казалась неподвижной, как старое зеркало. Тот самый дуб, под которым сидели юные Северус и Лили в трогательных воспоминаниях взрослого Снейпа, рос на крутом берегу, раскидистый и корявый, но я даже не удивился такому соответствию, меня более заботило как найти удобный спуск к воде. Я уже хотел разуться и аккуратно спускаться с обрыва, когда услышал сзади свист.

— Эй, смотрите, какая кукла!

Я обернулся. Четверо подростков, чуть старше меня, с грязными лицами и наглыми глазами приближались с явным желанием самоутвердиться за мой счёт. Один из них, рыжий и веснушчатый, ткнул пальцем в мою сторону и заржал:

— Опять этот Снейп в девчачьей кофточке!

— А мамкину юбку чего не надел, забыл? — подхватил другой, и они начали окружать меня, смыкая кольцо.

Я почувствовал, как внутри поднимается знакомая волна раздражения с которой я когда-то отшивал назойливых журналистов, но эта шпана была куда опаснее, чем бесцеремонные представители прессы в моей прежней жизни. Я попытался шагнуть в сторону, но рыжий сильно толкнул меня в плечо, и я поскользнулся на мокрой траве, а затем кто-то поддел меня ногой сзади, и вот я уже лечу с обрыва, не успев даже вскрикнуть.

Падение было стремительным, почти мгновенным — мир перевернулся, и я успел только заметить мелькнувшее надо мной безучастное небо. Это было быстрее, чем тот полёт с муляжа небоскрёба в "Крепком орешке". Здесь не было ни секунды на раздумья, только удар и сразу холод.

Ледяная вода тут же потянула вниз, закручивая в каком-то сильном водовороте. Я попытался выгрести, но тонкие и слабые руки не справлялись. Я открыл рот, чтобы запоздало крикнуть, но в рот хлынула вода, и я понял, что тону, что это снова конец.

Наступила темнота.