Пёс в каменном мешке (джен)

Крысы в Азкабане были наглыми. Сириус это заметил ещё в первую неделю: когда он шевелился, они только поднимали морды, смотрели мгновение, а потом снова продолжали рыться. Как будто он был частью камеры, вроде стены. Сначала бесило, потом стало всё равно, а потом он начал с ними разговаривать.

Не вслух, конечно. Вслух он попробовал один раз, пока не обнаружил в какой-то момент, что уже спорит с эхом. Эхо было тупое и отвечало не то. С тех пор — одними губами, лёжа на боку.

— Хрен вы тут что найдёте, — хмыкал он. — Ни черта тут нет пожрать.

Крысы не слушали и упрямо продолжали искать, но ничего не находили и уходили в трещины. Сириус провожал их взглядом и думал, что у него с ними много общего. Тоже роется в камнях, ищет неизвестно что, и тоже никому не интересен.

Про Питера он старался не думать. Не получалось, но старался. Питер был крысой в прямом смысле, и это бесило больше всего. Не предательство даже — предательство Сириус мог бы понять, если бы очень постарался. А вот то, что Питер всю жизнь был крысой, а он, Сириус, этого не видел, — вот это было невыносимо. Одиннадцать лет дружбы с крысой. Причём крыса ему ещё и поддакивала: «Как скажешь, Сириус». Ага. Как скажешь.

От этих мыслей ломило виски, и Сириус обычно переключался на что-нибудь другое. На что угодно, например, на то, что стена напротив — серая, а та, что слева, — серо-коричневая. Развлечение так себе, но лучше, чем Питер.

Но вообще-то переключаться было не на что. Разговоры с крысами, стены, собственные руки — вот и весь Азкабан. И одно воспоминание, которое он берёг. Не о Джеймсе — о Джеймсе было нельзя. Не потому что больно, а потому что от этого он переставал соображать. Лежал потом на полу с открытым ртом, как рыба, и крысы принимали его за своего. Нет уж. Мысль о реликвии была проще.

Зажигалка.

Маггловская — серебристая, маленькая, тяжёлая не по размеру. Он нашёл её в пятнадцать лет в доме на Гриммо, в сундуке под мантиями. Сундук был заперт на четыре замка. Сириус потом долго думал, зачем запирать на четыре замка вещь, которую никто не стал бы искать. Наверное, дед был параноик. Или просто Блэк.

На зажигалке было выгравировано «G.L. 1943». Сириус не знал, кто это, и злился, что не знает. В пятнадцать лет он был уверен, что разберётся. Найдёт, выяснит, докопается. Не докопался.

Он стащил зажигалку просто так. Не потому что она была ему нужна, просто в доме Блэков маггловская вещь была чем-то вроде запретного плода. Мать могла орать на него за что угодно, но за маггловскую дрянь — по-особенному. Это был единственный способ её по-настоящему достать.

Он подолгу крутил колёсико: раз, другой, третий. Смотрел, как появляется огонёк и как он гаснет, если не крутить. В камине такого не было — там щёлкнешь пальцами, и всё. Мёртвое, послушное, бездымное пламя. А здесь надо было возиться. Сириус тогда впервые подумал, что магия, может, и не такое уж преимущество. Но потом зажигалку нашли, и думать стало некогда.

Мать орала так, что портреты просыпались, и Сириус до сих пор помнил, как она выкинула зажигалку в камин своей рукой и сказала, что если он ещё раз притащит в дом маггловскую дрянь, то она сожжёт и его, а он стоял и смеялся ей в лицо, потому что ему было пятнадцать и он был идиот.

Теперь ему было двадцать два и он прозябал в Азкабане, но жалел вовсе не о давнишнем скандале, которых было очень много, и не о том, что мать его чуть не убила, а о том, что так и не узнал, чья это была зажигалка и кто такой этот G.L. Может, друг деда Арктуруса? Или приятель дяди Альфарда, у которого в кабинете висел портрет усатого мужика в шляпе, и Сириус в детстве думал, что это родственник, а это оказался актёр. Дядя Альфард был единственный нормальный Блэк, которого Сириус знал, хотя, может, он просто мало кого знал.

А потом он вдруг поймал себя на мысли, что забыл, как щёлкала та зажигалка.

Не то чтобы совсем забыл. Он помнил, что звук был резкий и короткий, что колёсико крутилось под пальцем и что-то там внутри чиркало. А как именно — не помнил. Иногда он щёлкал пальцами, чтобы вспомнить, но ничего не выходило. Руки в Азкабане плохо слушались. Он бросал это занятие, потом пробовал снова, потом бросил окончательно.

Если он забыл звук, значит, он забывает себя. С этим уже ничего не сделаешь.

Он лёг на пол и прижал пустую ладонь к груди.

— Я Сириус Блэк, — сказал он одними губами. — Я не предатель. Я выйду отсюда.

И почти поверил себе.