Ещё один шанс (гет)

Глава вторая. Дорога памяти

Прошло три недели с той осенней встречи в Петербурге. Онегин покинул столицу на следующий же день, не дожидаясь, пока утренний туман рассеется над Невой. Он ехал на юг, в сторону имения, которое когда-то принадлежало его дяде, а теперь — никому, кроме ветра и старых берёз.

Карета мерно покачивалась на ухабах просёлочной дороги. За окнами мелькали унылые поля, редкие деревеньки с покосившимися избами, стаи ворон, кружащие над пашнями. Онегин смотрел в окно, но ничего не видел. Перед глазами стояла Татьяна — не прежняя, испуганная девочка с письмом в руках, а та, что смотрела на него поверх чайной чашки с холодным спокойствием княгини.

«Я вышла замуж за достойного человека... Я ухаживаю за ним, потому что это мой долг».

Онегин усмехнулся собственным мыслям. Долг. Он всегда бежал от этого слова. Бежал от ответственности, от обещаний, от любви, которая требовала чего-то большего, чем светские улыбки. И вот теперь — он едет к могиле человека, которого убил. К человеку, который был ему другом. К человеку, который любил и был любим — по-настоящему, без оглядки на свет.

Карета остановилась у знакомой околицы. Онегин вышел и огляделся.

Деревня почти не изменилась. Те же покосившиеся заборы, та же дорога, ведущая к барскому дому. Только дом Ленского стоял заброшенный, окна заколочены досками, крыша кое-где прохудилась. Онегин пошёл дальше, туда, где за старой берёзовой рощей темнел деревенский погост.

Он долго бродил меж могильных плит, пока не нашёл нужную. Простой деревянный крест с облупившейся краской. Надпись, почти стёртая дождями и ветрами:

«Владимир Ленский. 1803-1826».

Онегин остановился. Снял шляпу. Ветер шевелил его седеющие волосы, гнал по земле сухие листья.

— Здравствуй, Владимир, — сказал он тихо. — Прости, что так долго не был.

Он сел на траву у могилы, не обращая внимания на сырость. Молчал долго, собираясь с мыслями.

— Знаешь, я всё думаю: если бы мы оба остыли? Ты бы сейчас был жив. Сидел бы в своей усадьбе, писал стихи, растил детей... А я бы, может быть, был твоим кумом. Мы пили бы чай по вечерам и спорили о Байроне. — Он горько усмехнулся. — Но я был слишком горд. А ты слишком молод. И оба — глупы.

Из-за деревьев донёсся звон колокольчика — кто-то проезжал по дороге. Онегин не обернулся.

— Я видел её, Владимир. Она выросла. Она стала красивой, сильной, мудрой. Она простила меня. А я себя — нет. И, наверное, никогда не прощу. Но я хотя бы перестал бегать.

Он встал, отряхнул сюртук. Достал из кармана небольшой букетик полевых цветов, сорванных по дороге, и положил на могилу.

— Я больше не буду искать оправданий, Володя. Не буду винить судьбу, время, обстоятельства. Я просто буду жить — так, как ты не успел. И, может быть, когда-нибудь мы встретимся там, где нет дуэлей и обид.

Онегин помедлил, затем медленно перекрестился — неумело, словно впервые в жизни, — и повернул обратно к карете.

По пути он остановился у старого пруда, где когда-то они с Ленским сидели вечерами и смотрели на закат. Вода была тёмной, почти чёрной, по поверхности бежала рябь от ветра. Онегин долго смотрел на неё, а затем тихо произнёс:

— Ты был прав, Владимир. Жизнь — это не игра, не светский маскарад. Жизнь — это история, которую мы пишем сами. Я понял это слишком поздно. Но лучше поздно, чем никогда.

Он сел в карету и велел кучеру ехать обратно в город. Но не в Петербург — в маленькую гостиницу в уездном городке, где можно было остаться на несколько дней и просто побыть одному.

На душе его было странно спокойно. Словно он оставил на могиле Ленского не только цветы, но и часть своей тяжести.

Карета тронулась, и Онегин закрыл глаза. Впервые за многие годы он почувствовал, что может дышать полной грудью.

--

Конец второй главы.