Ещё одно свидание в саду (гет)

Дорога в усадьбу. За день до этого.

Евгений Онегин не знал, зачем он сюда едет. Он вообще перестал понимать себя последние годы.

Он жил в Петербурге, в тихой квартире на Мойке. Иногда выезжал в театры, но сидел в ложе, не поднимая глаз. Иногда обедал в ресторанах, но и это не приносило удовольствия.

В тридцать он чувствовал себя старше любого старика. Вся жизнь казалась ему серой, как небо над Невой.

Он пробовал писать. В юности он презирал поэтов, считал их пустыми мечтателями, но теперь сам взялся за перо — не из честолюбия, а от тоски. Он писал повести, где герои вечно ошибались, вечно упускали шанс, вечно оказывались у разбитого корыта. Критики хвалили его за «тонкий психологизм» и «глубину чувств». Онегин усмехался: какой там психологизм — он просто описывал самого себя.

Две женщины после Татьяны пытались заполучить его в мужья. Обе были красивы, умны, знатны. Он был вежлив, холоден и безжалостно точен в своей учтивости. Одна сказала ему: «У вас каменное сердце». Он ответил: «Возможно. Оно давно ничего не чувствует».

Он лгал. Оно чувствовало. Но в нем живет только одно имя — Таня.

Когда до него дошли слухи о смерти генерала * * *

, он просидел целый вечер у камина, глядя на огонь. В его голове не было злобы. Не было торжества. Была только пустота, переходящая в ужас.

Он вспомнил их последнюю встречу в Петербурге, пять лет назад. Её холодное лицо, лорнет в руке, её ледяной голос: «Я вас люблю (к чему лукавить?), но я другому отдана; я буду век ему верна». Тогда он ушёл, считая, что его отвергли. Теперь он понял: она не отвергала его. Она просто выбрала честь. И это было тяжелее любого отказа.

Он просидел у камина до полуночи, а наутро приказал закладывать экипаж.

— Куда прикажете, сударь? — спросил кучер.

— В деревню, — ответил Онегин. — В имение Лариных.

Он ехал три дня. Дорога была долгой и утомительной, но он не чувствовал усталости. Он почти не спал, почти не ел — только смотрел в окно на мелькающие поля и леса. В его голове крутились обрывки их разговоров, её письмо, её глаза, её голос.

Он приехал ночью. Остановился у знакомого помещика, соседа Лариных, сказал, что хочет «подышать воздухом» и «повидаться со старыми друзьями». Но утром, не выдержав, пошёл пешком через рощу — туда, где когда-то стоял дом Лариных.

Он шёл не чтобы встретиться. Он хотел просто посмотреть издалека. Убедиться, что она жива. И, если повезёт, уйти, оставшись незамеченным.

Но когда он увидел её — в беседке, с ребёнком на руках, в чёрном платье, с этим мертвенным лицом, — ноги приросли к земле. Он не мог двинуться. Не мог дышать.

Она была там, в двух десятках шагов, и в ней не осталось ни следа той гордой княгини. Она была просто женщиной, которая держала ребёнка и что-то шептала ей на ухо.

Он шагнул вперёд. Ветка хрустнула под ногой.

Татьяна подняла голову. Увидела его. Бледность её лица сменилась лёгким румянцем — не от радости, от ужаса.

— Вы, — сказала она. Голос её был ровным. Слишком ровным. — Зачем вы здесь, Евгений?

Он молчал. Всё, что он хотел сказать, застряло в горле. Вместо пылких речей он просто снял шляпу и поклонился — почтительно, сдержанно, как светскому знакомому, с которым встречаешься на балу.

— Я проезжал мимо, — сказал он. — Услышал о вашем горе... Позвольте выразить соболезнования.

Это было так фальшиво, так по-казённому, что Татьяна усмехнулась — тонко, горько, с той насмешкой, которую он хорошо помнил.

— Вы всегда были плохим актёром, — сказала она. — Если хотели выразить соболезнования, прислали бы письмо. Вы приехали сами. Это другое.

Маша на её руках заерзала, уставилась на незнакомца большими тёмными глазами. Онегин посмотрел на девочку, и что-то дрогнуло в его груди. Дочь. Её дочь.

— Она похожа на вас, — сказал он тихо.

— Она похожа на отца, — отрезала Татьяна. — И не надо говорить комплиментов там, где они неуместны.

Она встала, поправила шаль на плечах. Она хотела уйти, но не могла — ноги не слушались. Он стоял прямо перед ней, и это было похоже на сцену из старого, забытого сна.

— Я не стану извиняться за то, что приехал, — произнёс Онегин, поднимая на неё взгляд. Он говорил ровно, но в голосе прорезалась та глухая, много лет сдерживаемая боль. — Я устал лгать себе, Татьяна. Я приехал, потому что жить в неведении — хуже смерти. Если вы скажете мне уйти, я уйду. Но я должен был увидеть вас своими глазами.

Она молчала. Ветер шевелил её волосы, выбившиеся из-под гребня.

Она смотрела на него — испытующе, тяжело, как смотрит судья на подсудимого. В её взгляде не было радости. Не было злобы. Была только усталость — бездонная, бесконечная.

— Вы увидели, — сказала она наконец. — Теперь уходите.

— Татьяна...

— Я сказала — уходите, — повторила она, и голос её дрогнул впервые. — У меня больше нет сил на игры. Я похоронила мужа. Я воспитываю дочь. Не заставляйте меня ещё и хоронить надежды, которые я уже давно сожгла.

Она прошла мимо него, прижимая Машу к груди. Онегин остался стоять в беседке один, глядя на аллею, где исчезла её чёрная фигура. Он сжал шляпу в руках так, что побелели костяшки. Земля под ногами была влажной, небо — серым, и ветер нёс первые жёлтые листья.

Он смотрел на пустую дорожку, и внутри него медленно умирала надежда, которую он не смел назвать по имени.