Последний фонарь (гет)

Гермиона не собиралась расследовать фонарь, и именно поэтому уже на следующий вечер оказалась у выхода из Министерства на четыре минуты раньше обычного, держа в кармане маленькие часы, запасной карандаш и клочок пергамента, на котором было написано всего несколько слов, хотя сама Гермиона предпочла бы назвать их предварительными наблюдениями, а не планом, поскольку план предполагал определённую степень намерения, которой, как ей казалось, в данном случае не существовало. Рон, конечно, придерживался другого мнения. Он появился через минуту после неё, увидел пергамент, потом часы, затем выражение её лица и, не задавая ни одного вопроса, сказал: «Ты ведь понимаешь, что это уже считается расследованием?» Гермиона ответила, что если человек хочет узнать, почему уличный фонарь ведёт себя необычно, это ещё не означает, что он проводит расследование, на что Рон заметил, что именно так, вероятно, начинаются все расследования, кроме тех, где сразу кого-нибудь арестовывают, и Гермиона, не желая признавать справедливость этого замечания, просто пошла вперёд. Они уже несколько месяцев ходили этим маршрутом достаточно часто, чтобы не нуждаться в объяснениях, куда сворачивать, где переждать особенно оживлённый перекрёсток и у какой витрины Рон неизменно останавливается, если там выставляют что-нибудь, что хотя бы отдалённо напоминает товары из магазина Джорджа. В этом было что-то почти семейное, хотя ни один из них пока не решался назвать это так: Рон появлялся после её работы, Гермиона не спрашивала, зачем он пришёл, они шли вместе, спорили о мелочах, иногда заходили выпить чаю, а потом расходились каждый к своему дому, оставляя следующий вечер достаточно неопределённым, чтобы у обоих оставалась причина снова встретиться.

В этот раз Гермиона начала наблюдения сразу после того, как они свернули на знакомую улицу. Небо было ясным, но холодным, ветер тянул с Темзы влажный воздух, и несколько раз Гермиона ловила себя на том, что вместо фонаря смотрит на Рона, который шёл рядом, засунув руки в карманы, и явно считал происходящее гораздо более забавным, чем она. Когда они приблизились к нужному месту, соседние фонари уже начали загораться один за другим, и Гермиона достала часы. Рон ничего не сказал, хотя по его лицу было видно, что он очень старается. Фонарь оставался тёмным. Гермиона подождала ещё полминуты, затем ещё немного, и наконец стекло внутри старого фонаря мягко вспыхнуло. Она сразу посмотрела на часы и записала время. Разница составляла чуть больше двух минут. Рон заглянул через её плечо.

— И что это доказывает?

— Пока ничего.

— Отлично.

— Я просто собираю данные.

— Разумеется.

— Если хочешь, можешь идти.

— Ага. И пропустить самое интересное?

Гермиона посмотрела на него с сомнением.

— Ты правда считаешь это интересным?

— Нет, — признался Рон. — Но хочу посмотреть, сколько времени тебе понадобится, чтобы составить таблицу.

Она ничего не ответила, потому что уже думала о том, что именно следует проверить следующим вечером. Погода могла иметь значение. Возможно, фонарь был зачарован каким-нибудь простым заклинанием, связанным с влажностью или температурой, хотя это казалось маловероятным. Можно было проверить магический фон, расстояние до соседних фонарей, направление ветра, количество людей на улице и, если повезёт, выяснить, существует ли какой-нибудь магический источник питания, спрятанный поблизости. Последняя мысль показалась Гермионе особенно нелепой, поскольку никакого источника она не ощущала, но после всего, что ей довелось увидеть за последние годы, она уже давно перестала считать что-либо невозможным исключительно потому, что не понимала, зачем кому-то это понадобилось.

Следующие несколько вечеров превратились в нечто вроде игры, хотя Гермиона не призналась бы в этом даже самой себе. В понедельник шёл мелкий дождь, и фонарь загорелся почти одновременно с соседними, опередив их всего на несколько секунд. Во вторник было сухо и холодно, и он вспыхнул почти на четыре минуты раньше. В среду они пришли слишком поздно и едва не пропустили момент включения, однако Гермиона успела заметить, что фонарь зажёгся примерно через минуту после того, как по улице прошёл мужчина в длинном сером пальто. В четверг они специально остановились в нескольких метрах от него и стали ждать, пока вокруг не осталось почти никого, но фонарь не зажёгся раньше остальных вообще. В пятницу Рон заявил, что теперь уверен в причине.

— Он не любит дождь.

Гермиона продолжала писать.

— Почему?

— Потому что я тоже не люблю дождь.

— Это не доказательство.

— Для меня — вполне.

— Тогда почему вчера он зажёгся раньше?

— У него было хорошее настроение.

Гермиона подняла глаза.

— У фонаря?

— А почему нет?

— Потому что фонари не имеют настроения.

— Откуда ты знаешь?

— Рон.

— Ты ведь не проводила исследования.

— Я знаю достаточно о магических предметах, чтобы...

— Вот! — Рон поднял палец. — Значит, исследования проводила не на всех.

Она невольно улыбнулась.

— Ты невозможен.

— Зато полезен. Например, я только что обнаружил ещё одну гипотезу.

— Какую?

— Он старый и хочет внимания.

— Это не гипотеза.

— Почему?

— Потому что её невозможно проверить.

— Можно. Завтра мы просто не будем на него смотреть.

— И как это поможет?

— Если он загорится раньше, значит, хочет внимания.

Гермиона закрыла глаза на несколько секунд.

— Ты понимаешь, что иногда я жалею о том, что научила тебя пользоваться логикой?

— Нет, не понимаю.

Она записала ещё одну строчку и продолжила идти. Впрочем, Рон всё-таки оказался полезен, хотя и не тем способом, который сам себе приписывал. Он замечал вещи, на которые Гермиона поначалу не обращала внимания, потому что смотрела на фонарь как на объект наблюдения, тогда как Рон смотрел на улицу целиком. Он однажды заметил, что фонарь не реагирует на большое количество людей, зато иногда вспыхивает раньше, когда рядом проходит всего один человек. В другой вечер он обратил внимание на то, что в момент раннего включения поблизости не было ни одного волшебника, а значит, простое защитное заклинание, реагирующее на магическое присутствие, становилось менее вероятным. Гермиона проверила его наблюдение и вынуждена была признать, что он прав, после чего Рон ходил рядом следующие десять минут с выражением человека, которому только что вручили Орден Мерлина за выдающиеся достижения в области фонарей.

— Только не привыкай, — сказала она.

— К чему?

— Быть правым.

— Поздно.

Через неделю Гермиона уже записывала наблюдения почти машинально. Она не делала из этого отдельного занятия, по крайней мере так она себе объясняла, просто иногда доставала пергамент, когда они подходили к фонарю, и ставила небольшие пометки: время, погода, число прохожих, расстояние до ближайшего человека, магический фон. Рон однажды заглянул в её записи и долго молчал.

— Ты действительно ведёшь записи?

Гермиона продолжила писать.

— Конечно.

— О фонаре?

— Да.

— Мне начинать волноваться?

Она посмотрела на него.

— Уже поздно.

Рон усмехнулся, но больше ничего не сказал. Он только поправил шарф и пошёл дальше рядом с ней, а Гермиона вдруг заметила, что за последние несколько дней он ни разу не предложил изменить маршрут, хотя раньше иногда сокращал дорогу через другую улицу. Она не стала спрашивать почему. Ей было достаточно странно осознавать, что она сама начала ждать этих прогулок, хотя ещё совсем недавно считала их просто удобным способом добраться домой.

Особенно заметно это стало в один из холодных вечеров, когда они уже почти дошли до фонаря, а Гермиона рассказывала Рону о новой работе отдела, которая, по её мнению, была одновременно необходимой и совершенно неправильно организованной. Она говорила уже минут десять, объясняя ему, почему два отдела Министерства не могут согласовать между собой порядок рассмотрения одного и того же документа, и Рон слушал с тем терпением, которое он обычно проявлял только тогда, когда разговор действительно был ей важен. Потом Гермиона вдруг замолчала.

— Что? — спросил Рон.

— Ничего.

— Ты остановилась на середине предложения.

— Я заметила, что уже довольно давно говорю только о работе.

Рон пожал плечами.

— Здесь ты обычно перестаёшь.

— Что?

— Говорить о работе.

Гермиона посмотрела на него.

Рон, кажется, только теперь понял, что сказал что-то слишком откровенное, и немедленно заинтересовался окном ближайшего дома.

— Почему?

— Не знаю.

— Рон.

Он вздохнул.

— Потому что здесь ты обычно смотришь по сторонам. Не на бумаги, не на часы, не на людей из Министерства. Просто смотришь.

Гермиона не нашла ответа сразу. Она вдруг подумала, что Рон знает о ней гораздо больше, чем она привыкла замечать, и, возможно, это было взаимно: она знала, когда он шутит потому, что действительно веселится, а когда — потому, что не хочет продолжать разговор; знала, что после особенно тяжёлого дня он предпочитает идти пешком, даже если дорога занимает дольше; знала, что он любит сладкий чай, хотя продолжает утверждать, будто это совершенно нормальное количество сахара. Но она никогда не задумывалась о том, что он тоже собирает такие мелочи о ней, просто не записывает их на пергаменте.

— Тогда, может быть, мне стоит говорить меньше, — сказала она.

— Не обязательно.

— Почему?

— Мне нравится, когда ты говоришь.

Она снова посмотрела на него, но Рон уже шёл вперёд, словно ничего особенного не произошло.

Фонарь загорелся через несколько секунд.

Гермиона посмотрела на часы.

На этот раз разница составляла почти три минуты.

Именно тогда она заметила женщину.

Та шла по противоположной стороне улицы, держа за руку маленького мальчика. Ребёнок то и дело оборачивался на витрины, а женщина торопливо тянула его за собой, очевидно желая поскорее добраться домой. Когда они поравнялись с фонарём, тот уже горел, но Гермиона была уверена, что зажёгся он раньше остальных именно перед их появлением.

Она ничего не сказала.

На следующий вечер они увидели пожилого мужчину, медленно идущего с тростью. Он двигался один, часто останавливался, чтобы перевести дыхание, и когда оказался неподалёку, фонарь снова вспыхнул раньше соседних.

Рон тоже это заметил.

— Ладно, — сказал он.

— Что?

— Это уже странно.

Гермиона посмотрела на него.

— Ты только сейчас решил?

— До этого я был занят проверкой гипотезы о плохом настроении.

— И каковы результаты?

— Очень нестабильное настроение.

Она рассмеялась.

Но смех быстро стих, потому что Гермиона снова посмотрела на фонарь. Женщина с ребёнком. Пожилой мужчина. Люди, которые шли одни. Люди, которые двигались медленнее остальных. Она ещё не хотела делать выводов, потому что слишком хорошо знала, насколько опасно искать закономерность там, где её нет, однако теперь у неё появилось ощущение, что фонарь действительно что-то замечает.

— Возможно, он реагирует на движение, — предположил Рон.

— Возможно.

— Тогда всё просто.

— Не совсем.

— Почему?

— Он не реагирует на всех.

Рон немного подумал.

— Может, выбирает.

— Что выбирает?

— Не знаю. Людей.

Гермиона ничего не ответила.

Они ещё некоторое время шли молча, и впервые за все эти вечера фонарь не казался ей просто странным предметом. В нём появилось что-то почти человеческое, хотя Гермиона прекрасно понимала, насколько нелепо было подобное ощущение. Магия могла быть сложной, тонкой, способной реагировать на намерение или эмоциональное состояние, но это вовсе не означало, что предмет обладал сознанием. Скорее всего, где-то существовало простое объяснение, которое она пока не нашла.

И всё же, когда они остановились у перекрёстка, Гермиона достала пергамент.

Рон посмотрел на неё.

— Что теперь?

— Ничего.

Она поставила дату, время и ещё несколько коротких отметок, потом задержала перо над последней строкой. Перед глазами снова возникли женщина с ребёнком, пожилой мужчина, одинокие прохожие, разное время включения, отсутствие связи с погодой и магическим присутствием, а затем — совершенно неожиданно — её собственная прогулка рядом с Роном.

Фонарь загорался раньше не потому, что наступал определённый час.

Он загорался раньше рядом с определёнными людьми.

Гермиона медленно вывела последнюю фразу и закрыла пергамент прежде, чем Рон успел заглянуть через её плечо.

Фонарь реагирует не на время. Он реагирует на людей.

— Всё? — спросил Рон.

Гермиона убрала пергамент в карман.

— Всё.

— Тогда завтра опять?

Она посмотрела на него.

— Конечно.

И они пошли дальше, оставив за спиной старый фонарь, который продолжал светить немного дольше и немного раньше остальных, словно в этом городе, полном людей, спешащих по домам, он всё ещё зачем-то ждал тех, кому однажды понадобится, чтобы свет появился всего на несколько минут раньше.