Гнездо (джен)

Громкий стук эхом разлетелся по старому дому, забираясь в трещинки в стенах и вздымая пыль с ковра.

Софья Владимировна раздражённо тарабанила в дверь старого поместья последние минуты десять, и её начали посещать мысли, что старый хрыч, проживающий здесь, оглох на оба уха. Но вот, в ответ на особенно сильный удар за дверью наконец послышалась возня, и она с низким рычанием петель распахнулась.

На пороге стоял высокий пожилой мужчина в тёмно-синем халате. Правой рукой он опирался на трость.

— Барышня, вам кого? — голос звучал хрипло, спросонья, но в нём отчётливо слышалось холодное недовольство.

— А я уж думала, вы задохнулись во сне, Игнатий Фёдорович, — Софья бесцеремонно проскользнула внутрь, не дождавшись приглашения.

Игнатий нахмурился, всматриваясь в лицо гостьи. Морщинки на его лице чуть расправились.

— Графиня Горчакова, — узнал он её. Софья Владимировна очень изменилась с их последней встречи. Это больше не была зашуганная девчушка, бегающая по канцелярии с разноской документов. Теперь это была статная барышня в тёмно-зелёном дорогом платье и с надменным взглядом. По лицу старика скользнула тень улыбки. — Чем обязан?

— Пришла навестить старого друга. Проверить, не забыл ли он, как выглядят живые люди, — саркастично произнесла Софья, осматривая мужчину холодными серыми глазами.

Старик не то кашлянул, не то усмехнулся, окинул её тем насмешливым взглядом, которым бойцовские собаки окидывают тявкающих на них болонок, и, волоча за собой правую ногу, с громким стуком трости о пол пошаркал на кухню.

Поместью Огарёвых было невесть сколько лет. Если облицовка его ничем не выделялась от стоящих по соседству ровных рядов домов, то внутри всё было совсем по-другому. Больше походило на то, что в нём не жили со времён восьмилетней войны. Не потому, что оно было грязным, а потому что было неприлично чистым. Всё в доме выглядело так, будто хозяева лет тридцать назад отправились в долгое путешествие и так и не вернулись. На столе в кухне чётко посередине стоял чайник из голубого стекла, окружённый пятью прозрачными чашками. Плотные тёмно-синие шторы задёрнуты так, чтобы не пропустить малейшей полоски света, стулья, задвинутые на одинаковое расстояние от стола, — всё это навевало какую-то геометрическую тоску, делая и без того мрачное поместье похожим на военное училище строгого режима.

Женщина остановилась на пороге комнаты, критически осматривая помещение. Судя по всему, старик совсем затосковал в одиночестве. Где-то внутри колыхнулось чувство вины за то, что она оставила человека одного в непростой жизненный период. Раздражённо фыркнув, подавляя непрошеные эмоции, Софья прошагала к столу. Отодвигая тяжёлый стул, она специально провела ножками по полу, создавая резкий визгливый звук.

— А то думаю: майор Огарёв совсем перестал в свет выходить, — женщина уселась, закинула ногу на ногу и смотрела на бывшего военного. — Думала, он уж знает больше меня. — Губы дамы, ярко намазанные красной помадой, расплылись не то в игривой, не то в презрительной ухмылочке. — А господин генерал-адъютант строит полки из чашек да стульев.

— Бывший генерал-адъютант, — буркнул Игнатий Фёдорович. Он стоял к ней спиной, чиркая спичками над плитой.

— Бывших генералов не бывает, — Софья резко потянула за портьеру, впуская поток солнечного света. Старик шарахнулся от луча, словно тот мог его обжечь. — Генералы навсегда генералами остаются. А генералы-адъютанты тем более.

Она запрокинула голову, подставляя шикарный профиль грязновато-жёлтым осенним лучам, и слегка прикрыла глаза.

Водрузив чайник на огонь, мужчина тяжело уселся на противоположный конец стола, где солнечные лучи его не доставали. Правая нога у него при этом оставалась вытянутой.

— Бывших генералов может и не бывает, а усталых стариков, желающих провести последние годы жизни подальше от политических заговоров и войн, полно, госпожа Горчакова, — он говорил глухими, обрубленными фразами, будто каждая буква заставляла его задыхаться.

— Ах, будет вам, Игнатий Фёдорович, — скептически сморщилась Софья. — Вы ещё всех нас переживёте.

— Не дай боже, — прохрипел старик, нахмурившись. — Зачем ты пришла, Фьюня? Не думаю, что соскучилась по моему обществу.

Софья картинно закатила глаза, услышав старое прозвище. Уголки губ предательски дрогнули, расплываясь в довольной улыбке. Она запустила руки в тяжёлые складки юбки и извлекла оттуда листок бумаги, сложенный вчетверо.

— Встречалась я недавно с Дмитрием…

— Неужели госпожа Горчакова задумалась о замужестве? — скептически прервал её старик, седые брови поползли вверх. Софье Владимировне было вот уже почти тридцать, мужчин, раньше ходивших за ней толпами, становилось всё меньше и меньше, а женщина продолжала упорно отклонять любые предложения на романтические отношения.

— О нет, безусловно нет, — фыркнула графиня, элегантно проводя ладонью от ключиц до собранных в шишку волос, словно желая подчеркнуть свою неприкосновенность. — Просто с некоторыми очень полезно поддерживать… дружеские отношения.

Игнатий не переставал криво ухмыляться, явно не веря в отговорки Софьи.

— Дружеские отношения? Что же за человек Дмитрий, раз с ним полезно поддерживать дружеские отношения?

— Думаю, вы знаете, — женщина прикусила губу и внимательно всмотрелась в глаза собеседника, словно пытаясь предугадать его реакцию. После короткой паузы она неуверенно протянула: — Дмитрий Андреевич, он секретарь… — она замолчала, увидев в ярко-голубых глазах напротив презрение, смешанное с разочарованием.

— Да, Софья Владимировна, с людьми такого уровня полезно поддерживать «дружеские» отношения, — голос старика звучал глухо, очень спокойно, почти мягко.

Софья раздражённо фыркнула и снова потянулась к карману юбки.

— Да, полезно! С людьми вообще полезно общаться, господин Огарёв! — она перешла на свой обычный стервозный тон, растягивая гласные и делая большие паузы между словами, становясь похожей на шипящую змею. Из складок юбки в руках появилась коробочка сигарет «Бабочка», которую женщина яростно принялась крутить в пальцах.

— И о чём же вы говорили со своим другом? — притворно вежливо спросил Игнатий Фёдорович. Он смотрел на графиню тяжёлым, немигающим взглядом.

Огарёв был из тех типов вечно ворчащих стариков, которые яро критикуют власть, утверждая, что в их времена было лучше. Статс-секретарь императора подходил под категорию «власть» как никто другой. Хромой ветеран, у которого война отобрала все радости жизни, принятию современной реальности предпочитал запираться в старой военной землянке, спрятанной где-то в глубинах души, между позвоночником и желудком, и подолгу вспоминать прошлое.

— О, о вас конечно, — ехидно улыбнулась Софья.

— Что?! — голос был перебит истошным свистом вскипевшего чайника.

Софья выдержала паузу, заполненную становящимся всё более высоким свистом, и добавила с самым невинным видом:

— Я пошутила. Не переживайте.

Игнатий шутку не оценил. После скандального выхода на пенсию пять лет назад он — считавший своё дело в этой жизни законченным — с глухим раздражением отзывался на разговоры о собственной персоне. Бросив недовольный взгляд на закурившую графиню, он стиснул в руке трость и пошаркал снимать чайник с плиты.

Довольная своей шуткой и реакцией старика, Горчакова по-лисьи улыбалась, вдыхая сигаретное облако. Дождавшись, пока чайник наконец замолчит, она развернула лист бумаги, лежащий на столе, и громко прочитала первое имя, занесённое в таблицу:

— Ардов Алексей… — убедившись, что Игнатий Фёдорович замер с чайником в руках и внимательно прислушивается к ней, продолжила: — Девятнадцать лет. Пропал третьего июля 1907 при невыясненных обстоятельствах. Тело найдено не было.

Огарёв не двинулся, продолжая слушать, стоя спиной к ней. Софья сделала затяжку, медленно выпустила пар и продолжила:

— Бултов Лев. Девятнадцать лет. Пропал зимой 1909-го. Тело найдено не было. — Софья прицокнула и почти издевательски взглянула на мужчину поверх листа.

— Зачем ты мне это читаешь? — Огарёв наконец двинулся, доковылял до стола и уселся на прежнее место, не потрудившись разлить чай. — Я уже давно не военный и тем более не следователь.

— А вот ещё, смотрите… — пропустив вопрос мимо ушей, женщина с притворной жалостью в голосе зачитала: — Четырнадцать лет. Зазулин Степан. Пропал пятого июля 1908-го. Тело так и не нашли.

Трагично вздохнув, женщина в молитвенном жесте подняла глаза к потолку.

— Софья, — начал раздражаться мужчина. В вопросах пропавших людей Игнатий Фёдорович всегда проявлял особенную чувствительность, особенно когда пропавшими были дети. Может, в нём поднималось чувство вины за неспасённые жизни, а может — тоска по былым временам, когда у него были и силы, и возможность спасать.

Подув на язычок сигареты, вызвав этим прощальное облачко дыма, Софья медленно проговорила:

— Этот список совершенно случайно Дмитрий оставил у меня на столе. И я совершенно случайно, — женщина многозначительно посмотрела на собеседника, — прочитала его.

— И совершенно случайно принялась вынюхивать, что это за люди? — поднял брови Игнатий.

— Почти. Я совершенно случайно знала пару людей с точно такими же фамилиями. И все эти господа рассказали мне об одном общем признаке, которым обладали пропавшие бедняги.

Огарёв изогнул брови, ожидая продолжения. Лицо его приобрело странное выражение: с одной стороны — раздражение (он уже давно вышел на пенсию, и не в его компетенции расследовать пропажу детей, тем более из списков, явно не предназначенных для чужих глаз), с другой — профессиональное любопытство, желание узнать, докопаться до истины. За последние три года пропавших без вести было немного, гораздо меньше, чем людей в списке.

— Это все очень одарённые ребята, — Софья пробежалась глазами по строчкам. — Вот товарищ Бултов, к примеру, — медиум.

Игнатий Фёдорович вздёрнул брови. Медиум — редкий и невероятно ценный для некоторых замыслов дар.

— А вот Федошинка Екатерина у нас эмпат, — цокнула языком Горчакова.

Лицо старика вытянулось ещё сильней. У него на практике было пару медиумов, но эмпатов ему встречать не доводилось. Люди, рождённые под клеймом эмпатов, удивительно чувствовали мир вокруг, почти мысли читали. Чувствовали каждую эмоцию как свою, знали о каждом скрытом желании.

— Ну и вот ещё: Карамзин тоже медиум, Стацкова Елена — прорицательница. — Недовольно поморщившись и наконец переведя взгляд на оппонента, она язвительно добавила: — Неплохая команда собирается, неправда ли?

Огарёв протянул руку за листом. Щуря глаза, внимательно вчитываясь в каждую графу, он перебирал в памяти фамилии. Зазулин Степан Николаевич. Его отец, Николай, был разведчиком в отряде под командованием Игнатия Фёдоровича. Рядом — Жуков. Жуков Алексей был первоклассным стрелком. Ещё ниже — Ласова…

— Так вот к чему это я, — Софья больше обращалась сама к себе, потому что её собеседник с головой погрузился в чтение. — Вчера Дмитрий забрал документы, точнее то, что от них осталось, — женщина ехидно усмехнулась. — Посвящённые древнеславянским ритуалам. Там были старые летописи, записи…

— Список лежал там? — резко спросил Огарёв, отрываясь от чтения. Голос его сел и звучал хрипло.

— Записи о языческих богах… — уже не так уверенно договорила Горчакова. — Да, там, насколько я знаю.

Игнатий устремил взгляд на собеседницу. В нём было столько осуждения, будто это она виновата в пропаже всех людей из списка.

— Ясно, — прохрипел мужчина и подтолкнул список обратно Софье.

Женщина тяжело вздохнула и посмотрела на Игнатия очень серьёзно.

— Дмитрий сказал, что они с императором заняты очень важным делом, которое должно изменить мир. Сказал, что уже заканчивает его. — Она старалась смотреть ровно в глаза собеседнику, но почувствовала, что теряет уверенность, и устремила взгляд чуть ниже глаз, на неаккуратно подстриженную бороду.

— Да ладно, — Огарёв скептически фыркнул, но в глазах проскользнул огонёк тревоги.

Повисла гнетущая тишина. Софья невольно вспомнила, как они раньше сидели, погружённые в молчание. Тишина в тесном кабинете канцелярии не была гнетущей, она была спокойной, домашней.

Игнатий сосредоточенно вспоминал, отбивая марш тростью по паркету. Война — пожирающее всё на своём пути чудовище, не щадящее ни женщин, ни детей. Восьмилетняя война не была исключением: она прошла, оставив за собой развалины домов, толпы рыдающих по не вернувшимся сыновьям матерей, детей-сирот, калек и горы по сей день неопознанных тел. Уже в первый послевоенный год люди начали сходить с ума. Они стали искать все возможные методы вернуть погибших, наплевав на законы — и моральные, и физические, и магические. Именно тогда кто-то вспомнил про древние ритуалы, которые проводились ещё на Руси. Давно забытые истоки вспыхнули новым огнём, давая надежду.

— Да ладно… — снова повторил Игнатий, чувствуя, как внутри всё оживает, как начинает работать старый, давно погребённый под завалами воспоминаний механизм. Он отбил финальные ноты и спросил: — Какие, ты говоришь, документы он забрал?

Софья пожала плечами.

— Всё, что связано с древнеславянскими богами. Описание некоторых ритуалов, алтарей, жертвоприношений. Что не сожгли после крещения Руси, одним словом.

Старик откинулся на спинку стула и уставился перед собой. Перед глазами поплыли образы, словно высеченные на сетчатке: мужчина в кузнецкой одежде с огромным молотом в одной руке и с шаром земли в другой, облачённый в волчью шкуру старец, охранявший границу миров, юноша с солнцем вокруг головы на манер нимба. Сквозь них проступало лицо графини — обеспокоенное и оттого раздражённое.

— Мда… — протянул мужчина. — Рано или поздно это должно было случиться. Рано или поздно… — Огарёв замолчал на секунду, а потом резко встал, с грохотом опрокидывая стул. — Но, сволочи, не сейчас же!

— Игнатий Фёдорович! — чуть с запозданием подскочила женщина, нагоняя удивительно резво хромающего старика в прихожей. — Вы что же, знаете, что происходит?

— Знаю, — целеустремлённо хромая к телефону, стоявшему на столике у двери, прохрипел он. — И если к концу месяца они это не остановят, весь мир полетит в тартарары.

Дошаркав наконец до телефонной трубки, Огарёв сосредоточенно принялся листать маленький номерной блокнот.

— И что же делать? — Софья непонимающе наблюдала, как Игнатий Фёдорович, шепча одними губами номера и водя пальцем по строкам, ищет нужный.

На секунду бормотание прекратилось, сменившись задумчивым сопением, а после он поднял на неё тяжёлый взгляд.

— Вы же, Фьюня, в канцелярии всё про всех знаете… — Софья напряглась, чувствуя подвох. — Кто где живёт, где учится… какие причуды у некоторых…

— Вы хотите, чтобы я искала людей с особенностями? — вскинула тонкие брови женщина.

— Именно это я и хочу. Сможешь? — наконец найдя нужный номер, Огарёв начал раскручивать индуктор, набирая цифры.

— Смогу, конечно, — в глазах Горчаковой блеснул азартный огонёк, она снова потянулась к пачке «Бабочка». — Ну, я тогда пойду.

Впуская порыв прохладного ветра в комнату, уже выйдя на крыльцо и поджигая папиросу, она услышала недовольное напутствие:

— И бросай курить, Фьюня! Тем более у моего дома!

Набрав последнюю цифру, мужчина поднёс трубку к уху. Через секунду в ней раздался дежурно-приветливый голос телефонистки:

— Доброго времени суток, с кем вас связать?

— Мне нужно связаться с господином Бертельсом. Императорский Военно-Вол…

— К сожалению, я не могу этого сделать, — прервала его телефонистка. — Лицей временно недоступен для звонков. Письма и посылки также не принимаются.

Дослушивать Игнатий не стал. Трубка безжизненно повисла на проводе, раскачиваясь от лёгкого ветерка, сквозившего из-под неплотно закрытой двери. «Временно ограничен». Сколько ещё продлится это «временно»? Императорский лицей всегда был эпицентром событий. Как только в стране начинались какие-то масштабные изменения, перестройка начиналась именно с этой школы. Страшно подумать, сколько раз бедным детям, учащимся там, приходилось подстраиваться и перестраиваться под новые правила. Огарёв на собственной шкуре прочувствовал это, учась на последних курсах, когда к власти пришёл император Владимир Николаевич и в стране началась масштабная реформа. Учащимся пришлось привыкать к новой форме, на европейский манер, правилам построения, учиться стрелять на новом, привезённом из Франции оружии. Конечно, это было непросто, но никто и никогда не ограничивал свободу учащихся, а уж тем более учителей. Каждый беспрепятственно мог перевестись в любую из многочисленных колдовских школ, свободно отправлять письма и покидать пансион на выходные и каникулы. Но сейчас, по всей видимости, эти вековые правила были нарушены.

Игнатий тяжело оперся на трость. Боль в ноге отдавала в поясницу, но он, не замечая её, пошаркал обратно в кухню.

После ухода Софьи дом снова привычно опустел, погружаясь в предраковую тишину. Но что-то всё же изменилось. Недоконца задёрнутый тюль, через который пробивались лучи осеннего солнца, дымящийся чайник на столе, лёгкий, едва уловимый запах дорогого табака и странное, пульсирующее где-то внутри предвкушение. Игнатий Фёдорович за время своей отставки привык к пустым, однотипным дням, сливающимся в серую временную массу. Но теперь эта масса была разорвана, отзываясь пульсирующей болью в ноге и приятным, блаженным пониманием, что тоскливых серых дней, проведённых в одиночестве, больше не будет.