Гнездо (джен)

Ада плотнее закуталась в пальто, защищаясь от очередного порыва промозглого осеннего ветра. Начало октября выдалось холодным. Дожди безжалостно хлестали по улицам, образуя лужи и срывая листву с и без того лысеющих деревьев. Но Москва была прекрасна в любом состоянии. Меланхолично сереющее небо придавало городу таинственности, старя его и делая похожим на картины Левитана.

На улицах было непривычно тихо и пусто. Обычно в выходные столичные переулки заполнялись старшеклассниками академии, которым с дозволения наставника разрешали выйти в город. Но сегодня большая часть учеников предпочла остаться в уютных комнатах школы, наслаждаясь осенней тоской, укутавшись в плед и попивая что-нибудь горячее.

Ада бы и сама предпочла остаться в идиллии школьных коридоров, если бы не встреча, которую ей назначили.

Открывая окно в пятницу утром, девушка обнаружила на подоконнике письмо из плотной чёрной бумаги, филигранно сложенное в миниатюру орла. Подобного рода фигурки складывала только государственная канцелярия, потому в его подлинности сомневаться не приходилось. Внутри было всего пару предложений: дата, место встречи и инициалы отправителя, написанные красными чернилами, очень искусным, каллиграфическим почерком. Снизу стояла большая бордовая печать с двуглавым орлом.

Следующие два дня Ада с нетерпением ждала встречи, и сейчас, поправляя съехавший с головы берет, обнаружила, что руки трепетно дрожали.

Она стояла напротив красивого здания из тёмного кирпича. Вывеска над дверью гласила: «Ресторан „Фазан“». Девушка решительно направилась к двери, оставляя мокрые отпечатки подошв на белом камне лестницы. Потянув за ручку громоздкой двери, она будто оказалась в другом мире.

Внутри ресторан был огромен. С высоких потолков свисали золотые паникадила, освещая зал, в котором теснилось бесчисленное количество столов, застланных белоснежными скатертями. Многие были заняты очень богатыми на вид людьми. У противоположной стены стояла сцена с красным бархатным занавесом по бокам. На сцене сейчас выступал скрипач, искусно наигрывая замысловатую мелодию.

Такое чистое, тёплое помещение было полной противоположностью грязной осенней погоде за дверью. Ада замерла у дверей, ища глазами нужного ей человека. Она только сейчас поняла, что не знает, как выглядит её собеседник.

— Госпожа Бутакова? — появление молодого человека в костюме официанта заставило Аду вздрогнуть от неожиданности.

— Д-да.

— Прошу за мной, вас уже ждут, — мужчина развернулся и зашагал вдоль стены, приглашая следовать за собой.

Они направлялись в дальний угол зала рядом со сценой. Угол был пустой и слегка затемнённый. Среди белых скатертей выделялась фигура мужчины в тёмно-синем офицерском кителе с золотыми эполетами. При виде Ады он встал, улыбаясь красивой, но явно наигранной улыбкой. Это был очень привлекательный мужчина: аккуратно уложенные светлые волосы, ярко-голубые глаза с мягкими бровями, усы с лёгкими завитками — всё это придавало ему вид доброго доктора из детских книжек. Единственное, что рушило идеальный образ интеллигентного человека, — эта чёрная, густая дымка у него за спиной. То и дело в тумане проскальзывали пугающе искажённые лица.

— Ада! Как я рад тебя видеть! — мужчина сделал шаг навстречу, протягивая руку для рукопожатия. — Дмитрий Андреевич, статс-секретарь его величества.

— Очень приятно, — не слишком уверенно ответила Ада, стараясь смотреть в лицо Дмитрию, а не на массу за его плечом. Стягивая перчатку с правой руки и пожимая протянутую ладонь, она ощутила под пальцами свежий порез.

— Официант, принесите нам чаю, — мужчина, провожавший Аду, кивнул и быстрым шагом удалился.

Дмитрий учтиво отодвинул стул перед девушкой, дождался, пока она сядет, и устроился напротив, продолжая улыбаться чересчур радостно.

— Как дела в академии? — поинтересовался он, будто они были давно знакомы.

Ада неопределённо пожала плечами. Среди всей роскоши ресторана она чувствовала себя бездомным котёнком, случайно забежавшим в дом.

— Нормально, — соврала она.

Дмитрий мягко, почти по-отцовски улыбнулся.

— Знаешь, мы в канцелярии наблюдаем за успехами молодых людей. Сейчас подрастает поколение реформаторов, много новых талантов.

— Здорово, — Ада неуверенно улыбнулась.

— Ещё как! Страна нуждается в переменах!

Ада продолжала улыбаться, а про себя подумала, что за последние двадцать лет Российская Империя насытилась переменами на годы вперёд. Нынешний император только недавно устоялся на троне и начал внедрять новые законы. До этого в стране творился настоящий хаос.

— Таланты бывают разные, — вслух рассуждал мужчина. — Кто-то силён в боевой магии, кто-то в алхимии, а кто-то… — он сделал короткую паузу, словно выдерживая интригу, — …может видеть то, что не видят другие.

Девушка напряглась. По лицу Дмитрия скользнула тень улыбки. Он заметил, как она затаила дыхание на последних его словах, как глаза чуть расширились и как пальцы, до этого нервно отбивавшие дробь по столу, на секунду замерли.

— Знал я одну девчонку, когда служил на фронте во времена войны, — он говорил преувеличенно беззаботно, при этом всматриваясь в глаза собеседницы, будто офицер на допросе пленных. — Которая очень искусно находила пропавших людей. Правда, они почему-то всегда находились мёртвыми. — Очень умело состроив печально-задумчивое лицо, он добавил, ни к кому не обращаясь: — Ходили слухи, что она видела мёртвых.

Помолчав немного, он добавил совершенно серьёзно, без той смазливой улыбки:

— Она была медиумом, Ада. Как ты. — Дмитрий отбил короткую дробь пальцами по столу.

Ада резко выпрямилась на стуле. Больше всего на свете она не хотела говорить о чёрных отпечатках человеческих жизней, бродящих за ней по пятам.

Дмитрий смотрел на неё то с жалостью, то с пониманием.

— Медиумы всегда были редкостью, многие даже не верят в их существование.

Ада откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди.

— Вы сказали, что работаете на императора, — наконец медленно спросила она, глядя куда-то за плечо собеседника. — С каких пор он интересуется медиумами?

Дмитрий усмехнулся.

— Император интересуется всеми, кто может быть полезен. А твой дар может быть очень полезен. Ты видишь мёртвых, можешь слышать и говорить с ними. Твой дар…

— Я не считаю это даром, — резко оборвала его девушка, вперив взгляд в ярко-голубые глаза. — Скорее проклятием.

— Потому что ты не умеешь это контролировать, ты боишься этого, — Дмитрий наклонился ближе. — Но мы можем научить тебя не бояться, научить использовать его в своих целях.

Ада отвернулась, теребя руками пуговицу на рукаве. Метрах в пятнадцати сидел очень толстый мужчина в чёрном фраке, за спиной у него висело прозрачное облачко дыма. За соседним столом обедала супружеская пара: у женщины были красные, заплаканные глаза, а за спиной стояла, уже почти превратившаяся в бесформенное нечто, фигура старушки.

Подошёл официант и поставил на стол чайник и две фарфоровые чашки. За спиной у него парило сероватое облачко.

Ада засмотрелась на расплывчатую фигуру. Рот, едва различимый в чёрной массе лица, время от времени открывался. Старуха явно что-то говорила или по крайней мере пыталась сказать, и Ада бы её услышала, если бы находилась вблизи, но с такого расстояния до неё не долетало ни звука.

— Ты что-то там видишь? — голос Дмитрия слегка звенел от возбуждения. — Что там?

Мужчина проследил за её взглядом и с прищуром уставился на обедающую пару, словно надеясь разглядеть то, что явно не мог бы увидеть.

— Д-да ничего интересного, — девушка с трудом перевела взгляд на собеседника.

Дмитрий ещё несколько секунд смотрел на женщину, потом перевёл взгляд на Аду и внимательно посмотрел ей в глаза.

— Так, зачем я вам? — возвращаясь к прерванному диалогу, спросила Ада, беря в руки тонкий фарфор. Ей стало не по себе под этим взглядом.

Дмитрий тоже взял чашку и сделал глоток чая, не отводя внимательного взора.

— Как я уже и говорил, — медленно заговорил он, — мы ищем талантливых молодых людей. В мире есть вещи, которые обычные люди не видят, но ты и такие, как ты, смогут увидеть.

Дымка за его спиной сгустилась. Он, конечно, этого видеть не мог, но Ада всё видела прекрасно.

— Ты будешь выполнять небольшие поручения, — продолжал он. — Передавать информацию от умерших, иногда просто утверждать, правда мёртв человек или нет. Всё максимально просто.

— И что я получу взамен?

Дмитрий слегка склонил голову, на щеках у него появились ямочки.

— Защиту, деньги, помощь. Всё, что попросишь. Если захочешь, сможешь бросить академию, мы оплатим обучение за границей или в любой другой школе. Можешь вообще не учиться, тебе выделят комнату при дворце.

Ада на секунду задумалась. Всё её виденье, строившееся на том, что медиум — это обременительное проклятие, вдруг пошатнулось. Где-то глубоко внутри, за черепной коробкой, сидела маленькая остроносая девочка, досаждающая родителям мечтами о работе при дворе. Рядом с ней стояла чёрная фигура без лица, грубо хватающая её за руку и утверждающая, что проклятых вроде неё во дворец не возьмут.

— Я не хочу быть инструментом, — внимательно всматриваясь в лицо мужчины, сказала Ада.

— Что ты такое говоришь! — Дмитрий хохотнул. — Ты не будешь инструментом! Ты будешь частью единого механизма, частью большой семьи.

Он внимательно смотрел на неё. Идеальная осанка, мягкий голос и чёрная пульсирующая дымка за спиной — когда-то живые люди, погибшие на его глазах, а может, и от его рук.

Ада подумала, что это не должно её удивлять. Дмитрий явно застал восьмилетнюю войну, и за каждым из её участников тянулся такой шлейф.

— Ладно… Я подумаю насчёт вашего предложения.

На секунду на лице Дмитрия появилось разочарование, но его быстро сменила деловая улыбка.

— Отлично. Будем с радостью ждать твоего ответа.

Было уже темно, и Дмитрий напросился проводить Аду до окраины города. Как только впереди огоньками замаячили окна школы, мужчина спешно похлопал Аду по плечу и быстрым шагом удалился. Обычные люди, не обладающие магическими возможностями, предпочитали держаться от подобных заведений подальше.

Подходя к воротам академии, у Ады в мыслях всё ещё крутилась девчушка, с восхищением смотрящая на здание дворца.

На улице было темно, небо заволокло тучами, накрапывал лёгкий дождь. Заходя в тёплый холл школы, она почувствовала, как блаженное тепло окутывает её со всех сторон.

Центральная Академия Магических Искусств была старейшей школой России. Она не выделялась ничем особенным, как, скажем, Институт имени Трояна, из учеников которого растили знахарей и символистов, но именно с неё начинал свой путь почти каждый волшебник. Старое здание школы больше чем наполовину было спрятано под землю. Большую часть надземных помещений составляли общежития, а под землёй располагались многочисленные аудитории, лаборатории, огромная, на целый этаж библиотека. Рядом с библиотекой находилась небольшая комнатка с низким потолком и множеством шкафов вдоль стен — туда Ада сейчас и направлялась.

Архив школы во время восьмилетней войны сильно пострадал. Многие записи были растеряны, а те, что удалось сохранить, в беспорядочном порядке разбросаны по ящичкам, порваны или доведены до нечитаемого вида. С конца войны прошло уже почти двадцать лет, школа сменила три поколения учеников, а учащиеся всё снова и снова приходили разбирать записи. Кого-то наказывали, а кто-то, как Ада, приходил приводить в порядок вместе со старинными свитками спутанные мысли. Атмосфера архива оказывала на всех какой-то странный умиротворяющий эффект, даря чувство безопасности.

Спускаясь по восточной лестнице в библиотечный зал, Ада никого не встретила. В библиотеке, склонившись над книгами, сидело пару человек, но большая часть учащихся уже разошлась по комнатам. Девушка пересекла библиотеку, направляясь к хлипкой двери, ведущей в архив, как вдруг услышала свою фамилию.

— Бутакова! — грубый шепелявый голос, сопровождающийся шаркающими шагами.

К ней приближался очень старый, сгорбленный мужчина с желтоватой кожей и огромными, на выкат глазами.

Григорий Петрович Белов был преподавателем алхимии и учителем-наставником для детей сирот северного общежития. Из-за отсутствия зубов среди учеников он получил кличку «Шамкало». В своём предмете мужчина был очень строг и требователен, регулярно заваливая учеников домашними заданиями. Но к ученикам, которым посчастливилось попасть к нему под наставничество, относился как к собственным детям.

Когда Ада поступила в академию, её поставили под его опеку в северное общежитие.

— Я же ничего не сделала! — инстинктивно вскинулась девушка, вздёргивая брови.

— Ты должна была быть в школе полчаса назад! — прошлёпал губами учитель, открывая дверь в архив и впихивая туда Аду.

Григорий Петрович, может, когда-то и был высок, но к старости сгорбился и сейчас был на пол головы ниже Ады, строго смотря на неё снизу вверх.

— Всего на полчаса опоздала! — воскликнула девушка. Несмотря на разницу в росте, старого профессора она всё-таки побаивалась.

— Меня больше интересует, где вы были, сударыня!

— Гуляла, — не моргнув глазом, соврала Ада. Что-то ей подсказывало, что Григорий Петрович не будет в восторге, если узнает, где и с кем она «гуляла».

— Ах гуляла она, дышала свежим воздухом, да?

— Ну да! — Девушка начала раздражаться, не понимая, что от неё хотят. Многие ученики сильно опаздывали, возвращаясь ближе к ночи, но Белов, кажется, был сердит не из-за этого.

— Вы мне тут лапшу на уши не вешайте, сударыня! Косына видела тебя у «Фазана»! Что ты там делала?!

Ада закатила глаза. Косына Даша была на курс старше Ады. Завистливая леди слыла на всю школу своим противным характером. С ней мало кто общался, а она в отместку доносила обо всех провинностях учеников учителям.

— Я просто мимо проходила… — на ходу начала придумывать оправдания Ада, надеясь, что рядом с Дмитрием её не видели.

— Мимо проходила?! А тот любезный джентльмен?! Просто так согласился тебя проводить?!

— Какой джентльмен? — Ада нервно улыбнулась.

— Не стройте из себя дурочку, сударыня! — брызгал слюной Белов. — Ошиваетесь с помощником императора и думаете, что никто ничего не заметит?!

Ада уныло опустила взгляд. Она вспомнила, где раньше видела лицо Дмитрия. Его часто печатали в газетах, на обложках журналов, он стоял на фотографиях рядом с монархом. Странно, что она раньше этого не вспомнила, видимо, сильно перенервничала.

— Что он от тебя хотел?! — Григорий Петрович схватил девушку мозолистой рукой. На удивление сильно для человека его возраста и телосложения.

— Он просто спрашивал про мою… способность… — начала было Ада, пытаясь высвободиться из цепкой хватки учителя.

Воцарилась тишина. Белов хмуро смотрел на девушку, держа её повыше локтя.

— Сядь, — наконец сказал он уже спокойнее, разжимая хватку.

Ада, настороженная такой резкой сменой настроения учителя, присела на край шаткого стула, стоявшего рядом с массивным дубовым столом, заваленным бумагами.

Григорий Петрович глубоко вздохнул и выдохнул через рот струйку чёрного пепла, которая отлетела к двери и осела там знаком печати, закрывая её от лишних ушей.

— Говори шёпотом, — приказал он.

Девушка коротко описала встречу, обращаясь при этом к фотографиям на столе. А когда закончила и всё же подняла взгляд, ей на секунду показалось, что Григорий Петрович смотрит на неё с жалостью и разочарованием.

— Можешь быть полезна, ну да, конечно, — шипел себе под нос Белов, шаркая по маленькой комнате. — А он знает, что говорит. Помогать будешь, ну да ну да.

Резко остановившись, он уставился на Аду затуманенным взором.

— Тц, думаешь, ты первая у них? — говорил он на удивление спокойно и тихо, тоном, которым говорят у постели тяжело больного.

— Что? — Ада растерялась. Она всегда знала, что Григорий Петрович слегка сумасшедший. Все в академии слегка чудные — в этом смысл её существования: собирать отбросы общества и давать им шанс на нормальную жизнь. Но сейчас это было что-то другое.

— Я шестьдесят лет у правды! И какой бы редкой ни была способность медиума, она всё же встречается! — он снова начал расхаживать взад-вперёд. — Знал я одну девчонку, работала спасателем во время войны, удивительно ловко находила трупы пропавших.

На губах у старика выступили хлопья пепла. Атмосфера в комнате стала напряжённой, как перед грозой, воздух потяжелел, и Ада почувствовала, как волосы электризуются.

— Проработала так месяц, а потом ей предложили место во дворце. Больше её не видели.

— Может, совпадение…?

— Карамзин и Бултов тоже повелись, — бормотал Белов себе под нос, не слушая возражений. Он камнем падал в океан воспоминаний. — Лучшие мои ученики… мои мальчики…

— Григорий Петрович… — беспокойно позвала его Ада, замечая, как край стола начинает дымиться.

— А? — почувствовав запах гари, мужчина остановился и растерянно посмотрел на стол. — Да-да, я задумался…

Последняя струйка дыма закрутилась в спиральку и исчезла. В комнате стало невыносимо душно.

— Знаешь… — несвойственно мягко заговорил Белов, тяжело оперевшись на стол. — Во время войны многие потеряли своих близких. И по её окончании многие искали способы вернуть своих родных.

— Нельзя воскресить человека, даже магией! — нервно усмехнулась Ада. — Это первый Велесов закон.

Григорий Петрович отмахнулся.

— Конечно нельзя. Но люди были в отчаянии, и им было всё равно на все законы. Пока на престоле раз за разом менялся правитель, по стране стали расползаться слухи не то о культе, не то о секте, которая пытается воскрешать людей. Мол, они там обряды странные проводили, с миром мёртвых связаться пытались.

— А с императором и Дмитрием Андреевичем это как связано? — прервала его Ада, раздражённо закатывая глаза. У Белова встречались всплески ностальгии, но после того как он чуть не спалил стол, казалось, должно было последовать что-то очень важное.

— Не перебивайте, сударыня, — наморщил лоб учитель. — И был у меня хороший товарищ — Игнат. Военный. Один из умнейших людей, которых я когда-либо встречал. У него чуйка на всякие неприятности, как у гончей. Он знал, что происходит что-то неладное, знал, что начнётся что-то подобное. Знал — потому его и уволили, как наш император на трон уселся. Не просто это так…

Мужчина снова ушёл в раздумья, потирая переносицу.

Ада скептически подняла бровь.

— И вы думаете, что эта секта связана с его высочеством Михаилом Николаевичем? — в голосе девушки сквозила неприкрытая насмешка.

Белов разочарованно посмотрел на ученицу несколько секунд. Тяжело вздохнул и сказал своим привычным деловым тоном:

— Идите спать, сударыня Бутакова. Но в следующие выходные чтоб я вас рядом с этим мужчиной не видел.

Ада скривила рожицу и резкими шагами направилась к двери, про себя думая, что у старого профессора на старости лет развилась паранойя.

Комната, в которой последние десять лет жила Ада, была не больше архива. Насквозь пропахшая недавно разлитыми духами и захламлённая до невозможности, она всегда была родной. Где-то вдалеке послышался раскат грома.

Ада не раздеваясь повалилась на кровать. Под поясницей прошелестела обёртка из-под конфеты. Когда она была совсем маленькой, по городу и правда ходил слушок о некой секте. Ада хорошо помнила, как всем её подругам запрещали выходить на улицу, потому что стали пропадать дети. Её же родителям не было особого дела до своей дочери, так что она беспризорно таскалась по пустым улицам Подмосковья. Тогда к ней часто подплывали чёрные силуэты и разговаривали с ней тихим, раздававшимся где-то за черепной коробкой голосом. Вот и сейчас один из них завис в дверном проёме.

Девушка раздражённо прицокнула и неохотно поднялась с кровати.

— Пошёл вон! Ищите другого посыльного! — не оборачиваясь на фигуру, прикрикнула она и принялась расплетать длинные, коричневато-рыжие косы.

Пятно ещё какое-то время маячило на периферии зрения и хмурилось.

Переодевшись в ночнушку, девушка резким движением скинула плед с кровати. Вместе с ним на пол посыпались тетради, учебники, пустая чернильница, миниатюра орла и толстая в кожаном переплёте книга.

Вместе с одеялом, накрываясь слоем мыслей, девушка погрузилась в мир грёз, наполненных давно умершими людьми. Они тянули к ней руки, хватали за плечи. Их пальцы были склизкими, как лягушачья кожа, но на удивление горячими. Они отчаянно пытались что-то говорить, но их слова тонули в шуме дождя, барабанящего по крыше.

Разгулявшийся ветер широко распахнул форточку над столом, и на домашнюю работу по анатомии закапали крупные капли. Кап-кап-кап. На столе образовалась небольшая лужица. Кап-кап-кап. С угла неровно стоявшего стола вода начала капать на пол. Кап-кап. Шлёп. На стол, отчаянно трепыхаясь мокрыми крылышками, шлёпнулась фигурка орла. Насквозь промокший, с размытым адресом на крыле, он напоследок трепыхнулся и замер, дожидаясь, когда его прочитают.

Сквозь сон Ада слышала, как на стол что-то упало, но, не сумев вырваться из цепких пальцев мертвецов, лишь слегка нахмурилась, плотнее кутаясь в одеяло.

Громкий стук эхом разлетелся по старому дому, забираясь в трещинки в стенах и вздымая пыль с ковра.

Софья Владимировна раздражённо тарабанила в дверь старого поместья последние минуты десять, и её начали посещать мысли, что старый хрыч, проживающий здесь, оглох на оба уха. Но вот, в ответ на особенно сильный удар за дверью наконец послышалась возня, и она с низким рычанием петель распахнулась.

На пороге стоял высокий пожилой мужчина в тёмно-синем халате. Правой рукой он опирался на трость.

— Барышня, вам кого? — голос звучал хрипло, спросонья, но в нём отчётливо слышалось холодное недовольство.

— А я уж думала, вы задохнулись во сне, Игнатий Фёдорович, — Софья бесцеремонно проскользнула внутрь, не дождавшись приглашения.

Игнатий нахмурился, всматриваясь в лицо гостьи. Морщинки на его лице чуть расправились.

— Графиня Горчакова, — узнал он её. Софья Владимировна очень изменилась с их последней встречи. Это больше не была зашуганная девчушка, бегающая по канцелярии с разноской документов. Теперь это была статная барышня в тёмно-зелёном дорогом платье и с надменным взглядом. По лицу старика скользнула тень улыбки. — Чем обязан?

— Пришла навестить старого друга. Проверить, не забыл ли он, как выглядят живые люди, — саркастично произнесла Софья, осматривая мужчину холодными серыми глазами.

Старик не то кашлянул, не то усмехнулся, окинул её тем насмешливым взглядом, которым бойцовские собаки окидывают тявкающих на них болонок, и, волоча за собой правую ногу, с громким стуком трости о пол пошаркал на кухню.

Поместью Огарёвых было невесть сколько лет. Если облицовка его ничем не выделялась от стоящих по соседству ровных рядов домов, то внутри всё было совсем по-другому. Больше походило на то, что в нём не жили со времён восьмилетней войны. Не потому, что оно было грязным, а потому что было неприлично чистым. Всё в доме выглядело так, будто хозяева лет тридцать назад отправились в долгое путешествие и так и не вернулись. На столе в кухне чётко посередине стоял чайник из голубого стекла, окружённый пятью прозрачными чашками. Плотные тёмно-синие шторы задёрнуты так, чтобы не пропустить малейшей полоски света, стулья, задвинутые на одинаковое расстояние от стола, — всё это навевало какую-то геометрическую тоску, делая и без того мрачное поместье похожим на военное училище строгого режима.

Женщина остановилась на пороге комнаты, критически осматривая помещение. Судя по всему, старик совсем затосковал в одиночестве. Где-то внутри колыхнулось чувство вины за то, что она оставила человека одного в непростой жизненный период. Раздражённо фыркнув, подавляя непрошеные эмоции, Софья прошагала к столу. Отодвигая тяжёлый стул, она специально провела ножками по полу, создавая резкий визгливый звук.

— А то думаю: майор Огарёв совсем перестал в свет выходить, — женщина уселась, закинула ногу на ногу и смотрела на бывшего военного. — Думала, он уж знает больше меня. — Губы дамы, ярко намазанные красной помадой, расплылись не то в игривой, не то в презрительной ухмылочке. — А господин генерал-адъютант строит полки из чашек да стульев.

— Бывший генерал-адъютант, — буркнул Игнатий Фёдорович. Он стоял к ней спиной, чиркая спичками над плитой.

— Бывших генералов не бывает, — Софья резко потянула за портьеру, впуская поток солнечного света. Старик шарахнулся от луча, словно тот мог его обжечь. — Генералы навсегда генералами остаются. А генералы-адъютанты тем более.

Она запрокинула голову, подставляя шикарный профиль грязновато-жёлтым осенним лучам, и слегка прикрыла глаза.

Водрузив чайник на огонь, мужчина тяжело уселся на противоположный конец стола, где солнечные лучи его не доставали. Правая нога у него при этом оставалась вытянутой.

— Бывших генералов может и не бывает, а усталых стариков, желающих провести последние годы жизни подальше от политических заговоров и войн, полно, госпожа Горчакова, — он говорил глухими, обрубленными фразами, будто каждая буква заставляла его задыхаться.

— Ах, будет вам, Игнатий Фёдорович, — скептически сморщилась Софья. — Вы ещё всех нас переживёте.

— Не дай боже, — прохрипел старик, нахмурившись. — Зачем ты пришла, Фьюня? Не думаю, что соскучилась по моему обществу.

Софья картинно закатила глаза, услышав старое прозвище. Уголки губ предательски дрогнули, расплываясь в довольной улыбке. Она запустила руки в тяжёлые складки юбки и извлекла оттуда листок бумаги, сложенный вчетверо.

— Встречалась я недавно с Дмитрием…

— Неужели госпожа Горчакова задумалась о замужестве? — скептически прервал её старик, седые брови поползли вверх. Софье Владимировне было вот уже почти тридцать, мужчин, раньше ходивших за ней толпами, становилось всё меньше и меньше, а женщина продолжала упорно отклонять любые предложения на романтические отношения.

— О нет, безусловно нет, — фыркнула графиня, элегантно проводя ладонью от ключиц до собранных в шишку волос, словно желая подчеркнуть свою неприкосновенность. — Просто с некоторыми очень полезно поддерживать… дружеские отношения.

Игнатий не переставал криво ухмыляться, явно не веря в отговорки Софьи.

— Дружеские отношения? Что же за человек Дмитрий, раз с ним полезно поддерживать дружеские отношения?

— Думаю, вы знаете, — женщина прикусила губу и внимательно всмотрелась в глаза собеседника, словно пытаясь предугадать его реакцию. После короткой паузы она неуверенно протянула: — Дмитрий Андреевич, он секретарь… — она замолчала, увидев в ярко-голубых глазах напротив презрение, смешанное с разочарованием.

— Да, Софья Владимировна, с людьми такого уровня полезно поддерживать «дружеские» отношения, — голос старика звучал глухо, очень спокойно, почти мягко.

Софья раздражённо фыркнула и снова потянулась к карману юбки.

— Да, полезно! С людьми вообще полезно общаться, господин Огарёв! — она перешла на свой обычный стервозный тон, растягивая гласные и делая большие паузы между словами, становясь похожей на шипящую змею. Из складок юбки в руках появилась коробочка сигарет «Бабочка», которую женщина яростно принялась крутить в пальцах.

— И о чём же вы говорили со своим другом? — притворно вежливо спросил Игнатий Фёдорович. Он смотрел на графиню тяжёлым, немигающим взглядом.

Огарёв был из тех типов вечно ворчащих стариков, которые яро критикуют власть, утверждая, что в их времена было лучше. Статс-секретарь императора подходил под категорию «власть» как никто другой. Хромой ветеран, у которого война отобрала все радости жизни, принятию современной реальности предпочитал запираться в старой военной землянке, спрятанной где-то в глубинах души, между позвоночником и желудком, и подолгу вспоминать прошлое.

— О, о вас конечно, — ехидно улыбнулась Софья.

— Что?! — голос был перебит истошным свистом вскипевшего чайника.

Софья выдержала паузу, заполненную становящимся всё более высоким свистом, и добавила с самым невинным видом:

— Я пошутила. Не переживайте.

Игнатий шутку не оценил. После скандального выхода на пенсию пять лет назад он — считавший своё дело в этой жизни законченным — с глухим раздражением отзывался на разговоры о собственной персоне. Бросив недовольный взгляд на закурившую графиню, он стиснул в руке трость и пошаркал снимать чайник с плиты.

Довольная своей шуткой и реакцией старика, Горчакова по-лисьи улыбалась, вдыхая сигаретное облако. Дождавшись, пока чайник наконец замолчит, она развернула лист бумаги, лежащий на столе, и громко прочитала первое имя, занесённое в таблицу:

— Ардов Алексей… — убедившись, что Игнатий Фёдорович замер с чайником в руках и внимательно прислушивается к ней, продолжила: — Девятнадцать лет. Пропал третьего июля 1907 при невыясненных обстоятельствах. Тело найдено не было.

Огарёв не двинулся, продолжая слушать, стоя спиной к ней. Софья сделала затяжку, медленно выпустила пар и продолжила:

— Бултов Лев. Девятнадцать лет. Пропал зимой 1909-го. Тело найдено не было. — Софья прицокнула и почти издевательски взглянула на мужчину поверх листа.

— Зачем ты мне это читаешь? — Огарёв наконец двинулся, доковылял до стола и уселся на прежнее место, не потрудившись разлить чай. — Я уже давно не военный и тем более не следователь.

— А вот ещё, смотрите… — пропустив вопрос мимо ушей, женщина с притворной жалостью в голосе зачитала: — Четырнадцать лет. Зазулин Степан. Пропал пятого июля 1908-го. Тело так и не нашли.

Трагично вздохнув, женщина в молитвенном жесте подняла глаза к потолку.

— Софья, — начал раздражаться мужчина. В вопросах пропавших людей Игнатий Фёдорович всегда проявлял особенную чувствительность, особенно когда пропавшими были дети. Может, в нём поднималось чувство вины за неспасённые жизни, а может — тоска по былым временам, когда у него были и силы, и возможность спасать.

Подув на язычок сигареты, вызвав этим прощальное облачко дыма, Софья медленно проговорила:

— Этот список совершенно случайно Дмитрий оставил у меня на столе. И я совершенно случайно, — женщина многозначительно посмотрела на собеседника, — прочитала его.

— И совершенно случайно принялась вынюхивать, что это за люди? — поднял брови Игнатий.

— Почти. Я совершенно случайно знала пару людей с точно такими же фамилиями. И все эти господа рассказали мне об одном общем признаке, которым обладали пропавшие бедняги.

Огарёв изогнул брови, ожидая продолжения. Лицо его приобрело странное выражение: с одной стороны — раздражение (он уже давно вышел на пенсию, и не в его компетенции расследовать пропажу детей, тем более из списков, явно не предназначенных для чужих глаз), с другой — профессиональное любопытство, желание узнать, докопаться до истины. За последние три года пропавших без вести было немного, гораздо меньше, чем людей в списке.

— Это все очень одарённые ребята, — Софья пробежалась глазами по строчкам. — Вот товарищ Бултов, к примеру, — медиум.

Игнатий Фёдорович вздёрнул брови. Медиум — редкий и невероятно ценный для некоторых замыслов дар.

— А вот Федошинка Екатерина у нас эмпат, — цокнула языком Горчакова.

Лицо старика вытянулось ещё сильней. У него на практике было пару медиумов, но эмпатов ему встречать не доводилось. Люди, рождённые под клеймом эмпатов, удивительно чувствовали мир вокруг, почти мысли читали. Чувствовали каждую эмоцию как свою, знали о каждом скрытом желании.

— Ну и вот ещё: Карамзин тоже медиум, Стацкова Елена — прорицательница. — Недовольно поморщившись и наконец переведя взгляд на оппонента, она язвительно добавила: — Неплохая команда собирается, неправда ли?

Огарёв протянул руку за листом. Щуря глаза, внимательно вчитываясь в каждую графу, он перебирал в памяти фамилии. Зазулин Степан Николаевич. Его отец, Николай, был разведчиком в отряде под командованием Игнатия Фёдоровича. Рядом — Жуков. Жуков Алексей был первоклассным стрелком. Ещё ниже — Ласова…

— Так вот к чему это я, — Софья больше обращалась сама к себе, потому что её собеседник с головой погрузился в чтение. — Вчера Дмитрий забрал документы, точнее то, что от них осталось, — женщина ехидно усмехнулась. — Посвящённые древнеславянским ритуалам. Там были старые летописи, записи…

— Список лежал там? — резко спросил Огарёв, отрываясь от чтения. Голос его сел и звучал хрипло.

— Записи о языческих богах… — уже не так уверенно договорила Горчакова. — Да, там, насколько я знаю.

Игнатий устремил взгляд на собеседницу. В нём было столько осуждения, будто это она виновата в пропаже всех людей из списка.

— Ясно, — прохрипел мужчина и подтолкнул список обратно Софье.

Женщина тяжело вздохнула и посмотрела на Игнатия очень серьёзно.

— Дмитрий сказал, что они с императором заняты очень важным делом, которое должно изменить мир. Сказал, что уже заканчивает его. — Она старалась смотреть ровно в глаза собеседнику, но почувствовала, что теряет уверенность, и устремила взгляд чуть ниже глаз, на неаккуратно подстриженную бороду.

— Да ладно, — Огарёв скептически фыркнул, но в глазах проскользнул огонёк тревоги.

Повисла гнетущая тишина. Софья невольно вспомнила, как они раньше сидели, погружённые в молчание. Тишина в тесном кабинете канцелярии не была гнетущей, она была спокойной, домашней.

Игнатий сосредоточенно вспоминал, отбивая марш тростью по паркету. Война — пожирающее всё на своём пути чудовище, не щадящее ни женщин, ни детей. Восьмилетняя война не была исключением: она прошла, оставив за собой развалины домов, толпы рыдающих по не вернувшимся сыновьям матерей, детей-сирот, калек и горы по сей день неопознанных тел. Уже в первый послевоенный год люди начали сходить с ума. Они стали искать все возможные методы вернуть погибших, наплевав на законы — и моральные, и физические, и магические. Именно тогда кто-то вспомнил про древние ритуалы, которые проводились ещё на Руси. Давно забытые истоки вспыхнули новым огнём, давая надежду.

— Да ладно… — снова повторил Игнатий, чувствуя, как внутри всё оживает, как начинает работать старый, давно погребённый под завалами воспоминаний механизм. Он отбил финальные ноты и спросил: — Какие, ты говоришь, документы он забрал?

Софья пожала плечами.

— Всё, что связано с древнеславянскими богами. Описание некоторых ритуалов, алтарей, жертвоприношений. Что не сожгли после крещения Руси, одним словом.

Старик откинулся на спинку стула и уставился перед собой. Перед глазами поплыли образы, словно высеченные на сетчатке: мужчина в кузнецкой одежде с огромным молотом в одной руке и с шаром земли в другой, облачённый в волчью шкуру старец, охранявший границу миров, юноша с солнцем вокруг головы на манер нимба. Сквозь них проступало лицо графини — обеспокоенное и оттого раздражённое.

— Мда… — протянул мужчина. — Рано или поздно это должно было случиться. Рано или поздно… — Огарёв замолчал на секунду, а потом резко встал, с грохотом опрокидывая стул. — Но, сволочи, не сейчас же!

— Игнатий Фёдорович! — чуть с запозданием подскочила женщина, нагоняя удивительно резво хромающего старика в прихожей. — Вы что же, знаете, что происходит?

— Знаю, — целеустремлённо хромая к телефону, стоявшему на столике у двери, прохрипел он. — И если к концу месяца они это не остановят, весь мир полетит в тартарары.

Дошаркав наконец до телефонной трубки, Огарёв сосредоточенно принялся листать маленький номерной блокнот.

— И что же делать? — Софья непонимающе наблюдала, как Игнатий Фёдорович, шепча одними губами номера и водя пальцем по строкам, ищет нужный.

На секунду бормотание прекратилось, сменившись задумчивым сопением, а после он поднял на неё тяжёлый взгляд.

— Вы же, Фьюня, в канцелярии всё про всех знаете… — Софья напряглась, чувствуя подвох. — Кто где живёт, где учится… какие причуды у некоторых…

— Вы хотите, чтобы я искала людей с особенностями? — вскинула тонкие брови женщина.

— Именно это я и хочу. Сможешь? — наконец найдя нужный номер, Огарёв начал раскручивать индуктор, набирая цифры.

— Смогу, конечно, — в глазах Горчаковой блеснул азартный огонёк, она снова потянулась к пачке «Бабочка». — Ну, я тогда пойду.

Впуская порыв прохладного ветра в комнату, уже выйдя на крыльцо и поджигая папиросу, она услышала недовольное напутствие:

— И бросай курить, Фьюня! Тем более у моего дома!

Набрав последнюю цифру, мужчина поднёс трубку к уху. Через секунду в ней раздался дежурно-приветливый голос телефонистки:

— Доброго времени суток, с кем вас связать?

— Мне нужно связаться с господином Бертельсом. Императорский Военно-Вол…

— К сожалению, я не могу этого сделать, — прервала его телефонистка. — Лицей временно недоступен для звонков. Письма и посылки также не принимаются.

Дослушивать Игнатий не стал. Трубка безжизненно повисла на проводе, раскачиваясь от лёгкого ветерка, сквозившего из-под неплотно закрытой двери. «Временно ограничен». Сколько ещё продлится это «временно»? Императорский лицей всегда был эпицентром событий. Как только в стране начинались какие-то масштабные изменения, перестройка начиналась именно с этой школы. Страшно подумать, сколько раз бедным детям, учащимся там, приходилось подстраиваться и перестраиваться под новые правила. Огарёв на собственной шкуре прочувствовал это, учась на последних курсах, когда к власти пришёл император Владимир Николаевич и в стране началась масштабная реформа. Учащимся пришлось привыкать к новой форме, на европейский манер, правилам построения, учиться стрелять на новом, привезённом из Франции оружии. Конечно, это было непросто, но никто и никогда не ограничивал свободу учащихся, а уж тем более учителей. Каждый беспрепятственно мог перевестись в любую из многочисленных колдовских школ, свободно отправлять письма и покидать пансион на выходные и каникулы. Но сейчас, по всей видимости, эти вековые правила были нарушены.

Игнатий тяжело оперся на трость. Боль в ноге отдавала в поясницу, но он, не замечая её, пошаркал обратно в кухню.

После ухода Софьи дом снова привычно опустел, погружаясь в предраковую тишину. Но что-то всё же изменилось. Недоконца задёрнутый тюль, через который пробивались лучи осеннего солнца, дымящийся чайник на столе, лёгкий, едва уловимый запах дорогого табака и странное, пульсирующее где-то внутри предвкушение. Игнатий Фёдорович за время своей отставки привык к пустым, однотипным дням, сливающимся в серую временную массу. Но теперь эта масса была разорвана, отзываясь пульсирующей болью в ноге и приятным, блаженным пониманием, что тоскливых серых дней, проведённых в одиночестве, больше не будет.