The Red Knight | Красный рыцарь (джен)

Я проснулся, резко вздрогнув. Довольно непривычно для меня, надо признать. Обычно от кошмаров просыпался Гарри. Первым делом я увидел окно. Солнце еще не взошло до конца, предрассветный сумрак еще держался, хотя под него уже начинал подкрадываться золотистый свет. Потирая глаза, я попытался словно заклинанием заставить сонный мозг очнуться.

На это ушло несколько минут. Я ненавидел утро.

Бросив взгляд на календарь, я понял, какой сегодня день. Я сосредоточился на внутренних ощущениях, стараясь отсечь любую боль и любые эмоции, и попытался вспомнить как можно больше о событиях, пришедшихся на этот день. Воспоминания были по большей части смутными. Слишком много образов и подробностей. Прошлая жизнь в Хогвартсе целиком занимала мысли, хотя при попытке вспомнить третий курс меня почему-то пронзали вспышки боли.

Подробности были обрывочными. Страх того, что я вовсе не переродился, а попросту сошел с ума, не давал мне покоя. Однако те воспоминания, что мне удавалось оживить в памяти, были чересчур подробными, чтобы оказаться простой игрой воображения.

К примеру, на сегодняшний день мне требовались воспоминания о вещах, о которых я вообще-то не должен был знать. Это были отчеты авроров и дела Невыразимцев, доступ к которым я получил, когда в прошлой жизни наконец окончил школу. Сосредоточившись на одном конкретном человеке, я попытался привязать ее образ к нужным воспоминаниям. Спустя, казалось, целые часы у меня наконец получилось. Папки с делами предстали перед моим — как выразилась бы красноречивая Гермиона — мысленным взором.

Я возблагодарил Мерлина за те зачаточные навыки окклюменции, которыми обладал, — они здорово помогли. Я принялся упорядочивать мысли, выискивая ключевые подробности. Отыскав все необходимое, я глубоко вздохнул, заставил эти папки исчезнуть из головы и натянул одежду «для игр».

По сути, это были обрезанные и перешитые обноски Фреда, которому они достались от Перси, тому — от Чарли, а тому — от Билла. Мне до сих пор кажется, что их история была куда длиннее, но лучше об этом не думать. Что важнее, они были старыми и уже попахивали. Я ни секунды не сомневался, стоит ли затаскивать их еще сильнее. Идеальная одежда для тренировки.

Когда я спустился вниз, на ногах была только мама. Она хлопотала на кухне, вовсю стряпая. — Мам, я пошел играть в сад!

Она едва мазнула взглядом в мою сторону, лишь кивнув. Порой я задавался вопросом, есть ли ей вообще дело до того, чем я занимаюсь по утрам. В маминой любви я не сомневался, но после рождения Джинни она проявляла ее все реже и неохотнее.

Да и с чего бы? Мама была счастлива, что ее желание наконец исполнилось.

Дочь. Джинни.

А я был всего лишь очередным обычным сыном Уизли.

Ладно, прозвучало это невероятно по-детски. Я готов был признать, что сгущаю краски. Однако от этого само чувство не становилось менее правдивым. Мама по-прежнему любила меня, я не сомневался, но Джинни она благоволила куда больше, чем мне. Она носилась с каждым ее шагом, покупала ей новые игрушки и одежду вместо обносков, достававшихся мне, и ласки моей младшей сестренке перепадало куда больше, чем любому из нас.

И что самое странное? Я не помнил, чтобы мама была такой, когда я был жив. Она всегда была такой, а я просто не замечал?

Выйдя из дома, я побежал легкой трусцой вокруг сада. Это помогло привести мысли в порядок. Приступы ревности и зависти не были для меня в новинку. Я помнил, что вовсе не был идеальным другом для Гарри — далеко не был. Самые постыдные моменты моих хогвартских лет пришлись на то время, когда я смотрел на друга и видел волшебника, у которого, казалось, было все — даже расположение моей жены. В том состоянии я относился к ним обоим совсем не так хорошо, как следовало бы.

Уши запылали, когда я вспомнил мелочные склоки и ссоры с Гарри и Гермионой. Чувство вины было еще одной эмоцией, с которой я никак не мог совладать. Память у меня, может, и была памятью взрослого человека, но стоило нахлынуть сильным чувствам, как разум словно регрессировал до детского состояния.

Слава Мерлину, прохладный воздух и ноющие мышцы сбивали этот накал.

Я тяжело задышал, едва одолев десять кругов по саду. Я ненавидел собственное тело. Я и близко не мог делать то, что давалось мне во времена службы аврором или Невыразимцем. Мерлин, как бы мне хотелось быть в той же форме, что и в бытность вратарем Гриффиндора!

Однако это было мне необходимо. Не только ради душевного спокойствия — ведь нагрузки помогали выбивать эти постыдные переживания, — но и потому, что я знал, что надвигается. В моем распоряжении не было ни министерского финансирования, ни ресурсов Отдела тайн, но я мог хотя бы подготовить себя сам.

Совсем выдохшись, я перешел на медленный шаг. Успокоив дыхание, я немного восстановил силы и принялся за легкие отжимания и приседания. Я стал перебирать подробности, которые вспомнил утром, пытаясь понять, как разыграть эту партию.

У меня было всего несколько рабочих планов. Я терпеть этого не мог. Слишком многое могло пойти не так и свести меня в могилу раньше времени. И все же я должен был это сделать. Хотя бы этим я был обязан Луне.

Когда я вернулся в дом, в животе заурчало от упоительного запаха грандиозного маминого завтрака. Мама уже пыталась накрыть на стол, когда заметила меня.

— Ронни! Ты весь взмок! Сходи помойся и помоги мне накрыть на стол.

— Да, мам, — отозвался я.

Быстрый душ — и я спустился вниз, свежий и готовый к новому дню. Я взял столько тарелок, сколько мог унести, и без единого слова жалобы помог маме накрыть на стол. Знание будущего позволяло мне хотя бы ценить то время, что у меня было с семьей, и мама, похоже, это ценила. Когда я помогал по хозяйству, её улыбка, казалось, всегда доходила до глаз.

Было ли это жалко с моей стороны — довольствоваться той крохой внимания, что она мне уделяла? Отвечать на этот вопрос мне не хотелось.

Вскоре спустились Фред и Джордж. Я до сих пор замирал каждый раз, когда видел их вдвоем: память о смерти Фреда никуда не уходила. Я любил и ненавидел обоих одновременно. Они по-прежнему пытались обманом склонить меня к Непреложному обету и превратили моего плюшевого мишку в проклятого паука, но хотя бы не тряслись над своими вещами.

В отличие от этого придурка Перси.

— Малыш Роннипусик! — возвестил один из них, завидев, как я расставляю тарелки.

— Как продвигаются твои попытки примять побольше травы? — поинтересовался второй.

Даже спустя столько лет, даже после совместной работы с Джорджем в их магазине приколов, я так и не научился отличать их друг от друга.

— Нормально, — пожал я плечами. На их лицах мелькнуло разочарование, отчего я про себя усмехнулся. Лучший способ сбить спесь с Фреда и Джорджа — никак не поддаваться на их поддразнивания.

— Фред, Джордж, — позвала мама. — Джинни уже проснулась, милые?

— Видели, как Перси стучал в ее дверь, — последовал ответ. Оба пожали плечами одновременно.

— Можем проверить еще разок, если хочешь. — На их лицах сияли одинаковые улыбки.

Мама окинула их подозрительным взглядом, и я ее прекрасно понимал. С Фредом и Джорджем было не совладать: в Хогвартсе их считали королями проказ и розыгрышей. Сейчас они не слишком-то боялись Джинни — скорее всего, потому, что у нее пока не было волшебной палочки и ее коронного Летучемышиного сглаза, чтобы держать их в узде. Часть меня хотела научить ее этому заклятию как можно скорее, просто чтобы утереть им нос.

К счастью, отвечать маме не понадобилось: по лестнице, сияя счастливой улыбкой, уже сбегала Джинни. Я ощутил укол зависти — главным образом потому, что она была прирожденным жаворонком. Мне же этому еще только предстояло научиться.

— Мам, мы пойдем в Косой переулок? — спросила она.

— Не сегодня, милая, — ответила мама. — Завтра.

— А мы купим мне палочку, когда пойдем? — спросила Джинни.

— О-о, малышка Джин-Джин хочет новую игрушку, — протянул то ли Фред, то ли Джордж.

— Только не за этим столом, — строго оборвала мама. Про себя я хмыкнул. Никогда не вздумай принижать или — упаси тебя Мерлин — обижать Джинни на глазах у Молли Уизли. Беллатриса Лестрейндж могла бы это подтвердить.

— Доброе утро, Уизли!

— Доброе утро, папа! — дружно грянули мы в ответ. Кроме мамы: она вместо приветствия вслух тепло улыбнулась отцу, когда они обнялись и поцеловались. Внутри у меня все слегка сжалось, когда я вспомнил, как почти то же самое когда-то делала со мной Гермиона.

Одетый и готовый к выходу на работу, он тепло улыбнулся каждому из нас. Отец, по сути, никогда не менялся. Он всегда говорил негромко и мягко и совершенно не выделялся в толпе. Из-за этого он действительно казался человеком, которым легко помыкать.

Но я-то знал правду. Он был гриффиндорцем до мозга костей.

— Артур, дорогой, давай я тебя покормлю, — сказала мама, увлекая отца во главу стола.

Однако прежде чем отец успел сесть, наконец появился Перси — разодетый в весьма парадные шмотки. Если за что-то Перси и стоило отдать должное, так это за умение привести в приличный вид любые обноски, которые ему доставались. Порой мне хотелось, чтобы он поделился своим секретом.

Завидев нас всех в столовой, он сухо кивнул.

— Доброе утро. Отец. Мама.

— А вот и лорд Уизли! Как поживаете в это прекрасное утро? — осведомился один из близнецов.

Перси лишь надменно фыркнул — точь-в-точь как Малфой.

— Где Чарли, Перси? — спросил папа.

— Спит, — кивнул Перси. — Он не ложился всю ночь.

— Ах да. У него ведь впереди ЖАБА, — тоже кивнул отец. Затем он посмотрел на всех нас: — Помните, Уизли: налегайте на учебу, с каждым курсом будет становиться все сложнее и сложнее.

— Разумеется, отец, — ответил Перси, а близнецы с улыбками покачали головами. Свое первое детство я помнил смутно, но, скорее всего, тогда я тоже покачал бы головой.

Теперь-то я был умнее.

Завтраки в Норе всегда проходили весело. Близнецы вечно дурачились, а мама вечно читала им нотации. Перси попросту не обращал на них внимания, а Джинни выходки близнецов забавляли. Где во всем этом было мое место?

Честно говоря — нигде.

В своё первое детство я обычно держался близнецов, потому что они были единственными братьями, которые обращали на меня хоть какое-то внимание и одалживали свои вещи. Однако мне никогда не было присуще их чутье на драматизм или их чувство юмора. В некотором смысле я был белой вороной. Даже сейчас я никуда не вписывался. Они были детьми, и я никак не мог почувствовать себя с ними на одной волне.

Было одновременно забавно и тоскливо оттого, что я по-прежнему оставался белой вороной в семье.

Доев свой завтрак, я не спеша отнес тарелку в раковину и подошел к отцу, пока тот не ушел на работу. — Пап, я обещал Луне зайти к ней позже, — сказал я.

Мама посмотрела на меня: — Ронни, ты же знаешь, мы не можем попусту тратить летучий порох—

Отец лишь улыбнулся: — Конечно, Рональд.

Я просиял и обнял его: — Спасибо, пап!

— Артур!

— Ну полно тебе, Молли, дорогая, — успокаивающе произнес отец, выпуская меня из объятий. — Мальчик давно не видел подругу.

Я вполне мог догадаться, что дальше разговор пойдет о летучем порохе и расходах, так что просто отключился от него. Вместо этого я посмотрел на Джинни и спросил: — Тоже хочешь пойти?

Она покачала головой, что немного разочаровывало.

— Ладно, молодой человек, — объявила наконец мама. Я понял, что отец выиграл спор, потому что особо счастливой она не выглядела. — Но пойдешь только тогда, когда сделаешь все дела по дому. Не раньше.

Я закивал, состроив самую лучезарную улыбку: — Да, мам!