Туда и обратно (джен)

Мне было семь. Тот день я помню до мельчайших подробностей — и начинался он тихо, почти ласково.

Утро выдалось ясное. Солнце ползло по половицам большой горницы, выхватывая из полумрака тёсаные бревенчатые стены, тяжёлую каменную печь в углу, полати под потолком, вышитые рушники на образах, длинный дубовый стол с лавками. Пахло дымом, сушёными травами под матицей и вчерашним хлебом. На полу, в длинной льняной рубахе до пят, подпоясанной плетёным пояском, босиком — лапти надевались только на двор, — я возилась с деревянной ложкой, катая её по половицам, будто это лодка по реке. Волосы мне заплели туго, до боли, ещё с утра, и голова от этого ныла, но я молчала.

За раскрытыми ставнями — двор. Я знала его наизусть, каждый уголок: широкое крыльцо с резными перилами, тяжёлая дверь с коваными жиковинами; прямо — яблоневый сад, а за ним палисадник с мальвами и пионами, огороженный белым частоколом; левее, за углом, — курятник, где гоготали гуси и квохтали куры, а к нему примыкал большой сарай, откуда тянуло лошадьми и коровами; справа — малый палисадник с осинами, берёзами и старым дубом, и тропка к калитке; от сада — дровенник, гараж, летний душ, а ближе к огороду — баня и открытая летняя кухня, где летом варили, солили, коптили, вялили рыбу и мясо, сбивали масло, отцеживали творог и брашку. Всё это было моим миром — большим, тёплым, живым.

А потом пришёл он.

Людобран, брат, старше меня на двадцать лет, вошёл в горницу, сняв шапку, в тёмной косоворотке с вышитым воротом, подпоясанной кушаком, в широких портах и сапогах, гулко ступая по половицам. От него пахло морозом и лошадьми. Он прошёл мимо, задел мою ложку носком сапога, и она отлетела под лавку.

— Не путайся под ногами, — бросил он не глядя.

Я встала, собрала подол, взяла ведро и тряпку — мать велела вымыть пол к её возвращению. Вода была ледяная, руки сразу зашлись, но я тёрла усердно, от стены к порогу, следом за собой вытирая насухо, чтобы не осталось разводов. Это было даже приятно: пол блестел, пахло чистотой, и я знала, что если всё будет хорошо, если пол высохнет до её прихода, — может, она улыбнётся. Может, посидит со мной. Может, спросит, что мне снилось.

Пол почти высох. И тут Людобран, не глядя, шагнул прямо по вымытому — тяжёлый, грязный сапог оставил тёмный след.

Я замерла. А потом во мне что-то вскипело — усталость, обида, ноющая голова, ледяные руки, — и я хлестнула его мокрой тряпкой по ноге.

Он остановился. Обернулся медленно. И вдруг наступил сапогом мне на ладонь — не сильно, ровно настолько, чтобы стало больно и чтобы я почувствовала: он может сильнее.

— Переживёшь, — сказал он спокойно, почти добродушно, и убрал ногу.

Я вырвала руку и, не помня себя, швырнула тряпку ему вслед:

— Сам тогда мой!

Тряпка шлёпнулась о его спину. И в ту же секунду — я даже не услышала, а почувствовала — скрипнула входная дверь.

Людобран изменился мгновенно. Будто кто-то дёрнул за нитку: лицо перекосилось обидою, голос сорвался в жалобный крик:

— Мама! Мама, ты глянь! Я ж с мороза, я ж устал, а она! — он схватился за спину, будто от удара, — она тряпкой в меня, да ещё и обзывается! Вот, всё испоганила, я только с дороги!

Мать, Сновида, стояла в дверях — высокая, прямая, в тёмном сарафане и тёплом платке, с лицом, разом отвердевшим. В сенях за ней угадывалась бабушка Божена, разматывавшая платок.

— Я не... — начала я, — я только пол...

— Молчи! — рявкнула мать, и я осеклась, будто на меня плеснули холодной водой. — Я тебе говорила? Говорила, чтоб ты не трогала его, он с работы!

— Но он наступил мне на...

— Я сказала — молчать! — она уже шла на меня, и половицы стонали под её шагами. Схватила за руку, выше локтя, сжала так, что я почувствовала, как хрустят пальцы и как проступает под кожей синяк. Затрясла. — Соплячка! Сил у меня нет, ты их все выпила! Ты их украла, слышишь?! Он с мороза, с работы пришёл, а ты — тряпкой! Будешь работать столько, сколько нужно, пока не поумнеешь!

Я пыталась вставить слово, глотнуть воздуха, объяснить, что пол, что я мыла, что он сам прошёл, — но каждое моё «я» тонуло в её крике. Людобран стоял у печи, отряхивал спину и смотрел на меня так спокойно, будто смотрел представление.

И тогда она ударила меня по лицу.

Звон. Небо в глазах. Я отшатнулась, прижала ладонь к щеке — и в этот миг из сеней шагнула бабушка Божена.