Lights out! (гет)

— Уныло тут как-то, — пожаловался симпатичный молодчик со светлыми, крашенными в малиновый цвет волосами. Он взял себе газированной воды в баре, и теперь сидел за столом рядом со своим братом — рыжим, растрепанным бугаем и красивым, но беспокойным лицом. На месте правой кисти у рыжего виднелся протез.

— Да уж, куда как уныло, — протянул тот, зевнув. — Такое ощущение, что людям просто отчаянно нечего делать. И мне, по правде говоря, нечего делать. Только пить и остаётся.

— Надо валить отсюда, — заключил светловолосый, наливая газированную воду в стакан. — Находить себе свое собственное жилье, и валить. С одной стороны, тут вечный праздник; с другой — постоянный праздник тоже надоедает. Надо поискать, чем заняться. Работы у них тут, как мне вчера сказал один, жопой жуй.

— Я бы поработал, — улыбнулся рыжий и попытался взять протезом кружку с пивом, немедленно ее разлив. — Вот черт. Да, я бы с радостью поработал, но вот только кем? Что-то я не думаю, что им тут нужны кузнецы или воины. Или архитекторы. Или ювелиры... Я вообще, по правде говоря, не понимаю, что им тут нужно. Странное общество какое-то.

— Ты можешь устроиться поваром, — светловолосый брат мягко на него посмотрел. — Ведь ты же хорошо готовишь. Недавно я видел объявление, что в одном ресторане требуется помощник шефа; сходи, посмотри как люди готовят, поучись у них, заодно и подзаработать получится. Деньги-то у нас кончаются.

— Да уж, — рыжий помрачнел, — если пить так, как мы пьем, каждый день, и не иметь никакого заработка... Что ж, попробую поваром, почему нет. А ты? Ты что собираешься делать?

— Я не знаю, — пожал плечами светловолосый. — Или нет, не так. Я знаю, что хочу делать, но пока ещё не приступил к действиям. Итак, друг мой, сейчас ты разинешь пасть: я хочу попробовать работать учителем!

— Учителем?! — его брат и впрямь разинул пасть. — Вот это да! А почему, позволь спросить?!

— Ну, во-первых, — ответил ему светловолосый, доставая из кармана обляпанных краской джинсов пластиковый пакет с табаком и заверточную бумагу, — во-первых, я люблю детей. Мы все любим детей, даже отец. Во-вторых... Учителям тут хорошо платят. Очень хорошо. Вот я и думаю — почему бы мне, собственно, и не податься? Помогать формироваться юным умам. А что? Это тоже дело. Людям явно не хватает нас.

— Тогда я тоже хочу работать учителем, — решительно заявил рыжий. — Вот только... — он покосился на протез, — как думаешь, дети не испугаются?

— Они вьетнамские дети, — покачал головой светлый. — Они в этой жизни и не такое видели. Не испугаются.

В этот момент из хостельной кухни понесло чем-то очень едким и горьким. Братья принюхались.

— Отец, — сказал светловолосый, и крикнул уже в голос: — Отеееец?! Может, хватит варить свое мыло?! Ты ведь там уже всю кухню завонял, Тайлер Дёрден!

С кухни ничего не ответили — только послышался какой-то лязг, а за ним — шип и раздосадованное "айй!" Через секунду из кухни выскочил высокий и худой мужчина со всклокоченными черными волосами, в дырявых шароварах и одном носке, и промчался к бару, тряся обожжённой рукой. Бартендер слегка осуждающе на него посмотрел, но ничего не сказал. Он достал из морозильной камеры тару со льдом и протянул ее мужчине.

— Обжёгся, — буднично сообщил тот, прикладывая лёд к руке. — Забыл перчатку надеть. Бывает.

— Ты бы осторожнее, — сказал ему рыжий. — Может, тебе помочь?

— Да нет, я уже почти все, — ответил ему мужчина. — Сейчас залью в форму, нарежу, можно будет мыться. Здешнее мыло — дерьмо. У меня от него все чешется.

— И у меня, — вздохнул светловолосый. Он покосился на жуткие ожоги, покрывавшие спину и грудь его отца; один ожог был особенно страшен — он закрывал весь центр грудной клетки, практически доставая краями до сосков; его цвет был какой-то уж очень красный и раздраженный. Мужчина заметил его взгляд и машинально почесал ожог.

— Ты бы надел футболку, что ли, — сказал ему светловолосый сын. — А то люди смотрят. Меня уже вчера спросили, где ты воевал.

— Хорошо, надену, — как-то понуро отозвался черноволосый мужчина. — Мне просто жарко.

И, сказав это, он удалился на кухню — доделывать свое мыло. Сыновья посмотрели ему вслед; рыжий покачал головой.

— Он вообще не адаптируется, — вздохнул он. — Все такой же, как раньше. Я за него боюсь.

— И я боюсь, — эхом ответил ему брат. — Да, он кому угодно плешь проест; но... Тебе не кажется, что в это время он словно стал как-то меньше? Не то, чтобы смирился. А как будто бы мир заставил его умалиться? Как ты считаешь?

— Пожалуй, мир заставил умалиться всех нас, — невесело заключил рыжий. — Нас просто... Слишком много. Нас всегда было слишком много, а современный мир... Он и вовсе нас не вмещает. У них тут все проще, и, вместе с тем, гораздо сложнее. Что мы такое? Сидим в каком-то хостеле, пьем пиво, собираемся работать учителями. Что дальше?

— Я не знаю, что дальше. Поэтому и боюсь за отца. Я, ты, мы-то приспособимся, а он... Он не может без цели.

— Пожалуй, ты прав, — сказал рыжий, вертя одной рукой пустую пивную кружку. — А цель... Где она? Мы уже сделали все, что могли сделать. Заново искать Камни? Нужно ли это? Вот и остаётся... Просто жить. И честно говоря, я не знаю, что с этим делать.

— Пойдем-ка пройдемся, — сказал светловолосый. — Пошли-пошли. Иначе мы тут совсем завянем. Надо взять какой-то еды; я ещё ничего не ел, и ты, наверное, тоже.

Рыжий кивнул и встал из-за стола.

* * *

Майтимо и Келегорм (как вы уже догадались, это были они), вышли из хостела в хмурое ханойское утро. Небо закрывали низкие тяжёлые облака; поддувал ветер. По узкой улице сновали мотоциклы; братья осторожно, чтобы их никто не сбил, двигались к тележке с банми. Вьетнамские сэндвичи им понравились — хлеб немного напоминал тот, который пекли в Алькваондэ, правда, все равно был не таким вкусным, а начинка из овощей, паштета, яиц и временами — мяса, была вполне по вкусу заплутавшим в современном мире бессмертным, которые у себя дома тоже в основном ели мясо и овощи. Внезапно, не дойдя до тележки с бутербродами, Келегорм остановился, как вкопанный, и показал на что-то рукой:

— Смотри.

— Что там? — Майтимо остановился и посмотрел. Перед ним на гриле лежали какие-то длинные существа со множеством ног, которых жарил и переворачивал улыбчивый местный дедок.

— Давай отцу принесем, — ехидно оскалился Тьелко. — Вот он обалдеет.

— Ты что, не надо, — расхохотался Майтимо. — Ты же знаешь, как он относится ко всякого рода морским гадам. У него будет шок.

— Пусть будет, — пожал плечами Келегорм, — ему полезно. Как, интересно, эти штуки называются? Бе бе? Что такое бе бе?

— Понятия не имею, — покачал головой рыжий. — Но знаешь, что? А я хочу попробовать это бебе. Одними бутербродами сыт не будешь, да и надоели они уже.

— Да, и не говори. Хотя я бы ел их банми весь день, каждый день, уж очень вкусные. Но ты меня знаешь, мне в целом по барабану, что есть. Ну что, берём? — Тьелкормо поднял на брата светлые глаза.

Набрав полную пластиковую корзинку странных существ, нолдор отдали их улыбающемуся дедку. Дедок жестом указал им на стоящие тут же пластиковые стол и стулья — присаживайтесь, мол — а сам принялся жарить морских гадов. Нолдор неловко уселись , их длинные ноги не влезли под стол, и им пришлось сидеть со смешно торчащими над ним коленями. Маленькая официантка, по размеру которой, кажется, и был сделан этот стол, пришла и, ничего не спросив, поставила перед ними на стол запотевшую алюминиевую кегу пива и два граненых стакана с щербатыми краями. Майтимо потянулся было к пиву, но Тьелко его осадил:

— Может, не будешь? Ты уже и так выпил кружку. Мы и так каждый день пьем; если дальше так пойдет, мы и вовсе скатимся в уныние.

— Да ладно тебе, — махнул рукой рыжий. — Я только эту бутылку выпью, больше не буду. За меня не беспокойся.

— Как хочешь. Я вот лично пить не буду. Ни сегодня, ни завтра. Надо искать, чем заняться.

— Ладно, тогда я тоже пить не буду, — Майтимо отставил бутылку и посмотрел на брата. Глаза у них обоих были большие, слегка навыкате, и светло-зеленые. Они вообще были похожи — только Тьелко был ростом поменьше, уже в кости и более подвижный, чем Майтимо. Майтимо был просто здоровенным, широкоплечим амбалом с большим, красиво выгнутым носом и густыми, вьющимися темно-рыжими волосами.

Которые он снова забыл вымыть.

— Я бы на твоём месте, — заявил Тьелко, глядя на гнездо на его голове, — пошел бы и помыл голову. Хочешь, я помогу. Сделаем так, что в уши тебе никакая вода не зальется.

— Ещё пару дней потерпит, — сумрачно ответил ему Майтимо. — Ничего от пары дней не сделается.

— Вши заведутся, — продолжал настаивать на своем Тьелко. — Нам сейчас только вшей не хватало.

— Не заведутся. Успокойся.

Дедок закончил жарить морских гадов и, уложив их на большую тарелку, поставил перед братьями. Те сначала удивлённо на них посмотрели, а затем Майтимо осторожно, слегка недоверчиво, взял одно из существ, очистил его от панциря и стал есть.

— Кажется, это какие-то креветки, — через секунду сообщил он. — Попробуй, они вкусные.

— Тут ещё какой-то соус, — заявил Тьелкормо, в свою очередь, очищая длинную креветку и макая ее прямо в жидкий соус зелено-салатового цвета. — Уууу, — сказал он, откусив. — А оно острое!

— Так ты не суй их туда, — посоветовал ему Майтимо. — Ешь так, они и так неплохи.

— Нет уж, друг мой. Я намереваюсь победить этот соус. Раз уж местные его едят, то почему мы не можем? Ещё бы палками научиться пользоваться. Я видел, они едят какими-то палками, — светловолосый освободил из пластиковой упаковки деревянные палочки и засунул одну из них себе в нос; подумав, засунул и вторую. — Как тебе? Похож я на моржа?

— Прекрати, — Майтимо протянул руку и вытащил палочки из носа у Келегорма. — Это небезопасно. Кто-нибудь толкнет ещё, упадешь на лицо, не дай Всевышний, и тебе хана.

— Ну ладно, — вздохнул Келегорм. Он взял ещё одну креветку, очистил ее, зачерпнул ею дорбую порцию соуса и отправил ее в рот, ехидно глядя на брата. Лицо нолдо немедленно покраснело; глаза вылезли из орбит, но но дожевал креветку, запил ее водой из графина, стоящего тут же, и победно посмотрел на Майтимо.

— Ну что, — спросил он. — И чья взяла?

— Ты потом в туалет будешь ходить огнищем, — невозмутимо отозвался рыжий, жуя ещё одну креветку. — Вот. Помяни мое слово. Уж лучше пусть они будут слегка пресными, чем потом у нас обоих откроется способность летать на реактивной тяге. Нолдо-ракета, — усмехнулся он и принялся очищать от панциря ещё одну "бебе".

— Кстати, о ракетах, — сказал Тьелко, на секунду задумавшись. — Я вот немного не понимаю одного: мир изменился, ведь так? Реальность уже не та, в которой мы жили. Земля круглая; рядом с ней полным-полно других миров. Почему же люди до сих пор не летают на другие планеты?

Майтимо посмотрел на Тьелкормо, как на неразумное дитя.

— Потому что, мой дорогой, — назидательно сказал он, — другие планеты, насколько я понимаю, непригодны для жизни. Там нет воздуха, воды, всего того, что необходимо для жизни нам. Можно, конечно, необитаемую планету, ээээ, терраформировать, — он на секунду задумался, подбирая нужное слово, — но это очень затратно. У людей нет на это ни денег, ни терпения.

— Жаль, — вздохнул светловолосый. — Выходит, все опять упирается в деньги. Странную систему придумали люди. Я предвидел это, когда они начали чеканить первые монеты. Ну ничего, прорвемся. Где наша не пропадала, ведь так? — он подмигнул брату.

— Да уж, это так, — согласился с ним Майтимо. — На самом деле, в это время не так уж и плохо жить. Да, у людей какие-то свои, не слишком понятные системы; но по крайней мере, здесь нет орков.

— За исключением тех, которые ездят на своих мотоциклах по неправильной стороне дороги, — поправил его Тьелко. Оба брата посмотрели друг на друга и расхохотались.

— У тебя креветкины кишки в волосах, — заметил светловолосый, когда оба отсмеялись. Майтимо, недовольно что-то пробурчав, провел рукой по волосам, убирая с них липкую гадость.

— Слушай, — сказал он, когда с креветками было покончено. — Ты не хочешь пройтись? А то мы гуляли пока что только по трем здешним улицам, ах, ну и побывали на озере, где Храм Возвращенного Меча. Ну, и ещё в Храме Литературы. А так, больше нигде и не были. Все шатались по этой улице взад да вперёд, пили, да вспоминали былое. Пора бы уж и выходить в мир, что называется.

— Да, ты прав, — кивнул Тьелкормо. — Нечего нас тут засиживаться. Ханой большой город, я по карте видел. Ошеломительно большой. Людей тут видимо-невдимо, может быть, познакомимся с кем-то интересным или полезным. Вот только.... — он задумался, о а отец, а Морьо, а младший? Мы их тоже с собой возьмём?

— Пожалуй, нет, — слегка погрустнев, ответил ему Майтимо. Он вспомнил, как Карнистир едва не подрался с незадачливым мотоциклистом, едва не сбившим одного из них, и как кривился и ворчал Феанор, когда вместо свиных котлеток им случайно принесли рыбные. — Нет, нам нужно выйти в город самим. Остальные пока не очень-то привыкли.

— Да, ты прав, — согласился с ним Тьелко. — Тем более, что отец сегодня не в духе. Он никак не может выспаться в этом бедламе. Его опасно сейчас куда-то тащить; ещё поссорится с кем-нибудь, вспылит, убежит... Потом ищи его. Нет, нам оно не надо. Про Морьо я вообще молчу. Кстати, а где Морьо?

— Вроде, пошел в какое-то кафе заседать с историческими книжками, — пожал плечами рыжий. — Он теперь все время там сидит. Кстати, может, давай пойдем, навестим его. Принесем ему пару банми.

— Да нет, — Тьелкормо покачал головой. — Морьо лучше не трогать. Он у нас нынче сегда не в духе; пусть лучше сидит, книжками успокаивается. Нет уж; коли мы решились пойти одни, так пойдем одни. В разведку, так сказать.

— Да, — коротко ответил ему Майтимо. — Пошли.

Они расплатились за креветки и вышли на улицу. Из-за плотных серых облаков начало кое-где сиять подслеповатое, бледное солнце.

— Знаешь, что, — предложил Тьелкормо, когда они вдвоем шагали по Ма Мэй по направлению к Ханг Буом. — Говорят, тут есть какое-то большое озеро. Вроде как, оно называется Западным Озером. Там должно быть красиво; я предлагаю поехать туда.

— Да, я бы поехал на озеро, — мечтательно отозвался его брат, вспомнив Митрим. — А какое оно? Оно дикое, заросшее, или вполне себе цивилизованное?

— Нет, оно вполне себе населенное. Там по берегам живут люди. Много таких, как мы; но и маленьких вьетнамцев тоже много. Может быть, там у нас получится найти себе... Долгосрочное жилье.

Братья вышли на главную улицу и принялись махать лапами, вызывая такси. Вэн, припаркованный на стоянке под мостом, брать было бессмысленным — ключи остались у Феанора в хостеле, да и мало ли зачем он мог ещё кому-то понадобиться! Таким образом, два нолдо, малость поровозившись, наконец уселись в маленькую, пованивающую табаком тачку и направились по Нгхи Там прямиком к Западному Озеру.

* * *

В хостеле в этот вечер остановились толкинисты. Вернее, они там не совсем остановились — они, скорее, пришли туда, чтобы позвать новых потенциальных клиентов в свой бар "Ретро-пятница". Впереди всех выступал здоровенный светловолосый детина с пивным пузом и косматой бородой, похожий на очень плохую пародию на Тулкаса. Тулкас, каким бы его ни считали, был тонок и звонок,словно весенняя лоза, а ещё — очень ловок. Именно поэтому ему и удалось опутать Моргота, тогда ещё Мелькора, цепью Ангайнор, скача с место на место, словно обезьяна. Тулкас вообще любил обезьян. Предводитель толкинистов, наверное, вызвал бы у него чувство умиления, и Вала потянулся бы к нему аккуратной крепкой ладонью, произнеся своим солнечным, мелодичным баритоном:

— А это кто это у нас тут такой? Какая большая, какая симпатичная обезьянка!

Однако, Тулкаса тут не было. Были толкинисты в странных прикидах и их рыжий косматый предводитель.

— Эй, открывайте погреба, выкатывайте бочки! — зычным голосом провозгласил он, гордо вышагивая по нижнему этажу хостела. Следом за ним, словно свита, вились четверо его прихлебателей — маленький, худой вьетнамец с кривыми зубами и с длинными редкими волосами, забранными в подобие "эльфийского пучка", какая-то крашенная девица с присобаченными к башке пластиковыми острыми ушами, и ещё двое ребят непонятного вида, один из них — в венке из бугенвилий. Люди возле бара, люди , игравшие в бильярд и бирпонг, люди, просто сидевшие за столами и никого не трогавшие, переглянулись и стали шушукаться. Кто-то весело помахал детине и его компании рукой, приглашая тех сесть за стол. Команда занавесочников чинно прошествовала к столу мимо Куруфинвэ-младшего, который в это время сидел за столом с бокалом красного вина (пиво он не любил принципиально), и пытался разобраться с тем, как работает компьютер. Куруфинвэ-младший проводил компанию заинтересованным взглядом, и тихо пробормотал:

— Ох, чуют мои яйца, тут что-то будет!

Он единственный из всей семьи читал и "Властелин колец" и "Сильмариллион", пока они все сидели в Мандосе. Большая часть семьи вообще ничего из Толкина не читала; Феанор, впрочем,за время своего одиночного заточения ограничился "Властелином Колец", потому что, по его мнению, "Властелин Колец" был доброй и печальной книгой, а Феанор сам себя считал добрым и печальным. С Куруфином дела обстояли иначе — он запоем прочитал всего Толкина, подсмотрел на гобеленах, как живут смертные толкинисты, и, что называется, проникся. Ему понравилось то, что люди видят Эльдар такими светлыми и чистыми. Вот и сейчас он втихомолку наблюдал за толкинистами, надеясь, что вот-вот произойдет что-то особенное.

Однако, ничего особенного происходить вот так, сходу, не собиралось. Команда занавесочников заказала себе пиццу и "башню" пива, пиво принесли раньше, и теперь они впятером поглощали его, громко беседуя о всевозможной сказочной нечисти, а также "Башнях и Драконах". В "Башни и Драконы" Куруфинвэ-младший никогда не играл, но ему очень хотелось.

— Что-то скучно без хорошей музыки, — сказала ушастая девица. — Играет какая-то попса. Давайте попросим бартендера ее переключить.

— Да, а заодно и поговорим с бартендером, чтобы разрешил нам раздавать флаеры, — предложил бородатый детина. — Эй, парень! — он помахал рукой бартендеру-вьетнамцу, и тот помахал рукой ему в ответ. — Ты не мог бы поменять музыку? А то сегодня Середина Лета, хотелось бы, знаешь, что-нибудь поживее.

— Подойди к компьютеру и сам поставь, — ответил ему бартендер. — И вот давай ты не будешь рубить на всю громкость свой пауэр-метал, у нас один динамик на улице. Люди не поймут.

— Именно это я и собираюсь сделать! — проревел детина, протопав к компьютеру. — Всего пара песен! Ну не смотри на меня так, Винь, ты ведь меня хорошо знаешь! Пара песен, чтобы разрядить обстановку, авось, людям тоже понравится?! И кстати, забери-ка флаеры. Пусть на баре лежат.

Бартендер Винь состроил недовольную мордочку, но флаеры взял. Детина поставил Blackmore's Night "Renessaince faire". Эта музыка Куруфину нравилась. Он начал тихонько качать головой, подпевая песне — и тут ушастая мадемуазель его заметила.

— Эй, красавчик! — воскликнула она, и помахала Куруфину рукой. — А ты чего сидишь такой понурый? И совсем один? Садись, выпей с нами! Повеселись, развейся!

— С удовольствием, — ответил ей Куруфин, тотчас же надевая радостную мину. Этого-то ему и было надо. Он встал, повертел в руке бокал вина, и скользящей походкой подошёл к столу, где сидели толкинисты. Усевшись за стол, он посмотрел на ушастую девицу томным изучающим взглядом. Не то, чтобы она ему сильно понравилась, но Куруфин любил производить впечатление. Ее спутники посмотрели на Куруфина и скривились. Ушастая была им явно симпатична, но Куруфину они проигрывали по внешности.

— Как Вас зовут, моя леди? — поинтересовался Куруфин у девицы. — И что вы все делаете здесь в столь поздний час?

— Ооо, да ты, смотрю, прямо джентльмен, — растаяла та, — меня Джинни зовут. А вот это — мои друзья, Ву и Динь. Джош сейчас подойдёт. Джооош, — заорала она через весь бар, обращаясь к косматому детине. — Подойди сюда! Смотри, какого красавчика к нам принесло!

— Ага, ага, сейчас, — ответил ей Джош, ковыряясь с компьютером. — Сейчас, только песню поменяю. Blind Guardian, всем ведь нравится, нет?!

Заиграла печальная торжественная музыка. Куруфин прислушался. Слова показались ему знакомыми, и он без труда узнал песню Nightfall. Не то, чтобы эта песня сильно ему нравилась -но терпеть ее было можно. Ушастая Джинни повернулась к нему и, взяыв его за руку, немного деланно воскликнула:

— Ах, мой милый джентльмен! Я ведь даже не спросила твое имя! Я такая растяпа! Позволь узнать, как тебя зовут?!

— Я, ээээ, Артур, — сдержанно ответил меня Куруфин. — Вообще, моя семья зовёт меня Джей Ар, потому что мой отец — тоже Артур. Очень приятно со всеми вами познакомиться, — он обвел компанию взглядом, — Джинни, Ву, Динь, — он покосился на детину, так и не подошедшего к столу, и теперь громко разговаривающего с какой-то заезжей хиппи, — Джош. Какие у вас планы на сегодняшний вечер? Может быть, поужинаем вместе, а потом сыграем в "Башни и Драконы"?

— В "Башни и Драконы" мы будем играть завтра вечером, — сказала ему Джинни, отхлебывая пиво. — У нас на Западном Озере бар, "Ретро-пятница", приходи, будет здорово. Мы там слушаем музыку, смотрим фильмы, играем в настолки. Сегодня мы просто отдыхаем, ну, и раздаем флаеры. Стесняюсь тебя спросить, но ты тоже толкинист?

— Да, я толкинист, — загадочно улыбнулся ей Куруфинвэ-младший, или, как звали его теперь, Джей Ар. — Я читал всего Толкина. Чудесный писатель. У него все так глубоко, такая мысль. Просто... Любовь с первой тэнгвы, хаха.

— Да, я люблю, когда глубоко, — засмеялась Джинни. Кривозубый вьетнамец, названный Ву, покосился сначала на нее, а затем на Куруфина. Дело начинало принимать серьезный оборот — но Куруфин такое любил.

— Вы у нас кем работаете, господин толкинист? — спросил он с металлом в голосе.

— Пока никем, — честно ответил Куруфин и нарочито зевнул. — Но вообще, скорее всего, я скоро устроюсь на работу переводчиком. С английского на французский. С французского на китайский. С китайского на корейский. Жаль, вьетнамский я пока не выучил.

— Вы знаете так много языков, — восхищённо посмотрела на него Джинни и снова отхлебнула пиво.

— Да, если есть много свободного времени, можно сколько угодно языков выучить, — жёстко посмотрел на него Ву. Я вот работаю ассистентом. Помощником учителя. А потом ещё бартендером в "Пятнице", времени нет, но я не жалуюсь.

— Понятно, — спокойно отозвался Куруфин и отхлебнул вино. — Надеюсь, в скором времени у Вас, дорогой Ву, появится достаточно времени, чтобы научить меня вьетнамскому. А я взамен могу научить Вас французскому.

— Мерси боку, — и лёгкой издёвкой ответил вьетнамец. — Я пока не горю желанием учить французский.

Его товарищ Динь в венке из бугенвилий в этот момент рассматривал свои руки отрешенно-восхищенным взглядом. Когда Ву толкнул его под локоть, он только тихо ответил:

— Не мешай. Я наелся грибов. Мир чудесен.

— Дииинь! — взвизгнула Джинни. — Какие грибы?! Мы сегодня вечером будем раздавать флаеры!

Возле бара между тем начало происходить что-то странное. Джош стянул с себя пропитанную потом футболку и с воплем "Я — викинг!" шваркнул пивной кружкой об стол и начал танцевать, потряхивая жирком. Вместо "Nightfall" заиграла какая-то другая, не менее пафосная, песня. Бартендер Винь закатил глаза, но ничего не сказал. Кажется, он уже ко всему привык.

Как ни странно, но в танцующему Джошу начали присоединяться люди. Прошло всего несколько секунд, как вокруг "викинга" уже образовалась приличная толпень. Джинни взяла Куруфина за руку и потянула того танцевать. Куруфин встал и пошел за ней — но в его глазах на мгновение промелькнула тоска. Он вспомнил, как на набережной рядом с кабаком "Сиреневые звёзды" в достопамятные времена танцевал лёгкую джигу Тулкас, а молодые нолдор, выпив подогретого вина, учились у него. "Сейчас бы Тулкаса сюда , — с неясной тоской подумал Куруфин, пока Джинни топталась ему по ногам. — Он бы тут и праздник устроил, и флаеры раздал. Может, мне самому раздать флаеры?"

— Ты знаешь, Джей Ар, — шепнула Джинни ему на ухо, — мне кажется, в тебе есть что-то от настоящего эльфа. Правда, волосы у тебя не светлые, но это поправимо. Если выкрасить тебя в светлый цвет, из тебя получится настоящий Леголас."

"Дуреха,у Леголаса не светлые волосы", — подумал было Куруфин, но промолчал. Нужно было наладить контакты с другими толкинистами, и сделать это через Джинни представлялось легче всего. Поэтому он только улыбнулся и спросил:

— Может быть, Вам, моя леди, кажется, что я больше похож на Феанора? Посмотрите внимательнее. Вероятно, увидите сходство, — Куруфин повернулся в профиль, чтобы был лучше виден его длинный, с характерной горбинкой, нос. Но Джинни только рассмеялась:

— На Феанора?На этого придурка, который создал гигантские светящиеся кристаллы? Ты шутишь, Феанор был качок, вон как мечом махал. А ты у нас худенький, — она попыталась ущипнуть Куруфина за живот, но нащупала стиральную доску. Куруфин поморщился, но снова промолчал.

"Интересно, здесь где-нибудь есть нормальные толкинисты, — устало подумал он. — Или они все такие поехавшие?! По правде говоря, я разочарован."

— Кстати, о Феаноре, — проорал Джош, подслушавший их разговор. — Я его уважаю! Респект чуваку! Нет, конечно, он был тем ещё подонком, но в одиночку схватиться с девятью балрогами! Ууу! Это каким надо быт крутым, это почитай, что Тор левел! Тор — мое любимое божество! Ты не дрейфь, красавчик, — обратился он к Куруфину, — сейчас мы тут поставим песню про Феанора! Мы — викинги, народ свободный!

Не дожидаясь ответа от Куруфина, Джош протиснулся к компьютеру и снова переключил музыку.

— Будем слушать "Проклятие Феанора!" — провозгласил он, потрясая в воздухе пивной кружкой. — За Феанора!

— За Фродо, — тоненько ответил ему Динь, подняв в ответ свою кружку. Грибы его ещё явно не отпустили, и молодой вьетнамец выглядел растерянным и милым. Куруфину сделалось его жалко.

"Бедное дитя, — подумал он, глядя на Диня. — Ведь он всего лишь хочет найти в этом мире красоту. А ему все мешают. "

Заиграла торжественная жужжащая гитара. Кто-то из гостей, с хаером подлиннее, принялся крутить башкой в бешеном ритме. А в зал тем временем, словно по заказу, спустился и сам косвенный виновник безобразия, воняя дегтярным мылом. Его черные волосы, как обычно, торчали во всех мыслимых и немыслимых направлениях, а физиономия была заспанная и чрезвычайно недовольная. К счастью, он всё-таки надел футболку, вняв мольбам Келегорма. На жуткие шрамы от ожогов смотреть уже всем надоело.

— Что это ещё за караул?! — с чувством оскорбленного достоинства произнес Феанор, обращаясь в пространство, глядя на то, как колбасится возле бара потный Джош, а с ним — ещё человек десять. — Почему каждый вечер нужно устраивать балаган?! Вы понимаете, что люди вечером иногда спят?!

— Да брось ты, дядя, — крикнул ему кто-то из толпы, услышав его слова. — Чего ты вечно такой недовольный? Сейчас всего лишь семь часов, иди, садись, выпей, расслабься.

— Пожалуй, только выпить тут и осталось, — раздосадованно ответил ему Феанор и в который раз задумался о переезде. Жизнь в хостеле, поначалу веселая, начинала с каждым днём всё больше его раздражать. Он увидел Куруфинвэ-младшего, крутящегося рядом со стойкой вместе с Джинни, и заметил, какое удивлённое, даже испуганное, у того лицо. Феанор уже собирался было помахать ему рукой и звонко крикнуть: "Джей Ар!" Но тут до его ушей внезапно долетели СЛОВА.

Феанор застыл на месте , как вкопанный, прислушиваясь. А неизвестный ему певец, между тем, надрываясь, как дядюшка Ноло после слишком большого количества финикового пудинга, пафосно орал из динамика:

— Don't fear the eeeeyes of the daaaark loooord

Morgoth, I cried! Aaall hope is gooone, but I swear reveeeenge! Hear myyyy oath! I will take apart in your damned fate!!!

Феанор сначала побледнел. Потом покраснел. Потом почесал за ухом.

— Так выходит, у них тут про меня и песни есть, — задумчиво произнес он, направляясь к бару. — Выходит, помнят? Или это они по Толкину написали? Забавно. Вот только зачем так страшно орать? У них у всех что, мода на запор?

Между тем, Феанора заметил Куруфин. Он протиснулся через толпу, сгрудившуюся у бара, и направился к отцу.

— Ну, здравствуй, — Феанор легко его приобнял. — Что у вас тут опять происходит? Я так посмотрю, каждый вечер у них какой-то праздник? Эти люди, кажется, очень любят веселиться.

— Да, вроде как, середину лета празднуют, — задумчиво ответил ему Куруфин, обведя взглядом собравшихся. Я тут с толкинистами познакомился. Звали меня в свой бар, в настолки играть.

— Настолки? Это что, шашки? — недоуменно спросил Феанор.

— Нет, отец, не шашки. Это... Как бы тебе объяснить, игры со всякими сказочными персонажами. Для них, людей, сказочными. С драконами там. С орками. С эльфами. В общем, тебя это навряд ли заинтересует.

— Нет, — Феанор зевнул, — орков мне уже хватило. Я не хочу в них ещё и играть. Но если тебе так нравится, можешь поиграть в орков. Я вот сейчас себя чувствую каким-то орком. Говорят, в Ангабанде у Мелькора одной из любимых пыток было лишение сна. Наверное, именно так из порядочных эльдар получались орки. Бррр, — мастер встряхнулся и снова зевнул.

— Может, тебе кофе взять? — предложил Куруфин. — Я вот тут винишко пью, второй бокал. Но оно какое-то невкусное.

— Мне сейчас и кофе не поможет, прости, — ответил Феанор, облокотившись на барную стойку. — Я сегодня спал пару часов. Сначала возился с этим мылом, хорошо, хоть с третьего раза сварил, потом на втором этаже забился туалет, помог пробить. Канализация у них тут, аааа- он снова зевнул, — какая-то никчемная. Как они с ней живут?!

— Не знаю, — Курувфнвэ-младший сочувственно посмотрел на папашу. — Я уже вообще ничего не знаю. Мне кажется, нам нужно искать себе жилье и съезжать.

— Мы об этом подумаем, — кивнул ему мастер и повернувшись лицом к барной стойке, помахал рукой Виню. — Эй, Винь, дорогой. Налей мне вина. Чего мелочиться, коли уж все пьют... — Феанор почесал голову и вздохнул. — Я вообще не помню, когда у нас был последний трезвый день. Наверное, в Мандосе. Мы пили... Десять дней подряд.

— Надо сворачивать это, — покачал головой его сын. — Может быть, отведем определенные дни недели, когда мы будем пить. Допустим, по вторникам и субботам. Люди куролесят по четвергам и пятницам, ну а мы будем пить в другие дни.

— Лучше пить по понедельникам, — возразил ему Феанор. — И иногда по средам.

Они стояли рядом, опершись на барную стойку, одновременно похожие и непохожие. Оба были одинакового роста, с практически одинаковыми чертами лица, но Куруфин был гибче, мягче, с плавной кошачьей грацией и светлой, почти прозрачной кожей. Феанор по сравнению с ним выглядел немного более грубо; к тому же, неделю шатаясь под вьетнамским солнцем без рубашки, он успел загореть, как черт.

Тут-то их и заметила Джинни, подрулившая к ним. Она удивлённо воззрилась на двух практически одинаковых мужчин, только одного — на вид чуть постарше, в протёртых черных шароварах и заляпанной невесть чем футболке, а второго — помладше, в узких джинсах и черной же рубашке с коротким рукавом. Оба с интересом смотрели на нее холодными, электрическими глазами.

— О, привет, Джей Ар, — сказала она, бегая глазами от Куруфина к Феанору и обратно. — Вот ты где. А кто этот джентльмен, который так похож на тебя? Он твой брат?

Оба нолдор одновременно прыснули.

— Вы ошибаетесь, милая леди, — прищурившись, ответил ей Феанор. — Я его отец.

— Отец?! — выпалила Джинни; ее карие глаза немедленно округлились. — Но... Вы ведь так молодо выглядите! Сколько Вам лет?!

— Давайте я загадаю Вам загадку, — все так же ласково улыбаясь, сказал мастер. Куруфин начал тихо хихикать. — Моему сыну сейчас двадцать пять лет. Как Вы думаете, сколько лет мне? Примерно, навскидку?

— Ээээ, — Джинни совершенно растерялась. — Я не знаю. Давайте попробую угадать. Сорок, ээээ, восемь?! Но Вы не выглядите на сорок восемь! Вам по одному лицу можно дать лет на десять-двенадцать меньше!

— Вы почти угадали, — ответил ей Феанор, — в первом случае. Джей Ар родился, когда мне исполнилось двадцать.

— А, — девушка на секунду задумалась, прикидывая. — Получается, Вам сорок пять. Но вы все равно... Очень молодо выглядите для своего возраста!

— У меня есть ещё и другие братья, — сладко оскалился Куруфинвэ-младший. — И они старше меня.

— Да, ещё четверо других, — наслаждаясь произведенным шоком, подлил масла в огонь Феанор. — Первый родился, когда мне было пятнадцать.

— Ну Вы и... Террорист, — бедная толкинистка смотрела на нолдор уже с нескрываемым ужасом. — Откуда же вы приехали?! Сознавайтесь, вы с Ближнего Востока?!

— Отнюдь, — покачал головой Куруфин. — Мы из Англии.

— Просто у нас, в нашей коммуне, были странные порядки, — заключил Феанор. — Ранние браки; никаких мобильных телефонов. Но вот сейчас мы наконец-то уехали. Познаем мир.

— Бедные вы, бедные, — ужас в глазах Джинни сменился на жалость. — Давайте я вас обниму. Это же ужас, что такое творится! Рожать детей в пятнадцать лет; в самое главное — никаких мобильных телефонов! Двадцать первый век на дворе!

И она потянулась к нолдор, чтобы обнять их. Нолдор тоже обняли ее, осторожно, хотя Джинни сгребла их обоих в охапку и приблизила их лица к своей пышной груди. Она вообще была довольно фигуристой девушкой.

— Спасибо за Ваше беспокойство, милая леди, — сказал Феанор, когда Джинни обоих их отпустила. — Очень приятно понимать, что кто-то о вас беспокоится.

В хостеле снова играла какая-то глупая музыка, но уже не пауэр-метал, а обычная попса. Нолдор, отец и сын, взяли свои бокалы с вином (прошло некоторое время до того, как Винь их принес!), и, подмигнув Джинни, отправились за столик.

— Ты это слышал? — спросил Феанор, когда они сели.

— Что слышал? — не понял его Куруфин.

— Песню, — мрачно усмехнувшись, отозвался мастер. — Что-то там про "не смотри в глаза Моргота", и прочая.

— А, эту, что ли, — Куруфин прыснул. — Да, слышал. А почему ты спрашиваешь; она тебе понравилась?

— Наоборот, — покачал головой Феанор. — Это не песня, это какой-то караул. Почему, когда люди поют о чем-то эпическом... или героическом ... Они думают, что необходимо так страшно орать?!

— Ну, мы с тобой тоже можем эпически орать, — блеснул глазами Куруфинвэ-младший. — Но, пожалуй, дело не в этом. Вообще, отец, если так посмотреть, то мы с тобой, да и вообще — наша семья, для этих людей — книжные персонажи. Тут есть такая книжка, называется "Сильмариллион", которую написал тот же автор, что и твой любимый "Властелин колец", так вот — в этой книжке написано про нас. И мы там очень-очень эпические. Про героических — не знаю, это смотря как посудить. Ну а люди... Большинство людей видят книжных героев в упрощённом свете. Им так легче. И для таких людей,, как мне кажется, эпический персонаж должен орать благим матом, размахивать мечом, и вообще, что называется — "быть мужиком". Считай, что мы теперь для них такие... "мужики".

— Мда, — Феанор устало вздохнул. Вино он почти не пил, и оно так и стояло себе на столе. — Знаешь, все это несколько печально. Выходит, люди запомнили не нас настоящих, а тех, какими они хотели бы нас видеть, а именно — пафосными героями в какой-то книжке. Что ж... Следовало ожидать.

Он опустил голову и уставился на свои руки.

В этот-то момент его и заметил Динь. Маленький вьетнамец в веночке до этого просто мирно наслаждался грибным приходом, рассматривая окружающих, но не пытаясь с ними заговорить. А тут его взгляд случайно упал на сидящих за соседним столом нолдор, а конкретно — на Феанора. Он весь вытянулся, рассматривая странного гостя, а затем — улыбнулся, полез в пластиковый пакет, стоявший рядом с ним, и зачем-то вытащил оттуда плюшевого снеговичка и показал его нолдор. Затем подошёл к их столу со снеговиком в руках и отдал его Феанору со словами:

— На. Это тебе. Ты весь из себя такой опасный, загадочный, но мне кажется, что тебе некого обнять ночью. Ночью обязательно нужно кого-то обнимать. Это полезно для здоровья.

— Спасибо, — ошарашенно произнес Феанор. — Это очень.... Трогательно с Вашей стороны. — Посмотрев в слегка расфокусированные глаза юноши, он внезапно горько усмехнулся: — Стесняюсь спросить, молодой человек, но Вы, кажется, не вполне трезвы?

— Я под грибааами, — ответил ему Динь. — Мне сейчас все красиво, и вы, двое, тоже красивые, между прочим. Нет, не подумайте, я к вам не пристаю, я не пристаю к натуралам. Просто вы какие-то особенные. От вас исходит свет, понимаете? От других тоже исходит свет, от кого-то — больше, от кого-то — меньше. Но у вас он — особенный, у вас его больше; наверное, в разы больше, чем у других людей.

— Может быть,мы просто радиоактивные, — грустно пошутил Куруфинвэ-младший. — Вот он и исходит. Свет.

— Нет, я не в буквальном смысле, — тотчас же замахал руками вьетнамец. — Я скорее в эээ... духовном смысле. Вот. В вас много света. Много любви. Но мне почему-то кажется, что вам обоим — очень грустно.

— Да уж, куда как грустно,- ответил ему мастер. — Честно говоря, мы не знаем, зачем сюда приехали. Поначалу тут было весело, но сейчас мы видим, ну, или это мне одному кажется, что весь смысл из этого мира куда-то утек. Или, скорее... Не утек, а как бы трансформировался. Раньше он был везде; теперь его приходится выуживать по крупицам. Признаться, я к такому не привык.

— Ну ты и загнул, — полуизумленно-полувосхищенно произнес Динь. — Вы не возражаете, если я тут сяду? Уж очень интересно вас слушать. Вы разговариваете, как какой-то эльф времён Первой Эпохи. Мне нравятся эльфы времён Первой Эпохи. Они были все немного того, конечно, но мне кажется, они любили красивые вещи и были очень... Искренними.

— Спасибо, — нолдор переглянулись между собой, и поглядев на Диня, улыбнулись. Зптем Феанор порылся в кармане шаровар и, достав оттуда кусок своего черного, с резким запахом, мыла, протянул его Диню со словами:

— Вот, молодой человек. Это Вам. Извините, но у меня сейчас нет ничего лучше — ни колечка, ни какой-нибудь завалящей сережки. Так что возьмите это.

— Что это? — молодой вьетнамец поднял мыло, понюхал его, и положил обратно на стол.

— Это Сильмарилл, — пошутил Куруфин. Ему нравилось то, что странный, упоротый парнишка, судя по всему, читал Толкина так, как читал его он сам. Феанор в ответ на его реплику едва не поперхнулся вином:

— Нет, молодой человек, это мыло, всего лишь мыло, — поспешно сказал он, бросив негодующий взгляд на сына. — Я его, эээ... Сам сварил сегодня утром. Вы не смотрите, что оно такое страшное, на самом деле, очищает оно хорошо, да и кожу не сушит. Сам только что им помылся.

— Ничего себе, — сказал Динь. — Что ж, спасибо, — он взял мыло, снова понюхал его, и положил в карман. — Я обязательно им воспользуюсь, мне нравится, когда вещи сделаны вручную. Вот этот плащ, — он с гордостью показал на свою "занавеску" мне подруга сделала! Смотрите, как она его расшила, какие тут бусинки, жемчужинки, — он провел рукой по расписной ткани, слегка в нее залипнув. — Вам нравится?

— Да, нравится, — уголком рта усмехнулся Куруфин. — Отличный плащец; ничуть не хуже, чем у эльфов Первой Эпохи. Я б такой носил.

Феанор ничего не сказал, но начал тихо хихикать. Он всё ещё был очень уставшим, и поэтому, обняв снеговичка, положил его на стол, а сверху положил свою голову. Затем он закрыл глаза. Маленький вьетнамец сочувственно на него посмотрел.

— Это твой отец? — спросил он у Куруфина. Тот кивнул, удивившись, что Динь так быстро обо всем догадался. Обычно их с Феанором принимали за братьев, одного — постарше, другого — помладше.

— Выдохся, — заключил Динь, и зачем-то погладил Феанора по голове. Тот только смутно дернулся в ответ на прикосновение. — Его свет сейчас горит еле-еле. Да и твой тоже, — он внезапно посмотрел Куруфину прямо в глаза. — Вы не смотрите, что я под грибааами, я вам дело говорю. Вам надо уезжать отсюда. Прямо завтра, собирать чемоданы и уезжать.

— Да, но вот только куда, — кисло вздохнул Куруфин. — Я смотрел разные сайты с объявлениями; но нас много; а все квартиры — слишком маленькие. Не знаю, потянем ли мы снять дом. У нас не так много-то и денег осталось.

— А, — задумчиво протянул Динь, разглаживая плащ. — Это дело поправимое. У Виня тетка как раз сдает небольшую виллу; правда, она старая и довольно грязная. Но там... Там можно дышать, понимаете? Она вся в зелени; плющ, деревья, кусты, все дела. И недалеко отсюда. Сколько вас?

— Пятеро, — ответил ему Куруфин.

— Пятеро, — Динь почесал репу под сползшим венком. — В таком случае, вилла вам будет маловата. Там всего-то три комнаты и кухня, а на нижнем этаже -гараж.

— Ничего, три комнаты — это тоже хорошо, — улыбнулся младший нолдо. — Это лучше, чем одна, пусть и большая, которую делишь неизвестно с кем. Кто-то храпит, кто-то пердит; правда, мы все тоже иногда пердим, но мы-то одна семья.

— Надо же, — удивлённо посмотрел на него маленький вьетнамец. — Такие прекрасные эльфы — и пердят.

— Да, а что нам, по-твоему, делать, блёстки распылять, — засмеялся его удивлению Куруфин. — Пердят все, даже эльфы.

И, немного помолчав, тепло посмотрел на Диня:

— В любом случае, спасибо тебе, дружок. Ты нас очень выручишь, если действительно поможешь нам снять жилье.

В хостеле в это время стало чуть потише. Народ рассосался кто куда — кто в курилку, на улицу есть, или просто расселся за столы. Под пауэр-метал уже никто не плясал; музыка теперь стала спокойной и тихой. Феанор спал за столом в обнимку со снеговиком. Куруфин хотел было разбудить его, чтобы тот, по крайней мере, поднялся в комнату — но тут произошло нечто, что разбудило Феанора окончательно безо всякого постороннего участия.

А именно — вернувшиеся с улицы Джош и Ву приволокли нечто в двух пенопластовых контейнерах, и направились к своему столу, где ещё возвышалась пустая "башня". Стол этот находился в непосредственной близости со столом, за которым сидели Куруфин с его отцом и Динем. Достав пенопластовые контейнеры из пакетов, друзья открыли их, а затем открыли и два небольших круглых контейнера внутри, в которых плескалась какая-то коричневая жижа. По всему залу с баром понеслось невероятное амбре — словно кто-то, экспериментируя, решил создать духи с запахом чеснока и старых носков, добавив к нему нотки рыбной лавки. Феанор учуял запах и проснулся.

— Чем это тут так страшно воняет, — пожаловался он, разлепив опухшие глаза. — Совершенно мерзостный запах. У вас тут что, завелись орки?

— Это бундау мам том, — зычно ответил ему Джош, потрясая контейнером перед самым его носом. — Жареный тофу и паста из креветок. Хочешь попробовать? Она только воняет ужасно, а на самом деле, это очень вкусная вещь.

Невыспавшийся мастер посмотрел на него так, будто бы Джош лично навалил ему под дверь. Куруфин затих, предчувствуя бурю.

— Вы что, собираетесь ЭТО есть?! — высоко спросил Феанор, встав из-за стола и выпрямившись. Физиономия у него была бледная, но в глазах плясали нехорошие искры. — Вы с ума сошли?! Это же гниль!

— Ничего не гниль, — возмутился Ву, сверкнув глазами в ответ. — Это наша национальная еда, между прочим. А если тебе что-то не нравится — так проваливай обратно в свою страну, откуда приехал. Видали мы тут таких.

— Что-что ты сказал? — голос мастера внезапно сделался приторно-сладким. Это означало, что его вот-вот рванет. — Проваливай в свою страну, значит?! Это такое тут у вас гостеприимство? Чуть кому-то что-то не нравится, чуть кто-то выскажет мнение, вам неудобное — так сразу "проваливай обратно домой"? А если я тебе скажу, что ты, маленький дурачок, не дорос ещё открывать свой рот, чтобы говорить о вещах, которые ты не понимаешь, и вряд ли когда-то поймёшь — то что ты мне сделаешь?

Люди смотрели на все это действо, слегка опешив. Куруфин на всякий случай встал со своего места, чтобы в случае чего — что? Заступиться за отца? Попросить того успокоиться? Но Феанор уже вошёл в раж; кажется, несколько дней недосыпа и шума сделали свое дело.

Ву исподлобья посмотрел на Феанора. Джош встал за спиной друга. По нему было видно, что он — парень мирный, но в случае чего, может и напасть.

— Ты сам дурак, — ответил Феанору Ву. — Приехал хрен моржовый в драных штанах, ходит и думает, что ему тут все можно. Знаешь, сколько таких придурков, как ты, моя страна прожевала и выплюнула?

— Я не просто какой-то придурок, — прошипел мастер, обнажив в оскале мелкие, острые зубы. — Я весьма компетентный придурок, если уж на то пошло. Мне плевать, что такие, как ты, обо мне думают. И вообще, это ниже моего достоинства — лаяться тут с какой-то мелкой шавкой, которая жрет всякую гадость и называет это едой. Фу.

И, закончив свою пламенную речь, мастер было гордо отвернулся, чтобы в обнимку со снеговиком удалиться наверх, но не тут-то было. Рассерженный Ву схватил одну из ёмкостей с креветочной пастой, запустил ею в Феанора — и попал. Вонючая субстанция прилетела аккурат тому в спину.

Феанор остановился. Ему безумно захотелось схватить мелкого злыдня за редкие патлы и пару раз обмакнуть его головой в хостельский унитаз. Однако, Ву был уж очень маленького роста, — он не был даже достойным противником. Зато рядом с Ву тотчас же оказался Куруфин, и, проигнорировав недобрый взгляд Джоша и протянутые к нему руки Диня, схватил вьетнамца за шиворот и потащил его на улицу. Джош было вцепился в него, — но Куруфин отшвырнул его руку так, что тот едва не отлетел на пол.

— Слушай ты, щенок, — сказал он, когда они с Ву уже были на улице, легонько того тряхнув. — Бить я тебя не буду, но за такое поведение в приличном обществе становятся изгоями. Ты что себе позволяешь?! Зачем ты бросаешься едой... или не едой в людей?!

— Отстань, чепушила, — Динь попытался было вырваться из его рук, но Куруфин крепко его держал. — Твой притукнутый брательник оскорбил нашу национальную еду. Это я должен был набить ему морду, а не наоборот.

В этот момент из хостела выбежали Феанор и Динь. Следом за ними высунулась ещё пара встревоженных рож.

Феанор подошёл к Куруфину и осторожно отодрал его руки от Ву. Сын изумлённо воззрился на него.

— Пусть себе бегает, — сказал Феанор, поглядев вслед вьетнамцу, который тотчас же умчался обратно в хостел. — Мелкий, злобный, как орчонок, что с него возьмёшь. По правде говоря, мне тоже не стоило так реагировать. Просто я уже рассыпаюсь на куски, а тут ещё и эти ... Личности со своей страшно вонючей едой. Вот меня и понесло. Прости. И спасибо, что заступился.

Куруфин не сводил с него ошарашенного взгляда. Ему было непривычно, что его отец не довел ссору до логического завершения. Произойди что-то подобное в Первую Эпоху, по всему хостелу бы уже летали стулья и трещали зубы. Однако, сейчас с Феанором что-то произошло.

Они вдвоем уселись на каменные ступеньки хостела. Динь уселся рядом с ними. Он молчал, глядя мечтательными глазами куда-то в пустоту, а потом внезапно произнес:

— В общем-то, вы все сделали правильно. Не нужно было только пугать Ву. Он испугался.

— По нему не похоже, — усмехнулся Куруфин. — Похоже, твой приятель сам напрочь ввязаться в какую-нибудь драку. Вот только мы не дали ему такой возможности.

— Нет, — покачал головой Динь, — он действительно испугался. Он вообще всегда всего боится, и поэтому так агрессивен. Компенсирует.

Феанор посмотрел на него опухшими глазами, и как-то грустно улыбнулся, но ничего не сказал.

— Вот, — Динь дастал из кармана брюк бумажку. — Винь дал мне телефон своей тетки. Завтра позвоните по нему, она вам ответит. Там ещё и мой номер, если что, можете и меня набрать. А теперь я пошел. Нам с Джошем и Винем, а ещё Джинни, нужно возвращаться на Западное Озеро. Удачи вам, эльфы.

— Удачи тебе, — тихо ответили нолдор, глядя на него светлыми, грустными глазами. — Спасибо.

После того, как Динь ушел, Феанор с Куруфином ещё какое-то время сидели на крыльце и молчали. Наконец, младший нолдо повернулся к отцу и тихо его спросил:

— Почему же ты не стал его бить?

— Зачем, — ответил ему мастер и снова зевнул. — Видишь ли, я слишком хорошо помню, как нас отовсюду выгоняли. Мне бы не хотелось, чтобы и здесь началось то же самое. Да и потом, этот парень... Он ведь мелкий, тощий, я бы ему сломал что-нибудь. Хоть и подонок, да жалко. Так что, нет.

Куруфин не знал, что ему чувствовать. С одной стороны, он понимал, что современный мир требует современных решений, как им не раз объяснил Мандос, перед тем, как всех их выпустить. Даже в Тирионе, впрочем, нолдор не дрались по всякому поводу — однако, шуму от них было много, вопили и ругались они будь здоров! Однако, сейчас Феанор напоминал ему не костер, а, скорее, затухшее кострище. Он вздохнул.

— Не дрейфь, — отец увидел его настроение и улыбнулся. — Мы научимся. Дай только время, и мы тут всему научимся.

В этот момент рядом с хостелом затормозили два байка. Слезшие с них Майтимо с Тьелко расплатились с таксистами, а затем, увидев сидящих на ступеньках Куруфина и Феанора, радостно устремились к ним. В руках у них были какие-то пакеты.

— Отец, Куруфинвэ, вы не представляете, где мы были что мы только что видели! — воскликнул Келегорм, присаживаясь рядом с ними на ступеньки. Рядом с ним плюхнулся Майтимо. — Мы были на озере! На волшебном озере! Там вокруг него дома, а в воде отражаются огни, и растут большие деревья, а на деревьях — фонарики! Вот так!

— Это правда надо видеть, — поддержал его Майтимо. — Западное Озеро — огромное; там повсюду живут люди, и почти в каждом доме, представляете, в каждом! доме либо кофейня, либо маленькая лавка, либо кабак. И недели не хватит, чтобы их все обойти.

— Ничего себе, — сказал Феанор, слушая их восторженные рассказы. — Такого даже у нас не было. Так что же вы делали на... Западном Озере? Просто гуляли? Или познакомились с кем-то?

— Нет, — вздохнул Тьелко, — мы пока ни с кем толком не познакомились, правда, на том берегу озера, что ближе к нам, есть одна уютная кофейня, где можно сидеть снаружи, прямо на улице, и там работает очень милая тетушка, которой мы понравились. Она дала нам, — он извлёк из одного из пакетов два бутерброда в бумажной завертке, — вот такие банми. Там внутри яйца и какой-то зелёный фрукт, забыл, как он называется, но на вкус — очень даже.

— Авокадо, — подсказал ему Майтимо. — Я запомнил. А вы чего тут снаружи сидите? Случилось что?

— Скажем, так, — пояснил ему Куруфин. — Мы тут, скажем так, поссорились с людьми из-за еды. Отец хотел спать, спать ему не дали, он вспылил, я думал, драка будет... Но нет.

— Обошлось, — усмехнулся Феанор. — Нет, я бы не стал из-за такого пустяка кому-то чистить рожу. Просто они приволокли с собой какую-то зловонную коричневую бурду,- продолжил пояснять он, жестикулируя одной рукой, в которой он держал неразвернутый сэндвич, — которую они называют креветочным соусом! А когда я возмутился, мелкий вьетнамец заявил, что, если мне что-то не нравится, то я могу валить в свою страну! Я хотел было макнуть его башкой в унитаз, но подумал, что люди, наверное, не поймут, и просто сказал ему пару ласковых. Он в ответ запустил в меня этой коричневой жижей, — Феанор положил сэндвич на ступеньку, снял с себя футболку, понюхал и скривился. — Фу, ну и вонь, теперь только выбрасывать, — печально заключил он. — В любом случае. До драки дело не дошло, и хорошо, что не дошло.

— Нам всем тут нужно быть осторожнее, — Майтимо посмотрел на него холодными зелёными глазами, блеснувшими в искусственном свете. — Люди нынче решают конфликты не так, как решаем их мы. Это у нас полиции не было, а у них она есть. Не хотелось бы попасть в кутузку в чужой стране.

— Да уж, куда как не хотелось бы, — опустил голову Тьелко. — Нам уже одной, общемировой кутузки хватило. Хотя, кутузкой это вряд ли назовешь. Скорее, психушка. Большая такая, гигантская добрая психушка, которая тянется на мили.

Сидевшие с ним на ступеньках нолдор невольно рассмеялись. Затем Куруфин распечатал сэндвич, надкусил его, и, пожевав, заключил:

— Слушайте, а это вкусно. Это серьезно вкусно. Отец, — он тронул за плечо Феанора, уставившегося куда-то в пространство. — Давай тоже поешь. Я так подозреваю, ты сегодня не завтракал и даже не обедал.

— Нет, — растерянно ответил мастер. — Сначала я возился с мылом. Потом решил прочистить туалет. Потом меня срубило, но эти черти, — он покосился на хостел, — меня разбудили. А потом... — он взял банми в руки и с опаской покосился на него. — Надеюсь, там нету перца чили?

— Нет, — покачал головой Тьелко, — Чили там нет. Специально для тебя взяли. Попросили даже не солить.

— А, — Феанор наконец-то развернул банми. — Спасибо. — Он осторожно надкусил сэндвич с одной стороны узкой маленькой пастью; с другой стороны банми тотчас же полезла начинка и упала ему на шаровары. Мастер, впрочем, не обратил на это внимания, — банми с неведомым авокадо ему, судя по всему, понравился. Майтимо достал из пакета ещё какую-то еду, — не пресловутых бебе, которых они с Тьелко ели утром, а вполне себе приличную свинину с хрустящей корочкой, — и присутствующие ее тотчас же оценили. Тьелко сбегал через улицу и принес несколько банок пива, которые тотчас же были откупорены. Нолдор сидели на ступеньках некоторое время, с аппетитом поглощая местную еду и булькая пивом, и невольно создавая вполне себе приличную рекламу хостелу — несколько людей, увидев их, непринужденно развалившихся на ступеньках с едой, решили, что этот хостел какой-то особенно гостеприимный, и, разумеется, решили зайти внутрь. Наконец, с едой и пивом было покончено. Все ещё несколько минут сидели на ступеньках в блаженно-невменяемом состоянии, а затем Куруфин внезапно оглядел присутствующих и встревоженно спросил:

— А где же Морьо? Его что, не было с вами?

* * *

А с Карнистиром тем временем произошло вот что.

Проснувшись раньше всех, выпив противного растворимого кофе на хостельской кухне и сожрав бесплатную заварную лапшу из стаканчика, он отправился на вверхний этаж, где стояли тренажёры и даже имелись вполне приличные гири и небольшая штанга. Потягав железо с полчаса, качок из дома Финвэ уселся на скамейке и мрачно задумался. У него вообще была такая особенность — время от времени, он впадал в тяжёлый тоскливый ступор и молчал. Пожалуй, ему единственному из всего притукнутого семейства здесь не нравилось вообще ничего. Вернее, ему нравились кафе и яичный кофе, а ещё , как ни странно, заварная лапша — но улицы были хаотичными и грязными, люди совершенно не умели толково ездить, отовсюду несся нескончаемый шум и гам, а Карнистир любил порядок. Он и сам был таким — минималистичным, прямым, как палка, во всех смыслах, и очень тяжёлым на подъем. Вот и сейчас он сидел в качалке, уставившись на свои носки, а в голове его тем временем крутилась одна мысль:

"Когда же мы, наконец, отсюда свалим?!"

Пожалуй, единственным хорошим моментом во всем этом хаосе было присутствие братьев и отца. Он очень скучал по Феанору, но Феанор в Мандосе практически ни с кем не общался. Возможно, мастеру просто было стыдно за содеянное. Однако, и с Феанором все было не так просто. Этот маленький, извилистый, душный мир был ему словно мал, — но мастер не раздвигал его границы, а словно сам становился меньше. Морифинвэ это удручало.

"Сейчас бы, — думал он, задумчиво поднимая здоровенную гирю и тут же ставя ее на место, — как в старые добрые времена. — Если что-то не нравится — скажи, а будут упорствовать — так врежь по самое не балуй. Но люди тут какие-то тупые и хитрые. Они то ли не понимают с первого раза, то ли притворяются, что не понимают. А врезать им не получится, не такие тут порядки, — он вздохнул, вспомнив, как все семейство отчитывало его, словно школьника, когда он с кроссовком в руке погнался за незадачливым мотоциклистом, едва не наехавшим на ноги Майтимо. — В общем, куда кинь, куда ни глянь, всюду какое-то дерьмище. И мы в нем как-то гребнем, барахтаемся. А выгрести не получается. Эх", — он встал со скамейки, поправил шорты, поставил на место штангу, и начал спускаться вниз. Хостел просыпался. Туда и сюда по лестницам сновали какие-то люди; кто-то с мочалкой направлялся в душ. Подумав, Морьо тоже зашёл в душ, и долго стоял под водой, словно пытаясь смыть с себя накопившиеся невесёлые мысли. Затем натянул подштанники, шорты, футболку, и, тряся мокрыми волосами, отправился на кухню снова. После качалки ему снова захотелось есть.

На кухне уже колдовал Феанор. Он возился с какой-то пахучей жижей, которая побулькивала в кастрюльке на плите. Рядом с ним стояла деревянная форма для мыла, лежал имбирь, какие-то травы, и стояла бутылка масла. Карнистир недоуменно на все это воззрился.

— Вот, — сообщил ему Феанор, карауля кастрюльку цепким взглядом. — Мыло варю. Первые два раза вышло Моргот знает что,сейчас, вроде, что-то сносное получается.

Карнистир вздохнул. Он намеревался соорудить себе какой-никакой завтрак из завалявшихся в общем холодильнике продуктов (по правде говоря, там были только яйца, хлеб и масло), но сейчас это не представлялось возможным. Великий эльфийский мастер, у которого, как всегда, невовремя чесались руки, уже развел на кухне свою мыльную алхимию. Феанор заметил его недовольство и повернулся к нему.

— Ну чего ты опять, — сказал он. — Ты голоден? Ну сейчас, закончу с мылом, а потом готовь свои яйца сколько влезет.

— Дело не в яйцах, — снова вздохнул Морьо, опустив голову; вода капала с его мокрых волос на пол, как будто бы он был русалкой. — Мне тут просто плохо. Душно. Тесно. Не хватает масштаба. Эти люди, кажется, вообще не знают, зачем существуют; они просто живут сегодняшним днём, а что будет дальше — их не волнует. Я устал от этого. Я уже устал.

Феанор неожиданно мягко на него посмотрел. В его глазах взметнулись электрические огоньки — и тут же погасли. Он подошёл к Морьо и неловко того обнял. Карнистир тоже обнял отца в ответ. Так они и стояли — тощий, длинный, острый мастер и его сильный, тяжёлый, прямой как палка, сын.

— Не переживай, — сказал Феанор, наконец отпуская его. — Не сегодня-завтра мы отсюда съедем. Просто у нас пока что.... первоначальный хаос. Адаптация. Так всегда бывает, когда переезжаешь в новые места. А что да местных, — он подумал с минуту, — да и Творец с ними, с этими местными! Мы можем создать себе маленький островок смысла в этом хаосе, который не тронет никто.

— Гм, — задумался Карнистир. — Островок смысла. Похоже, от смысла в этом мире остались одни островки.

И, немного помолчав, заключил:

— Ты извини, я пойду. Не буду мешать. Я что-нибудь поем на улице. Может, и тебе что-то принесу.

— Да я сам, — махнул рукой Феанор, поворачиваясь к мылу. — Разобью себе два яйца. Только закончу. Иди-иди, со мной все будет в порядке.

И, на секунду повернувшись к Карнистиру, мастер добавил:

— И с тобой все будет в порядке.

— Угу, — ответил тот и вышел.

На улице было, на удивление, тихо. Даже было слышно, как в корявых старых деревьях по сторонам дороги щебечут птички. Мотоциклистов пока почти не было видно. Карнистир сначала дошел до стенда с банми, взял себе один, с мясом огурцами, и, на ходу жуя его, отправился бродить. Он без цели слонялся по Ма Мэй взад и вперёд, глядя на вывески отелей, хостелов и массажных салонов, затем дошел до Ханг Буом, свернул на идущую перпендикулярно ей улицу, — и внезапно оказался перед симпатичным двухэтажным кафе с деревянными ставнями и шелковыми фонариками, и большой террасой наверху. Недолго думая, Карнистир зашёл в кафе и поднялся на террасу. Сверху открывался неплохой вид на узкую улицу, окружённую старыми, местами потрескавшиеся от погоды, но, вместе с тем, неплохо построенными домами. Мимо кафе прошла цветочница с огромными охапками цветов, вооруженными прямо на багажник ее велосипеда, тихо позвякивая колокольчиком. Кто-то на противоположной стороне улицы с утра громко не то ссорился, не то что-то обсуждал. Словом, посмотреть было на что. Втянув носом воздух, Карнистир постоял, ни о чем не думая, затем уселся за низкий столик и принялся изучать меню.

Вьетнамский язык ему не то, чтобы нравился, — он был какой-то слишком резкий и отрывистый для его нолдорских ушей, — но Карнистир его запоминал. Он уже знал что такое "sinh to" и что такое "caphe Trung", а также и некоторые другие вещи. Яичного кофе в этой кофейне, впрочем, не водилось. Карнистир хотел было ограничиться обычным и уже собирался истошно завопить "Chiii oooi", чтобы подозвать официантку, крутившуюся этажом ниже (не орать тут было попросту невозможным, тихий голос бы никто не услышал), как вдруг взгляд его упал на странного джентльмена, сидевшего неподалеку.

Несмотря на жару, незнакомец был одет в плотные серые джинсы, белую рубашку с длинными рукавами и серую же жилеточку. Его худые ноги, ещё более худые, чем у Феанора, возвышались над низким столиком. Длинные, слегка сальные волосы были собраны в хвост на затылке, и свисали с него одним жалким обсосанным локоном. Узкое лицо незнакомца можно было бы назвать красивым — если бы не застывшая на нем, как бы приклеившаяся к нему, угрюмая гримаса. На большом, с характерной горбинкой носу человека болтались очки в дешёвой пластиковой оправе. Он угрюмо смотрел перед собой, не замечая ничего вокруг.

"Ему тоже тут несладко," — с тоской подумал Морьо, глядя на незнакомца. Он невольно придвинулся поближе, рассматривая его, — и, не рассчитав движения, шлепнулся с узкого, не рассчитанного на его сильную фигуру стула прямо на пол. Незнакомец поднял голову и посмотрел на него.

— Осторожнее, молодой человек, — сказал он. Голос у него был низкий и слегка гнусавый. — Эти маленькие стульчики на таких, как вы, не рассчитаны. — он встал со своего места и помог Карнистиру подняться. — Вы не ушиблись?

— Нет, — ответил ему Карнистир, вставая.- Я в порядке. — Он посмотрел на незнакомца внимательней; ему показалось, что где-то он уже его встречал — только вот не мог припомнить, где. Незнакомец тоже посмотрел на него и слабо улыбнулся.

— Я вижу, Вы здесь недавно, молодой человек, — сказал он, и немного театральным жестом предложил ему стул. Карнистир осторожно уселся на него, опасаясь снова шлепнуться; человек уселся напротив него. — Вы ещё не знаете, как подобает себя вести, и как правильно сидеть на этих стульях; но я тут давно. Я мог бы Вам помочь, если не возражаете. Кстати, а как Вас зовут?

— Меня зовут Мо... Кришна, — ответил ему нолдо. Подумав недоуменный взгляд своего собеседника, он поспешно объяснил, используя уже ставлю привычной легенду: — Понимаете, мой отец в свое время очень увлекался эзотерикой. Он и дал мне это имя, а ещё — дал странные имена всем моим остальным братьям. Они сейчас ещё в хостеле, наверное, спят; ну а я тут хожу... Гуляю. Вот.

— Кришна, вот значит, как, — задумчиво произнес человек и подался вперёд, сложив большие руки с крепкими пальцами и длинными, немного грязными, ногтями, между коленей. Только сейчас Карнистир заметил, что от него исходит едва уловимый мускусный запах, — похожий на тот, которым пахла вся его семья. Правда, сейчас этот запах почти тонул в несвежем амбре от кофе, грязных волос и дешёвого табака. Но он был.

— А как Вас зовут? — поинтересовался у своего собеседника нолдо. Тот посмотрел на него из-за очков и внезапно улыбнулся.

— Я — Джимми, — ответил он, откинулись на стул. — Просто Джимми, хотя, вообще-то, мое настоящее имя — Джеймс, но мне удобно, чтобы меня звали Джимми. Я уже давно здесь живу; ни больше, ни меньше, десять лет. Вообще, я писатель, бродячий философ; но в данное время учу детей английскому онлайн. Вот,, — он полез во внутренний карман жилета и извлёк оттуда тонкую, слегка потрёпанную книжицу. — Это — мой сборник готической поэзии. Я дарю его Вам, можете на досуге почитать. Вы мне симпатчны, молодой человек, хотя, я думаю, Вам ещё многому предстоит поучиться.

— Хорошо, — протянул Карнистир, принимая из рук Джимми странный подарок. — Большое спасибо. — Он мельком взглянул на книгу; на обложке были нарисованы какие-то причудливые, слегка перекошенные рожи с неестественно-длинными ушами. Сама книга называлась "Пылающая кровь." Карнистир пролистал ее; одно стихотворение зацепило его взгляд. Называлось оно "Вампир":

Я крадусь в тиши ночной,

Смерть крадётся вслед за мной.

Трепещите, подлецы!

Месть придет во все концы!

Мой удел — огонь и ночь!

Свет погас, унесся прочь!

Да здравствуют огонь, клинки

И наши длинные клыки!

— О, — сказал Карнистир, прочитав стихотворение. — Это очень... Недурно. Настолько недурно, что даже кажется... Знакомым, — он снова помрачнел и закрыл книгу. В Алькваондэ он был первым, кто ударил мечом бросившегося на него моряка-телеро, хотя того можно было просто треснуть по морде как следует и сбросить с корабля. Зачем Карнистир это сделал, он не знал до сих пор.

— Оно и мне знакомо, — в тон ему, так же мрачно, ответил ему Джимми. — Я видел вещи, — он размял пальцы, похрустев ими,- о которых вам лучше не знать.

Они помолчали немного, а потом Джимми предложил:

— Давайте закажем кофе. У них тут есть очень вкусный кофе, на кокосовом молоке. Вы уже пробовали?

— Нет, не пробовал, — покачал головой Карнистир. — Я люблю яичный кофе. Однако, его здесь нет.

— Яичный кофе — это тоже хорошо, — тихо промолвил Джимми. — Я вот люблю кокосовый. Вам, Кришна, — можно, я буду звать вас Крис? — Карнистир кивнул, — рекомендую тоже попробовать. Вам ещё многое предстоит попробовать, о! — в голову Джимми внезапно пришла мысль, от которой он весь загорелся. — Давайте, я проведу вам экскурсию по сокровенным уголкам города?! Если хотите, то возьмём с нами вашу семью, и я...

— Не стоит, — покачал головой нолдо. — Спасибо, но... Я не думаю, что моя семья со мной пойдет. Они все время чем-то заняты; отец с утра варил мыло,остальные, наверное, тоже будут что-то делать; ну а я вот пошел гулять. Давайте мы с Вами просто пойдем гулять? Тут недалеко есть озеро, оно мне понравилось.

— Да, конечно, — поспешно согласился с ним Джимми, — давайте просто прогуляемся. Хотя мне очень хотелось показать Вам Куок Ту Зам, — он произнес вьетнамское слово с гордостью, и его голос сделался при этом ещё более гнусавым. — Но можно и в другой раз! Я и сегодня, и завтра все равно ничего не делаю; у учеников каникулы, и они не очень-то хотят заниматься, — он кисло вздохнул. Ну так что, заказываем кокосовый кофе?

— Да, — кивнул Карнистир, и, набрав в лёгкие воздух, во всю глотку завопил: — Чиииии ооооой!

— Нет, надо не так, — тотчас же поправил его автор готических стихов. — Звук должен быть более утробный, понимаете? — Он приосанился, и со всей силой своего гнусавого голоса прогудел: — Эээээээммм ооооой.

Удивительно, но на этот зов раненого кита официантка немедленно прибежала. Джимми объяснил ей что-то не вьетнамском (Карнистир не в первый заметил, что тот очень гордится своими познаниями), и та ушла выполнять заказ. Джимми принялся рассказывать Карнистиру про Вьетнам, и тот удивился тому, как мало он знает об этой стране. Он помнил, что Вьетнам был колонизирован французами, а потом здесь была война,страшная и кровопролитная — но и представить себе не мог, сколько же глубины здесь на самом деле таится. Он слушал о том, как Джимии воодушевленно рассказывает ему о Вьетнамской войне, о том, как люди отстраивали разрушенные города из руин, о красоте залива Халонг на закате — и только кивал. Его новый знакомый был хорошим рассказчиком.

— Разумеется, у этой страны, у этого города, есть и плохие стороны, — наконец, подвел черту под своим монологом Джимми. — Сейчас все больше людей поддаются влиянию капитализма. Они строят огромные, никому не нужные, башни из стали и стекла; здесь, увы, процветает коррупция. Ах, да, и ещё, — он внезапно внимательно посмотрел Карнистира, — Вы и ваша семья здесь надолго?

— Вообще, да, — ответил ему тот. — У нас виза на год. Не знаю уж, как нам удалось ее получить.

— Коррупция, — картинно развел руками Джимми. — Но иногда она нам на руку. Я только об одном хочу Вас попросить, Крис, — он взглянул на нолдо внезапно недобро сверкнувшими глазами.

— О чем же? — недоуменно посмотрел на него Карнистир.

— Пожалуйста, — беря руки Морьо в свои и наклоняясь к нему, внезапно дрогнувшим, как от страшного известия, голосом, горячо прошептал его новый знакомый. — Можете сказать об этом своему отцу и братьям. Так вот, пожалуйста, Крис, заклинаю Вас всеми богами, духами, силами Земли, — Я прошу Вас, никогда, никогда! — он сделал эффектную паузу, ожидая реакции от Карнистира, но тот лишь продолжал недоуменно смотреть на него большими карими глазами, — Никогда не снимайте себе дом на Западном Озере! И вообще, лучше никогда не ходите туда!

— Понял, — ответил ему Карнистир. — Хорошо, постараюсь не ходить. Но что ж там такого, на этом Западном Озере? Почему Вы так его презираете? Там что, мафия, проституция, живут демоны, орки, в конце концов?!

— Мафия и проституция тут везде, — вздохнул Джимми, отпуская его руки. Он внезапно сделался очень маленьким и очень усталым. — Нет, дело совсем не в этом. Просто на Западном Озере снимают себе дома богатенькие иностранцы, которые понаехали и думают, что им тут все можно. Они живут здесь свою лучшую жизнь, и эксплуатируют эту чудесную маленькую страну, — Джимми слегка передёрнуло; он с шумом отпил из высокого бокала кокосовый кофе. — Вот, в общем-то, и все. Не поддавайтесь их влиянию. Я вижу, что Вы честный и добрый молодой человек,но, как мне кажется, слегка наивный. Только подпусти близко эту шваль, и они сделают из Вас такого же, как и они сами. Стесняюсь спросить, Крис, но сколько Вам лет?

— Двадцать семь, — коротко ответил ему нолдо.

— Хорошо, двадцать семь. Это хороший возраст. Как раз хороший, чтобы чему-то новому научиться. Скажите, вы бы хотели устроиться на работу учителем? Я знаю одного агента, который работает онлайн. У него обычно много учеников; я поговорю с ним, он даст Вам классы. Немного, но на скромную жизнь хватит.

— Большое Вам спасибо, — улыбнулся ему Карнистир. — Честно говоря, учитель из меня никудышный; мне никогда не хватало терпения возиться с малышей. Но... Я мог бы попробовать? — он с надеждой уставился на своего нового друга. Тот задумался.

— Вот что, — сказал он, — давайте так. Вы приходите на днях ко мне в гости, Я Вам все покажу и все объясню. Заодно познакомимся с моим агентом, мистером Чи. Идёт?

— Заметано, — кивнул ему Карнистир.

Они допили свой кофе (по правде говоря, яичный нравился нолдо всё-таки несколько больше), и вдвоем вышли на улицу. Карнистир хотел было перебежать дорогу, как он обычно это дела, но Джимми остановил его, взял под руку, и вразвалочку отправился вместе с ним на другую сторону. Карнистир напрягся. Мотоциклисты сигналили им, бибикали, но, к счастью, никто никого не сбил.

— Вот так, — сказал ему Джимми, когда они были на той стороне. — Никогда не нужно бегать через дорогу; запомните, Крис. Они прекрасно видят, что Вы идете, и не станут нарочно Вас сбивать.

Они немного прошли вверх по улице, свернули на Ханг Бак, полный ювелирными лавками с не лучшего качества серебром, которое Карнистир было принялся рассматривать, да плюнул. Все в этом мире казалось ему слишком маленьким и каким-то ненастоящим. Затем они свернули на Ханг Буом и вскоре снова оказались на Ма Мэй, а оттуда вышли на небольшую улицу под названием Дао Зуи Ту.

— Вот здесь, — обводя рукой окрестности, сообщил ему Джимми — я обычно пью пиво. Ещё здесь есть просто потрясающая, вкусная бун ча. Вы уже пробовали бун ча?

— Нет, — растерянно отозвался нолдо. — Я только банми пробовал.

— Одними банми сыт не будешь, — назидательно сказал ему Джимми и направился прямиком к маленькому ресторанчику, возле которого уже расставили пластиковые столики. Через несколько минут они на пару с Карнистиром уже уписывали бун ча, оказавшейся чем-то вроде странного не то супа, не то салата, с большими листьями, рисовой лапшой и свиными котлетками. Официант принес две большие, запотевшие кеги пива и маленькие стаканы. Джимми откупорил одну, налил Карнистиру, налил себе, и новые друзья чокнулись, что называется, за здоровье.

Затем они слонялись по Старому Кварталу, уже слегка поддатые; зашли в какой-то храм с маленькими конвертиками, привязанными длинным струнам, тянущимся от небольшой приземистой алтарной с разными дверями до самых ворот, и неизменными фонариками; вышли на какую-то улицу, на которой было полно картинных галерей и сувенирных лавок. Карнистир и ее семья уже видели ее раньше, но в этот раз, после рассказов Джимми, она показалась ему ещё красивей. Затем они вышли к озеру, и, прогулявшись вокруг него и посидев на деревьях, наклоненных к воде (нолдо заметил, что его новый друг двигается по толстым искривлённым ствола почти что с эльфийской лёгкостью), остановились в ещё одном кафе, взяв себе по бутылке "Сайгона". Карнистир заметил, что его друг нервно пересчитывает деньги. У него и самого с собой было немного, — но нервничать по этому поводу он не собирался. Осторожно положив небольшую широкую ладонь на плечо друга, он тихо сказал:

— Не волнуйтесь, Джимми. Если у Вас сегодня туго с деньгами, я заплачу.

— Не стоит, — тряхнул головой Джимми, и Карнистиру показалось, что его гордость слегка задета. — Вы лучше свои деньги поберегите. Они Вам ещё понадобятся.

Они допили пиво, вышли на улицу, и снова принялись бродить. Пройдясь по другой стороне озера,они двинулись назад. По дороге Карнистир снова пригляделся к картинам в галереях и увидел, что некоторые изз них есьма прилично написаны, хотя некоторые были просто аляповатыми набросками, намазанными дешёвой краской тяп-ляп. Он также заметил пару ювелирных лавок с необычайно красивыми украшениями, и даже одну мастерскую, над которой висела вывеска "Hung's workshop and craft space". "Надо отцу показать, — подумал он, и постарался примерно запомнить местоположение мастерской, чтобы в случае чего,потом легко ее вспомнить.

Затем они снова оказались на Ма Мэй. День был ещё днём, но уже начинал клониться к вечеру. Джимми свернул в одну из боковых улиц, ведущих к главное дороге, и остановился перед маленьким баром под названием "Pirate's den".

— Вот здесь, — сказал он Карнистиру, — мы сейчас остановимся. У меня во рту пересохло от долгой ходьбы; а пиво тут очень дешевое; к тому же, можно ставить свою музыку. Хотя, я предлагаю взять у них виски. Мне бы хотелось, да и Вам, Крис, думаю, тоже, в этот вечер крепко выпить.

Крепко выпить Карнистир любил. Он единственный из всей семьи пил, что называется, редко, но метко. Если остальные нолдор могли раз в день-другой выпить пива или вина, посидеть, пошуметь, да и разойтись по своим делам, то Морифинвэ обычно не пил, или пил очень мало, а напивался примерно раз в два месяца, да так, что потом не всегда мог идти прямо. Его любимым алкоголем, как Джимми уже угадал, был виски. Виски любил и Феанор — но обычно предпочитал ему самое что ни на есть дешевое, противное красное винище, которое никто, кроме него самого, не стал бы пить. Феанор вообще был странным. Он делал удивительные по своей красоте вещи, в создании украшений ему не было равных; сломавшиеся инструментов он чинил на раз-два, а его картины дышали и словно несли в себе расплавленный свет — однако сам мастер мог спокойно ходить в одних и тех же, продранных на заднице штанах, пить дешевейшее пойло, жить в неудобных местах, и дрыхнуть, где придется. Другие нолдор пытались вразумить его, пытались над ним подшучивать, — но все было бесполезно.

Что ни говори, а Феанор был удивительным существом.

Карнистир и Джимми взяли одну бутылку виски на двоих, а к ней — ведёрко льда. Сгущались сумерки; небо из блекло-серого сделалось каким-то коричневатым. В баре играла негоомкая музыка. На боковой улице было тихо; мотоциклы не ездили, люди не сновали туда-сюда. Только нолдо и его новый приятель сидели перед "Пиратской бухтой" и поливали виски из небольших стаканов.

— Хорошо тут у вас, — заметил Карнистир, вытягивая уставшие после ходьбы ноги. — Сначала мне не нравилось. У нас в хостеле шумно; люди постоянно орут и постоянно пьют. А тут, погляжу, благодать. Спасибо тебе, Джимми, что пошли гулять со мной сегодня. Это было очень добрым с Вашей стороны.

— Я рад, что смог показать Вам красивые места, — Джимми отхлебнул виски и тепло на него посмотрел. — Но это ещё только малая часть. Приходите, мне есть что сказать; мне есть, что показать. И семью свою приводите, если им будет интересно. Я покажу вам, как живут настоящие вьетнамцы.

— Но ведь Вы не вьетнамец, — внезапно поправил его Морьо. — Вы ведь такой же иностранец, как и мы.

— Это пустяки, мой друг. Я жил здесь столько, что уже успел сродниться с душой этого народа, с его сутью, — Джимми мечтательно посмотрел куда-то вдаль. — Правда, пожалуй, я все ещё мало о нем знаю, но... Это мой дом, — он обвел рукой окрестности. — Дом, — повторил он, вытаскивая из пачки дешёвую жёлтую сигарету.

— Мне так интересно Вас слушать, — сказал Карнистир, покорившись на сигареты. — Вот только... Не хочу лезть с непрошенными советами, но что-то курите Вы больно много. Это не полезно. Это вредно. У нас в семье, — не без гордости отметил он, — курит только наш средний брат! Да и то, не по полпачки за день.

— Вы мало знаете о жизни, Крис, — Джимми жёстко на него посмотрел. — Возможно, Вы пришли из какой-то неведомой, сказочной страны за морем, не мне судить. Но Вы мало знаете эту жизнь. Жизнь, она обширнее, чем наши представления о ней. Поэтому не смотрите на меня столь осуждающе, и, позвольте, я все же закурю.

— Да ладно, — пожал плечами нолдо. — Я же просто сказал, что думаю.

— Вот и славно, — сказал Джимми и рывком поднес ко рту зажигалку. От сигареты повалил едкий, вонючий дым, Карнистир слегка закашлялся. Тут в баре заиграла какая-то очень печальная, но очень знакомая песня. Услышав ее, Джимми внезапно выпрямился. Его узкое лицо приобрело выражение небывалой горечи, и Карнистиру показалось, что эта печаль сделала его будто бы красивее.

— Эту песню, — тихо промолвил Джимми, — любила моя бывшая. Та, которая жила на Западном Озере. Она была удивительная — красивая, наверное, самая красивая из всех женщин, которых я встречал. Она всегда рисовала, однажды, она нарисовала мой портрет. Я до сих пор его где-то храню. Когда она пела, это было настоящее волшебство, а когда мы занимались любовью, мне казалось, что такой потрясающей вагины нет ни у кого. Только вот она была.... Сука! — лицо Джимми внезапно перекосилось; он с силой двинул кулаком по столу, уронив стакан виски на землю. Стакан разбился вдребезги. — Сука, никогда не прощу, предательница! Пусть теперь сосет вялые половые органы всяких богатеньких буратин, которые все равно используют ее и выкинут! И останется она одна, — продолжал шипеть Джимми, — старая, уродливая, никому не нужная! И вот тогда, тогда она вспомнит меня, но меня уже не будет в живых! Я умру, подорвусь на мине в Лаосе, но вечно буду помнить, — тут его лицо из оскаленного снова стало печально-одухотворенным, — как красива она была на закате, когда приходила в мою комнату, и тихо стучалась: "Можно войти?"

Карнистир смотрел на все это с лёгким ужасом. А ещё, хоть ему этого и не хотелось, но он вспомнил. Вспомнил, как Феанор однажды, так же, как и Джимми, налакавшись виски, сидел на кухне, размазывая слезы по лицу, и поносил Нерданель. Правда, сукой он ее не называл, и сдохнуть старой и уродливой не желал, а также обошелся безо всяких неуместных половых подробностей — но слова "предательница" и "она ещё увидит, кого потеряла, но будет поздно" Карнистир слышал не раз. В тот вечер отец, когда Морьо отказался принести ему из погреба ещё одну бутылку виски, тоже назвал того предателем и сыном предательницы. Это было хуже удара. Это был нож в сердце.

— Как же она Вас предала, — тихо спросил он, крутя в руке бокал виски, — эта Ваша бывшая? Она украла Ваши работы? Она выдала Вас Вашим врагам? Вы можете быть откровенны со мной, Джимми, — он осторожно положил руку на плечо друга, успокаивая его. — Я никому ничего никогда не скажу. Будьте уверены.

Джимми встряхнулся, а затем достал из пачки ещё одну сигарету взамен старой, которую он ухитрился за полминуты всосать в себя, и надтреснутым голосом сообщил:

— Нет, какие работы, мой друг. Какие враги. Все гораздо проще... И хуже мой дорогой. Однажды ночью она пошла в клуб со своей подругой, напилась там в стельку и отдалась ей прямо в туалете. А бойфренд подруги в это время снимал все это на телефон. Я узнал; я был вне себя, но простил ее. А однажды вечером, — он сглотнул, сдерживая слезы, — однажды вечером, мы пили вместе, я опять поднял этот вопрос, и тогда она меня ударила. Я начал кричать, и тогда она ударила меня ещё раз.

Карнистир едва не задохнулся от нахлынувших чувств. Он ясно представил себе картину — какая-то злая, испорченная девица идёт в какой-то кабак, напивается там до посинения, спит со своей подругой и позволяет какому-то ублюдку снимать себя на камеру. А потом обвиняет своего возлюбленного в том, что случилось. В свое время, Карнистиру пришлось много общаться с людьми, и он очень хорошо представлял себе людское поведение. Однако, что-то в его голове все равно не укладывалось. Он залпом выпил свой виски и повернулся к Джимми.

— Но вы ведь нашли того мерзавца, — спросил он, в упор глядя на друга. — Да, Ваша бывшая поступила плохо; но Вы ведь потом все равно наваляли тому уроду, который снимал их с подружкой...ну, когда они... Того.

— Нет, — сокрушённо покачал головой Джимми. Он сидел, подавшись вперёд; сигарета тлела в его руке. — Нет, я никого не нашел. Да и имело ли это смысл? Все равно уже... Ничего нельзя было исправить.

"А я бы нашел, и навалял тому паршивцу, и потом послал бы фотографию своей подружке, — мрачно подумал Карнистир. — Бывшей подружке. После такого, я бы ушел. Но оставить подонка, который снимает на камеру чужую частную жизнь, безнаказанным... Нет, что-то тут явно не сходится. "

— Джимми, друг, — сказал он, наливая виски в оставшийся целый стакан и протягивая его своему приятелю, скукоженно сидевшему подле него на стуле. — Давайте сегодня больше не будем о бывших. В конце концов, бывшие — они на то и бывшие. Ну.

— Only know you've been high when you're feeling low,

Only hate the road when you're missing home,

Only know you love her when you let her go, — тихо пропел, почти прошептал Джимми. Затем стер слезы с лица, сняв с носа очки, протер очки подолом рубашки, и, приняв из рук Морьо стакан, залпом его выпил.

На небо в это время вышла Луна, уже совсем стемнело. В сувенирной лавке напротив, увешанной какими-то сумками, зажглись приветливые жёлтые огни. Воздух стал чище, мягче и слаще. Карнистир с наслаждением потянулся, хрустнув суставами. Он был немного пьян, но не так, чтобы очень. Он посмотрел на Джимми и на полупусту бутылку виски. Ночь обещала быть длинной и хорошей.

— Как же тут здорово, — сказал нолдо, оглядывая улицу, которая почему-то показалась ему очень уютной и домашней. — А давайте с Вами, Джимми, что-нибудь споём. Вы знаете какие-нибудь хорошие песни, Джимми? Что-нибудь очень поносное, про бывших, например? Вы же только что пели.

— Нет, — вздохнул его друг. — Я не очень хочу петь про бывших. Давайте лучше споём с Вами что-нибудь веселое. Хотя, ничего веселого почему-то не приходит мне на ум. Может быть, споете Вы?

— Хорошо, — сказал Карнистир и задумался. Современные песни он знал,но не так, чтобы в большом количестве. В Мандос доходило далеко не все и не всегда, хотя некоторые эльфийские музыканты, перевоплотившись в смертных в двадцатом столетии, порою все же туда попадали. Но одними эльфийскими музыкантами да теми скудными запасами людских песен, которые знал Карнистир, дело тут не могло ограничиться. Что за черт, — а ведь он сам только что предложил Джимми спеть!

Наконец, Морифинвэ пришла в голову идея. Он вспомнил одну песню, которую очень любили напевать мастера в "Сумрачной Розе", том достославном кабаке,куда и доводилось ходить всей семьёй ещё в Тирионе. Песня была простецкая, и, быть может, не очень-то глубокая — но зато веселая. К тому же, она уже была когда-то переведена на английский им же, пока он сидел в Мандосе и не знал, чем себя занять. Ее-то Карнистир и решил исполнить. Он приосанился, набрал в лёгкие побольше воздуху, и начал выводить своим густым, мелодичным баритоном:

Однажды мастер Ворон выполз из подвала

Чтоб миру показать понурое хлебало

Ведь он сидел три дня подряд в своем подвале

Где с подмастерьями они вино хлебали

А коль по правде, так им нужно было сделать трубы

Чтоб провести водопровод в район, построенный недавно

Но мастер Ворон был отшит довольно грубо,

И удалился в свой подвал уныло и бесславно —

У Сильмэ пышногрудой было много дел,

И покорить ее наш Ворон не сумел

И вот теперь он вышел, весь всклокоченный и нервный —

Вино закончилось, и он отправился в таверну

Слегка подергиваясь от лихого бодуна —

Ведь без вина б ему и остальным пришла хана —

И по дороге наступил в собачее дерьмо

Возникшее пред ним как будто бы само...

Дальше там было ещё много слово том, как Мастер Ворон, купив вина, решил попытать счастья и полез к прекрасной Сильмэ в окно, чтобы объясниться, но был "с размаху по башке огрет туфлей", и скатился с дерева, ободрав себе все руки и разорвав штаны; и как в мастерскую к нему заявились старейшины того райо́на, где нужно было провести водопровод, и принялись возмущаться тем,что Ворон и его подмастерья ещё даже не принялись ковать металл для труб, и пригрозили им общественным порицанием. Песня, впрочем, закончилась хорошо — злосчастный Ворон, наконец-то взяв себя в руки, всё-таки сделал трубы, в новый район провели водопровод, все были счастливы и довольны,а Сильмэ, подумав, сказала,что через годик-другой, может быть, и выйдет за Ворона замуж.

Когда Карнистир закончил петь, Джимми рассмеялся и захлопал в ладоши.

— Браво, — сказал он, снова вытирая слезы, выступившие уже от смеха. — Вы просто какую-то средневековую кабацкую песню здесь спели! Признаться, я что-то подобное слышал только у нас в Ланкастере, на ролевых играх! Но Ваша песня в разы лучше! И мотив такой знакомый! А скажите, — вдруг задумался он, — откуда в Средневековье вдруг водопровод? Ведь, как известно, в Средневековье водопроводов не водилось!

— Ну, тогда считайте, что это какой-то удивительный выдуманный мир, — засмеялся в ответ Карнистир. — Такой, где есть место и кабацким песням, и кузнецам, и сражениям на местах, и... водопроводам. А ещё — электричеству и разным прочим приблудам, которые людям в этом мире и не снились!

— Что же это за мир такой, — озадачился Джимми. — Вы знаете, а я хотел бы в нем жить.

— Я вас понимаю, — вздохнул в ответ Карнистир. — Но знаете, этот мир, пожалуй, ничуть не хуже. Прежде мне не нравился Ханой, но кажется, я ошибался.

— Вы знаете, — сказал бродячий философ, посмотрев на него, — а Вы мне все больше и больше симпатичны. Вы такой смелый, прямой молодой человек. А ещё Вы на кого-то смутно похожи, вот только не могу понять, на кого. Вы как какой-то древний рыцарь, случайно забредший в наш мир. Кстати, я заметил, что Вы совсем не пользуетесь телефоном! Почему, позвольте спросить?

— Потому что у меня его нет, — развел руками Карнистир. — Видите ли, мы с братьями выросли в одной очень закрытой и очень крутой коммуне на севере Англии. Ее в свое время основал мой дед с двумя ему подобными людьми, позже подтянулись и остальные. Имя коммуны я Вам не скажу; это секрет. Но потом, устав от жизни в коммуне,- шутка ли, там все друг друга знают, ни от кого не скроешься! — мы решили приехать сюда. И вот сейчас мы заново увчимся жить в этом мире. Мы не знаем, как пользоваться банковскими картами, компьютерами, мобильными телефонами. У нас вообще один-единственный смартфон на пятерых. Так что вот он я, такой, как есть, уж не обессудьте. Впрочем, позже я, наверное, всё-таки научусь пользоваться телефоном, — добавил Карнистир, немного помолчав.

Джимми все это время завороженно его слушал.

— Я и не знал, — после того, как Карнистир закончил говорить, — что на севере Англии существует такая коммуна! Кое-что слышал; но всегда думал, что это больше байки. А вот теперь Вы уверили меня в обратном! Но, скажите, — его тон вновь сделался озадаченным, — почему же вы с семьёй оттуда ушли? Ведь судя по Вашему описанию, Ваша коммуна — это очень хорошее место!

— Я Вам уже говорил, — ответил Карнистир , отхлебывая виски из горла. — Очень маленькое сообщество. Очень маленький мир. А мир-то, настоящий мир, он поглядите, какой огромный, — нолдо взмахнул рукой, обводя окрестности. Ханой больше не казался ему ни хаотичным, ни давящим.

— Понятно, — усмехнулся Джимми, — значит, дух исследователя, жажда странствий. Что ж, это и хорошо. Я вот тоже люблю исследовать. Люблю путешествовать, хотя нет ничего более милого моему сердцу в Ханое, чем мой район, Донг Да. Я очень рекомендую Вам прийти ко мне в гости!

— Да, я обязательно приду, — в который раз обещал ему нолдо. По правде говоря, то, как Джимми пел дифирамбы "своему" району, начало ему надоедать. "Вот ведь завел, Донг Да, Донг Да, — раздражённо подумал он. — И почему ему обязательно нужно, чтобы я к нему туда припёрся? Почему он не придет навестить нас в хостеле?"

Виски оставалась уже треть. Карнистир и Джимми переглянулись, думая о том, не взять ли им ещё бутылку, как вдруг из бара выплыла веселая старушня. На ее голове красовалась какая-то чалма из разноцветоного платка, а сама она держала в руках большую стеклянную вашу, закрытую крышкой. В вазе плескалась какая-то мутная жидкость.

— Вот вам, Тэй, — сказала она, ставя вазу на стол и доставая откуда-то из кармана две створки и маленький половничек. Затем она откупорила вазу, зачерпнула половником жидкость, и налила ее в стопки. — Пейте-угощайтесь. Хорошо сидите, хорошие Тэй. Хорошо песни поешь, Tay Tien, — сказала она, ласково посмотрев на Карнистира.

— Спасибо, — ошарашенно кивнул тот, и посмотрел на Джимми, а затем — на жидкость в вазе. — Что это? Это какой-то алкоголь?

— Рисовая водка, — ответил ему бродячий философ. — Ну, пейте же, Крис. Нас угощают. Оказываться невежливо.

И они вдвоем залпом осушили стопки.

* * *

— Ну где же он, — обеспокоенно сказал Тьелкормо, когда они все вместе в третий раз прочесывали Та Хиен, вглядываясь в лица прохожих и посетителей в барах. Феанор купил где-то в круглосуточном магазине бутыль дешёвого вина "Ванг Далат" и шоколадку, и теперь носился зигзагами, словно беспокойный дух, что создавало на и без того тесной Та Хиен ещё больший хаос. Наконец, Майтимо протянул к нему левую руку, жестом предлагая отцу отдать бутыль.

— Я тоже хочу, — сказал он.

Феанор посмотрел на него колючими глазами, но бутыль отдал.

— Мог бы и свою купить, — пожаловался он. — Я бы дал тебе денег, если свои закончились. Тут в этом водовороте не очень-то удобно перекидывать бутылки из рук в руки.

Майтимо ничего не ответил, только отхлебнул вина и вытер губы. Феанор снова унесся вперёд, забегая в бары и высматривая Морьо; но того нигде не было видно.

Куруфин молчал.

— Почему ты думаешь, что он пошел именно сюда? — перекрикивая музыку и рев толпы, спросил у него Майтимо.

— Я не знаю, — крикнул в ответ тот; в его голосе слышалось отчаяние. — Вроде как, две ночи назад мы все ходили сюда. Морьо, вроде как, понравился один бар, только вот не вспомню, какой. Там ещё мужик на гитаре играл.

— Бесполезно, — сообщил Феанор, возвращаясь к остальным. — Его нигде нет. Я тут уже все бары успел оббегать... Или не все, — он покосился на отходящую от Та Хиен меньшую и более тихую улицу. — Может,его вон туда занесло.

— Пойдёмте, проверим, — сказал Келегорм, подходя к нему. Он шел медленно, как разведчик, будто бы принюхиваясь, в то время, как Майтимо и Куруфин просто в отчаянии всматривались в толкающихся на узкой улочке людей, а Феанор носился всюду, как ошпаренный. — Что-то мне подсказывает, что Морьо там. О

Они кое-как продрались сквозь толпу и вышли на более тихую улицу. Улица сначала шла прямо, а затем резко забирала вправо. Народу на ней было поменьше, а бары и рестораны были классом чуть повыше. Семейство прошло почти всю улицу, временами заходя в бары и ища Карнистира среди тамошних посетителей, — но того по-прежнему нигде не было. Перед тем, как свернуть вправо, нолдор остановились; на лицах всех, включая Феанора, читалось отчаяние.

— Может быть, он совсем ушел, — тихо произнес мастер, садясь на парапет. — Он был какой-то взъерошенный этим утром, а я варил мыло; у меня не было времени с ним толком поговорить, — он запустил пальцы в волосы и с силой их потянул. Куруфин и Майтимо, не сговариваясь, уселись рядом с ним; Майтимо крепко его обнял. А Тьелкормо прислушался.

— Тут где-то сирена воет, — внезапно сообщил он.

— Где, какая сирена? — недоуменно посмотрел на него Куруфинвэ-младший.

— Там, за углом, — ответил Тьелко, махнув рукой в том направлении, где улица забирала вправо. — Пойдёмте же. Сдается мне, что Морьо может быть там.

Оставшееся семейство подскочило, и вихрем понеслось следом за ним. Они все завернули за угол, и остановились, как вкопанные. Рядом с маленьким баром стояли карета скорой помощи и полицейский "тук-тук". На носилках рядом со "скорой" кто-то лежал, рядом переговариваясь по-вьетнамски, возился медперсонал. А возле носилок, зажимая рукой рану на голове,сидел никто иной, как Морьо. Ещё какой-то неизвестный гнусавым голосом вещал что-то по-вьетнамски, стоя рядом с полицейским тук-туком.

Нолдор сначала встали, как вкопанные, а затем всей гурьбой, с горестными воплями, устремились к сидящему на земле Карнистиру.

— Морьо, малыш, — Феанор опустился рядом с сыном на колени. — Что случилось?! Что с тобой; тебя кто-то ранил?!

Морьо поднял на отца слегка окосевшие глаза и дохнул таким перегаром, что мастера едва не унесло обратно в Мандос.

— Фу, — воскликнул он, зажимая нос рукой, — да ты же пьян, как собака! Отвечай сейчас же, что происходит?! Где тебя носило весь день? — не переставая ругаться, Феанор отодрал от своих шаровар приличный лоскут и практически швырнул им в Морьо: — На, зажимай скорее, сейчас весь кровью истечешь, болван!

Остальное семейство стояло, как вкопанное, и таращилось на все это квадратными глазами. Наконец, Куруфин, как наиболее сохранивший из всех рассудок, спросил:

— Может, в аптеку сходим? За бинтами, за ватой? Морьо, ты можешь сказать, что здесь случилось?

— Я его убил, — мрачно простонал Морьо, кивнув головой на тело на носилках. — Он приложил меня бутылкой, а я ему двинул. Ну и.

— Убил?! — разом взвились нолдор, лихорадочно соображая, что же им теперь делать. Кажется, в кутузку за всех теперь предстояло сидеть Карнистиру.

— Да не убил он меня, — раздражённо прохрипело тело на носилках. — Дело было так — он на меня двинулся, я от страха схватил бутылку и трахнул его по башке, этот чепухан мне врезал по челюсти, я упал, ударился о шкаф, и, кажется, сломал руку!

— Ой зой ой, — между тем, сказала недовольная вьетнамка в медицинском халате, вынырнув откуда-то из-за "Скорой"со щипцами, бутылкой спирта, и ватой. — Сиди смирно, — цыкнула она на Карнистира, ловко ухватив того за волосы и заливая ему спиртом рану. Карнистир дернулся было, но медсестра крепко его держала.- Понаехало идиотов, — она посмотрела на остальных нолдор, а затем на тело на носилках. — Машутся на улицах, потом лечи их всех! Какое-то засилье на голову ушибленных иностранцев!

— Отец, прости, — виновато прогудел Карнистир. — Я виноват, не рассчитал удара. Но я защищал Джимми! Я не мог его бросить!

— Ну и где твой Джимми, — зло прошипел Феанор. — Сбежал, небось, как трусливая собака. А разбираться со всем этим нам.

Между тем от туктука к сгрудившимся возле Карнистира нолдор направилась высокая фигура. Следом за ней мелко семенил шельмоватого вида полицейский с каким-то блокнотом.

Феанор поднялся.

— Вы простите меня, — сказал человек слегка заплетающимся языком. — Это же вы? — он обвел взглядом опешившее семейство. — Вы — его отец? — обратился он к Феанору. — Пожалуйста, простите меня, — чуть не плача, взмолился он. — Я всего лишь хотел поучить вон того щенка манерам, — он кивнул на лежащего на носилках мужика, — а он на меня кинулся. Ваш сын успел перехватить удар; а этот урод как двинет ему бутылкой по голове! Но Ваш сын, — голос человека ещё более задрожал, — он храбрый мальчик; он дрался за меня, как лев! Он не дал этому отребью уйти безнаказанным!

— По-моему, — ехидно подал голос Куруфинвэ, — единственное отребье здесь — ты.

Джимми (а это был он) посмотрел на нолдо нехорошим взглядом, но промолчал.

— Вообще-то, — заявил Карнистир, поднимаясь с земли с перебинтованной головой, — это ты первый начал его задирать. Что, скажи на милость, тебе сделали его штаны?!

— Ну вот, — вздохнул Джимми; из его глаз полились скупые слезы. — Получается, теперь во всем я виноват.

— Так, заткнитесь оба, — Феанор встал между ними, лихорадочно пытаясь сообразить, что же им делать. — И что теперь? Нам нужно ехать в полицию, или...

— Я уже все уладил, — все ещё дрожащим голосом сказал Джимми. — Заплатите вон ему, — он кивнул на полицейского, — штраф, то есть, это не штраф, а взятка, — и вы свободны.

— Сколько нужно? — со вздохом повернулся к полицейскому Феанор.

— Мне нужный штраф два с половиной миллиона донг, — коверкая слова, ответил ему полицейский.

— Так, — мастер вытащил из кармана шаровар уже порядком потрёпанный кошелек и порылся в нем. — У меня столько нет. У меня только пятьсот тысяч.

— У меня триста, — вздохнул Карнистир, тоже доставая бумажник.

— Отвезите меня уже, кто-нибудь, — взмолилось тело на носилках. — Я не могу здесь больше лежать, рука очень болит!

— У меня есть пятьсот, — подал голос Майтимо, подходя к полицейскому. — Вот. Держите.

— И у меня, у меня где-то что-то было, — Тьелкормо порылся в заплечной сумке и выковырял оттуда изрядно помятые бумажки. Куруфин порылся в карманах и тоже вынул две сложенные пополам купюры. Они вдвоем подошли к полицейскому и протянули ему деньги. — Вот, возьмите, — сказал светловолосый. — Тут должно быть примерно семьсот; больше мы с собой не взяли. Простите.

— Я могу заплатить, — тихо и виновато сказал Джимми. Но полицейский пересчитал деньги и замахал руками;

— Идите, идите. Тэй хорошие. Мистер Дук видит, Тэй любят друг друга.

Позже, в хостеле, куда за нолдор зачем-то увязался Джимми,умоляя его простить и шепча слова благодарности, Феанор рвал и метал, отчитывая Карнистира, затащив того в курилку, где никого не было.

— Болван ты, и есть болван, — вопил он, бегая по комнате, как заводная игрушка. — Кретин легковерный! Кто тебя просил идти непонятно с кем, непонятно куда, напиваться с ним так, словно вы сто лет не виделись,а что там сто, тысячу лет не виделись, лезть в рожу какому-то неизвестному идиоту, самому же получить за это по голове?! Вот ты мне скажи, — тихо произнес, почти прошептал он, подойдя к Морьо вплотную, — тебе зачем нужно было ввязываться во всю эту историю?! И ещё втягивать в нее всех нас? А?! Говори.

Морьо сидел на скамейке возле стены, словно побитая собака.

— Просто видишь ли, — начал он, запинаясь, — Джимми со мной ГОВОРИЛ.

— ГОВОРИЛ?! — Феанор аж взметнулся. — А я с тобой не говорю? А мы все с тобой не говорим?! Ты ведь сам обычно молчишь!

— А вот так, — грустно ответил Карнистир, ещё больше опустив голову. — Говорил, и все тут. Рассказывал мне про Вьетнам. Водил меня всюду. Вы же тут все только и сидите на Ма Мэй и измышляете какой-то хитрый и коварный план, который ни к чему не приводит. А Джимми... — он поднял на Феанора глаза, и мастер наконец увидел, сколько же боли в них затаилось, — в нем что-то есть. Он, конечно, немного трус, но в нем что-то есть. Он пахнет, как... как мы.

— Как мы?! — мастер слегка опешил. — Ты сейчас шутишь?! Ты издеваешься?! От него же несёт незнамо чем, — он тут же понюхал себя, и заключил: — Хотя, от нас всех тоже несёт. Но не ЭТИМ же! Ты что, с дубу рухнул; от него же пахнет, как от винной лавки, смешанной с выгребной ямой! Он же последний раз мылся, наверное, неделю назад! Хорош дружок, где ты только таких находишь!

— Ну вот так, — вздохнул Карнистир. — Я тебе врать не стану. Только ты мне все равно не поверишь.

— Да нет же, — Феанор, кажется, подостыл; на место его злости пришло любопытство. Он уселся рядом с Морьо на скамью.- Вообще, это интересно. Как ты его встретил?

— Да так, — ответил ему сын. — Как обычно. Гулял, зашёл в кафе, смотрю, там он сидит; я упал со стула, мы разговорились.

— Упал со стула?! — мастер слегка развеселился. — Ты что у нас, теперь ещё и со стульев падаешь?!

— Ну вот так. Стул был слишком маленький. Крошечный, я бы сказал. Он помог мне подняться; потом он стал рассказывать мне, что он делает, чем занимается, и... — Карнистир достал из кармана шорт сложенную пополам книжицу, — он дал мне вот это. Посмотри.

Феанор взял "Пылающую кровь" и посмотрел на рисунок на обложке.

— Ничего не понимаю, — сказал он, вертя книжку в руках и так, и сяк. — Уроды какие-то нарисованы. Это что, выставка искусства криволапых художников?

— Да нет же, — Карнистир взял у него книжку и открыл ее на странице со стихотворением "Вампир". — Вот. Читай. Скажи потом, что думаешь.

Феанор медленно прочитал стихотворение. Затем отложил книжку на скамейку и посмотрел на Карнистира.

— Ты тоже это подумал? — тихо и как-то беспомощно спросил он. Весь его гнев как рукой сняло.

— Да, — коротко ответил ему Карнистир. — Пошли, взглянешь на него сам. Ты всегда... видел лучше, чем я.

Они вдвоем вышли в общую залу. Остальные нолдор сидели за столом, слегка пришибленные, допивая последнее за этот день пиво. Джимми дрых, вытянувшись на диванчике; во сне его лицо разгладилось и сделалось из угрюмого гладким, почти детским.

Нолдор остановились рядом с диванчиком. Феанор вгляделся в лицо спящего, принюхался; его узкая, помятая после бессонных ночей физиономия на миг озарилась надеждой, которая почти в тот же момент исчезла. Он сразу же весь как-то ещё больше осунулся; усталость свинцовым грузом навалилась на его плечи.

— Нет, — разочарованно и как-то сломлено, сказал он. — Это не он. Но я что-то чувствую.

Он снова вгляделся в лицо Джимми, чуть внимательней, затем внезапно встрепенулся, встряхнул головой, и изумлённо произнес:

— Воронвэ?

Карнистир молчал.

— Во что же ты превратился, Воронвэ, — с горечью глядя на спящего Джимми, вздохнул мастер.