Я сейчас полежу и встану (джен)

К субботе Драко успел трижды передумать насчёт вечера у Панси Паркинсон, дважды забыть о своём обещании и один раз написать ей письмо с намерением отказаться, которое так и осталось лежать на столе рядом с неразобранными бумагами. В четверг он был почти уверен, что пойдёт. В пятницу ему казалось, что встреча с людьми, которых он знал едва ли не всю жизнь, станет утомительным мероприятием, где придётся выслушивать чужие рассказы о планах, деньгах, помолвках и восстановленных семейных связях. В субботу утром он обнаружил, что не хочет никуда идти, а к обеду начал злиться на Панси за то, что она вообще пригласила его, хотя она не сделала ничего, кроме того, что написала короткое письмо и пригрозила вытащить его из спальни за воротник.

В этом, как ему казалось, и заключалась главная несправедливость его нынешнего положения: люди продолжали вести себя так, словно он всё ещё был человеком, способным отвечать на приглашения, выполнять обещания и самостоятельно выбирать, чем заняться вечером. Они не спрашивали разрешения на собственную жизнь, не согласовывали с ним свои планы и не считали нужным предупреждать, что собираются быть счастливыми. Они просто жили, а от него почему-то ожидалось, что он присоединится.

Драко провёл большую часть утра в постели, пытаясь убедить себя, что отказ от одного вечера ничего не изменит. Панси не обидится всерьёз. Блейз, вероятно, даже не заметит его отсутствия. Теодор Нотт мог провести целую неделю в обществе собственной тени и остаться вполне доволен. Никто не станет устраивать поиски наследника Малфоев, если тот решит провести субботу дома. Никто, кроме матери, не будет знать, что он вообще собирался куда-то идти.

Последняя мысль оказалась неприятнее остальных.

Нарцисса уже дважды заходила к нему после завтрака. В первый раз она принесла письмо от портнихи, которая просила подтвердить время примерки. Во второй — сообщила, что отец собирается в Лондон в понедельник и хотел бы, чтобы Драко сопровождал его на встречу с представителями нескольких старых семей. Слово «хотел бы» прозвучало особенно тщательно, словно Нарцисса заранее убрала из него все возможные оттенки приказа.

— Ты ведь помнишь о приглашении Панси? — спросила она.

Драко, сидевший перед зеркалом в одной рубашке, поднял глаза.

— У меня хорошая память, мама. Особенно на вещи, о которых мне напоминают по несколько раз.

— Тогда ты помнишь и то, что обещал ей прийти.

— Я обещал подумать.

— Ты написал ей, что будешь.

— Это было до того, как я подумал.

Нарцисса прислонилась плечом к дверному косяку. На ней было тёмно-синее платье, а волосы, собранные на затылке, удерживала тонкая серебряная шпилька. Она выглядела так, словно собиралась провести день среди людей, которые никогда не задают неудобных вопросов, потому что слишком хорошо воспитаны для этого или слишком дорожат собственной репутацией.

— Ты не обязан оставаться там до поздней ночи, — сказала она. — Можешь приехать, поздороваться, немного посидеть и вернуться домой, когда захочешь.

— Как великодушно.

— Драко.

— Что?

— Я не хочу, чтобы ты ехал туда из чувства долга. Я хочу, чтобы ты иногда виделся с людьми, которые тебе дороги.

Он отвернулся к зеркалу. На столике лежала расчёска, возле неё — флакон одеколона, который он получил от отца на семнадцатилетие. Драко машинально взял его, открыл крышку и тут же закрыл обратно. Запах напомнил ему о школьных коридорах, о зимних вечерах в Слизеринской гостиной, о времени, когда главным несчастьем могло стать то, что Поттер снова каким-то образом испортил ему день.

Тогда жизнь была устроена просто. У неё имелись расписание, правила, противники и вполне определённые способы доказать, что ты лучше остальных. Можно было проиграть матч, получить выговор, поссориться с отцом, провалить экзамен или стать предметом очередной насмешки, но всё это существовало внутри мира, который оставался понятным. Даже страх имел форму. Он мог быть похож на тень за дверью, на шаги в коридоре или на чужой голос, произносящий твою фамилию.

Теперь страх не имел формы. Он мог сидеть рядом за завтраком, лежать в постели после пробуждения или возникать посреди совершенно обыкновенного разговора, когда кто-нибудь спрашивал, чем Драко собирается заниматься в следующем месяце. И самое отвратительное заключалось в том, что иногда он вообще ничего не чувствовал. Ни страха, ни злости, ни стыда. Только пустоту, в которой даже собственные мысли звучали так, будто их произносил кто-то другой.

— Я поеду, — сказал он наконец.

Нарцисса не улыбнулась, хотя он ожидал именно этого. Она лишь кивнула, словно он сообщил ей о решении заказать новую мантию.

— Хорошо. Я попрошу эльфа приготовить тебе одежду.

— Я сам выберу, что надеть.

— Разумеется.

Она вышла, закрыв дверь беззвучно и аккуратно. Драко остался перед зеркалом, глядя на собственное отражение с раздражением человека, которому только что удалось избежать неприятного разговора, но который всё равно почему-то чувствует себя проигравшим.

Он оделся через полчаса.

Дом Паркинсонов находился в одном из старых поместий к северу от Лондона. Драко бывал там много раз: сначала вместе с родителями, затем с Панси, когда они были детьми, и позднее, уже в Хогвартсе, когда их приглашали на летние приёмы, которые отличались от зимних только цветом скатертей и количеством людей, жаловавшихся на жару. Он знал расположение комнат, привычки хозяев, имена домашних эльфов и даже то, какая ступенька на лестнице скрипела, если наступить на неё ближе к стене.

Всё это должно было создавать ощущение знакомого места. Вместо этого Драко поймал себя на том, что рассматривает дом как чужой. Он заметил, что у входа сменили вазоны, что в холле появился новый портрет какой-то дальнёй родственницы Паркинсонов и что старый гобелен с изображением охотничьей сцены заменили другим, на котором несколько волшебников в парадных мантиях стояли вокруг серебряного кубка. Он не знал, зачем обращает внимание на такие вещи, но обнаружил, что ему легче смотреть на стены, чем на людей.

Панси встретила его у лестницы.

— Я уже собиралась посылать за тобой карету, — сказала она. — Или заказывать поисковый отряд. Не решила, что будет унизительнее.

— Для кого?

— Для тебя, разумеется. Я бы попросила, чтобы тебя нашли в каком-нибудь ужасном месте, желательно в обществе человека, которого ты терпеть не можешь.

— Боюсь, тебе пришлось бы искать очень долго.

— Не сомневаюсь. Ты всегда был чрезвычайно изобретателен, когда дело касалось того, чтобы испортить себе жизнь.

Она произнесла это с привычной насмешкой и тут же взяла его под руку, повела в гостиную, где уже собрались гости. Драко позволил ей это сделать. Панси была одной из немногих людей, которые не начинали говорить с ним осторожно, стоило ему появиться в комнате. Она не спрашивала, как он себя чувствует, не пыталась подобрать правильные слова и не смотрела на него так, будто он мог рассыпаться, если слишком резко захлопнуть дверь.

В гостиной было тепло. На столиках стояли блюда с закусками, серебряные кувшины с напитками и несколько ваз с осенними цветами. Из открытых окон тянуло влажным воздухом, а над камином висел портрет основателя рода Паркинсонов, который с выражением крайнего неодобрения наблюдал за собравшимися. Блейз Забини стоял у окна и рассказывал что-то Теодору Нотту. Рядом с ними находились две молодые ведьмы, которых Драко видел раньше на семейных приёмах, но чьих имён не помнил. В дальнем углу несколько человек обсуждали последние решения Визенгамота, и один из них, заметив Драко, немедленно замолчал.

Это произошло так быстро, что почти никто не обратил внимания. Почти.

Драко заметил.

Он всегда замечал подобные вещи. Раньше это доставляло ему удовольствие. Он мог определить, кто из присутствующих хочет ему угодить, кто завидует, кто боится, а кто считает себя достаточно важным, чтобы позволить себе небольшую дерзость. Теперь он замечал всё то же самое, но удовольствие исчезло. Чужие взгляды казались ему мелкими и утомительными, а собственная способность угадывать чужие мысли — бесполезным даром, который никто не собирался у него отнимать.

— Малфой! — Блейз обернулся и поднял бокал. — Я начинаю подозревать, что тебя держат взаперти.

— Не льсти себе. Если бы меня держали взаперти, ты был бы последним, кого я попросил бы меня спасти.

— Вот видишь, — сказал Блейз Панси. — Он всё ещё способен говорить. Значит, слухи о его полном превращении в домашнее привидение были преувеличены.

— Жаль, — ответила Панси. — Я уже собиралась потребовать у Министерства компенсацию за содержание призрака.

Драко усмехнулся. Это получилось почти естественно. Он пожал руку Теодору, кивнул остальным гостям и принял бокал, который ему протянули. Разговор быстро вернулся к тому, о чём люди говорили в последнее время чаще всего: к Министерству, к новым назначениям, к пересмотру старых дел и к тому, кому удалось сохранить имущество после войны.

— Говорят, Малфой-старший снова встречается с людьми из Визенгамота, — заметил кто-то.

Драко повернулся к говорившему. Это был молодой волшебник по фамилии Эйвери, которого он помнил ещё со школьных лет. Эйвери выглядел заметно старше, чем прежде, хотя ему едва исполнилось двадцать. Война оставила на его лице несколько новых морщин и выражение человека, который научился сначала оглядываться, а уже потом говорить.

— Мой отец встречается со многими людьми, — ответил Драко. — Некоторые из них даже знают, зачем пришли.

Несколько человек рассмеялись. Эйвери тоже улыбнулся, но его улыбка вышла натянутой.

— Я просто слышал, что Министерство готово пересмотреть некоторые решения.

— Министерство готово пересматривать решения, когда ему это выгодно. В остальных случаях оно предпочитает называть собственные ошибки традицией.

На этот раз смех был громче. Драко почувствовал короткое, почти забытое удовлетворение. Он всё ещё умел находить нужные слова. Всё ещё мог заставить людей смеяться, не повышая голоса. Всё ещё оставался Малфоем, и фамилия по-прежнему открывала перед ним двери, пусть теперь за ними иногда стояли люди, которые предпочли бы видеть его снаружи.

Он сделал глоток и позволил разговору продолжаться.

Позже, когда гости переместились в соседнюю комнату, Панси поймала его у книжного шкафа. Она держала в руках тарелку с маленькими пирожными и выглядела так, будто собиралась сообщить ему что-то чрезвычайно важное, хотя Драко подозревал, что речь пойдёт о чьей-нибудь помолвке.

— Ты давно не появлялся, — сказала она.

— Я был занят.

— Чем?

— Разными делами.

— Какими именно?

— Панси, если ты собираешься допрашивать меня, хотя бы принеси стул и перо.

Она не рассмеялась.

— Я серьёзно.

Драко посмотрел на неё. Впервые за вечер ему захотелось, чтобы кто-нибудь перестал изображать, будто между ними ничего не изменилось.

— А я нет, — сказал он.

Панси поставила тарелку на полку. На мгновение её лицо стало совсем другим: без привычной насмешки, без светской улыбки, без того выражения, которое она научилась носить ещё в школе, когда любое проявление слабости могло превратиться в повод для сплетен.

— Ты не обязан рассказывать мне всё, — сказала она. — Но ты можешь хотя бы перестать делать вид, что мы идиоты.

Драко почувствовал, как внутри поднимается знакомое раздражение.

— Я не считаю тебя идиоткой.

— Тогда не обращайся со мной так, словно я ничего не замечаю.

— А что именно ты заметила?

Панси открыла рот, потом закрыла. Она могла бы сказать, что он почти не выходит из дома, что перестал отвечать на письма, что выглядит так, будто не спал несколько ночей подряд. Могла бы спросить, почему он всё время отказывается от встреч, а потом появляется на одной из них и ведёт себя так, словно делает всем одолжение. Могла бы напомнить, что они знали друг друга с одиннадцати лет и что она помнит его до того, как он научился превращать любое неприятное чувство в оскорбление.

Но она не сказала ничего из этого.

— Я заметила, что ты здесь, — произнесла она наконец. — И мне приятно, что ты пришёл.

Драко не знал, что ответить.

Она взяла тарелку, поправила рукав платья и вернулась к гостям. Он остался у книжного шкафа, глядя на корешки старых книг. Ему хотелось догнать её, сказать что-нибудь примирительное, признать, что она права хотя бы отчасти. Но он не мог придумать ни одной фразы, которая не звучала бы либо жалко, либо высокомерно.

В конце концов он решил, что поговорит с ней позже.

К девяти часам вечера Драко уже устал от собственного голоса.

Он разговаривал с людьми, отвечал на вопросы, шутил, несколько раз спорил о политике и даже выслушал длинный рассказ о том, как одна из знакомых Панси собирается восстановить старую семейную библиотеку. Он улыбался, когда этого требовала ситуация, и смеялся, когда кто-нибудь говорил что-то действительно смешное. Он не чувствовал себя счастливым, но и несчастным в привычном смысле не был. Скорее, он ощущал себя человеком, который весь день играл роль, написанную кем-то другим, и теперь никак не мог вспомнить, где заканчивается роль и начинается он сам.

Блейз, заметив, что Драко стоит у окна в одиночестве, подошёл к нему с двумя бокалами.

— Ты выглядишь так, будто собираешься сбежать.

— Я обдумываю эту возможность.

— Не делай этого. Панси будет считать, что её вечер провалился.

— Тогда ей следовало пригласить кого-нибудь более надёжного.

— Я бы пригласил, но надёжные люди обычно скучны.

Блейз протянул ему бокал и прислонился к подоконнику. Некоторое время они молчали, наблюдая, как за окном медленно темнеет сад. Потом Блейз спросил:

— Ты собираешься заниматься делами отца?

Драко повернул голову.

— Почему все вдруг решили, что моя жизнь стала предметом общего обсуждения?

— Потому что ты не появлялся несколько месяцев, а потом внезапно пришёл сюда и весь вечер выглядишь так, будто тебя привезли в запечатанном сундуке. Люди замечают подобные вещи.

— Люди слишком много замечают.

— Возможно. Но иногда они даже оказываются правы.

Драко усмехнулся, однако Блейз не улыбнулся в ответ.

— Я не собираюсь читать тебе лекцию, — продолжил он. — Просто хочу знать, что ты собираешься делать дальше.

— Есть ли у тебя список допустимых ответов?

— Нет. Но если ты скажешь, что собираешься провести остаток жизни, наблюдая за тем, как меняется цвет обоев в спальне, я, вероятно, начну задавать дополнительные вопросы.

— Обои великолепны. Они обладают удивительной способностью не требовать от меня никаких решений.

Блейз посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты всегда был хорош в том, чтобы превращать всё в шутку.

— А ты всегда был хорош в том, чтобы задавать вопросы, на которые не хочешь услышать ответы.

— Возможно.

Он не стал спорить. Это было почти хуже, чем если бы он продолжил разговор.

Вскоре Блейза позвали в другую комнату, и он ушёл, оставив Драко у окна. Драко допил напиток, поставил бокал на поднос и посмотрел на своё отражение в стекле. В отражении его лицо казалось бледнее, чем в действительности, а за плечом виднелись огни гостиной. На мгновение ему показалось, что он смотрит на человека, который стоит по другую сторону окна, в каком-то похожем доме, где тоже идёт вечер и тоже собираются гости.

Он отвернулся.

В половине десятого Драко объявил, что ему пора возвращаться. Панси попыталась возразить, но он сослался на головную боль и усталость. Она проводила его до входа, накинула на плечи его мантию и сказала, что будет ждать ответа на своё следующее письмо.

— Я отвечу, — пообещал он.

— Ты всегда это говоришь.

— Потому что это правда.

Панси посмотрела на него так, словно хотела сказать что-то ещё, но передумала.

— Доброй ночи, Драко.

— Доброй ночи.

Он вышел на крыльцо. Воздух был холодным и влажным, а на дорожке блестели лужи. Карета Малфоев ждала у ворот, и возница, увидев хозяина, немедленно открыл дверцу. Драко забрался внутрь, откинулся на сиденье и закрыл глаза.

Он провёл вечер с друзьями. Он разговаривал, смеялся, шутил. Он не поссорился ни с кем, не сказал ничего, о чём следовало бы сожалеть, и даже пообещал ответить на письмо. Если бы кто-нибудь спросил, как прошёл вечер, он мог бы честно ответить, что вполне неплохо.

И всё же по дороге домой он чувствовал себя так, словно оставил в доме Паркинсонов какую-то важную часть себя, которую теперь не мог вспомнить.

Нарцисса не спала, когда он вернулся.

Она сидела в гостиной у камина, читая книгу, и подняла голову, когда Драко вошёл. На столике рядом стояла чашка чая, а на спинке кресла лежала её шаль.

— Как прошёл вечер? — спросила она.

Драко снял мантию и отдал её эльфу, появившемуся у двери.

— Хорошо.

— Ты рад, что поехал?

Он задумался.

— Да.

Это тоже было правдой. Он был рад, что поехал. Он был рад увидеть Панси, Блейза и Теодора, рад услышать знакомые голоса, рад убедиться, что они по-прежнему могут смеяться над теми же вещами, что и раньше. Он был рад, что не провёл ещё один вечер в своей комнате, глядя на потолок.

Но ему не хотелось рассказывать об этом матери. Не потому, что он боялся её реакции, а потому, что любое признание превращалось в обещание. Если он скажет, что ему понравилось, Нарцисса решит, что теперь он будет выходить чаще. Если скажет, что хочет снова увидеться с друзьями, она начнёт предлагать даты, приглашения и встречи. Если признается, что вечер оказался не таким уж плохим, это станет ещё одним доказательством того, что ему достаточно немного постараться, чтобы всё наладилось.

А Драко не знал, сможет ли повторить это завтра.

— Я устал, — сказал он.

Нарцисса закрыла книгу.

— Тогда иди спать.

Он кивнул и направился к лестнице. Уже на первой ступеньке он услышал её голос:

— Драко?

Он обернулся.

— Спасибо, что поехал.

Он не ответил сразу. Потом кивнул ещё раз и поднялся наверх.

В своей комнате он снял жилет, развязал галстук и положил его на кресло. На столе лежало письмо Забини, которое он так и не открыл, а рядом — бумаги, оставшиеся после разговора с отцом. Драко посмотрел на них, вспомнил, что собирался закончить работу, и решил, что займётся этим утром.

Потом он подошёл к окну и отодвинул штору.

Сад был тёмным. Вдалеке, за деревьями, едва виднелись очертания семейного кладбища. На мгновение Драко подумал о том, сколько поколений Малфоев лежит там, сколько из них пережили войны, предательства, семейные скандалы и времена, когда их фамилия означала не то, что означала прежде. Он никогда не интересовался ими особенно сильно. В детстве ему нравилось слушать рассказы отца о предках, которые добивались положения при дворе, заключали выгодные браки и расширяли владения семьи. Но никто не рассказывал о тех, кто проигрывал, ошибался или просто однажды переставал справляться с собственной жизнью.

Возможно, таких не было. Возможно, их имена просто не сохранили в родословных.

Драко отпустил штору.

Он мог бы спуститься к матери, пожелать ей спокойной ночи и рассказать, что вечер прошёл хорошо. Мог бы написать Панси, пока ещё помнил, что хотел ей сказать. Мог бы открыть письмо Забини, разобрать бумаги или хотя бы убрать со стола пустые бокалы.

Вместо этого он лёг в постель.

Завтра он обязательно сделает всё, что собирался.

Он повторил это про себя несколько раз, пока мысль не стала достаточно привычной, чтобы перестать звучать как обещание.

За окном ветер шевелил ветви старых деревьев. В соседней комнате часы отбивали полночь, а где-то внизу эльфы гасили свет в коридорах. Малфой-мэнор постепенно погружался в сон, сохраняя привычный порядок вещей, и только в одной комнате на верхнем этаже ещё долго не гасла лампа.

Драко лежал с открытыми глазами и думал о том, что завтра будет воскресенье.

Воскресенье — хороший день для начала новой жизни.

Потому что никто не ждёт от тебя слишком многого.

И потому что до понедельника ещё целых двадцать четыре часа.