Я сейчас полежу и встану (джен)

Малфой-мэнор умел хранить тишину. Он делал это задолго до рождения Драко, ещё тогда, когда его предки принимали в гости людей, чьи имена впоследствии исчезали из родословных, когда в каминах говорили о политике, не называя политикой убийства, а семейные портреты запоминали больше, чем было безопасно рассказывать даже собственным потомкам. Тишина здесь никогда не означала отсутствие звуков. Напротив, дом был полон ими: потрескиванием зачарованного паркета, шорохом тяжёлых портьер, негромким звоном серебра в буфетной, шелестом крыльев сов за окнами башенки. Просто всё это происходило с такой безупречной учтивостью, будто даже сквозняки в Малфой-мэноре знали, что им следует держать себя в руках.

Осенью тысяча девятьсот девяносто восьмого года дом впервые за долгое время не знал, чего от него хотят.

Война закончилась весной. Лорд Волан-де-Морт был мёртв, его сторонники либо сидели в Азкабане, либо прятались от тех, кому ещё недавно отдавали распоряжения, а Министерство магии с энтузиазмом человека, которому вернули любимую игрушку, принималось наводить порядок. Из Лондона ежедневно приходили совы с повестками, запросами, предложениями дать показания и уведомлениями о пересмотре прежних решений. Люди, которые ещё год назад предпочитали не встречаться взглядом с Люциусом Малфоем, теперь писали ему с выражениями глубочайшего уважения, словно между ними никогда не существовало ни Волан-де-Морта, ни Пожирателей смерти, ни того отвратительного периода, когда на дверях Малфой-мэнора висел чужой герб, а в собственном доме приходилось спрашивать разрешения, чтобы войти в гостиную.

Люциус отвечал не всем. Некоторых заставлял ждать. Другим возвращал письма нераспечатанными. Третьим отправлял короткие, безупречно вежливые записки, после которых адресаты обычно вспоминали, что у них есть дела поважнее. Он не собирался позволять Министерству распоряжаться собой только потому, что несколько месяцев провёл в положении, о котором предпочитал не вспоминать. Его отец научил его многому, дед — ещё большему, а семейный герб над парадным входом напоминал, что Малфои существовали задолго до нынешних министров и, при должном старании, переживут следующих.

Нарцисса придерживалась того же мнения, хотя выражала его иначе. Она распорядилась заново зачаровать защиту поместья, восстановить несколько повреждённых комнат, вернуть из хранилища фамильный фарфор и пригласить портниху, которая много лет одевала женщин их круга. В её гардеробной снова пахло лавандой, старым деревом и дорогими духами. Она принимала редких гостей, посещала семейные поместья знакомых, отправляла поздравления с помолвками и соболезнования тем, чьи фамилии ещё недавно украшали списки сторонников Тёмного Лорда. Если кто-нибудь спрашивал, как она пережила последние месяцы, Нарцисса отвечала, что семья понесла тяжёлые испытания, но теперь всё постепенно приходит в норму.

Она произносила это с такой уверенностью, что люди обычно не решались уточнять, какую именно норму она имеет в виду.

Драко Малфой тоже постепенно приходил в норму. По крайней мере, так было принято считать.

В тот октябрьский четверг он проснулся в половине одиннадцатого, обнаружил, что за окном идёт дождь, и решил, что завтракать уже поздно. Это было не совсем верно: в Малфой-мэноре завтрак подавали до полудня, а для наследника дома эльфы могли накрыть стол в любое время суток, если он того пожелает. Но Драко не пожелал. Он лежал на спине, глядя на потолок, и пытался вспомнить, какой сегодня день. Вчера был вторник или среда? Впрочем, какая разница. В Министерстве наверняка знали. Там теперь вообще многое знали, особенно о людях, которым следовало бы знать меньше.

На прикроватной тумбочке стояли графин с водой, два пустых бокала и небольшая серебряная шкатулка, в которой прежде хранились запонки его деда. Шкатулка была пуста уже несколько недель, но Драко не убирал её, потому что для этого требовалось открыть нижний ящик письменного стола, а письменный стол был завален бумагами. Бумаги лежали там с тех пор, как отец принёс их из кабинета и предложил сыну заняться восстановлением некоторых семейных дел. Драко тогда сказал, что посмотрит вечером. Вечером он решил, что лучше сделать это утром. Утром выяснилось, что сначала нужно привести себя в порядок, а потом уже разбираться с документами. После обеда он почувствовал усталость, которой, по его собственным подсчётам, не заслужил, и решил отложить всё до следующего дня.

Так прошёл почти месяц.

В этом не было ничего необычного. Люди постоянно откладывали дела. Драко знал множество людей, которые не отвечали на письма неделями, забывали о встречах, бросали начатые занятия и меняли планы по три раза на дню. Разница заключалась в том, что эти люди обычно занимались чем-то другим, пока откладывали одно дело ради другого. Драко же обнаружил, что может потратить целый день на то, чтобы не сделать ничего, и к вечеру чувствовать себя так, будто весь день разгружал вагоны с драконьим навозом.

Он повернул голову к окну. На стекле дрожали дождевые дорожки. За ними, на фоне серого неба, темнели деревья старого сада, а дальше начинались лужайки, за которыми располагались теплицы и семейное кладбище. Всё выглядело точно так же, как в детстве, когда Драко просыпался в собственной спальне после ночного кошмара и первым делом проверял, на месте ли серебряная модель дракона на подоконнике. Тогда дом казался ему самым безопасным местом в мире. Он мог сколько угодно бояться темноты, школьных наказаний, гнева отца или того, что однажды проиграет Поттеру в квиддиче, — в конце концов всё равно наступало утро, и Нарцисса входила в комнату, чтобы узнать, хорошо ли он спал.

Теперь ему было двадцать восемь лет до совершеннолетия по меркам магического общества и почти восемнадцать по обычным человеческим. Он не боялся темноты. Не боялся школьных наказаний. Поттер выиграл у него гораздо больше, чем несколько матчей по квиддичу, и Драко предпочитал не считать, сколько именно. А мать по-прежнему входила в комнату, чтобы спросить, хорошо ли он спал, только теперь он не всегда мог ответить ей правду.

В дверь постучали.

— Драко? Ты проснулся?

Он закрыл глаза.

— Нет.

За дверью на секунду стало тихо.

— Очень остроумно.

— Спасибо, мама. Я работал над этим всю ночь.

— Я распоряжусь принести тебе завтрак.

— Не нужно.

— Ты ничего не ел со вчерашнего обеда.

— Я ел вчера вечером.

— Драко, ты выпил чашку чая и съел половину груши.

— Значит, я ел.

Он услышал, как мать вздохнула. Нарцисса умела вздыхать так, что человек чувствовал себя виноватым, даже если только что спас её от падения с лестницы. В детстве этот вздох заставлял Драко немедленно исправлять свои проступки. Позднее он научился его игнорировать. Теперь вздох просто раздражал его, потому что напоминал: за дверью стоит человек, который ждёт от него ответа, и этот ответ должен быть чем-то большим, чем очередная издёвка.

— Я оставлю тебе еду на подносе, — сказала Нарцисса. — Когда захочешь, поешь.

— Хорошо.

— И, Драко…

— Что?

— Сегодня отец хотел поговорить с тобой о делах поместья. Он будет свободен после полудня.

— Я поговорю с ним.

— Ты обещаешь?

Он открыл глаза. Потолок был белым, с тонкой лепниной по краям. В углу, возле карниза, виднелась маленькая трещина, которой прежде не было. Драко смотрел на неё несколько секунд, пытаясь вспомнить, когда она появилась.

— Да, мама. Обещаю.

Нарцисса не ответила сразу. Потом он услышал удаляющиеся шаги, и дом снова погрузился в свою безупречную тишину.

Драко полежал ещё немного, затем сел на кровати. Это движение потребовало от него больше усилий, чем следовало бы, и он разозлился на себя за то, что вообще обратил на него внимание. Встал, прошёл к умывальной комнате, умылся холодной водой и долго смотрел на своё отражение. Лицо было бледным, под глазами залегли тени, волосы отросли и лежали не так аккуратно, как прежде. Он выглядел старше своих лет, хотя, если верить портретам предков, некоторые мужчины в роду Малфоев сохраняли безупречный вид до глубокой старости. Драко подозревал, что это было связано не столько с хорошей наследственностью, сколько с тем, что художники редко изображали своих заказчиков после бессонных ночей.

Он провёл ладонью по волосам и вернулся в спальню. На спинке кресла висел вчерашний халат, на столике возле окна лежала раскрытая книга по истории древних магических родов, а рядом — письмо, которое он получил три дня назад и так и не открыл. На конверте стояла печать семейства Забини.

Драко взял письмо, повертел в руках и положил обратно.

Потом оделся, выбрав тёмные брюки, свежую рубашку и серый жилет. Он долго застёгивал пуговицы, дважды ошибся и выругался. В зеркале снова появился Малфой, которого он привык видеть: прямые плечи, бледное лицо, тонкие губы, выражение человека, которому мир задолжал как минимум извинения. Драко задержал взгляд на собственном отражении и подумал, что мог бы хотя бы побриться. Потом решил, что это уже слишком много для одного утра.

Когда он спустился в малую столовую, Нарцисса сидела за столом у окна и читала письмо. Перед ней стояла чашка чая, рядом лежал раскрытый экземпляр «Ежедневного пророка». На серебряном подносе, возле второго прибора, остывали яичница с зеленью, тосты и маленькая миска с ягодами. Эльф, заметив хозяина, немедленно подвинул стул.

— Доброе утро, — сказала Нарцисса.

— Уже почти день.

— Тогда добрый день.

Он сел. Нарцисса отложила письмо, но газету оставила перед собой. На первой полосе крупным шрифтом сообщалось о новых слушаниях по делам бывших сторонников Волан-де-Морта. Под заголовком была фотография человека, которого Драко видел однажды на собрании в их доме. Он не помнил его имени и не стал вчитываться.

— Отец в кабинете? — спросил он.

— Да. Но он сказал, что ты можешь прийти после обеда. Ему нужно закончить несколько писем.

— Я зайду.

— Ты собираешься сегодня выходить?

Драко посмотрел на неё.

— Куда?

— В сад. Или в библиотеку. Или куда-нибудь ещё, если тебе хочется.

— Я не знал, что для этого требуется специальное разрешение.

— Не требуется.

— Тогда, вероятно, я сам решу.

Нарцисса опустила взгляд к чашке. Она была женщиной, воспитанной в убеждении, что семейные проблемы не следует обсуждать за столом, а личные чувства тем более. В её родительском доме ссоры происходили за закрытыми дверями, примирения — в гостиной, а всё, что могло испортить аппетит, оставалось за пределами столовой. Драко знал эту систему с детства и теперь использовал её против матери, хотя понимал, что делает.

— Я не пытаюсь распоряжаться твоим временем, — сказала она наконец. — Просто мне кажется, что тебе было бы полезно немного развеяться.

— Мне полезно многое. Например, не обсуждать каждое моё движение за завтраком.

— Я не обсуждаю каждое твоё движение.

— Пока что.

Нарцисса медленно сложила салфетку. Она не повысила голоса, не стала говорить о том, сколько ночей не спала, пока он находился в Хогвартсе, сколько раз пыталась узнать, жив ли он, и что чувствовала, когда ей пришлось стоять перед Волан-де-Мортом и лгать ему в лицо, не зная, действительно ли её сын ещё жив. Она не напомнила, что ради него пошла на риск, который многие назвали бы безумием, и что в ту минуту, когда Гарри Поттер подтвердил, что Драко жив, ей пришлось удержать себя от того, чтобы не упасть прямо в лесную грязь.

Она только сказала:

— Я беспокоюсь о тебе.

Драко взял чашку с чаем. Она была горячей, и он обжёг пальцы.

— Не стоит.

— Я твоя мать.

— Я заметил.

Нарцисса посмотрела на него. На секунду он увидел в её лице не леди Малфой, не женщину из древнего рода Блэков и не хозяйку дома, в котором даже серебро знало своё место, а просто мать, которая не понимает, что делать с собственным ребёнком. Это выражение исчезло почти сразу, словно она сама испугалась его.

— Поешь, — сказала она. — Пожалуйста.

Он посмотрел на тарелку. Яичница уже остыла, тосты потеряли хруст, а ягоды блестели от воды. Всё выглядело совершенно безобидно. Драко взял вилку и заставил себя съесть несколько кусочков. Нарцисса снова развернула газету, но больше не читала. Он чувствовал её внимание так же отчётливо, как чувствовал прохладу серебряного кольца на пальце.

— Кстати, — сказала она через некоторое время, стараясь придать голосу непринуждённость, — Панси прислала приглашение. В субботу у них небольшой вечер. Без особых церемоний, только несколько знакомых.

— Панси устраивает вечера без особых церемоний примерно так же часто, как Люциус Малфой признаёт ошибку.

— Я полагаю, это означает, что ты не хочешь идти?

— Это означает, что я ещё не решил.

— Тогда подумай.

— Я именно этим и занимаюсь.

Он доел тост, отодвинул тарелку и поднялся. Нарцисса не стала его останавливать. Уже у двери он услышал, как она снова перелистывает газету, и почему-то этот звук показался ему невыносимым. Он хотел вернуться, сказать что-нибудь нормальное, спросить, как она себя чувствует, или хотя бы поблагодарить за завтрак. Вместо этого он вышел в коридор и направился к лестнице.

На площадке его встретил портрет прапрадеда, который спал, откинувшись на спинку кресла. Драко остановился перед ним и некоторое время смотрел на старика. На портрете тот был изображён в парадной мантии, с тяжёлым золотым перстнем на руке и выражением лица человека, которому все окружающие обязаны своим существованием.

— Если ты собираешься снова читать мне лекцию о долге перед семьёй, — сказал Драко, — то выбери кого-нибудь другого. Я сегодня не в настроении.

Портрет не проснулся.

— Прекрасно. Даже мёртвые перестали интересоваться моим будущим.

Он пошёл дальше.

В кабинете Люциуса горел огонь. Сам хозяин сидел за письменным столом, просматривая стопку документов. Его длинные светлые волосы были аккуратно собраны, чёрная мантия лежала без единой складки, а трость с серебряной рукоятью стояла у кресла. Люциус выглядел так, словно последние два года провёл не в страхе, унижении и постоянном ожидании чужого приказа, а в длительном путешествии, которое слегка утомило его, но не лишило привычки распоряжаться окружающими.

— Ты опоздал, — сказал он, не поднимая головы.

— На что?

— Я ожидал тебя в полдень.

Драко посмотрел на часы над камином. Было без четверти час.

— Значит, я опоздал на пятнадцать минут. Если это самое страшное, что случилось с нашей семьёй после войны, я готов признать, что мы отделались удивительно легко.

Люциус поднял глаза.

— Сядь.

Драко сел в кресло напротив. На столе лежали бумаги, перевязанные лентами, несколько конвертов с министерскими печатями и толстая книга, в которой он узнал семейный реестр собственности. Отец разложил документы так, чтобы каждый занимал строго определённое место. Драко подумал, что Люциус, вероятно, мог бы пережить конец света, если бы ему заранее сообщили, где следует поставить чернильницу.

— Я хочу поговорить о твоём будущем, — сказал Люциус.

— Разумеется.

— Не язви.

— Тогда не начинай с фразы, после которой любой человек с остатками воображения захочет немедленно сбежать.

Люциус отложил перо.

— Ты почти не выходишь из дома. Не отвечаешь на письма. Отказываешься от встреч. Я понимаю, что последние годы были тяжёлыми, но ты не можешь бесконечно прятаться в спальне.

— Я не прячусь.

— Тогда объясни, что ты делаешь.

Драко открыл рот и закрыл его. Вопрос был настолько простым, что не оставлял места для привычной защиты. Он мог бы сказать, что читает, что отдыхает, что ждёт подходящего момента. Мог бы напомнить отцу, что война закончилась всего несколько месяцев назад, что его собственная жизнь превратилась в череду событий, о которых он не хотел вспоминать, что в Хогвартсе он держал палочку направленной на Дамблдора и не смог сделать того, что от него требовали, а потом видел, как люди, которых он знал с детства, превращались в чудовищ, и как чудовищами оказывались те, кого он привык считать героями. Он мог бы сказать многое.

Вместо этого он пожал плечами.

— Ничего особенного.

Люциус смотрел на него несколько секунд. Затем медленно выдохнул.

— Ты не можешь позволить себе такую роскошь.

— Какую именно?

— Бездействие.

Драко почувствовал, как внутри поднимается раздражение. Оно было привычным, почти удобным: стоило кому-нибудь сказать что-то неприятное, как раздражение мгновенно вытесняло всё остальное. С ним было проще. Оно не требовало объяснений и не заставляло признавать, что иногда он действительно не знал, как провести следующий час.

— Ты говоришь так, будто я обязан немедленно стать полезным.

— Ты обязан стать самостоятельным.

— Я живу в собственном доме.

— В доме своей семьи.

— Прекрасно. Тогда я могу вернуться в спальню и продолжить быть бесполезным там.

— Драко.

В голосе Люциуса появилось предупреждение. Когда-то этого было достаточно, чтобы сын замолчал. Теперь Драко только откинулся в кресле.

— Что ты хочешь от меня, отец? Чтобы я занялся семейными делами? Хорошо. Дай мне бумаги. Чтобы я восстановил связи? Прекрасно. Пришли мне список людей, которым нужно улыбаться. Чтобы я женился, завёл наследника и доказал всему магическому обществу, что Малфои снова в строю? Ты можешь составить расписание, если тебе так будет спокойнее.

Люциус побледнел. Совсем немного, но Драко заметил.

— Ты считаешь это смешным?

— Нет. Я считаю, что ты уже всё решил за меня и теперь хочешь, чтобы я сделал вид, будто сам пришёл к этому выводу.

— Я пытаюсь дать тебе возможность вернуться к нормальной жизни.

— А если я не знаю, как она выглядит?

В кабинете стало тихо.

Драко сам удивился собственным словам. Они прозвучали не так, как он хотел. В них не было ни яда, ни привычного высокомерия, ни даже попытки уколоть отца. Просто вопрос, который он никогда прежде не задавал вслух.

Люциус смотрел на него с выражением, которое Драко не мог определить. Потом отец отвёл взгляд и поправил стопку документов.

— Тогда начни с малого, — сказал он. — Разбери бумаги. Выбери несколько дел, которыми хочешь заняться. Если не готов принимать решения самостоятельно, я помогу тебе.

Это было разумное предложение. Более того, оно было добрым, насколько Люциус Малфой вообще умел быть добрым, не чувствуя при этом, что уступил кому-то часть собственной власти. Драко понимал это. Он видел, что отец старается, что за раздражением скрывается страх, который Люциус никогда не назовёт страхом, и что для человека, привыкшего решать чужие проблемы деньгами, связями и приказами, такое предложение почти равнозначно признанию собственного бессилия.

И всё равно Драко хотелось, чтобы отец замолчал.

— Хорошо, — сказал он. — Я посмотрю бумаги.

— Сегодня?

— Сегодня.

— И начнёшь заниматься делами на следующей неделе?

— Если ты составишь мне расписание, я буду придерживаться его с безупречной точностью.

Люциус прикрыл глаза.

— Иногда мне кажется, что ты намеренно пытаешься сделать всё сложнее, чем оно есть.

— Иногда мне кажется, что ты намеренно делаешь вид, будто всё проще, чем есть.

Они посмотрели друг на друга. Драко первым отвёл взгляд.

— Я пойду, — сказал он.

— Драко.

Он остановился у двери.

— Я не требую от тебя благодарности за то, что мы пережили, — произнёс Люциус. — И не прошу забыть произошедшее. Но ты должен понимать: никто не придёт и не устроит твою жизнь за тебя.

Драко хотел ответить, что никто и не просил устраивать его жизнь. Хотел сказать, что прекрасно понимает, сколько ему лет, как устроен мир и чего от него ждут. Хотел спросить, почему отец говорит о самостоятельности так, будто она является лекарством от всего на свете.

Вместо этого он кивнул.

— Я понимаю.

Он вышел из кабинета и поднялся к себе.

На столе по-прежнему лежали бумаги, рядом стояло письмо Забини, а в углу комнаты на подоконнике сидела маленькая серая сова, которую Драко не помнил, чтобы когда-нибудь видел прежде. Она держала в клюве конверт с тёмно-синей печатью и смотрела на него с выражением, которое Драко счёл откровенно осуждающим.

— Что? — спросил он. — Ты тоже пришла сообщить мне, что я должен заняться будущим?

Сова протянула лапу.

Он забрал письмо, снял печать и развернул лист. Это было приглашение от Панси Паркинсон на субботний вечер. Несколько строк, написанных знакомым почерком, сообщали, что она собирается устроить небольшой приём, потому что её мать наконец согласилась перестать принимать гостей исключительно по предварительной записи за три недели. Панси добавила, что Блейз будет там, Теодор тоже обещал прийти, а если Драко не явится, она лично отправится в Малфой-мэнор и вытащит его из спальни за воротник.

Он прочитал письмо дважды.

Потом сел за стол, взял перо и написал короткий ответ: Буду. Постарайся не заказывать слишком много шампанского, иначе твоя мать снова решит, что ты пытаешься разорить семью.

Он перечитал написанное и впервые за день улыбнулся. Не потому, что шутка была особенно удачной, а потому, что на несколько секунд почувствовал себя человеком, который собирается куда-то пойти, увидеть знакомые лица и провести вечер так, как проводят вечера люди его возраста. Он запечатал конверт, позвал сову и отправил её в полёт.

Затем открыл нижний ящик письменного стола и вытащил первую стопку бумаг.

Работа оказалась не такой сложной, как он ожидал. Большая часть документов касалась земельных владений, арендных соглашений и старых семейных инвестиций. В нескольких письмах требовалось подтвердить получение средств, в других — поставить подпись под продлением договоров. Драко быстро разобрался с первыми листами, потом нашёл список встреч, которые Люциус предлагал провести в ближайшие недели. Он отложил его в сторону, решив вернуться позже, и продолжил читать.

К четырём часам он обработал почти треть бумаг.

Это было больше, чем он сделал за последние несколько недель.

Драко откинулся на спинку кресла и посмотрел в окно. Дождь прекратился. Над садом висела бледная полоса света, а на мокрых листьях отражались последние лучи солнца. Он почувствовал усталость, но теперь она казалась оправданной. Он сделал что-то полезное. Он ответил на письмо. Он пообещал прийти в субботу и, что удивительно, действительно собирался это сделать.

Возможно, отец был прав. Возможно, всё начиналось с малого. С нескольких бумаг, одного ответа, одного вечера, на который ты всё-таки выходишь из дома. Не обязательно сразу знать, что делать со всей оставшейся жизнью. Достаточно решить, чем займёшься завтра.

Драко поднялся, подошёл к шкафу и достал бутылку огневиски, которую держал в нижнем отделении. Он налил немного в бокал, вернулся к столу и сделал глоток. Напиток обжёг горло, оставив знакомое тепло. Он посмотрел на бумаги, на письмо Забини, на собственную подпись под последним документом и подумал, что день, в общем-то, прошёл неплохо.

Потом он выпил ещё.

К вечеру в комнате снова стало тихо. За окном сгущались сумерки, в коридорах зажглись зачарованные светильники, а где-то внизу эльфы готовили ужин. Драко закончил читать документы, убрал их в ящик и пообещал себе, что завтра разберёт оставшиеся. Он даже подумал, что мог бы спуститься к родителям и рассказать отцу, что справился с первой частью работы.

Но сначала следовало немного отдохнуть.

Он лёг на кровать, не снимая жилета, и посмотрел на потолок. Трещина возле карниза всё ещё была на месте. Драко решил, что завтра попросит эльфов её исправить.

Потом закрыл глаза.

Завтра он встанет пораньше. Завтра позавтракает с матерью. Завтра закончит бумаги, поговорит с отцом и, возможно, даже выйдет прогуляться по саду, если погода будет хорошей. В субботу он отправится к Панси, встретит старых знакомых, выпьет бокал вина и вернётся домой до полуночи.

Это был хороший план.

Драко повторил его про себя ещё раз, чтобы не забыть, и уснул.

На следующее утро он проснулся в половине двенадцатого.

Дождя не было. Солнце пробивалось сквозь щель между шторами, освещая край ковра и ножку кресла. На прикроватной тумбочке стоял графин с водой, рядом лежал раскрытый экземпляр «Ежедневного пророка», который кто-то принёс ночью. На первой полосе сообщалось о новых слушаниях в Министерстве, а ниже была напечатана фотография улыбающегося Гарри Поттера, который, судя по подписи, согласился дать показания по нескольким делам бывших Пожирателей смерти.

Драко долго смотрел на фотографию.

Потом перевернул газету лицевой стороной вниз.

Он не испытывал ненависти к Поттеру. Это было бы слишком просто. Ненависть требовала определённой ясности, а Драко давно перестал понимать, что именно чувствует, когда видит это лицо. Иногда ему хотелось, чтобы Поттер исчез из всех газет, разговоров и воспоминаний, чтобы мир наконец перестал использовать его имя как доказательство того, что всё закончилось хорошо. В другие дни Драко мог признать, что Поттер заслужил право жить так, как хочет, и что он сам не виноват в том, что его собственная жизнь оказалась куда менее понятной.

Сегодня был не тот день, когда Драко хотелось признавать что-либо в пользу Поттера.

Он откинул газету, сел на кровати и потёр лицо ладонями. Вчерашний план казался ему нелепым. Не потому, что он был плохим, а потому, что Драко не мог понять, зачем вообще решил, будто обязан следовать ему. Бумаги никуда не денутся. Отец может подождать. Завтрак уже закончился, а значит, нет смысла спускаться в столовую. Прогулка по саду в одиночестве звучала скучно. В субботу ещё далеко, и никто не станет его осуждать, если он решит остаться дома.

Он снова лёг.

Через некоторое время в дверь постучали.

— Драко? — позвала Нарцисса. — Ты собираешься завтракать?

Он закрыл глаза.

— Я уже позавтракал.

— Когда?

— Вчера.

За дверью повисла тишина.

— Очень смешно, — сказала Нарцисса, но в её голосе не было прежнего раздражения. — Я распоряжусь принести тебе еду.

— Не нужно, мама.

— Драко…

— Пожалуйста.

Это слово прозвучало тише, чем он ожидал. Он сам удивился, услышав его. Нарцисса ничего не ответила, и через несколько секунд он услышал её шаги, удаляющиеся по коридору.

Драко повернулся на бок и натянул одеяло до подбородка. Он не чувствовал себя больным. У него не было температуры, не болела голова, не ломило тело. Он мог встать, одеться, спуститься по лестнице и сесть за стол. Он знал, что может. Именно поэтому ему было так трудно объяснить, почему он этого не делает.

Он просто очень устал.

И завтра обязательно встанет.