Алексей (джен)

Несколько дней спустя

Вечер во Владивостоке выдался тяжёлым. У Алексея случился приступ — один из тех, что накатывают без предупреждения и без видимой причины. Несколько часов непрерывной стереотипии: раскачивания, однотипные движения, эхолалия, обрывки фраз, сказанных кем-то когда-то и застрявших в памяти, словно заевшая пластинка.

Вадим не отходил от него ни на шаг, знал: в такие моменты главное — быть рядом. Не трогать, не пытаться остановить, не повышать голос. Просто ждать.

К ночи Алексей вымотался настолько, что уже не раскачивался — просто сидел, сгорбившись на кровати, обхватив колени руками, и тихо, монотонно гудел что-то себе под нос. Глаза его были открыты, но взгляд был отсутствующим, направленным куда-то внутрь, в те глубины собственного сознания, куда не было хода никому, кроме него самого.

И тогда Вадим решился. Достал из холодильника банку сгущённого молока. Вскрыл один из картриджей и аккуратно, каплю за каплей, подмешал его содержимое в любимое лакомство сына. Руки не дрожали — лѣта хирургической практики сказывались. Но где-то глубоко внутри, в том месте, которое не имеет отношения к профессии, но имеет к отцовству, билась тревожная мысль: «А вдруг не сработает? Вдруг распознает? Вдруг станет хуже?»

И всё же он поставил пиалу с лакомством на край стола — туда, где Алексей обычно замечал еду, — и отступил на шаг.

— Алёша, — позвал он негромко. — Посмотри, что у меня есть.

Тот повернул голову. Медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой его отцу многометровой толщи воды. Взгляд скользнул по пиале, задержался. А затем — о чудо из чудес — он потянулся к ложке.

Ел он так же, как и всегда: сосредоточенно, отрешённо, не глядя по сторонам. Но ел. И Вадим, затаив дыхание, считал секунды.

Две минуты. Три. Пять.

Алексей доел сгущёнку, отставил выскобленную им едва ли не до стерильности пиалу и вдруг — впервые за много часов — зевнул. Широко, по-детски, прикрывая рот ладонью. Потом ещё раз. Его веки налились тяжестью, плечи расслабились, и впервые за много дней в его движениях не было той, привычной Вадиму, изнуряющей, выматывающей механической заряженности.

— Спать? — спросил он негромко, и наблюдающий за ним Вадим в неверии вздрогнул, потому что это был вопрос. Осмысленный, направленный вовне, а не внутрь.

— Спать, — подтвердил он, стараясь, чтобы голос его звучал ровно. — Ложись, я посижу рядом.

Алексей неровно, с характерным для себя заломом, кивнул, откинулся на подушку и закрыл глаза. А минуту спустя его дыхание стало уже глубоким, ровным и совершенно спокойным. Он именно спал — не выключался, не проваливался в изнеможении, а спал. Впервые за много дней.

Вадим просидел рядом до рассвета, боясь пошевелиться. А послеобеденного времени и вовсе ждал словно чуда, разница во времени чтоб её. Но вот стрелки часов перевалили за три, и он набрал номер Дмитрия.

Гудок, второй, третий:

— Получилось? — раздалось в динамике заместо приветствия.

— Получилось, — выдохнул Вадим. — Он уснул, Дима, не выключился, не провалился — уснул. Впервые за... я даже не помню, за сколько. Я ему в сгущёнку добавил, он съел и через пять минут сам спросил: «Спать?» Представляешь? Сам спросил!

Дмитрий на том конце линии помолчал, и в этом молчании Вадиму послышалось что-то похожее на облегчение.

— Вот и славно. Теперь ты видишь, что оно работает. Пользуйся, когда потребуется, но не злоупотребляй. Это не лекарство от всего, это — помощь в крайних случаях.

— Да какое там злоупотреблять... — Вадим осёкся, вспомнив, что их разговор идёт по ВКС, и дисциплинированно перестроил фразу. — Твой препарат, Дим Олегыч... я на него едва ли не молюсь, Алёше лучше. Понимаешь?

Дмитрий на экране совершенно серьёзно кивнул, и в его зелёных глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Будет ещё лучше, — сказал он негромко. — Но не сразу, сейчас — обследования. Ты список мой получил?

— Получил, всё сделаем. Не быстро, но, думаю…

— Не торопись.

— Я уже договорился с коллегами, Алёшу проведут по максимально щадящему протоколу. Если где-то начнёт нервничать — у меня теперь есть чем его успокоить.

— Вот и работай. Как всё соберёшь — присылай. А я пока буду думать.

2233 лѣто

Следующие несколько месяцев прошли в, вообще-то, обычной работе, привычных хлопотах и том самом планомерно проводящемся обследовании. Медленно, методично, изматывающе Вадим, вооружённый списком Дмитрия, проводил сына через все возможные обследования: ЭЭГ, МРТ, КТ, развёрнутая биохимия, гормональная панель, полная иммунограмма , генетические тесты — всё, что могло бы дать картину состояния. Не только мозга, но всего организма.

Алексей переносил всё это на удивление терпимо. То ли сказывалось присутствие отца, то ли волшебные «капли в сгущёнку» делали своё дело, то ли сам он каким-то своим, непостижимым для всех образом понимал: это нужно. Так или иначе, а к середине следующего лета карта была составлена.

Дмитрий прилетел во Владивосток ясным июньским утром.

Встретились они прямо в институте сердца. Специально назначили встречу на выходной, чтобы не привлекать лишнего внимания.

— Вот, — Аристархов обвёл рукой активированные в моменте голограммы. — Всё, что ты просил, и даже больше.

Дмитрий кивнул и принялся за изучение. Просматривал снимки, вчитывался в анализы, сверял графики — молча, сосредоточенно, иногда хмурясь, иногда едва заметно кивая своим мыслям.

— Что скажешь? — не выдержал наконец примерно через час Вадим.

— Скажу, что ты проделал огромную работу, — отозвался Дмитрий, не отрывая глаз от очередного снимка. — Теперь мой черёд. МРТ и КТ — это хорошо, но мне нужно увидеть самому. То, что не покажет ни один прибор. Как и говорил тогда, знаю, куда смотреть и вижу то, что аппаратура упустила.

— Тогда?

— Сегодня, если получится, то сейчас, он?..

— В соседней комнате.

— Тогда не будем тянуть.

Они прошли в процедурную, где уже ждал Алексей. Он сидел на кушетке, подобрав под себя ноги — привычная, много раз виденная его отцом поза. Но было в ней сейчас что-то новое. Не напряжение — насторожённость, но не та, что предшествует буре, а та, с какой зверёк в лесу прислушивается к звуку, ещё не решив, опасен он или нет.

Вадим, замерший у двери, отметил, как губы сына чуть дрогнули — не то попытка улыбнуться, не то безмолвный вопрос. А потом Алёша вдруг выдохнул — длинно, протяжно, словно сбрасывая невидимый груз, — и плечи его, обычно сведённые в глухой защите от внешнего мïра , опустились, расслабились. Он смотрел на Дмитрия, не сквозь, не в стороны, но именно на него, и в его медовых глазах, обычно затянутых пеленой отстранённости, проступило что-то, чего Вадим не видел там, пожалуй, что и вовсе никогда — узнавание.

Алексей не знал слова «лазарь». Не знал, что перед ним — легенда медицинского мïра, одарённый, способный перекраивать живую материю. Но он видел суть. И суть эта его не пугала.

Безбрежный океан, спокойный, необъятный, пронизанный аквамариновым светом и кружащимися в его глубине столь заворожившими всё его я злато-серебряными искорками, он простирался перед внутренним взором Алексея, и в этом океане не было угрозы. Не было того, что так изматывало его в обычной жизни — кричащих красок, резких звуков, хаоса вибраций, бьющих по нервам, точно молот по наковальне. Здесь был только ритм. Мерный, неспешный, как дыхание прибоя. Как волны, накатывающие на берег и отступающие обратно, унося с собой тревогу, страх, усталость.

Он не перегружал, он баюкал.

— Здравствуй, Алексей, — произнёс Дмитрий мягко, точно так же, как некогда говорил с собственной племянницей. — Я друг твоего отца. Ты не против, если я тебя немного посмотрю?

И Алексей, словно заворожённый этим голосом, этим океаном, этим ритмом, коротко, но всё же слегка неровно кивнул.

— Вот и славно. Тогда давай ты приляжешь. Прямо здесь, на кушетку. Я буду смотреть, а ты — отдыхать. Договорились?

Ещё один кивок. И Алексей — сам, без подсказок, без напоминаний — вытянулся на кушетке, откинув голову на подложенную ещё до всего этого отцом подушку. Закрыл глаза и замер.

Вадим стоял у стены, боясь пошевелиться. Он видел, как Дмитрий присел на край. Как поднял руку и — медленно, почти церемониально — положил раскрытую ладонь на солнечное сплетение его сына. Туда, где у каждого конфигуратора бьётся его второе, энергетическое сердце.

И в этот момент Вадим едва не ахнул вслух. Он знал своего сына. Знал его неприятие к прикосновениям, его отстранённость, его глухую, почти звериную защиту от любого физического контакта. Даже ему, отцу, не всегда удавалось дотронуться до Алёши без того, чтобы тот не отшатнулся, не сжался, не ушёл в себя.

А сейчас — чужой человек. Не просто коснулся. Положил ладонь на солнечное сплетение — туда, где бьётся ядро. И Алексей принял это. Мало того — он словно сам подался навстречу, чуть прогнувшись в спине, открываясь, доверяясь.

Дмитрий же тем временем достал из кармана небольшой леденец.

— Это вкусно, как сосулька, только ещё и с мёдом.

— Мёдом… — спустя пару секунд повторил Алексей, а затем, заставив своего отца в неверии замереть, открыл рот.

А в следующий миг Вадим не сразу понял, что именно он видит. Сперва ему показалось, что в комнате просто изменилось освещение — солнце вышло из-за облака или, наоборот, спряталось за ним. Но нет — свет шёл не из окна. Он рождался прямо там, где ладонь Дмитрия касалась тела Алексея. Тёплый, мягкий, словно рассеянный толщей воды, он начал расползаться от точки касания, оплетая всё тело его сына тончайшей светящейся сетью.

Это было невероятно ярко — и в то же время невероятно мягко. Словно сам свет был живым, дышащим, и каждое его прикосновение к коже несло не обжигающую силу, являющуюся отголоском термоядерных реакций, но ласковое, едва уловимое тепло. Сеть пульсировала в такт чему-то, известному, вероятно, что одному лишь только Дмитрию. Ритм этот был медленным, завораживающим: вдох — и нити света натягиваются, становятся чуточку ярче; выдох — и они опадают, почти исчезая, чтобы мгновение спустя вспыхнуть вновь.

Вадим смотрел, не в силах отвести взгляд. Вот, значит, как. Вот оно — то, что не купить ни за какие деньги. Дар, который не спутать ни с чем.

Прошло полчаса или, может быть, вечность — Вадим потерял счёт времени. Но вот светящаяся сеть начала тускнеть, истончаться, и в какой-то момент просто опала, словно её и не было. Остались только отдельные, едва заметные искорки — те самые, злато-серебряные, что кружились в океане перед внутренним взором Алексея, — которые теперь, казалось, были видны и обычным глазом.

И Алексей, зашевелившийся вместе с этим моментом, вдруг открыл глаза.

Вадим затаил дыхание, ожидая привычного: протеста, испуга, отката. Но Алёша не плакал. Не кричал. Не отшатывался. Он смотрел на искры, кружащиеся над его собственной грудью, и на лице его — бледном, тонком, таком знакомом и таком непостижимом — расцветала улыбка.

Он протянул руку. Медленно, осторожно, словно боялся спугнуть. Пальцы его сомкнулись вокруг одной из искр, и он замер, глядя на собственный кулак с выражением предельной, почти детской сосредоточенности.

— Ап! — сказал он.

И разжал пальцы. Искры там уже не было — погасла. Но Алексей, кажется, этого и не заметил. Он улыбался — широко, открыто, как улыбаются дети, поймавшие светлячка летней ночью.

— Молодец, — тихо произнёс Дмитрий. Голос его звучал ровно, но где-то в глубине его, если прислушаться, можно было различить ту же самую мягкость, что и в угасшей сети. — Хорошо поймал. — С чем поднялся с кушетки неспешно, без резких движений. И, бросив короткий взгляд на всё ещё прибывающего в немом шоке Вадима, буднично, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся, произнёс:

— Вадим Семёнович, будь добр, найди мне в ближайший час-два воротник Шанца. Не фиксирующий, мягкий, просто защитно-разгрузочный, справишься?

— Воротник?.. — Вадим моргнул, всё ещё не в силах отойти от увиденного. Сын, его сын, который шарахается от собственной тени, только что позволил чужому человеку не просто прикоснуться к себе, но и, судя по всему, провести полноценное сканирование. А теперь ещё и улыбается. Улыбается!

— Воротник Шанца , — повторил Дмитрий с терпеливой настойчивостью врача, привыкшего к тому, что его указания выполняются не сразу. — Мягкий, защитно-разгрузочный. Найди, будь добр.

И, не дожидаясь ответа, снова повернулся к Алексею.

Тот лежал всё в той же расслабленной позе, глядя куда-то в потолок.

Сместился к изголовью кушетки, наклонился, и его пальцы — длинные, чуткие пальцы хирурга — очень мягко коснулись шеи парня. Вадим видел, как они легли на боковую поверхность, чуть ниже уха, и начали осторожно, почти невесомо разминать мышцы.

И Алексей не напрягся. Напротив — он словно ещё больше обмяк, и с его губ сорвался тихий, едва слышный вздох облегчения.

Дмитрий работал молча. Его пальцы двигались по шее Алексея, находя какие-то одному ему ведомые точки, и в какой-то момент он бережно, почти любовно повернул голову парня — сперва чуть влево, потом чуть вправо, потом слегка запрокинул назад, придерживая за затылок. Движения его были точны и выверены до миллиметра, словно он настраивал тончайший музыкальный инструмент.

И вдруг — щелчок и ещё один — глуховатый, внутренний, какой бывает, когда сустав встаёт на место.

Алексей издал тихий, вопросительный звук — нечто среднее между мычанием и попыткой что-то спросить. Он приоткрыл глаза и посмотрел на Дмитрия снизу вверх.

— Чуть пошумит, дружок, — произнёс тот всё тем же мягким, почти колыбельным голосом. — Не бойся. Засыпай, будет хорошо.

— Хорошо? — повторил за ним Алексей, и в его голосе прозвучало что-то трудноуловимое — не то эхолалия, не то полувопрос‑полуутверждение. Он словно пробовал это слово на вкус, проверял, настоящее ли оно, можно ли ему доверять.

— Хорошо, — подтвердил Дмитрий, — спи.

Вадим стоял у стены и чувствовал, как его собственное восприятие реальности трещит по швам. Сын только что — осмысленно? Или всё-таки нет? — поймал взглядом уходящую искру дара, поймал рукой, сказал «ап!», а теперь лежит и повторяет «хорошо», как будто и впрямь понимает, о чём речь.

— Воротник Шанца, — напомнил Дмитрий, выпрямляясь. — И да, Вадим, пока ты его ищешь, я поясню, зачем он нужен. Оказывается, сын твой своими тиками буквально шею себе подвернул.

— Что?! — Вадим подался вперёд, мгновенно выныривая из шока в привычную врачебную сосредоточенность. — Как подвернул?

— А вот так, — Дмитрий провёл ладонью по собственному затылку, показывая. — Видишь ли, стереотипия — это не только раскачивания и эхолалия. Это ещё и постоянное напряжение определённых групп мышц. В случае Алексея — шеи и плечевого пояса. Он, сам того не замечая, месяцами держал голову под неестественным углом. В итоге — подвывих на уровне второго-третьего шейных позвонков. Зажим, из-за которого у него развилась венозная недостаточность.

— Гипертермия, — прошептал Вадим, уже понимая, к чему ведёт коллега.

— Именно, локальная гипертермия ствола мозга. Венозный отток нарушен, кровь застаивается, теплоотдача снижена — и как следствие температура его мозга примерно на семь десятых градуса выше нормы. А что такое для конфигуратора перегрев даже на полградуса, не мне тебе объяснять.

Вадим почувствовал, как его собственное ядро — слабое, девятой стези — отозвалось глухим спазмом где-то в солнечном сплетении. Перегрев для конфигуратора — это не про дискомфорт. Это про потерю точности дара, нарастание шума в поле, а в долгосрочной перспективе — ишемические риски и деградация каналов.

— Семь десятых... — повторил он. — И ты хочешь сказать, что это неврология? Не последствия энцефалита?

— Энцефалит запустил процесс, — покачал на его слова головой Дмитрий. — Но то, что я сейчас видел, — это уже механика. Чистая, простая, идиотская механика. Парень лѣтами жил с подвывихом, который никто не диагностировал, потому что всё списывали его состояние на аутизм. Аутист не даёт себя осмотреть — значит, смотрим только мозг. Мозг в порядке — значит, проблема в поведении. А проблема, Вадим, была вот тут, — он коснулся собственной шеи, — и вот тут, — пальцы переместились на затылок.

— Но как ты... как ты понял?

— Я же говорил: я сперва врач, а потом лазарь. — Дмитрий чуть усмехнулся, но усмешка эта вышла усталой. — Парень лёг на кушетку, и я сразу увидел: голова лежит неровно. Подушка сминается под правым плечом сильнее, чем под левым. Мышцы шеи напряжены асимметрично. А когда я начал смотреть даром — подтвердилось. Зажим, воспаление, нарушенный кровоток. Я убрал зажим. Сейчас позвонки встали на место. Но мышцы помнят неправильное положение, и как только он начнёт нервничать — а он начнёт, — всё вернётся обратно. Поэтому и нужен воротник. Мягкий, не фиксирующий, просто чтобы напоминать: голову держим прямо. В моменты приступов будешь одевать. И не давать ему вредить себе.

Вадим молчал долго, глядя на сына, который уже начал засыпать прямо так, прямо на кушетке. По-настоящему засыпать, ровно и глубоко, как тогда, после сгущёнки. И в голове его рушились одни картины и складывались другие. Лѣта мучений, терапии, попыток понять, что именно пошло не так. И вот теперь выясняется, что часть проблемы всё это время была — в шее. В банальном подвывихе, который не увидел ни один невролог, потому что Алёша не давал себя осмотреть.

— Я найду воротник, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, словно издалека. — Сегодня же. У меня есть на примете хороший ортопедический салон.

— Вот и славно, я пока пойду приведу себя в порядок. А ты побудь с ним. Ему сейчас нужен покой. И ещё, Вадим...

— Да?

— Твой сын, как и моя жена, видит больше, помнишь, как она тогда в сто второй секреты работы сердца нам всем троим открыла?

— ?!— В неверии приоткрыл рот Вадим.

— Угу, так что ответ на твой вопрос «как» весьма прост. Всё это время он на моё ядро смотрел. А это, скажу я тебе, со слов некоторых, занятие весьма залипательное.

Вадим перевёл взгляд на сына. Тот уже дремал, свернувшись на кушетке, и на губах его всё ещё играла та самая невесомая улыбка. Затем снова посмотрел на Дмитрия, и в его медовых, точно таких же, как и у сына, глазах читался вопрос, который он не решался произнести вслух.

— Не понимаешь, — констатировал Дмитрий и устало потёр переносицу. — Ладно, слушай, объясню, раз уж начал.

Он помолчал, подбирая слова:

— Александра — моя жена — смотрит на мiръ иначе. Не так, как мы с тобой. Не так, как обычные люди. Не так, как обыкновенные конфигураторы. Она видит не просто поля, структуры и каналы — она видит суть. И твой сын, Вадим, видит так же. Это редкость, огромная, невероятная редкость. Я, признаться, за всю свою жизнь только двоих таких и встречал: Сашку и вот теперь твоего Алёшу.

— Но что именно он видит? — тихо спросил Вадим, подавшись вперёд.

— Ядро, — просто ответил Дмитрий, с чем положил ладонь чуть пониже собственной груди, туда, где у каждого конфигуратора бьётся его второе, энергетическое сердце. — Ядро лазаря, и вот тут начинается самое интересное. Ты, как конфигуратор, знаешь, что ядро у каждого стабильно. У тебя — девятой стези, слабое, но оно имеет постоянную конфигурацию. Раз и навсегда заданную. У Алёши — третьей, и его ядро тоже неизменно. У меня — всё иначе.

Он сделал паузу, и в его зелёных глазах отразилось что-то трудноуловимое — словно отсвет той самой пронизанной светом дара бездны, которую только что видел Алексей.

— Ядро лазаря не имеет постоянной конфигурации. Оно — как океан. Изменчивое, текучее, непостоянное. Оно никогда не бывает одним и тем же два мгновения подряд. Понимаешь? Оно всё время в движении: вектора перестраиваются, токи энергии меняют направление, каналы то расширяются, то сужаются. И всё это — не хаос, отнюдь. Это скорее... танец. Или музыка — кому как удобнее. И оно меняется не просто так, не само по себе — оно подстраивается. Под пациента. Под задачу. Под момент. Для каждого человека, к которому я прикасаюсь, моё ядро становится немножко другим. Таким, какое нужно именно ему. Именно сейчас. Именно здесь.

Он перевёл взгляд на спящего Алексея.

— Твой сын это увидел. Он не смотрел на моё лицо или же руки. Он смотрел прямо в ядро. А оно, как я уже сказал, — зрелище весьма залипательное. Особенно для того, кто видит. Представь себе: безбрежный океан, пронизанный солнечным светом. В его глубине кружатся злато-серебряные искры родового дара Селиверстовых словно светлячки по одним только им ведомым траекториям. И всё это движется. Мерно, ритмично, но при этом каждый миг чуть иначе. Вектор перестроился, и рисунок течений изменился. Течение сменило направление, и искры потекли по новому руслу. И всё это не перегружает, не бьёт по нервам, не вызывает того хаоса, который Алексей испытывает от обычного мiра. Потому что это — живое. Гармоничное. Настоящее.

— И он... — начал Вадим и осёкся.

— И он залип, — просто закончил за него Дмитрий. — Как ребёнок залипает на языки пламени в костре. Как взрослый — на волны прибоя. Это завораживает. Это невозможно перестать смотреть, если уж начал. А учитывая состояние твоего сына — его повреждённый мозг, его аутизм, его обострённое восприятие, — для него это зрелище оказалось сродни колыбельной. Всеобъемлющей, всепроникающей. Он просто смотрел и успокаивался. Потому что ядро лазаря — это не угроза. Это приглашение к покою.

Вадим слушал и чувствовал, как у него в груди что-то медленно, осторожно, словно лёд по весне, начинает оттаивать.

— Так вот почему он тебя не боится, — прошептал он. — Ты для него не человек. Ты для него... океан.

— Океан, — согласился Дмитрий. — Светящийся, тёплый, баюкающий океан. Тот, который не требует ничего взамен. Тот, который не пугает, но скорее обнимает.

— И искры, — вдруг добавил Вадим, и в его голосе прорезалась та самая, давно забытая нотка отцовской гордости. — Я видел их, забавные, злато-серебряные. Он ловил искры, как светлячков.

— Ага, дар Селиверстовых, «чудо». Ему в этом океане, как оказалось, весьма уютно. Вот и проявляется столь интересным образом.

Повисла долгая, наполненная невысказанным тишина. Вадим смотрел на спящего сына и впервые за много лѣтъ видел его не «пациентом», не «случаем», не «проблемой». А просто мальчиком. Уставшим, измученным, но — живым. И получившим наконец-то возможность просто выдохнуть.

— Я должен извиниться, — произнёс он наконец.

— За что? — не понял Дмитрий.

— За то, что думал, будто ты — чудо. Ты не чудо, Дима. Ты — врач. Просто врач, у которого скальпель — это его собственное сердце. И инструмент этот, как выяснилось, мой сын видит.

*Иммунограмма — это комплексное лабораторное исследование, которое даёт оценку состояния иммунной системы человека. В случае необходимости выявляет иммунный ответ на конкретную болезнь, титр антител. В стандартный тест не входит.

* Слово «мир» как сейчас, так и до революции и урезания нашего языка имеет несколько диаметрально противоположных значений. Мы скажем «мир», когда закончится война. Мы скажем «мир», когда захотим посмотреть на то, что находится дальше нашего дома. Миром же мы назовём и общность человеческую. Со всеми её противоречиями, изъянами, добром, злом, эмоциями и прочими атрибутами. А если пойдём к психологу, то там мы миром назовём так необходимую нам внутреннюю гармонию с самим собой. Все эти слова мы пишем одинаково, и в школе нам сказали: по контексту поймёшь. А вот сто лѣтъ назад нас бы не поняли. И спросили, почему это мы про мирное время, к примеру, с обществом или же вселенной путаем. Ответ же на вопрос будет прост. Покинувшие нас, но так необходимые нам буквы, а потому запоминаем:

миръ — состояние, когда нет войны; мiръ — окружающий нас, вся вселенная, если хотите; мïръ — общность человеческая. Например, мïръ волшебный и мïръ без магии. И наконец, мѵръ — наше внутреннее бытие. Процесс нашего мышления, если так понятнее, именно этим мѵромъ оперирует конфигуратор, когда создаёт конструкт. Читаются же все эти слова в сути одинаково, разница в длине звука «и»: и — долгое, с протяжением; i — ровное, обычное (наиболее, на самом деле, часто нами произносимое); ï — полукраткое, средне между й и i; ѵ — средне краткое, образуется, когда корень языка при произнесении приобретает форму v.

*Воротник шанца — Фиксирующий шею воротник, применяется при травмах шейного отдела позвоночника.